Наблюдение за новостями из мира международной политики в последние годы может вызвать у зрителя впечатление, что Соединенные Штаты Америки объявили новую «холодную войну» буквально всему миру. Автор этой книги — один из ястребов американского республиканского истеблишмента Джон Роберт Болтон II, на протяжении примерно полутора лет занимавший пост помощника президента США Дональда Трампа по национальной безопасности — в своих мемуарах откровенно и не скупясь на краски описывает эту войну так, как она виделась из вашингтонского центра принятия решений.

Конечно, главными врагами Америки назначены Россия и Китай. Немалое внимание уделено и региональным державам, отказавшимся покорится заокеанскому диктату — таким как КНДР, Иран и Сирия.

Однако красной нитью через повествование проходит еще одна тема: борьба Америки против… самой же Америки. Борьба Америки — мирового жандарма и гегемона над миром, за которую отчаянно ратует автор, против Америки — просто богатой и успешной страны, желающей лишь хранить и преумножать свое богатство, не ущемляя при этом интересов других стран. Америки Дональда Трампа.

При взгляде со стороны, критика Трампа в американских СМИ кажется отражением борьбы демократической и республиканской партий. Однако Болтон — республиканец, как и Трамп. По книге очень хорошо видно, что его ни в малейшей степени не волнуют обвинения Трампа в расизме, сексизме, недостаточном почтении к сексуальным меньшинствам и тому подобных смертных грехах современного западного общества. Автор и сам примерно такой же. Важно то, что здесь сталкиваются взгляд через призму геополитических интересов (в принципе отсутствующих в картине мира бизнесмена Трампа) и взгляд через призму интересов экономических (так же чуждых империалисту Болтону).

Трамп на страницах книги выглядит то самодуром, то наивным дурачком, но неизменно эксцентричным. Рискнем предположить, что «глупость» и метания из стороны в сторону, которую Трамп по мнению Болтона проявляет в общении с В.В.Путиным, Си Цзиньпином или Ким Чен Ыном в действительности больше похожа на хорошо продуманную тактику ведения деловых переговоров, свойственную хорошему бизнесмену. Проще говоря — торг. Вообще, обращает на себя внимание, что к политическим процессам Трамп как правило подходит как к сделкам и описывает в соответствующей понятийной системе.

Возникает резонный вопрос — а нужно ли это копание в малозначимых деталях и мотивах, порожденных специфической заокеанской психологией российскому читателю? Но не стоит забывать, что вряд ли Трамп навсегда ушел с политической арены после объявления о его поражении на выборах в 2020 году. И уж тем более остается значимым фактором порожденный им трампизм. Поэтому дальнейшие его перспективы будут иметь значение не только для американцев — но и для всего мира, ставшего объектом американской внешней политики. А значит и для нас, как для традиционного противника США.

Остается сказать несколько слов о переводе. Оригинальное название — «The Room Where It Happened» (Комната, в которой это произошло) — является отсылкой к песне из популярного американского политического мюзикла «Гамильтон» «The Room Where It Happens» (Комната, в которой это происходит). Эта параллель может быть непонятна русскому читателю.

Одним из преимуществ работы советником по национальной безопасности является огромное количество и объем проблем, с которыми вы сталкиваетесь. Если вы не любите суматоху, неопределенность и риск — и все это при постоянном перенасыщении информацией, принятием решений и огромным объемом работы, а также при неописуемых международных и внутренних конфликтах личности и эго — попробуйте что-нибудь другое. Это волнующе, но почти невозможно объяснить посторонним, как части процесса стыкуются друг с другом и почему они часто не складываются в связный процесс.

Я не могу предложить всеобъемлющую теорию трансформации администрации Трампа, потому что ни одна из них невозможна. Однако общепринятая в Вашингтоне точка зрения на траекторию эволюции Трампа неверна. Эта общепринятая истина, привлекательная для интеллектуально ленивых, заключается в том, что Трамп всегда был со странностями, но поначалу, в первые пятнадцать месяцев своего президентства, неуверенный в своем новом месте и сдерживаемый “осью взрослых”, он не решался действовать. Однако с течением времени Трамп стал более уверенным в себе, ось взрослых теряла свои позиции, все развалилось, и Трампа окружали только люди типа «чего изволите».

Отчасти эта гипотеза верна, но общая картина упрощена. Ось взрослых во многих отношениях вызвала непреходящие проблемы не потому, что они успешно справились с Трампом, как говорят Возвышенные (подходящее описание, которое я взял у французов для тех, кто считает себя нашими моральными лидерами), а потому, что они поступили с точностью до наоборот. Они сделали недостаточно, чтобы навести порядок, и то, что они сделали, делалось с настолько явными корыстными мотивами и настолько публично пренебрегало многими очень четкими целями Трампа (достойными или недостойными), что они подпитывали и без того подозрительное мышление Трампа, затрудняя для тех, кто пришел позже, законный политический обмен с президентом. Я давно понял, что роль советника по национальной безопасности заключалась в том, чтобы убедиться, что президент понимает, какие у него есть варианты для любого решения, которое ему нужно принять, а затем убедиться, что это решение было выполнено соответствующими бюрократическими органами. Стиль работы Совета национальной безопасности, несомненно, будет отличаться для разных президентов, но в любом случае, перечисленное являлось важнейшими целями, которых должен был достичь процесс.

Однако, поскольку «ось взрослых» так плохо послужила Трампу, он стал выискивать двойное дно в своем окружении, видеть заговоры за каждым камнем и в результате остался потрясающе невежественным о том, как управлять Белым домом, не говоря уже об огромном федеральном правительстве. «Ось взрослых» не несет полной ответственности за такое мышление. Трамп есть Трамп. Я понял, что он верил, что может управлять исполнительной властью и определять политику национальной безопасности, инстинктивно, полагаясь на личные отношения с иностранными лидерами и всегда ставя на первое место шоу, созданное для телевидения. Сейчас инстинкт, личные отношения и умение показать себя — это элементы репертуара любого президента. Но это далеко не все, даже с большой натяжкой. Анализ, планирование, интеллектуальная дисциплина и строгость, оценка результатов, коррекция курса и тому подобное стоят на пути принятия президентских решений, являясь неприглядной стороной работы. Показуха уводит вас далеко.

Таким образом, с институциональной точки зрения нельзя отрицать, что приход Трампа и первые год с лишним были безвозвратно испорчены. Процессы, которые должны были немедленно стать второй натурой, особенно для многих советников Трампа, не имевших опыта работы даже на младших должностях в исполнительной власти, так и не произошли. Трамп и большая часть его команды никогда не читали «инструкции по управлению государством», возможно, не понимая, что это автоматически не сделает их членами “глубинного государства”. Я вошел в существующий хаос, видя проблемы, которые могли быть решены в первые сто дней администрации, если не раньше. Постоянная текучесть кадров, очевидно, не помогла, как и укоренившийся в Белом Доме гоббсовский[1] принцип bellum omnium contra omnes (“война всех против всех”). Возможно, это и преувеличение сказать, что описание Гоббсом человеческого существования как “одинокого, бедного, отвратительного, жестокого и короткого” точно описывает жизнь в Белом доме, но к концу срока их полномочий многие ключевые советники склонялись именно к этому. Как я уже объяснял в своей книге, «Капитуляция — не вариант», мой подход к выполнению задач в правительстве всегда заключался в том, чтобы как можно больше узнать о бюрократии, в которой я служил (Госдепартамент, Департамент юстиции, Агентство США по международному развитию), чтобы я мог легче достигать своих целей.

Моей целью было не получить карточку члена элитного клуба, а получить водительские права. Такое мышление не было распространено в Белом доме при Трампе. Во время первых посещений Западного крыла различия между этим президентством и предыдущими, в которых я работал, были ошеломляющими. То, как решался конкретный вопрос, часто имело мало общего с тем, что происходило завтра или послезавтра. Казалось, мало кто осознавал это, заботился об этом или был заинтересован в его исправлении. И не было никаких признаков улучшения этого положения, к каковому удручающему, но неизбежному выводу я пришел только после того, как присоединился к администрации.

Бывший сенатор от штата Невада Пол Лаксалт, мой наставник, любил говорить: “В политике не бывает безупречных концепций”. Это понимание убедительно объясняет назначения на очень высокие должности в исполнительной власти. Несмотря на частые реплики в прессе типа “Я был очень удивлен, когда президент Смит позвонил мне…”, такие выражения невинности всегда лишь случайно связаны с правдой. И никогда конкуренция за рабочие места высокого уровня не была более острой, чем во время “президентского транзита”, изобретения США, которое в последние десятилетия становится все более изощренным. Команды переходного периода предоставляют хорошие тематические исследования для выпускников бизнес-школ о том, как не надо заниматься бизнесом. Они приходят на строго определенный, мимолетный период от выборов до инаугурации, чтобы затем кануть в небытие навсегда. На них обрушиваются ураганы поступающей информации (и дезинформации!); сложный, часто противоречивый анализ стратегии и политики; множество важных кадровых решений для реального правительства; пристальное внимание и давление со стороны СМИ и заинтересованных групп.

Бесспорно, некоторые транзиты успешнее, чем другие. То, как они разворачиваются, многое говорит о будущей администрации. Транзит Ричарда Никсона в 1968-69 годах был первым примером современных транзитов, с тщательным анализом каждого крупного ведомства исполнительной власти. Транзит Рональда Рейгана в 1980-81 годах стал вехой в следовании принципу “Кадры — это политика”, сосредоточенный на выборе людей, которые будут придерживаться платформы Рейгана. Транзит Дональда Трампа в 2016-17 годах был… Ну, это был Дональд Трамп.

Я провел ночь выборов, 8–9 ноября 2016 года, в студии «Фокс Ньюс» на Манхэттене, ожидая возможности прокомментировать в эфире приоритеты внешней политики “следующего президента”, которые, как все ожидали, произойдут в десять вечера, сразу после объявления победы Хиллари Клинтон. Я, наконец, вышел в эфир около трех часов следующего утра. Так много времени для заблаговременного планирования, не только в «Фокс», но и в лагере избранного президента. Мало кто из наблюдателей верил, что Трамп победит, и, как и в случае с провальной кампанией Роберта Доула против Билла Клинтона в 1996 году, предвыборная подготовка Трампа была скромной, отражающей надвигающуюся гибель. По сравнению с операцией Хиллари, которая напоминала большую армию на марше, силы Трампа, казалось, состояла из всего из нескольких сильных душ, у которых зато было время. Таким образом, его кампания была не готова к неожиданной победе, что привело к немедленным столкновениям с волонтерами переходного транзита и списанию почти всей предвыборной продукции. Начинать все сначала 9 ноября было вряд ли благоприятно, особенно с учетом того, что основная часть переходного персонала находится в Вашингтоне, а Трамп и его ближайшие помощники работали в Башне Трампа на Манхэттене. До победы Трамп вообще не понимал многого из того, что делал огромный федеральный бегемот, и он мало прибавил знаний (если вообще прибавил) за время транзита, что не предвещало ничего хорошего для его работы на посту.

Я сыграл незначительную роль в кампании Трампа, за исключением одной встречи с кандидатом в пятницу утром, 23 сентября, в Башне Трампа, за три дня до его первых дебатов с Клинтон. Хиллари и Билл учились на год раньше меня в юридической школе в Йеле, поэтому, в дополнение к обсуждению национальной безопасности, я предложил Трампу свои мысли о тактике выступления Хиллари: она будет хорошо подготовленной и продуманной, следуя заранее заготовленному плану, несмотря ни на что. Она не изменилась за сорок с лишним лет. Трамп тоже был таким же, как и на нашей первой встрече в 2014 году, до выдвижения своей кандидатуры. Когда мы закончили, он сказал:

— Вы знаете, ваши взгляды и мои на самом деле очень близки. Очень близки.

На тот момент я был широко вовлечен в самую разнообразную деятельность: старший научный сотрудник Американского института предпринимательства, корреспондент «Фокс Ньюс», постоянный участник выступлений, юрисконсульт крупной юридической фирмы, член корпоративных советов, старший советник глобальной частной инвестиционной компании, и автор еженедельных колонок. В конце 2013 года я сформировал комитет и суперкомитет политической активности для помощи кандидатам на выборах в Палату представителей и Сенат, которые верили в сильную политику национальной безопасности США, распределяя сотни тысяч долларов непосредственно кандидатам и тратя миллионы на независимые расходы в кампаниях 2014 и 2016 годов, и готовился сделать это снова в 2018 году. У меня было полно дел. Но я также служил в последних трех Республиканских администрациях, а международные отношения интересовали меня еще со времен учебы в Йельском университете. Я был готов снова вступить в игру.

Новые угрозы и новые возможности стремительно надвигались на нас, и восемь лет правления Барака Обамы означали, что многое нужно исправлять. Я долго и упорно думал о национальной безопасности Америки в бурном мире: Россия и Китай на стратегическом уровне; Иран, Северная Корея и другие страны-изгои, претендовавшие на обладание ядерным оружием, нарастающие угрозы радикального исламистского терроризма на неспокойном Ближнем Востоке (Сирия, Ливан, Ирак и Йемен), ситуация в Афганистане и за его пределами; и угрозы в нашем собственном полушарии, такие как Куба, Венесуэла и Никарагуа. Хотя во внешней политике ярлыки могут быть полезны только для интеллектуально ленивых, мне нравилось говорить, что моя позиция “проамериканская”. Я следовал Адаму Смиту[2] в экономике, Эдмунду Берку[3] в общественной жизни, «Запискам федералиста» [4]в вопросах о значении правительстве и синтезу взглядов Дина Ачесона[5] и Джона Фостера Даллеса[6] на вопросы национальной безопасности. Моя первая политическая кампания состоялась в 1964 году от имени Барри Голдуотера[7].

По совместной работе в прошлом я был знаком с высокопоставленными участникам предвыборного штаба Трампа, такими как Стив Бэннон, Дэйв Босси и Келлиэнн Конвей, и в разговорах с ними заходила речь о том, что мне могло бы найтись место в администрации Трампа. Как только начался период транзита, я счел разумным предложить свои услуги в качестве государственного секретаря, как это сделали другие. Когда Крис Уоллес вышел со съемочной площадки «Фокс» рано утром 9 ноября, после объявления результатов гонки, он пожал мне руку и сказал, широко улыбаясь: “Поздравляю, господин госсекретарь”. Конечно, не было недостатка в претендентах на пост главы Госдепартамента, что породило бесконечные спекуляции в СМИ: сперва наиболее вероятным кандидатом был Ньюта Гингрич, затем Руди Джулиани, Митт Ромни и снова Руди. Я работал с каждым из них, уважал их, и каждый по-своему заслуживал доверия. Я уделяю этому особое внимание, потому что в то время шла постоянная болтовня (и даже давление на меня), что я должен удовлетвориться должностью заместителя Госсекретаря, что меня никак не устраивало. То, что произошло дальше, продемонстрировало трамповский стиль принятие решений Трампом и дало (или должно было дать) поучительный урок.

В то время как все ранние “главные претенденты” придерживались в целом консервативной идеологии, они несли с собой разное прошлое, разные взгляды, разные стили, разные плюсы и минусы. Были ли среди этих вариантов (и других, таких как сенатор от Теннесси Боб Коркер и бывший губернатор Юты Джон Хантсман) общие, последовательные качества и достижения, к которым стремился Трамп? Очевидно, что нет, и наблюдатели должны были спросить: каков реальный принцип, управляющий процессом отбора персонала Трампом? Почему бы не назначить Джулиани генеральным прокурором, для чего он как будто был создан? Или назначить Ромни, который доказал свои неоспоримые способности к стратегическому планированию и управленческие навыки, главой администрации Белого дома? И сделать Гингрича, с его десятилетиями творческого теоретизирования, царем внутренней политики Белого дома?

Искал ли Трамп только людей из “центрального кастинга”? Много говорилось о его предполагаемой неприязни к моим усам. Как бы то ни было, он сказал мне, что это никогда не было фактором, отметив, что у его отца тоже были усы. Кроме психиатров и тех, кто глубоко интересуется Зигмундом Фрейдом, к которым я, безусловно, не отношусь, я действительно не верю, что моя внешность сыграла роль в мышлении Трампа. Но если дело действительно в усах — Боже, помоги стране. Привлекательные женщины, однако, попадают в другую категорию, когда речь заходит о Трампе. Лояльность была ключевым фактором, который Джулиани доказал вне всяких сомнений в течение нескольких дней после того, как лента «Аццесс Голивуд» стала достоянием общественности в начале октября. Как сообщается, Линдон Джонсон однажды сказал о своем помощнике: “Я хочу настоящей преданности. Я хочу, чтобы он поцеловал меня в задницу в полдень и сказал мне, что она пахнет розами”. Кто бы мог подумать, что Трамп так много читал об истории? Позже Джулиани был чрезвычайно любезен со мной и после того, как он вышел из схватки за кресло госсекретарем он говорил: “Я бы выбрал Джона. Я думаю, что Джон потрясающий”.

Избранный президент позвонил мне 17 ноября, и я поздравил его с победой. Он рассказал о своих недавних разговорах с Владимиром Путиным и Си Цзиньпином и выразил надежду на встречу во второй половине дня с премьер-министром Японии Синдзо Абэ.

— Мы пригласим вас сюда в ближайшие пару дней, — пообещал Трамп, — и мы рассчитываем на вас в ряде ситуаций.

Некоторые из первых кадровых решений появились на следующий день, когда генеральным прокурором был назначен Джефф Сешнс (вычеркиваем Джулиани), советником по национальной безопасности — Майк Флинн (вознаграждая его неустанную службу во время предвыборной кампании) и директором ЦРУ — Майк Помпео. (Через несколько недель после объявления о назначении Флинна Генри Киссинджер сказал мне, что он уйдет в отставку в течение года. Хотя он не мог знать, что должно было произойти, Киссинджер отчетливо видел, что Флинн оказался не на своем месте). Шли дни, все больше членов Кабинета и высокопоставленных чиновников Белого дома появлялись публично, в том числе 23 ноября губернатор Южной Каролины Никки Хейли в качестве посла в ООН в ранге члена Кабинета — странный шаг, учитывая, что даже сам госсекретарь еще не был выбран. У Хейли не было квалификации для этой работы, но для человека с президентскими амбициями было идеально поставить галочку в графе “внешняя политика” в своем предвыборном резюме. В ранге члена кабинета или нет, посол в ООН был частью государства, и последовательную внешнюю политику США может иметь только госсекретарь. Вот вам и Трамп, который выбирал подчиненных для формирования государственного микрокосма, даже не имея на примете госсекретаря. По определению, впереди были проблемы, особенно когда я услышал от сотрудника Хейли, что ее-то Трамп и считал госсекретарем. Хейли, по словам ее сотрудника, отклонила предложение из-за отсутствия опыта, который она, очевидно, надеялась приобрести в качестве посла в ООН.

Джаред Кушнер, с которым Пол Манафорт познакомил меня во время предвыборной кампании, позвонил мне на День благодарения. Он заверил меня, что я “все еще очень востребован” на пост госсекретаря, и “в целом ряде различных контекстов. Дональд — ваш большой поклонник, как и все мы”. Тем временем «Нью-Йорк Пост» сообщила о принятии решений в Ма-р-а-Лаго на День благодарения, цитируя один источник: “Дональд ходил и спрашивал всех, кого мог, о том, кто должен быть его госсекретарем. Было много критики в адрес Ромни, и многим людям нравился Руди. Есть также много людей, выступающих за Джона Болтона”. Я знал, что должен был усерднее работать в начальной школе Мар-а-Лаго! Конечно, я был благодарен за значительную поддержку, которую я имел среди произраильски настроенных американцев (как евреев, так и евангелистов), сторонников второй поправки, американцев кубинского происхождения, венесуэльцев, тайваньцев и консерваторов в целом. Многие люди звонили Трампу и его советникам от моего имени, в рамках почтенного процесса лоббирования транзита.

Разраставшийся транзитный бардак все больше отражал не только организационные неудачи, но и основной стиль принятия решений Трампом. Чарльз Краутхаммер, его резкий критик, сказал мне, что ранее он ошибался, характеризуя поведение Трампа как поведение одиннадцатилетнего мальчика.

— Я прибавил ему десять лет, — заметил Краутхаммер — Он как годовалый ребенок. Все рассматривается через призму того, приносит ли это пользу Дональду Трампу.

Именно так процесс подбора персонала выглядел со стороны. Как сказал мне один республиканский стратег, лучший способ стать госсекретарем — “попытаться остаться последним, кто останется в списке”.

Избранный вице-президент Пенс позвонил мне 29 ноября, чтобы попросить о встрече в Вашингтоне на следующий день. Я знал Пенса по его работе в Комитете Палаты представителей по иностранным делам. Он был твердым сторонником сильной политики национальной безопасности. Мы легко поговорили о ряде вопросов внешней и оборонной политики, но я был поражен, когда он сказал о Госдепартаменте: “Я бы не назвал это решение неизбежным”. Учитывая последующие сообщения прессы о том, что Джулиани снял свою кандидатуру на пост госсекретаря примерно в то время, возможно, весь процесс отбора на госдепартамент нужно было начинать сначала. Почти наверняка беспрецедентное развитие событий, так далеко зашедшее за время транзита.

Когда я прибыл в офис транзитной команды на следующий день, член палаты представителей Джеб Хенсарлинг уходил после встречи с Пенсом. Сообщалось, что Хенсарлинг был настолько уверен в том, что ему достанется пост главы казначейства, что уже дал своим сотрудникам указание начать планирование. То, что его не назвали, совпало с открытием члена палаты представителей Кэти Мак Моррис Роджерс о том, что министром внутренних дел будет не она (после того, как ей пообещали этот пост), а также с тем, что бывший сенатор Скотт Браун узнал, что он не станет министром по делам ветеранов. Картина была ясной. У нас с Пенсом состоялась дружеская получасовая беседа, в ходе которой я процитировал (как неоднократно цитировал Трампу), знаменитое высказывание Ачесона, когда его спросили, почему у него и президента Трумэна были такие превосходные рабочие отношения: “Я никогда не забывал, кто был президентом, а кто госсекретарем. И он тоже.”

Трамп объявил Джима Мэттиса министром обороны 1 декабря, но неопределенность в отношении Госдепартамента продолжалась. На следующий день я прибыл в Башню Трампа на собеседование и ждал в вестибюле, где также ждали генеральный прокурор штата и сенатор США. К сожалению, избранный президент отставал от графика. Наконец из его кабинета вышел никто иной как бывший министр обороны Боб Гейтс. Позже я предположил, что Гейтс лоббировал кандидатуру Рекса Тиллерсона на пост министра энергетики или госсекретаря, но тогда он не проронил ни слова о цели своего визита — мы просто обменялись любезностями, когда он уходил. Итак, я вошел в кабинет Трампа на встречу, длившуюся чуть более часа, на которой также присутствовал Рейнс Прибус (вскоре станет начальником персонала Белого дома) и Бэннон (будущий главный стратег администрации). Мы говорили о горячих точках мира, более широких стратегических угрозах, таких как Россия и Китай, терроризм и распространение ядерного оружия. Я опять начал с байки о Дине Ачесоне, а затем, в отличие от моих предыдущих встреч с Трампом, больше отвечал на вопросы других. Я думал, что Трамп внимательно слушал: он не отвлекался на телефон и нас не прерывали, пока не вошла Иванка Трамп, чтобы обсудить семейные дела или, возможно, попытаться вернуть Трампа к расписанию.

Я описывал, почему госдепартаменту нужна культурная революция, чтобы стать эффективным инструментом политики, когда Трамп спросил:

— Сейчас мы обсуждаем здесь должность госсекретаря, но не могли бы вы рассмотреть должность заместителя?

Я сказал, что не буду, объяснив, что госдепартаментом нельзя успешно управлять с такого уровня. Более того, мне было бы неловко работать на человека, который будет знать, что я был его соперником в борьбе за должность, и который мог постоянно задаваться вопросом, нужен ли ему дегустатор. Когда встреча закончилась, Трамп пожал мне руку обоими руками и сказал: “Я уверен, что мы сработаемся ”.

Позже, в небольшом конференц — зале Прибус, Бэннон и я провели совещание. Оба они сказали, что встреча прошла “чрезвычайно хорошо”, и Бэннон сказал, что Трамп “никогда раньше не слышал ничего подобного” с точки зрения масштабов и деталей обсуждения. Тем не менее, они настаивали на том, чтобы я стал заместителем госсекретаря — явный знак, что они не уверены в выборе моей кандидатуры. Я снова объяснил, почему идея депутата неосуществима. На следующий день я узнал, что Трамп будет проводить собеседование с Тиллерсоном на эту должность. Тогда я впервые услышал, как в этом контексте прозвучало имя Тиллерсона — вероятно это и объясняло, почему Прибус и Бэннон предлагали мне пост заместителя. Ни Трамп, ни другие не поднимали вопрос о утверждении Сенатом. Большинство кандидатов Трампа могут ожидать значительной или даже единодушной демократической оппозиции. Известные изоляционистские взгляды Рэнда Пола означали, что он будет для меня проблемой, но несколько сенаторов-республиканцев (в том числе Джон Маккейн, Линдси Грэм и Кори Гарднер) сказали мне, что его оппозиция будет преодолена. Тем не менее, после той встречи Трамп хранил молчание, убеждая меня, что я останусь частным гражданином.

Однако выдвижение кандидатуры Тиллерсона 13 декабря только вызвало новую волну спекуляций (за и против) о моем назначении заместителем. Один советник Трампа подбодрил меня, сказав: “Через 15 месяцев ты будешь госсекретарем. Они знают его ограничения”. Одним из таких ограничений были отношения Тиллерсона за годы его работы в «ЭксонМобил» с Владимиром Путиным и Россией, как раз в то время, когда Трамп подвергался неуклонно растущей критике за “сговор” с Москвой против Клинтон. В то время как Трамп в конечном итоге был оправдан по обвинению в сговоре, его защитная реакция умышленно игнорировала или отрицала, что Россия глобально вмешивалась в американские и многие другие выборы, а также в общественно-политические дебаты в более широком смысле. Другие противники, такие как Китай, Иран и Северная Корея, также вмешивались. В тогдашних комментариях я подчеркивал серьезность иностранного вмешательства в нашу политику. Маккейн поблагодарил меня в начале января, сказав, что я “принципиальный человек”, что, вероятно, не добавило бы у Трампа симпатий ко мне, если бы он узнал о таких комплиментах.

В Министерстве обороны также была суматоха из-за должности заместителя госсекретаря, поскольку Мэттис выдвинул кандидатуру чиновницы времен Обамы Мишель Флурной. Флурной, демократ, могла бы сама стать министром обороны, если бы победила Клинтон, и трудно было понять почему Мэттис хотел, чтобы она была в республиканской администрации. Впоследствии Мэттис также настаивал на том, чтобы Энн Паттерсон, кадровый сотрудник дипломатической службы, заняла важнейшую должность заместителя министра обороны по политике. Я несколько раз работал с Паттерсон и знал, что идеологически она подходит для высокой политической должности в либерально-демократической администрации, но вряд ли в республиканской. Сенатор Тед Круз расспрашивал Мэттиса о Паттерсоне, но Мэттис не смог или не захотел объяснить свои причины, и выдвижение кандидатуры под растущим противодействием сенаторов-республиканцев и других в конечном итоге провалилось. Вся эта суматоха заставила Грэма и других посоветовать мне держаться подальше от администрации в первые дни ее существования, что я нашел убедительным.

Какое-то время рассматривался вопрос о моем назначении директором национальной разведки, на должность которого в конце концов в начале января был назначен бывший сенатор Дэн Коутс. Я думал, что введение Конгрессом этого поста после терактов 11 сентября для лучшей координации разведывательного сообщества, было ошибкой. Это стало просто бюрократической надстройкой. За ликвидация или существенное сокращение этого аппарата я бы охотно взялся, но я быстро пришел к выводу, что сам Трамп недостаточно в этом заинтересован, что неизбежно делало эту задачу сложной политически. Учитывая последовавшую длительную, почти иррациональную войну между Трампом и разведывательным сообществом, мне повезло, что работа директора не досталась мне. Итак, транзит Трампа закончился без видимой перспективы моей карьеры в администрации. Я рационально рассмотрел результат, придя к выводу, что если процесс принятия решений Трампом после инаугурации был таким же нетрадиционным и неустойчивым, как и его кадровый отбор, я бы лучше остался в сторонке от этого кабинета. Если бы только можно было сказать это о стране…

Затем, менее чем через месяц пребывания в Администрации, Майк Флинн самоликвидировался. Все началось с критики Флинна за предполагаемые высказывания в адрес российского посла Сергея Кисляка, которого я хорошо знал — он был моим московским коллегой, когда я был заместителем госсекретаря по контролю над вооружениями и международной безопасности в администрации Буша. Критика резко усилилась, когда Флинн, по-видимому, солгал Пенсу и другим о разговоре с Кисляком. Я никогда не понимал, зачем Флинну лгать о невинном разговоре. То, что старшие помощники администрации, да и сам Трамп, рассказали мне несколько дней спустя, имело больше смысла, а именно, что они уже потеряли доверие к Флинну из-за его неадекватной работы (как и предсказывал Киссинджер), а “российский вопрос” был просто политически удобной историей прикрытия. Флинн подал в отставку поздно вечером 13 февраля, на следующий день после «Штурм унд Дранг» Белого дома и всего через несколько часов после того, как Келлиэнн Конвей, к несчастью, получила несправедливую и неудачную работу — сообщить ненасытной прессе, что Флинн пользуется полным доверием Трампа. Это само определение смятения и бардака.

Смятение и бардак, к сожалению, также были характерны для сотрудников СНБ в первые три недели работы администрации. Кадровый выбор был в беспорядке, поскольку директор ЦРУ Майк Помпео лично предпринял ошеломляющий, почти беспрецедентный шаг, отказав в допуске к “конфиденциальной информации” одному из кандидатов Флинна на должность старшего директора, на одну из высших должностей в СНБ. Отрицание этого критического допуска, как все знали, фактически лишило этого человека возможности работать в СНБ, что стало сильным ударом по Флинну. Он также столкнулся с бесчисленными битвами с карьерными чиновниками, подчиненными СНБ во время пребывания Обамы в должности, но, как обычно, оставались там, когда началось президентство Трампа. Из-за этих битв часто просачивались сообщения о бюрократической крови на полу в Белом доме и в административном здании Эйзенхауэра, огромном здании из серого гранита в викторианском стиле, расположенном напротив Вест-Экзекьютив авеню, в котором проживает основная часть сотрудников СНБ.

Аналогичным образом, по одному из ключевых вопросов кампании Трампа — пресечение нелегальной иммиграции — в первые дни Белый дом совершал одну ошибку за другой, пытаясь выработать исполнительные указы и политические директивы. Судебные проблемы были неизбежны, и было легко предсказать, что решения будут жарко оспариваться через суды, в которых за восьмилетнее правление Обамы господствовали демократические назначенцы. Но Белый дом полностью взял на себя первоначальные проблемы с иммиграцией, что свидетельствует об отсутствии подготовки к транзиту власти и внутренней координации. Кабель “канала несогласия” в Госдепартаменте, предназначенный для внутреннего использования, попал в Интернет, подписанный более чем тысячей сотрудников, критикующих иммиграционную инициативу. Пресса наслаждалась этим, хотя аргументы, которые писали в канлае, были слабыми, разрозненными и плохо обоснованными. Но каким-то образом кабель и аналогичные аргументы комментаторов СМИ и противников на Капитолийском Холме остались без ответа. Кто ответственный? Каков план?

Тиллерсон, как ни странно, позвонил через три дня после того, как Комитет Сената по международным отношениям одобрил его кандидатуру 23 января, вытащив меня с заседания корпоративного совета. Мы говорили в течение тридцати минут, в основном о организационных вопросах в его департаменте и о том, как работает процесс принятия межведомственных решений. Тиллерсон был любезен и профессионален, и совершенно не заинтересован в том, чтобы я был его заместителем. Конечно, будь я на его месте, я бы чувствовал то же самое. Позже Тиллерсон сказал Эллиоту Абрамсу, с которым он также считался, что ему нужен кто-то, кто будет работать за кулисами, поддерживая его, а не кто-то, кто привлек внимание общественности, как я делал в качестве посла в ООН и как комментатор «Фокс». Тиллерсон спросил, интересуюсь ли я каким-либо постом в Госдепе, кроме поста заместителя. Я сказал «нет», так как у меня уже был опыт второго номера в работе в системе американской дипломатии — посла в ООН. Тиллерсон рассмеялся, и мы поговорили о часто напряженных отношениях между госсекретарями и послами в ООН. Было ясно, что он не пытался выяснить отношения с Хейли и что он понятия не имел, как справиться с этой бомбой замедленного действия.

Я беспокоился, что Тиллерсон затянет бюрократия Госдепартамента. Он проработал 41 год в «Эксоне» в среде, где были четкие показатели эффективности, отчеты о прибылях и убытках были жесткими контролерами, и где корпоративная культура вряд ли подвергалась революционным изменениям изнутри. После многих лет пребывания на вершине иерархии «Эксона» он привык считать, что все его подчиненные были в одной команде. Было бы замечательно, если бы оказавшись в кабинете госсекретаря на седьмом этаже он предположил что карьеристы в этом здании на этажах ниже или разбросанных по всему миру отличались от знакомых ему. Именно из-за своего прошлого опыта, Тиллерсону следовало бы окружить себя людьми, знакомыми с сильными и слабыми сторонами иностранной и государственной служб, но он пошел совсем другим путем. Он не стремился ни к культурной революции (как сделал бы я), ни к следованию интересам ведомства, ни к контролю над бюрократией, не меняя ее коренным образом (как это сделал Джим Бейкер). Вместо этого он изолировал себя с несколькими доверенными помощниками и заплатил неизбежную цену.

Но после того, как карьера Флинна, справедливо или нет, рухнула и сгорела, должность советника по национальной безопасности, которую я ранее не рассматривал из-за близости Флинна к Трампу, теперь была вакантна. Пресса предположила, что преемником Флинна станет другой генерал, упомянув Дэвида Петреуса, Роберта Харвуда (адмирал в отставке, ныне сотрудник «Локхид», которого энергично лоббировал Мэттис) или Кита Келлога (давний сторонник Трампа, а ныне исполнительный секретарь СНБ). Тиллерсон, казалось, не интересовался этим вообще. Дурной знак — как потому, что он не был в курсе, так и потому, что он, похоже, не осознавал какими проблемами для него может обернуться получение этой должности в Белом доме союзником Мэттиса. Действительно, новостные сюжеты отмечали плохие позиции Тиллерсона в целом.

Бэннон написал мне в пятницу, 17 февраля, с просьбой приехать в Мар-а-Лаго[8], чтобы встретиться с Трампом в выходные по случаю Дня президента. В тот день Джо Скарборо из MSNBC написал в Твиттере:

Я решительно выступал против @AmbJohnBolton на пост ГосСек. Но бывший посол в ООН — это Томас Джефферсон в Париже по сравнению с Майклом Флинном.

В мире Трампа это может быть полезно. Во время праймериз в Мар-а-Лаго в те выходные гость сказал мне, что слышал, как Трамп несколько раз говорил: “Мне начинает по-настоящему нравиться Болтон”. Разве я раньше не пришел к выводу, что мне нужно усерднее работать с этой толпой? Трамп провел собеседование с тремя кандидатами: генерал-лейтенантом Х.Р.Мак Мастером, автором книги «Неисполнение служебных обязанностей» — превосходного исследования отношений между гражданскими и военными в Америке, генерал-лейтенантом Робертом Касленом, комендантом Вест-Пойнта[9] и мной. Я встречался и разговаривал с Макмастером много лет назад и восхищался его готовностью отстаивать противоречивые позиции. Впервые встретившись с Касленом, я увидел в нем представительного и очень компетентного чиновника. Оба были в парадной форме, сразу продемонстрировав свои маркетинговые навыки. Что касается меня, у меня все еще были усы.

Трамп тепло поприветствовал меня, сказав, как сильно он уважает меня и что он был рад видеть меня советником по национальной безопасности. Трамп также спросил, не рассмотрю ли я “должность как у Бэннона” (который также присутствовал в частном баре на первом этаже Мар-а-Лаго вместе с Прибусом и Кушнером), охватывающую стратегические вопросы. Таким образом, по-видимому, я мог стать одним из многих типичных “помощников президента”, которых и так было слишком много в Белом доме Трампа, с небрежным определением их ролей и обязанностей. Для меня это было полной неожиданностью, поэтому я вежливо отказался, сказав, что меня интересует только должность советника по национальной безопасности. Как Генри Киссинджер однажды по слухам, сказал: “Никогда не принимайте государственную работу без почтового ящика”.

Президент заверил меня, что у преемника Флинна будут развязаны руки в организационных и кадровых вопросах, которые, по моему мнению, необходимы для эффективного управления персоналом СНБ и межведомственным процессом. Мы рассмотрели весь спектр мировых проблем, tour d’horizon[10], как любит называть это Госдепартамент, и в какой-то момент Трамп вмешался:

— Это так здорово. Джон звучит так же, как и на телевидении. Я мог бы слушать и слушать. Мне это нравится.

Кушнер спросил:

— Как вы справляетесь с тем, что вы настолько противоречивы, что люди либо любят вас, либо ненавидят?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда Трамп сказал:

— Да, прямо как я! Люди либо любят меня, либо ненавидят. Мы с Джоном два сапога пара.

Я добавил только об этом следует судить по результатам, перечисляя кое-что из того, что я считал своими внешнеполитическими достижениями. Встреча завершилась обсуждением России, поскольку Трамп сказал: “Я видел, как вы говорили на днях о проблеме РСМД”, имея в виду Договор о ядерных силах средней дальности с Россией. Затем он объяснил, почему так несправедливо, что никто кроме России и Америки (в частности Китай, Иран или Северная Корея), не ограничены в развитии возможностей средней дальности, и что русские нарушают договор. Это было почти в точности то, что я сказал, поэтому я не сомневался, что он все еще смотрел и поглощал «Фокс Ньюс»! Я предложил сказать Путину, чтобы он выполнял обязательства России по РСМД, или мы выйдем из договора, с чем Трамп согласился.

Мы с Бэнноном ушли вместе, Бэннон сказал: “Это было здорово”. Тем не менее, у меня сложилось четкое впечатление, что Трамп собирался выбрать генерала. Я вернулся в свой отель, и позже в тот же день Бэннон и Прибус пригласили меня позавтракать с ними в Мар-а-Лаго на следующее утро. Прибус предложил альтернативы должности советника по национальной безопасности, сказав о Трампе: “Помните, с кем вы имеете дело.” Они обещали реальное влияние, доступ к Трампу и неизбежность смены администрации, что означает, что я в конечном итоге стану госсекретарем или кем-то в этом роде. Основываясь на моем опыте работы в правительстве, я объяснил, что для управления бюрократией вам нужно контролировать бюрократию, а не просто наблюдать за ней из Белого дома. СНБ был механизмом для координации деятельности агентств национальной безопасности, и для этой работы требовался кто-то, кто имел опыт работы на более низких уровнях и знал, как это работает (или не работает). Мои слова не произвели на них впечатления. Я думаю, что Трамп, по сути, сказал им: “Введите его в администрацию, чтобы он мог защищать нас по телевидению”. Это было как раз последнее, что я намеревался сделать в отношении политики, на определение которой я имел минимальное влияние. В какой-то момент Бэннон сказал: “Помогите мне здесь, посол”. Вообще-то именно это я и пытался сделать, но он имел в виду, что я должен сказать ему, что еще могло бы побудить меня присоединиться к администрации.

Возвращаясь в Вашингтон, я увидел в самолете, что Трамп выбрал Макмастера. Это не было неожиданностью, но я был удивлен, услышав, как Трамп тогда сказал:

— Я знаю Джона Болтона. Мы собираемся попросить его поработать с нами в несколько ином качестве. Джон — потрясающий парень. У нас было несколько действительно хороших встреч с ним. Он много знает. У него было много идей, с которыми, я должен вам сказать, я более чем согласен. Так что мы будем разговаривать с Джоном Болтоном в другом качестве.

Я явно не высказал свою точку зрения о лучшей роли для меня, и уж, конечно, не Кушнеру, который вскоре после этого написал мне: “Здорово проводить время вместе — мы действительно хотим, чтобы ты был в команде. Давайте поговорим на этой неделе, чтобы найти подходящее место, поскольку у вас есть что предложить, и у нас есть уникальный шанс сделать что-то хорошее”. Мадлен Вестерхаут, секретарь Трампа во “Внешнем овале” (комната, где сидели личные помощники Трампа), позвонила во вторник, чтобы соединить меня с Трампом, но у моего телефона был выключен звук, и я пропустил звонок. Как и следовало ожидать, Трамп был занят, когда я позже перезвонил, поэтому я спросил Вестерхаут, знает ли она, о чем идет речь. Она сказала: “О, он просто хотел сказать тебе, какой ты замечательный, и сказал, что хочет поблагодарить меня за то, что я приехал в Мар-а-Лаго». Я ответил, что это было очень любезно, но, не желая обременять его график, я сказал, что ему действительно не нужно звонить снова, надеясь увернуться от пули. Через несколько дней Вестерхаут, всегда жизнерадостная, оставила еще одно сообщение, в котором говорилось, что президент хочет меня видеть. Я был убежден, что меня поставят на какую-то аморфную должность, но, к счастью, уехал из страны почти на две недели и снова увернулся от пули.

Вы можете убежать, но вы не можете спрятаться, и встреча с Трампом была, наконец, назначена на 23 марта, после обеда с Мак Мастером в столовой Белого дома. Я заранее написал Бэннону, чтобы расставить все точки над i: меня интересовали только должности госсекретаря или национальной безопасности, и, насколько я мог судить, ни то, ни другое не было вакантно. По случайному совпадению, я вошел в Западное крыло впервые за более чем десять лет, когда толпа журналистов ждала снаружи, чтобы взять интервью у республиканских членов Палаты представителей, встречающихся с Трампом, о провалившихся попытках отменить Обама-кейр[11]. Как раз то, что мне было нужно, хотя я и не планировал отвечать ни на какие вопросы. Однако в эпоху Твиттера даже отсутствие истории — это история, как написал один репортер в Твиттере:

ГЛЕН ТРАШ: Джон Болтон только что вошел в Западное крыло — я спросил его, что он делает, он улыбнулся и сказал: «Здравоохранение!!!!»

Позже я увидел, что Боб Коста из «Вашингтон Пост» написал в твиттере, когда я входил:

Трамп хочет ввести Джона Болтона в администрацию. Вот почему Болтон сегодня находится в БД, в качестве доверенного лица Трампа. Продолжается совещание.

Я прекрасно пообедал с Мак Мастером, обсуждая Ирак, Иран и Северную Корею, а затем мы отправились в Овальный кабинет, чтобы увидеть Трампа, который как раз заканчивал обед с министром финансов Стивеном Мнучиным и Нельсоном Пельцем, нью-йоркским финансистом.

Трамп сидел за столом «Резолют», который был совершенно пуст, в отличие от стола в его новом офисе в Нью-Йорке, который, казалось, всегда был завален газетами, отчетами и заметками. Он сфотографировал нас двоих, а затем мы с Мак Мастером сели перед столом для обсуждения. Мы немного поговорили об усилиях по отмене Обама-кейр, а затем обратились к Ирану и Северной Корее, повторив многое из того, что мы с Мак Мастером обсуждали за обедом. Трамп сказал:

— Вы знаете, мы с вами согласны почти во всем, кроме Ирака.

— Да, но даже там мы согласны с тем, что вывод американских войск Обамой в 2011 году привел нас к тому беспорядку, который мы имеем там сейчас, — ответил я.

— Пусть не сейчас, но если в правильное время я приглашу вас войти в эту администрацию на правильную должность, вы согласитесь, верно?

Я рассмеялся, как и Трамп и Мак Мастер (хотя я чувствовал себя несколько неловко), и ответил согласием, полагая, что я снова уклонился от пули, которой боялся. Никакого давления, никакой спешки и никакой аморфной работы в Белом доме без почтового ящика.

Встреча длилась минут двадцать с лишним минут, а затем мы с Мак Мастером ушли, по пути заглянув в кабинет Бэннона. Мы с Бэнноном некоторое время гостили у Прибуса, наткнувшись в коридоре на Шона Спайсера, а затем на вице-президента, который тепло приветствовал меня. Атмосфера напомнила мне общагу колледжа, где люди постоянно бродят по комнатам друг у друга и болтая о том-сем. Разве эти люди в разгар кризиса не пытались отменить Обама-кейр, одну из основных проблем Трампа в 2016 году? Это был не Белый дом, который я узнал по прошлым администрациям, это точно. Самой зловещей вещью, которую я услышал, были слова Майка Пенса: “Я действительно рад, что вы с нами”, хотя, я вовсе не думал, что я с ними! Примерно в 14:15 я, наконец, ушел, но у меня было такое чувство, что я мог бы торчать здесь весь день.

Я мог видеть, что эта схема контактов с Белым домом Трампа длится неопределенный период, и в какой-то степени так и было. Но я закончил первые сто дней администрации, уверенный в своем собственном мнении о том, что я был готов делать, а что нет. В конце концов, как говорит Катон Юнгер в одной из любимых строк Джорджа Вашингтона из его любимой пьесы: “Когда побеждает порок, а нечестивые люди властвуют, почетный пост — это частная должность”.

Жизнь при Трампе, однако, не была похожа на жизнь в романе Джозефа Аддисона «Катон», где герой стремился защитить рушащуюся Римскую республику от Юлия Цезаря. Вместо этого новая администрация гораздо больше напоминала песню Eagles “Hotel California”:

Незадолго до того, как Бэннон и Прибус стали звонить и писать мне, зазывая прийти в Белый дом в любом качестве, поскольку они пытались преодолеть несоответствия между Трампом, Мак Мастером и Тиллерсоном. Наиболее ощутимым проявлением проблем был Иран, в частности, ядерная сделка 2015 года, которую Обама считал своим главным достижением (помимо Обама-кейр). Сделка была плохо задумана, отвратительно согласована и составлена, и полностью выгодна Ирану: невыполнима, непроверяема и неадекватна по продолжительности и масштабу. Призванная устранить угрозу, создаваемую ядерной программой Ирана, сделка не сделала ничего подобного. Фактически, она усугубила угрозу, создав видимость решения, отвлекая внимание от опасностей и отменяя экономические санкции, которые нанесли существенный ущерб экономике Ирана, позволив Тегерану действовать практически беспрепятственно. Более того, сделка не рассматривала всерьез другие угрозы, которые представлял Иран: его программа создания баллистических ракет (плохо замаскированная попытка разработать средства доставки ядерного оружия), его сохраняющаяся роль центрального банка международного терроризма в мире и прочая его вредоносная деятельность в регионе посредством интервенций укрепляющихся сил «Аль-Кудса» — сил заграничных операций Корпуса стражей исламской революции — в Ираке, Сирии, Ливане, Йемене и других местах. Освобожденные от санкций, получившие выгоду от перевода 150 миллионов долларов “наличными на поддонах” в грузовых самолетах и размораживания активов, оцениваемых в 150 миллиардов долларов по всему миру, радикальные аятоллы Тегерана вернулись к делу.

Трамп и другие кандидаты от Республиканской партии в 2016 году проводили кампанию против Совместного всеобъемлющего плана действий, неуклюжего официального названия сделки с Ираном, и широко распространено мнение, что он готов к чрезвычайному помазанию после его инаугурации. Но Тиллерсон, Мэттис и Мак Мастер сорвали усилия Трампа вырваться из этой жалкой сделки, заработав от восторженных СМИ титул “оси взрослых”, удерживающей Трампа от погружения в мир диких фантазиям. Если бы они только знали… На самом деле, многие сторонники Трампа видели свои усилия в том, чтобы помешать ему сделать то, что он обещал избирателям. И Мак Мастер не делал себе никаких поблажек, выступая против эпитета “радикальный исламский терроризм” для описания… радикального исламского терроризма. Джим Бейкер говорил мне, когда я работал на него в Государственном департаменте при Буше-старшем и настаивал на том, что как Бейкер знал, Буш делать не хотел: “Джон, парень, которого избрали, не хочет этого делать”. Обычно это был сигнал, что я должен прекратить настаивать, но в зарождающемся аппарате национальной безопасности администрации Трампа мнение “парня, которого избрали”, было лишь одним из многих значимых факторов.

В начале мая, после того как у меня была еще одна дискуссия в Белом доме с Прибусом и Бэнноном, они отвели меня на фотосессию с Трампом и Пенсом в колоннаде, соединяющей резиденцию с Западным крылом.

— Джон, так рад тебя видеть, — сказал Трамп, когда мы шли по колоннаде, окруженные фотографами. Мы говорили о Филиппинах и китайской угрозе поставить почти все Южно-Китайское море под свой суверенитет. Когда мы закончили, Трамп сказал достаточно громко, чтобы толпа репортеров услышала: — Рекс Тиллерсон здесь? Он должен поговорить с Джоном.

И с этими словами Трамп отправился в Овальный кабинет. Прибус сказал:

— Это было здорово. Мы хотим, чтобы вы возвращались сюда регулярно.

Жизнь в Белом доме развивалась в своем собственном ритме: Трамп уволил директора ФБР Джеймса Коми позже в мае (по предложению Кушнера, как сказал Бэннон), затем встретился с министром иностранных дел России Сергеем Лавровым (которого я знал на тот момент более двадцати пяти лет) и, предположительно, был менее осторожен при обсуждении секретных материалов, назвав Коми психом, согласно непредвзятому «Нью-Йорк Таймс». Я был в Израиле в конце мая, чтобы выступить с речью и встретился с премьер-министром Биби Нетаньяху, с которым я познакомился при Буше-старшем. Угроза Ирана была в центре его внимания, как и положено любому израильскому премьер-министру, но он также сомневался в том, чтобы возложить задачу положить конец израильско-палестинскому конфликту на Кушнера, семью которого Нетаньяху знал много лет. Он был достаточно опытным политиком, чтобы не выступать против этой идеи публично, но, как и большая часть мира, он задавался вопросом, почему Кушнер думал, что он добьется успеха там, где такие, как Киссинджер, потерпели неудачу.

Я вернулся в Белый дом в июне, чтобы увидеть Трампа, идущего с Прибусом к «Внешнему овалу». Трамп увидел нас через открытую дверь и сказал:

— Привет, Джон, дайте мне всего минуту, я подписываю решение по судейской комиссии.

Я был рад дать ему столько времени, сколько ему нужно, потому что растущий послужной список Трампа по назначениям судей, который со временем будет подтвержден утверждением судей Нила Горсача и Бретта Кавано, был для консерваторов наивысшим приоритетом и величайшим достижением его пребывания в должности. Когда Прибус и я вошли, я поздравил Трампа с выходом из Парижского соглашения по климату, от которого “ось взрослых” не смогла его удержать и которое я рассматривал как важную победу над режимом глобалистов. Парижское соглашение было шарадой для тех, кто действительно обеспокоен изменением климата. Как и во многих других случаях, международные соглашения обеспечивали видимость решения основных проблем, давая национальным политикам возможность поставить себе в заслугу, но не имели заметного реального значения (в данном случае, предоставляя свободу действий таким странам, как Китай и Индия, которые оставались практически свободными). Я дал Трампу копию моей статьи 2000 года под названием “Должны ли мы серьезно относиться к глобальному управлению?”, опубликованную в «Чикаго Джорнел» — конечно, у меня и в мыслях не было, что он станет ее читать, просто хотел напомнить ему о важности сохранения суверенитета США.

Я предостерег Трампа от растраты политического капитала в бесплодных поисках решения арабо-израильского конфликта и решительно поддержал перенос посольства США в Израиле в Иерусалим, тем самым признав его столицей Израиля. Что касается Ирана, я призвал его настаивать на выходе из ядерного соглашения и объяснил, почему применение силы против ядерной программы Ирана может быть единственным долгосрочным решением.

— Ты скажешь Биби, что если он применит силу, я поддержу его. Я сказал ему это, но ты скажи ему еще раз, — сказал Трамп без моих понуканий.

По ходу разговора Трамп спросил, лажу ли я с Тиллерсоном и я ответил, что мы не разговаривали с января. Бэннон сказал мне несколько дней спустя, что Трамп остался доволен встречей. И действительно, несколько недель спустя Тиллерсон позвонил, чтобы попросить меня стать специальным посланником по ливийскому примирению — как я решил, просто «для галочки», ведь если бы его спросили, Тиллерсон мог сказать Трампу, что он мне что-то предлагал, но я отказался. Тиллерсон почти одновременно попросил Курта Волкера, близкого соратника Маккейна, стать специальным посланником по Украине. Ни одна из этих работ не требовала полной занятости в правительстве, но, на мой взгляд, вы либо были в администрации, либо нет.

Администрация также думала о Северной Корее после освобождения Отто Уормбиера, который подвергся варварскому обращению со стороны Пхеньяна и умер по возвращении в Соединенные Штаты. Жестокость северян рассказала нам все, что нам нужно было знать о их режиме. Более того, Пхеньян запускал баллистические ракеты, в том числе 4 июля (как предусмотрительно), а затем еще одну 28 июля, что в конечном итоге привело к дальнейшим санкциям Совета Безопасности ООН 5 августа. Несколько дней спустя Трампу было предложено пригрозить Северной Корее “огнем и яростью, каких мир никогда не видел”, хотя Тиллерсон сразу же сказал, что американцы должны “спокойно спать по ночам” и “не беспокоиться об этой конкретной риторике последних нескольких дней”, вряд ли что-то проясняя. Я задавался вопросом, кого высмеивает Тиллерсон — Северную Корею или Трампа, который 11 августа повысил ставку, заявив, что США “сыты по горло” Северной Кореей. Было мало видимых свидетельств того, что велись какие-либо новые военные приготовления.

30 августа Трамп написал в Твиттере, что мы двадцать пять лет безрезультатно разговаривали с Северной Кореей, и не было особого смысла продолжать разговор. Трамп повторил эту точку зрения 7 октября:

Президенты и их администрации вели переговоры с Северной Кореей в течение 25 лет, заключенные соглашения и выплаченные огромные суммы денег… не сработали, соглашения были нарушены до того, как высохли чернила, что делает американских переговорщиков дураками. Извините, но сработает только одна вещь!

Мэттис в Южной Корее почти сразу возразил Трампу, заявив, что всегда есть место для дипломатии, хотя он быстро пошел на попятную. Диссонанс становился все громче. Северная Корея вмешалась в него своим шестым испытанием 3 сентября, на этот раз почти наверняка термоядерным, а двенадцать дней спустя выпустила ракету по Японии, подтвердив тем самым твит Трампа. Почти сразу после этого премьер-министр Японии Абэ написал статью для «Нью-Йорк Таймс», в которой заключил, что “продолжение диалога с Северной Кореей было бы тупиком”, и сказал: “Я полностью поддерживаю позицию Соединенных Штатов о том, что все карты уже выложены на стол”, что было наиболее прямой по меркам японского политикума поддержкой наступательных военных операций. Напротив, Тиллерсон объявил, что мы хотим “усадить Северную Корею за стол переговоров для конструктивного, продуктивного диалога”. Он, очевидно, был глубоко во власти ведомственных интересов Госдепартамента. Когда Трамп объявил о новых финансовых санкциях в отношении Северной Кореи, Китай ответил, заявив, что его центральный банк дал указание всем китайским банкам прекратить ведение бизнеса с Пхеньяном, что было бы большим шагом вперед, если бы оно действительно было выполнено (в чем многие сомневались).

Однако Иран оставался наиболее заметной горячей точкой, и в июле Трамп столкнулся со своим вторым решением, подтверждать ли соблюдение Ираном ядерной сделки. Первое решение сделать это было ошибкой, и теперь Трамп был на грани ее повторения. Я написал статью для «Хилл», которая появилась на ее веб-сайте 16 июля, начав однодневную битву внутри Белого дома. Макмастер и Мнучин провели телефонную конференцию, чтобы проинформировать журналистов о решении подтвердить соблюдение Ираном требований, а Белый дом разослал СМИ по электронной почте “тезисы для обсуждения” с объяснением решения, поскольку окончательный документ только готовился. Но сторонний аналитик сказал мне, что “в СНБ царит хаос”, темы для обсуждения были сняты, и решение о сертификации сделки было отменено. «Нью-Йорк Таймс» со ссылкой на представителя Белого дома сообщила о почти часовой конфронтации между Трампом, с одной стороны, и Мэттисом, Тиллерсоном и Макмастером, с другой, по вопросу сертификации, подтверждая то, что я слышал ранее. Другие источники говорили то же самое. Трамп в конечном итоге уступил, но неохотно, и только после того, как в очередной раз попросил альтернативное решение, которого, по словам его советников, не было. Бэннон написал мне СМС: “ПОТУСу[13] понравилось… Ваша статья подтолкнула его к Ирану”.

Трамп позвонил мне несколько дней спустя, чтобы пожаловаться на то, как решался вопрос о сертификации иранского вопроса, и особенно на “людей в Госдепартаменте”, которые не дали ему никаких вариантов. Затем он сказал, ссылаясь на мой последний разговор с Тиллерсоном: “Я слышал, то, о чем говорил с вами Рекс, не сработает. Не занимай какую-то половинчатую позицию. Если он предложит вам что- то действительно замечательное, хорошо, окей, но в остальном просто подождите. Я собираюсь позвонить тебе”, завершив звонок словами, что я должен “приехать и повидаться [с ним] на следующей неделе” по Ирану. Сразу после этого Бэннон написал мне СМС: “Мы говорим об этом каждый день”. Я сказал Бэннону, что напишу план о том, как США могут выйти из сделки с Ираном. Это не должно было быть так уж жестко.

На следующий день Шон Спайсер подал в отставку с поста пресс-секретаря Белого дома в знак протеста против назначения Энтони Скарамуччи директором по коммуникациям, а преемницей Спайсера была выбрана Сара Сандерс. Неделю спустя Трамп уволил Прибуса, назначив Джона Келли, тогдашнего министра внутренней безопасности и бывшего четырехзвездочного генерала морской пехоты, главой администрации Белого дома. В понедельник, 31 июля, Келли уволил Скарамуччи. В середине августа разгорелся спор по поводу комментариев Трампа о неонацистских демонстрантах в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния. Он уволил Бэннона 18 августа. Чему только учат в бизнес-школах об управлении крупными организациями?

Чего только не происходило, но Белый дом не подавал никакой реакции на мои предложения о выходе из сделки с Ираном, которые я ранее передал Бэннону. Когда я искал встречи с Трампом, Вестерхаут предложила мне сначала встретиться с Тиллерсоном, что было бы пустой тратой времени для нас обоих. Я подозревал, что усилия Келли по наведению дисциплины в работе Белого дома и, в частности, по ограничению анархии в Овальном кабинете привели к тому, что мои привилегии “входа” были приостановлены, как и привилегии многих других. Я подумал, что было бы позором позволить моему плану по Ирану зачахнуть, поэтому я предложил редактору «Нэшнл Ревью» Ричу Лоури опубликовать его, что он и сделал в конце августа. Министр иностранных дел Ирана Джавад Зариф немедленно осудил мой план как “огромный провал для Вашингтона”. Я знал, что я на правильном пути. Большинство средств массовой информации в Вашингтоне вместо того, чтобы сосредоточиться на сути плана, вместо этого написали о моей потере доступа к Трампу, вероятно, потому что они разбирались в придворных интригах лучше, чем в политике. Кушнер написал мне сообщение, что мне всегда рады в Белом доме, и что “Стив [Бэннон] и я расходились во мнениях по многим вопросам, но мы были солидарны по Ирану”. На самом деле, Кушнер пригласил меня на встречу 31 августа, чтобы обсудить его план мирного урегулирования на Ближнем Востоке вместе с Ираном. После относительно долгого перерыва я не думал, что эта встреча была случайной.

Тем не менее, от Трампа до сих пор нет никаких известий, хотя в октябре должна была состояться очередная сертификация соответствия Ирана положениям сделки, которую он по закону должен был проходить каждые девяносто дней. Белый дом объявил, что Трамп выступит с важным обращением к Ирану 12 октября, поэтому я решил перестать притворяться, позвонив Вестерхаут и попросив о встрече. К тому времени Тиллерсон, как сообщается, назвал Трампа “гребаным болваном[14]”, что он категорически отказался опровергать. Ходили слухи, что Келли хотел уйти в отставку с поста главы администрации и что Помпео заменит его, хотя также регулярно ходили слухи, что Помпео заменит Макмастера. Я все еще был сосредоточен на Иране и написал еще одну статью для «Хилл», надеясь, что магия снова сработает. Статья вышла 9 октября, в день, когда я обедал с Кушнером в его офисе в Западном крыле. Хотя мы говорили о его ближневосточном плане и Иране, что действительно привлекло его внимание, так это фотография, которую я принес, с безвкусным входом в офис специального прокурора Роберта Мюллера, расположенный в здании, где находился мой суперкомитет политической активности.

СМИ сообщили, что советники Трампа убеждали его отказаться от подтверждения соответствия Ирана условиям соглашения, но что США, тем не менее, остаются в сделке. Я воспринял это как самоуничижение, но сторонники сделки были в таком отчаянии, что были готовы уступить критический пункт о соблюдении требований, лишь бы спасти сделку. Трамп позвонил мне ближе к вечеру 12 октября (речь была перенесена на пятницу, 13-е)

— Вы и я вместе в этой сделке, вы можете быть немного жестче, чем я, но мы видим это одинаково, — сказал он.

Я ответил, что из освещения в прессе я вижу, что он, вероятно, откажется от сертификации Ирана, но все же останется в сделке, что, по моим словам, было, по крайней мере, шагом вперед. Я попросил, чтобы обсудите проблему дальше, когда будет больше времени.

— На сто процентов, — сказал Трамп. — Сто процентов. Я знаю, что это ваша точка зрения. Я очень внимательно слежу за тем, что вы говорите.

Я спросил, не добавит ли он в свою речь строчку о том, что соглашение постоянно пересматривается и что оно может быть расторгнуто в любое время (таким образом, устраняется необходимость ждать девяносто дней, прежде чем сделать еще один шаг к выходу, и явно вести борьбу за выход, а не за “соблюдение”, что предпочитали сторонники сделки. Мы говорили о языке, на котором Трамп диктовал свою волю другим в комнате.

Затем Трамп поднял тему Корпуса стражей исламской революции Ирана, спросив, должен ли он объявить его иностранной террористической организацией, тем самым подвергнув его дополнительным санкциям и ограничениям. Я убедил его сделать это из — за контроля организации над иранской ядерной и ракетной программами и ее широкой поддержки радикального исламского терроризма — суннитского и шиитского. Трамп сказал, что, как он слышал, Иран будет особенно расстроен этим конкретным назначением, и может последовать ответный удар по силам США в Ираке и Сирии, что, как я узнал позже, было позицией Мэттиса. Но его аргумент был неверно направлен: если Мэттис был прав, ответ заключался бы в том, чтобы обеспечить большую защиту для наших войск или вывести их, чтобы сосредоточиться на главной угрозе, Иране. Как оказалось, потребовалось почти два года, чтобы стражи революции были признаны иностранной террористической организацией, демонстрируя огромную стойкость окопавшейся бюрократии.

Трамп также сказал, что думает о том, чтобы сказать что-нибудь о Северной Корее, что я призвал его сделать. В пятницу он сказал:

— Есть также много людей, которые считают, что Иран сотрудничает с Северной Кореей. Я собираюсь поручить нашим разведывательным службам провести тщательный анализ и сообщить о своих выводах помимо того, что они уже рассмотрели.

Я был в восторге. Я сказал, что с нетерпением жду возможности снова поговорить с ним, и Трамп сказал: “конечно”. (Позже, в ноябре, в мой день рождения, я уверен, чисто случайно, Трамп вернул Северную Корею в список государств-спонсоров терроризма, из которого администрация Буша-младшего ее по ошибке удалила).

Звонок Трампа достиг четырех целей:

(1) президент открыто озвучил, что сделка с Ираном постоянно пересматривается и может быть отозвана США в любое время;

(2) поднял вопрос о связи между Ираном и Северной Кореей;

(3) заявил, что КСИР должен рассматриваться в качестве иностранной террористической организации; и

(4) пообещал мне прямой доступ к своей особе.

По иронии судьбы, поскольку я говорил по громкой связи, все эти моменты были понятны любому, кто был с ним в Овальном кабинете. На самом деле, я задавался вопросом, мог бы я сделать гораздо больше, если бы я действительно был в администрации, а не просто звонил извне за несколько часов до выступления, подобного этому.

Кушнер вернул меня в Белый дом 16 ноября, чтобы обсудить его ближневосточный мирный план. Я призвал нас выйти из Совета ООН по правам человека, а не следовать плану Хейли по его “реформированию”. (См. Главу 8.) Совет был фиктивным, когда я голосовал против него в 2006 году, отменив его столь же бесполезного предшественника. Мы никогда не должны были туда возвращаться, как это сделал Обама. Я также выступал за прекращение финансирования Агентства ООН по оказанию помощи палестинским беженцам, которое якобы было создано для оказания помощи палестинским беженцам, но на протяжении десятилетий фактически стало подразделением палестинского аппарата, а не ООН. Кушнер дважды сказал, насколько лучше бы я мог управлять госдепартаментом, чем его нынешнее руководство. В начале декабря Трамп, выполняя обязательства 2016 года, объявил Иерусалим столицей Израиля и объявил, что перенесет туда посольство США. Он позвонил мне за несколько дней до этого, и я выразил ему поддержку, хотя он явно уже решил действовать. Это давно назрело и совершенно не привело к кризису на “арабской улице” что без конца пророчили региональные “эксперты”. Большинство арабских государств переключили свое внимание на реальную угрозу, которой был Иран, а не Израиль. В январе США сократили финансирование Агентства ООН по оказанию помощи, внеся только 60 миллионов долларов из ожидаемого транша в 125 миллионов, или примерно одну шестую от предполагаемого общего взноса США в 2018 финансовом году, который тогда составил миллионов.

Трамп снова пригласил меня в Белый дом 7 декабря. Я сидел в вестибюле Западного крыла, любуясь огромной рождественской елкой, когда вошел Трамп, за которым следовали Чак Шумер и Нэнси Пелоси. Они возвращались со встречи с руководством конгресса. Мы обменялись рукопожатиями, и они принялись позировать для фотографий перед елкой. Пока я наблюдал, Джон Келли схватил меня за локоть и предложил отойти. Мы пошли в Овальный, и почти сразу же к нам присоединились Трамп с Пенсом. Впрочем, Пенс почти сразу ушел, а мы с Келли сели перед Трампом. Я приветствовал переезд посольства в Иерусалим, и мы быстро перешли Ирану и Северная Корея. Я объяснил некоторые связи между двумя государствами-изгоями, в том числе продажу Северной Кореей ракет «Скад» Ирану более двадцати пяти лет назад, их совместные ракетные испытания в Иране после 1998 года (после протестов Японии Пхеньян объявил мораторий на пусковые испытания с полуострова после того, как ракета упала в Тихий океан к востоку от японских берегов) и их общую цель — разработку средств доставки ядерного оружия. Что касается ядерного потенциала, «отец пакистанской ядерной программы» А.К.Хан продал обеим странам их базовую технологию обогащения урана (которую он украл для Пакистана у европейской «Уренко ЛТД») и проекты ядерного оружия (первоначально предоставленные Пакистану Китаем). Северная Корея строила реактор в Сирии, разрушенный Израилем в сентябре 2007 года, почти наверняка с финансовой поддержкой со стороны Ирана. Иран мог просто купить то, что он хотел, у Северной Кореи в подходящее время (если он этого еще не сделал).

Угроза приобретения Северной Кореей средств доставки ядерного оружия проявляется несколькими способами. Во-первых, стратегия зависит от анализа намерений и возможностей. Определить намерения часто труднее, чем возможности, (даже учитывая, что наша разведка несовершенна). Но кто готов играть в азартные игры, пытаясь угадать, что на самом деле на уме у лидеров единственной в мире наследственной коммунистической диктатуры, имея неопровержимые доказательства наращивания ядерного и ракетного потенциала? Во-вторых, Северная Корея, обладающая ядерным оружием, может шантажировать соседние безъядерные государства, такие как Япония и Южная Корея (где у нас самих развернуты крупные силы) и даже против Соединенных Штатов, особенно при слабом или беспомощном президенте. Опасность исходит не просто от риска первого удара, а от простого обладания, не говоря уже о стимулах для дальнейшего распространения Пхеньяном ЯО по Восточной Азии и в других местах. В-третьих, Северная Корея неоднократно демонстрировала, что она продаст что угодно кому угодно за наличные, поэтому риски превращения его в ядерную Амазонию далеко не тривиальны.

Я объяснил, почему и как сработает упреждающий удар по ядерной и ракетной программам Северной Кореи, как мы могли бы использовать мощные обычные бомбы против артиллерии Пхеньяна к северу от демилитаризованной зоны, которая угрожала Сеулу, тем самым резко сократив потери; и почему Соединенные Штаты быстро приближаются к выбору одного из двух (предполагая, что Китай не станет разыгрывать драму) — или мы смиряемся с ядерным статусом Северной Кореи или применяем военную силу. Единственными другими альтернативами были попытки воссоединения полуострова с Южной Кореей или смена режима в Пхеньяне — но оба варианта требовали сотрудничества с Китаем, о чем мы пока даже не заводили речь. Трамп спросил:

— Как вы думаете, каковы шансы войны с Северной Кореей? Пятьдесят на пятьдесят?

Я сказал, что думал, что все зависит от Китая, но, вероятно, пятьдесят на пятьдесят. Келли считал так же.

В ходе этого разговора, который длился около тридцати пяти минут, Трамп выразил свое недовольство Тиллерсоном, заявив, что он, похоже, не контролирует Госдеп. Я объяснил, что причина в том, что Тиллерсон не провел чистку, назначив своих людей и закономерно контроль над департаментом остался в руках прежней бюрократии. Я также объяснил, почему госдепартаменту нужна “культурная революция” из-за его желания самостоятельно проводить внешнюю политику, особенно при президентах-республиканцах. И Трамп, и Келли согласно закивали. Трамп спросил Келли, что, по его мнению, Тиллерсон делал неправильно, и Келли ответил, что Тиллерсон пытался слишком много контролировать лично. Я согласился, но сказал, что делегирование полномочий должно идти рука об руку с поиском нужных людей, которым можно их делегировать. Келли согласился, сказав: “Делегирование с наблюдением”.

Затем Трамп сказал Келли:

— Джон знает это место [т. е. госдепартамент] вдоль и поперек.

Келли кивнул в знак согласия. Я подумал, что поразительно, что Трамп не выдвинул Макмастера. Когда мы заканчивали собрание, Трамп сказал:

— Ты все еще готов принять правильную должность, если я не ошибаюсь?

— Правильную — да, — засмеялся я в ответ:

Когда мы с Келли возвращались в вестибюль Западного крыла, он сказал:

— Этот парень любит тебя. После того, как мы пробудем здесь весь день, он позвонит мне домой в пол-десятого и скажет: ”Ты только что видел Болтона по телевизору?»

Я предложил Келли звонить мне, если ему потребуется помощь вышел из здания.

За неделю до Рождества я снова встретился с Кушнером по ближневосточному мирному плану примерно на сорок минут, кроме того, в декабре мы пару раз созванивались. В остальном, до конца месяца все было тихо. С новым годом!

В связи с приближением очередного законодательно требуемого президентского решения о том, следует ли возвращать в силу санкции, введенные до сделки с Ираном, я сидел сложа руки. В Белом доме могли связаться со мной, когда угодно, но никто этого не сделал. Трамп повторил свои октябрьские действия — не возобновил санкции, но и не подтвердил, что Иран соблюдает условия сделки. Никакого прогресса.

А затем Северная Корея вернулась в центр внимания, поскольку Южная Корея принимала зимние Олимпийские игры. Пенс и Иванка Трамп представляли США на фоне слухов о переговорах с делегацией Северной Кореи. Я давал интервью, аплодируя Пенсу за то, что он не позволил Северу получить преимущество в пропаганде или вбить клинья между нами и Южной Кореей. Пенс сдержанно похвалил меня в твиттере — что ж, добрый знак. Конечно, президент Южной Кореи Мун Чжэ Ин делал все возможное во внутриполитических целях, чтобы подчеркнуть свой “успех” в приглашении высокопоставленных северокорейцев, в частности, младшей сестры Ким Чен Ына, Ким Ё Чжон (находившейся под санкциями США за нарушения прав человека). На самом деле, у Ким Ё Чжон была задача пригласить Муна на Север. Мун немедленно принял приглашение. Позже стало известно, что Сеул оплатил расходы Пхеньяна на участие в играх не из какого-либо олимпийского духа, а следуя печальной, устоявшейся схеме. Южнокорейские левые поклонялись этой “солнечной политике”, которая в основном заключалась в том, что хорошее отношение к Северной Корее принесет мир на полуостров. На деле она просто снова и снова финансировала диктатуру Севера.

6 марта я снова встретился с Трампом. Ожидая в Западном крыле, я смотрел по телевизору, как репортеры спросили, в чем, по его мнению, причина того, что Север теперь готов к переговорам. Трамп не мудрствуя лукаво радостно ответил: “Во мне”. Я надеялся, что он понял, что Северная Корея действительно боится, что он, в отличие от Обамы, был готов при необходимости применить военную силу. Я пришел в Овальный кабинет примерно в 16:40 и снова сел за все такой же чистый стол «Резолют». Как только к нам присоединился Келли, Трамп спросил:

— Я просил об этой встрече или вы?

— Я.

— А я думал, что я, но я рад, что вы пришли — хотел вас видеть.

Мы начали говорить о Северной Корее, и я объяснил, что, по-моему Ким Чен Ын пытается выиграть время для завершения относительно немногих (хотя и важных) задач, которые все еще необходимы для достижения реального потенциала создания ядерного оружия. Это означало, что Ким Чен Ын теперь особенно боялся военной силы — он знал, что одни экономические санкции не помешают ему достичь этой цели. Я не совсем уверен, что Трамп понял суть, но я также затронул сообщения о продаже Северной Кореей оборудования для производства химического оружия и химических веществ-прекурсоров Сирии, вероятно, финансируемых Ираном. Если это правда, то эта связь может иметь решающее значение как для Северной Кореи, так и для Ирана, показывая, насколько опасен Пхеньян: сейчас он продает химическое оружие, а вскоре и ядерное. Я призвал его использовать этот аргумент для оправдания как выхода из ядерной сделки с Ираном, так и более жесткой позиции в отношении Северной Кореи. Келли согласился и призвал меня продолжать работать публично. Я заверил его, что так и буду.

Что касается ядерной сделки с Ираном, Трамп сказал:

— Не волнуйтесь, я выхожу из этого. Я сказал, что они могут попытаться это исправить, но этого не произойдет.

Он вернулся к тому, как сильно он хотел бы видеть меня на месте Тиллерсона, но, по его мнению, утверждение будет трудно провести через Сенат, имея всего лишь республиканское большинство в 51 голос против 49.

— Этот сукин сын Рэнд Пол будет голосовать против вас, и Макконнелл беспокоится, что он может убедить других республиканцев, которым нужен его голос в отношении судей и прочего.

Я сказал, что не рассчитываю на голос Пола, но я был бы удивлен, если бы он смог привлечь на свою сторону других республиканцев. (Реальный подсчет голосов в Сенате, однако, заставлял рассчитывать скорее на 50 против 49, поскольку здоровье Джона Маккейна продолжало ухудшаться, и было вполне вероятно, что он может никогда не вернуться в Вашингтон). Я также сказал, основываясь на предыдущих беседах с сенаторами-республиканцами, что мы могли бы привлечь горстку демократов, особенно в год выборов. Я сомневался, что убедил Трампа, и он спросил:

— Что еще вас могло бы заинтересовать?

— Пост советника по национальной безопасности, — ответил я.

Келли нарушил молчание, чтобы подчеркнуть, что эта работа не требует одобрения Сената, и Трамп радостно спросил:

— Так что, мне не нужно беспокоиться об этих клоунах?

— Верно, — хором ответили мы с Келли.

Затем я пустился в описание того, что, по моему мнению, является основными обязанностями советника по национальной безопасности: обеспечить, чтобы президенту был представлен весь спектр вариантов и чтобы его решения затем выполнялись. Келли энергично кивнул. Я сказал, что, по-моему, мое юридическое образование подготовило меня к этой роли — я мог честно представить варианты, но при этом иметь свою собственную точку зрения (как это бывает в отношениях юриста с клиентами), и что я понимаю, что окончательные решения остаются за ним. Я, в который уже раз, повторил историю про Ачесона и Трумэна. Трамп и Келли рассмеялись. Трамп спросил меня, что, по моему мнению, Макмастер сделал правильно, и я сказал, что это настоящее достижение — написать хорошую стратегию национальной безопасности в первый год президентства президента. Например, при Буше-старшем этого не было. Последовал такой же вопрос про Мэттиса. Я сослался на значительное увеличение оборонного бюджета за годы правления Обамы, которое недавно выиграла администрация. Прежде чем я успел закончить, и Трамп, и Келли одновременно сказали, что победа в бюджете была достижением Трампа, а не Мэттиса. Я подумал, что это было настоящим откровением об отношении Трампа к Мэттису.

Встреча закончилась примерно через 35 минут, и Трамп сказал, чтобы я набрался терпения и ждал его звонка. Мы с Келли вышли из Овального кабинета, и он спросил:

— Вы подумали о реакции СМИ, если вас назовут?

Конечно, я думал — я уже прошел через это, когда был выдвинут на пост посла в ООН.

— Да, это было возмутительно, — продолжал Келли, — но вы все равно подумайте еще раз, потому что он серьезен.

…До того вечера я чувствовал себя неплохо. Выступая на сборе средств в Северной Вирджинии для конгрессмена-республиканца Барбары Комсток, я услышал, что Ким Чен Ын пригласил Трампа на встречу, и тот согласился.

Я потерял дар речи, потрясенный этой глупой ошибкой. Это был поистине царский подарок для северокорейской пропаганды. Это было на порядок хуже, чем Мадлен Олбрайт, чокающаяся бокалами с Ким Ир Сеном в годы правления Клинтона. К счастью, из-за сбора средств я пропустил интервью с «Фокс», так что у меня было время собраться с мыслями. На следующий день Сара Сандерс, казалось, вернула ситуацию назад, сказав, что наша существующая политика не изменилась.

Когда я покидал Белый дом ранее во вторник, Белый дом объявил об отставке Гэри Кона с поста председателя Национального экономического совета. На его место был назначен Ларри Кудлоу. Тем временем, в феврале секретарь штаба Белого дома Роб Портер подал в отставку из-за компрометирующей личной информации, раскрытой в ходе его расследования ФБР, за которым вскоре последовала давняя сотрудница Трампа Хоуп Хикс, тогдашний директор по коммуникациям. Кровопролитие продолжилось 13 марта, когда было бесцеремонно объявлено об увольнении Тиллерсона. Новым госсекретарем был назначен Помпео будет назначен на его место; и что заместитель Помпео, которого на посту директора ЦРУ в свою очередь сменила его заместитель Джина Хаспел — кадровый офицер разведки. Кушнер позвонил мне на следующий день для еще одной встречи по его плану ближневосточного мирного урегулирования. Мне трудно было поверить, что это случайное совпадение. Затем, 16 марта, Джефф Сешнс возобновил кровопускание, уволив заместителя директора ФБР Эндрю Маккейба.

Жизнь во всем мире, однако, шла своим чередом. Российские агенты, совершила покушение на бывшего российского шпиона Сергея Скрипаля и его дочь в Солсбери, Англия, используя химическое оружие семейства «Новичок». После того, как Москва пренебрежительно отказалась даже обсуждать нападение, премьер-министр Мэй выслала двадцать три необъявленных агента российской разведки. В интервью я придерживался очень жесткого взгляда на то, как Америка должна реагировать на это нападение, и я придерживаюсь этого мнения до сих пор. Было тревожно читать, что Трамп поздравил Путина с победой на переизбрании на пост президента России по совету Макмастера, который быстро и широко просочился в СМИ. Тем не менее, позже Трамп выслал более шестидесяти российских дипломатов в рамках широкомасштабной кампании в знак солидарности с Лондоном. Я стиснул зубы, потому что работа выглядела более трудной, чем раньше. Но я решил, что отступать не время.

В среду, 21 марта меня застал в дороге звонок.

— Доброе утро, господин президент, — сказал я

— У меня есть для вас работа, которая, вероятно, является самой важной работой в Белом доме, — я начал было протестовать, но Трамп добавил — Нет, не глава администрации, лучше.

Мы оба рассмеялись, что означало, что Келли, вероятно, был с ним в комнате.

— И вам не придется иметь дело с демократами в Сенате. Приходите сегодня или завтра, мы все обсудим. Мне нужен кто-то с авторитетом, а не какой-то неизвестный. У вас есть большая поддержка, большая поддержка, от самых разных людей, большая поддержка, как у тех парней из ”Собрания свободы»[15].

Я поблагодарил Трампа, а затем позвонил домой, поделиться новостями с женой и дочерью. Я подчеркнул, что когда имеешь дело с Трампом это никогда не закончится, пока о назначении не объявлено публично — а может и после того.

Я встретился с Трампом в Овальном кабинете на следующий день в четыре часа. Мы начали то, что казалось очередным собеседованием c Ирана и Северной Корее. Многое из того, что сказал Трамп, восходит к дням его предвыборной кампании, до того, как серия выступлений привела его к широкому республиканскому внешнеполитическому мышлению. Я задавался вопросом, не передумал ли он, но, по крайней мере, он недвусмысленно сказал, что выходит из сделки с Ираном. Он почти ничего не сказал о предполагаемом предстоящем саммите с Ким Чен Ыном — упущение, которое мне было трудно понять. Больше всего времени мы уделили повторному обсуждению того, как, по моему мнению, должен работать СНБ. Хотя я не назвал имя Брента Скоукрофта[16], система, которую я излагал была хорошо знакома Келли, как система, созданная Скоукрофтом в администрации Буша-старшего. Во-первых, в обязанности СНБ входило предоставить президенту доступные варианты, а также плюсы и минусы каждого из них. Во-вторых, как только решение было принято, СНБ становился десницей президента, гарантирующей, что бюрократия выполнит это решение. Все это нашло отклик у Трампа, но он все еще не говорил ничего напрямую. Я уже начал задаваться вопросом, не закончится ли и эта часовая встреча безрезультатно, когда вошла Вестерхаут, сообщить, что у президента назначена еще одна встреча. Мы встали и обменялись рукопожатиями. Четкого предложения и согласия не было, но и я и Келли знали, что на самом деле произошло — по-трамповски.

Учитывая все, что я уже описал, и многое, оставшееся за кадром, зачем я согласился? Потому что Америка столкнулась с очень опасной международной обстановкой, и я думал, что знаю, что нужно сделать. У меня были твердые взгляды по широкому кругу вопросов, выработанные во время предыдущей государственной службы и работы в частном секторе. А Трамп? К этому моменту никто не мог утверждать, что не знал о предстоящих рисках, но я также верил, что смогу его обуздать. Я думал, что смогу преуспеть там, где потерпели неудачу многие другие. Насколько я прав? Читайте дальше.

Выйдя из Овального кабинета, я столкнулся с адвокатом Белого дома Доном Макганом, который входил с папками о потенциальных назначениях судей. Мы с Келли немного поговорили. Нам обоим было ясно, что ни один из нас ничего не сможет добиться, если мы не будем работать вместе. Я пошел в вестибюль Западного крыла, чтобы забрать свое пальто, где меня предупредили, что меня поджидает толпа репортеров и фотографов и предложили выбраться из Белого дома через “черный ход”.

По дороге в студию «Фокс Ньюс» для интервью на шоу Марты Маккаллум Трамп написал в Твиттере:

Я рад объявить, что с 09.04.18 @AmbJohnBolton будет моим новым советником по национальной безопасности. Я очень благодарен за службу генералу Г.Р.Макмастеру, который проделал выдающуюся работу и всегда останется моим другом. 09.04. состоится официальная передача.

Поскольку Трамп объявил, что я начну 9 апреля, первоочередной задачей был процесс проверки у юрисконсульта Белого дома. Я заполнил длинные вопросники и прошел через допрос по вопросам раскрытия финансовой информации, возможных конфликтов интересов, требований к отчуждению активов (не то, чтобы у меня было так много, что отчуждать), прошлых трудовых отношений, замораживания моего комитета и суперкомитета политической активности на время государственной службы, и тому подобное. Также требовалось то, что бэби-бумеры называли интервью “секс, драгс и рок-н-ролл”, где, как правило, ловушка заключалась не в том, какие глупости вы совершили в своей жизни, а в том, признались ли вы в них в ответ на вопрос или даже сами начали о них говорить, если они были достаточно экзотическими. Со времени моей последней правительственной работы в качестве посла в ООН я получил много освещения в СМИ, поэтому я упомянул даже такие диковинные вещи, которые обо мне писали самые ленивые, предвзятые и некомпетентные репортеры — в том числе о том, что меня пыталась завербовать русская разведчица Мария Бутина. Ну и наконец обязательный тест на наркотики.

Я также пытался проконсультироваться с бывшими советниками по национальной безопасности, начав, конечно, с Киссинджера, с бывшими госсекретарями, на которых я работал и другими. Все они, как республиканцы, так и демократы, предложили свою поддержку. Наконец, я поговорил с президентом Джорджем У. Бушем, который был очень щедр со своим временем, пожелал мне “всего наилучшего”. Я спросил о том, чтобы позвонить его отцу, на которого я тоже работал, и он сказал, что в то время это будет “сложно”, поэтому я просто попросил его передать мои наилучшие пожелания.

В конце марта или начале апреля я завтракал с Джимом Мэттисом в Пентагоне. У нас была очень продуктивная дискуссия. Мэттис предложил, чтобы он, Помпео и я раз в неделю завтракали в Белом доме, чтобы обсудить нерешенные вопросы. Хотя мы все разговаривали по телефону друг с другом по нескольку раз в день, завтраки дали очень важную возможность для нас троих наедине обсудить ключевые вопросы. Когда один из них мог путешествовать, двое других собирались вместе, обычно в столовой Белого дома, но иногда в Госдепартаменте или Пентагоне.

Когда мы с Мэттисом закончили, он повел меня на встречу с Джо Данфордом, председателем Объединенного комитета начальников штабов, срок полномочий которого продлится до сентября 2019 года. Я напомнил Данфорду его замечания по ядерной проблеме Северной Кореи на летнем Аспенском форуме по безопасности 2018 года:

Многие люди отзывались о военных вариантах как о невообразимых. Я бы, наверное, сказал иначе — сказал бы, что это ужасно, что мы бы принесли жертвы, несравнимые ни с чем, что мы, живущие после Второй мировой войны, видели в своей жизни, если начнется конфликт на Корейском полуострове. Но, как я сказал своим коллегам — как друзьям, так и оппонентам, нет ничего невообразимого в военном варианте реагирования на ядерный потенциал Северной Кореи. Что для меня невообразимо, так это позволить ядерному оружию достичь Денвера, штат Колорадо. Mоя задача заключается в разработке военных вариантов, чтобы убедиться, что этого не произойдет.

Данфорд казался удивленным, что я знал о его комментариях, и у нас была хорошая дискуссия. У Данфорда была репутация выдающегося военного офицера, и у меня не было причин сомневаться в этом, ни тогда, ни позже.

Я внимательно наблюдал за Трампом в течение его почти пятнадцати месяцев на посту президента, и у меня не было иллюзий, что я могу его изменить. Любое количество “моделей” Совета национальной безопасности могло бы быть академически обоснованным, но не имело бы никакого значения, если бы они просто вращались в вакууме, отключенные, восхищаясь собой и восхваляемые СМИ, но фактически не привлекая к себе внимание действующего президента. Я был полон решимости провести дисциплинированный, тщательный процесс, но я бы оценил свою работу по тому, как она на самом деле формировала политику, а не по тому, как посторонние сравнивали ее с предыдущими администрациями.

Из этого анализа вытекло несколько решений. Во-первых, персонал СНБ (примерно 430 человек, когда я пришел, 350, когда ушел) не был мозговым центром. Его продуктом были не дискуссионные группы и документы персонала, а эффективное принятие решений. Организация должна быть простой и прямой. Я планировал устранить множество дублирующих друг друга структур и персонала. Поскольку Трамп дал мне все полномочия по найму и увольнению, я действовал быстро и решительно, среди прочего назначив только одного заместителя советника по национальной безопасности вместо нескольких, чтобы повысить и упростить эффективность работы персонала Совета национальной безопасности. Эту важную роль я сначала возложил на Миру Рикардель, давнего военного эксперта с обширным опытом как на государственной службы, так и в качестве старшего исполнительного директора «Боинга», а затем на доктора Чарльза Куппермана, также военного эксперта с аналогичным послужным списком (включая «Боинг»!). В них был твердый стержень, который очень им понадобился.

В субботу перед Пасхой в 18:30 у меня был несколько странный разговор с Трампом. Он говорил обо всем подряд, начиная с “Рекс [Тиллерсон] был ужасен”, а затем объясняя, почему ему не нравится решение выделить 200 миллионов долларов на восстановление Сирии. Он хотел строить нашу страну, а не другие. Как выпускник Агентства США по международному развитию, я поддерживал использование иностранной помощи США для достижения целей национальной безопасности, но я также знал, что у таких усилий есть свои слабые и сильные стороны. Я попытался вставить слово, но Трамп продолжал, периодически повторяя: “Я знаю, вы это понимаете”. Затем он сказал:

— У вас там много любителей устраивать сливы информации. Вы можешь избавиться от любого, кого захотите.

Наконец, разговор закончился, и мы оба пожелали друг другу Счастливой Пасхи.

В Пасхальный понедельник Трамп позвонил снова. После дежурных поздравлений с праздником, он вернулся к своему субботнему монологу:

— Я хочу выбраться из этих ужасных войны [на Ближнем Востоке]… Мы убиваем ИГИЛ[17] ради стран, которые являются нашими врагами.

Как я понял это, означало Россию, Иран и Сирию Асада. Он сказал, что его советники были разделены на две категории: те, кто хотел остаться “навсегда”, и те, кто хотел остаться “на некоторое время».

— Я вообще не хочу оставаться. Мне не нравятся курды. Они бежали от иракцев, они бежали от турок, они не убегают только когда наши F-18 бомбят их со всех сторон. Что нам делать?

Полагая, что пасхальная суматоха может быть не лучшим временем для обсуждения ближневосточной стратегии, я сказал, что все еще жду, пока мне оформят временный допуск. Помпео, прибывший в Овальный кабинет, поддержал меня, попросив дать нам немного времени.

Было совершенно ясно, что Трамп хотел уйти из Сирии, и действительно, на заседании СНБ на следующий день (см. Главу 2) он озвучил именно эти настроения. Тем не менее, многое еще предстояло решить, что вселило в меня уверенность в том, что мы сможем защитить интересы США и уничтожить сирийский халифат ИГИЛ.

В пятницу, 6 апреля, в преддверии выходных перед моим первым официальным рабочим днем, я снова встретился с Келли и еще несколькими парнями, чтобы обсудить процедуры в Западном крыле. Я рассказал о некоторых кадровых и организационных изменениях в СНБ, которые я планировал. Трамп дал мне все полномочия на это, но я предпочел заранее проинформировать Келли. Он провел остаток встречи, которая длилась час, объясняя, как Трамп действовал на встречах и по телефонным звонкам. Президент использовал “очень грубый язык”, — сказал Келли, что было правдой, “и, конечно, он имеет на это право” (тоже верно!). Трамп презирал обоих Бушей вместе с их администрациями, что заставило меня задуматься — может он пропустил почти десять лет моей службы в те президентства? И Трамп постоянно менял свое мнение. Я задавался вопросом, слушая все это, насколько близок был Келли к тому, чтобы просто уйти. В заключение он любезно сказал:

— Я рад, что вы здесь, Джон. В прошлом году у президента не было советника по национальной безопасности, а он ему нужен.

Я провел выходные, читая секретные материалы и готовясь к 9 апреля. Но, как будет показано в следующей главе, кризис в Сирии разразился без предупреждения и неожиданно, как и большая часть последующих семнадцати месяцев. Ачесон написал о замене Рузвельтом Корделла Халла на посту госсекретаря на Эдварда Стеттиниуса[18], что заставило прессу предположить, что Рузвельт “продолжит оставаться… своим собственным госсекретарем”. У Ачесона было твердое мнение: “Президент не может быть госсекретарем, это по своей сути своей невозможно по характеру обоих должностей. Что он может сделать и часто делал с печальными результатами, так это помешать кому-либо другому быть госсекретарем”. Хотя о должности советника по национальной безопасности такого не написано, слова Ачесона были глубоко уместны. Возможно, это то, что Келли пытался сказать в своем последнем комментарии ко мне, прежде чем я приступил к работе. И, как сказала мне Конди Райс много позже, “Госсекретарь — лучшая работа в правительстве, а советник по национальной безопасности — самая трудная”. Я уверен, что она права.

В субботу, 7 апреля 2018 года, сирийские вооруженные силы, используя химическое оружие, атаковали город Дума на юго-западе Сирии и другие близлежащие населенные пункты. По первоначальным сообщениям, десятки человек были убиты и сотни ранены, включая детей, некоторые из которых серьезно заболели от опасных химических веществ. Хлор, вероятно, был основным материалом для изготовления оружия, но поступали также сообщения о зарине и, возможно, других ОВ. Режим Башара Асада и раньше применял химическое оружие, включая зарин, годом ранее, 4 апреля 2017 года, в Хан-Шейхуне на северо-западе Сирии. В ответ три дня спустя США нанесли удар 59 крылатыми ракетами по сирийскому аэродрому, где, предположительно, базировались самолеты, несшие химическое оружие.

Башар Асад, очевидно, не прогнулся под наше давление и теперь вопрос заключался в том, как нам реагировать дальше. К сожалению, через год после Хан-Шейхуна в политике Сирии не было согласия по основным целям и стратегии. Теперь она снова оказалась в кризисе. Как-то реагировать было нужно, но нам также срочно требовалась концептуальная ясность в отношении того, как продвигать американские интересы в долгосрочной перспективе. Однако на заседании СНБ, состоявшемся за неделю до удара по Думе, мнения склонялись к прямо противоположному — к выводу войск США из Сирии. Уходя, мы рисковали потерять даже те ограниченные достижения, которые были достигнуты в результате авантюр Барака Обамы в Сирии и Ираке, тем самым усугубляя опасности, порожденные его подходом. Ответственность за этот политический беспорядок, спустя год после Хан-Шейхуна, легла на стол «Резолют» в Овальном кабинете.

Около девяти утра 8 апреля, в своем личном стиле и стиле нашего времени, Дональд Трамп, президент Соединенных Штатов Америки, написал в Твиттере:

Многие погибли, в том числе женщины и дети, в результате бессмысленной ХИМИЧЕСКОЙ атаки в Сирии. Район злодеяний находится в изоляции и окружен сирийской армией, что делает его полностью недоступным для внешнего мира. Президент Путин, Россия и Иран несут ответственность за поддержку животного Асада. К оплате предъявлен чек… на большую сумму. Немедленно откройте территорию для оказания медицинской помощи и установления истины. Еще одна гуманитарная катастрофа без всякой причины. ВЫ БОЛЬНЫЕ!

Через несколько минут последовал новый твит:

Если бы президент Обама пересек заявленную им Красную Черту На Песке, сирийская катастрофа давно бы закончилась! Животное Асад кануло бы в историю!

Это были четкие, решительные заявления, но Трамп сделал их, прежде чем проконсультироваться со своей командой национальной безопасности. Макмастер, мой предшественник на посту советника по национальной безопасности, покинул свой кабинет в пятницу днем, а я приступил к работе только в понедельник. Когда я попытался организовать встречу в воскресенье, юристы Белого дома наложили на нее вето, потому что я официально еще не являлся правительственным чиновником. Слово “фрустрация” расцвело новыми красками.

Трамп позвонил мне в воскресенье днем, и мы проговорили минут двадцать — точнее говорил в основном он. Он размышлял о том, как правильно обставить уход с Ближнего Востока, периодически сбиваясь на размышление о торговых войнах и тарифах. Он только что видел Джека Кина (четырехзвездного генерала и бывшего начальника штаба армии США) в студии «Фокс Ньюс», и ему понравилась его идея уничтожить пять основных военных аэродромов Сирии, тем самым, по сути, выбив все сирийские ВВС. Трамп сказал, что на карту поставлена его честь, напомнив мне знаменитое наблюдение Фукидида о том, что “страх, честь и выгода” являются основными движущими силами международной политики и, в конечном счете, войны. Ему уже звонил Президент Франции Макрон, намекая на возможность участия в военных действиях под руководством США. Ранее в тот же день зять президента Джаред Кушнер сказал мне, что примерно то же самое ему говорил министр иностранных дел Великобритании Борис Джонсон. Заверения в поддержке обнадеживали. Но с чего бы министр другой страны звонил именно Кушнеру, всего лишь родственнику президента, не имеющему никакого официального статуса?

Рано утром в понедельник я выехал в Белый дом. В 6:45 началось заседание СНБ. Участники соглашались с моей позицией (и, как мне казалось, позицией Трампа) о том, что удар по Думе требует решительного, немедленного военного ответа. США выступали против любого применения ОМУ (“оружия массового уничтожения) — ядерного ли, химического или биологического — как противоречащего нашим национальным интересам. Неважно, в руках стратегических противников, государств-изгоев или террористов, ОМУ представляет угрозу для американского народа и наших союзников.

Ключевой вопрос в последовавших дебатах заключался в том, означает ли, что сдерживая Сирию от использования ОМУ мы неизбежно втянемся в гражданскую войну в Сирии. Этого не произошло. Наши интересы в отношении нападений с применением химического оружия могут быть соблюдены без свержения Асада. Мы считали, что Сирия была второстепенным вопросом, и она не должна была отвлекать нас от Ирана — реальной угрозы.

Я позвонил министру обороны Джиму Мэттису в 8:05 утра. Он считал, что настоящая проблема это Россия, ссылаясь на опрометчивое соглашение Обамы с Путиным от 2014 года о ликвидации сирийского химического оружия, чего, очевидно, не произошло. Мы вернулись к тому с чего начинали. Россия уже обвиняла Израиль в том, что он стоит за ударом по Думе. Мы с Мэттисом обсудили возможные ответы на нападение Сирии, и он сказал, что представит “легкие, средние и тяжелые” варианты для рассмотрения президентом. Я отметил, что, в отличие от 2017 года, и Франция и Великобритания рассматривают возможность присоединения к ответным мерам. По телефону я почувствовал, что Мэттис читает заранее подготовленный текст.

После этого мне позвонил советник по национальной безопасности Великобритании сэр Марк Седвилл. Это было продолжение разговора Джонсона с Кушнером. Он сказал, что наша политика сдерживания, очевидно, провалилась. В Британии считали, что применение нами силы должно приводить к лучшим результатам как в военном, так и в политическом отношении. Это звучало правильно. Я также воспользовался моментом, чтобы затронуть иранскую ядерную сделку 2015 года, даже в разгар сирийского кризиса, подчеркивая вероятность, основанную на моих многочисленных беседах с Трампом, того, что Америка сейчас действительно может уйти. Я подчеркнул, что Трамп пока не принял окончательного решения, но на случай, если это случится, нам нужно заранее подумать о том, как сдерживать Иран после ухода США и как сохранить трансатлантическое единство. Седвилл, несомненно, был удивлен. Европейцы раньше не слышали этого от официальных лиц, поскольку прежние советники Трампа почти единодушно сопротивлялись выводу войск. Он воспринял это стоически и сказал, что мы должны вернуться к этой теме, как только нынешний кризис будет разрешен.

В десять утра я спустился в Ситуационную комнату на запланированное заседание руководства Совета национальной безопасности, собрание на уровне правительства (старожилы называют это место “Гостиной”, а миллениалы “Скубиду”, из-за аббревиатуры “СКБД” — Ситуационная комната Белого дома). Обычно я сам веду заседания, но сегодня это сделал вице-президент, возможно, желая поддержать меня в мой первый день. Но дискуссию я вел сам как положено, и вопрос ведения больше не возникал. Заседание позволило различным департаментам изложить свои соображения о том, как действовать дальше. Я подчеркнул, что наша главная цель состояла в том, чтобы заставить Асада дорого заплатить за применение химического оружия и воссоздать систему сдерживания, чтобы это больше не повторилось. Нужны были комплексные политические, экономические и военные шаги, а также коалиция с Великобританией и Францией. Мы должны были рассмотреть не только наши немедленные действия, но и то, что Сирия, Россия и Иран могут сделать в ответ. Мэттис почти дословно повторил свои предыдущие комментарии, о том, что Пентагон предоставит ряд вариантов от легких до тяжелых.

Дальнейшая работа по Сирии, не говоря уже о заполнении дополнительных правительственных формуляров, продолжалась до часа дня, когда меня вызвали в Овальный кабинет. Посол в ООН Никки Хейли звонила по защищенной связи из Нью-Йорка, запрашивая инструкции насчет нашей линии на предстоящем во второй половине дня Совете Безопасности ООН. По-видимому, это был обычный способ, которым она получала инструкции — совершенно вне обычного протокола СНБ. Я сам был послом в ООН и я поражался необузданному поведению Хейли в Нью-Йорке за последний год с лишним. Теперь я воочию увидел, как это на самом деле работает. Я был уверен, что мы с Майком Помпео обсудим этот вопрос после того, как он будет утвержден в качестве государственного секретаря. Однако звонок начался с того, что Трамп спросил, почему бывший госсекретарь Рекс Тиллерсон, прежде чем покинуть свой пост, одобрил экономическую помощь Африке в размере 500 миллионов долларов. Я подозревал, что это была сумма, утвержденная Конгрессом в ходе процесса ассигнований, но сказал, что проверю. Трамп также попросил меня изучить новостной репортаж о покупке Индией российских систем ПВО С-400, потому что, по словам Индии, С-400 лучше, чем американская система «Пэтриот». Затем мы перешли к Сирии. Хейли, должна была сказать, что все необходимое уже сказано в Президентском твиттере и его следует в дальнейшем читать повнимательнее. Я предложил, чтобы после заседания Совбеза Хейли и послы Великобритании и Франции совместно выступили перед прессой, символизируя наше единство. Я всегда поступал именно так, но Хейли отказалась, предпочитая красоваться на фото в одиночку.

Во второй половине дня я встретился с сотрудниками СНБ, занимающимися проблемой ядерного оружия Ирана, и попросил их подготовиться к выходу из соглашения 2015 года в течение месяца. Трампу нужно было иметь наготове вариант. Текущие переговоры с Великобританией, Францией и Германией никоим образом не могли “исправить” сделку; нам нужно было выйти и создать эффективную замену. То, что я сказал, не могло быть неожиданным, поскольку я уже говорил все это публично много раз, но я чувствовал, как мои собеседники сдуваются — они то до сих пор лихорадочно работали, чтобы наоборот спасти сделку.

Я вернулся в Овальный кабинет в 16:45, чтобы присутствовать на телефонном разговоре Трампа Макроном. Макрон подтвердил, как он делал публично, намерение Франции совместно отреагировать на химические атаки (и которые, постфактум, он фактически приписал себе!). Он отметил желание премьер-министра Великобритании Терезы Мэй действовать в ближайшее время. Он также поднял вопрос о нападении ранее в понедельник на сирийскую авиабазу Тияс, на которой размещался иранский объект, и риске ответного удара Ирана.

На следующее утро, я снова позвонил Седвиллу для организации предстоящего телефонного разговора Мэй с Трампом. Седвилл снова нажал на вопрос о сроках. Очевидно, англичане руководствовались своими внутриполитическими вопросами: прошлый раз бывший премьер-министр Кэмерон не смог получить одобрение Палаты общин на удар по Сирию. Если мы начнем действовать до того, как парламент возобновит сессию, этого риска можно будет избежать. Седвилл также был рад услышать, что Пентагон склоняется к более тяжелому военному варианту.

Когда Мэй и Трамп говорили, она повторила комментарии Седвилла о необходимости действовать незамедлительно. На протяжении всего разговора Трамп казался решительным, хотя было ясно, что ему не нравится Мэй, и это чувство показалось мне взаимным. В течение недели я также часто беседовал со своим израильским коллегой Меиром Бен-Шаббатом по поводу сообщений об авиаударе по сирийской авиабазе Тияс и крайне угрожающем присутствии Ирана в Сирии.

В течение недели поступало все больше информации об атаках, и я потратил значительное время на изучение этих данных, а также стопок секретных материалов по остальному миру. Моя практика на предыдущих правительственных должностях всегда заключалась в том, чтобы использовать как можно больше информации. Я мог соглашаться или не соглашаться с анализами или выводами, но я должен был знать. Доказательства применения режимом Асада химического оружия становились все более очевидными в публичных репортажах, хотя левые и даже кое-кто на телеканале «Фокс» говорил, что доказательств нет. Они были неправы.

На следующем заседании СНБ я понял, что Мэттис был нашей самой большой проблемой. Он так и не предоставил никаких обещанных вариантов. По долгому, печальному опыту я понимал, что происходит. Мэттис знал, какие приказы он хочет получить от Трампа и знал, что чтобы их получить, нужно отказать в информации остальным членам СНБ. Проще говоря — не предлагать варианты до последнего момента, удостовериться, что эти варианты были подстроены в “правильном” направлении, а затем как можно дольше затягивать и запутывать — вот тактика, с помощью которой такой опытный бюрократ, как Мэттис, мог добиться своего. Заседание СНБ закончилось безрезультатно.

Начиная примерно с трех часов дня, я провел около двух часов в Овальном кабинете, на “совещании” переходя от одного вопроса к другому. Трамп был обеспокоен возможностью того, что под удар могут попасть русские — за годы правления Обамы Россия существенно нарастила военное присутствие в Сирии. Это была законная озабоченность, и мы попросили председателя ОКНШ Джо Данфорда позвонить своему российскому коллеге Валерию Герасимову, чтобы заверить его, что какие бы действия мы ни решили предпринять, они не будут направлены против российского личного состава или имущества. Канал Данфорд-Герасимов был и остается важнейшим активом для обеих стран на протяжении долгого времени, во многих случаях гораздо более подходящим, чем дипломатические, для обеспечения четкого понимания Вашингтоном и Москвой взаимных интересов и намерений.

Еще один разговор Трампа с Макроном состоялся в 15:45. Макрон настаивал на незамедлительных действиях и угрожал действовать в одностороннем порядке, если мы будем откладывать слишком долго, о чем он ранее заявлял публично. Это было нелепо и потенциально опасно, это была чистая показуха, и Трамп в конечном итоге обуздал французов. Однако Макрон был прав, стремясь к быстрым действиям, которые противопоставлялись ошибочной склонности Трампа действовать медленно. Чем быстрее будет нанесен ответный удар, тем яснее будет послание Асаду и другим. Мы все еще не видели вариантов от Пентагона, и два лидера не обсуждали конкретные цели. Тем не менее, казалось, что Макрон хотел выбрать средний вариант среди целевых пакетов, каким бы он ни оказался. Я понятия не имел, что он имел в виду.

Следующим собеседником Трампа был президент Турции Реджепом Тайип Эрдоган. Во время подготовки переговоров я подчеркнул, что у нас есть правильная формула:

(1) предлагаемый вариант трехсторонней атаки с Францией и Великобританией, а не просто односторонний удар США, как в 2017 году;

(2) комплексный подход с использованием политических и экономических и военных средств, чтобы объяснить, что мы делаем и почему; и

(3) постоянные, а не разовые усилия.

Трамп, казалось, был удовлетворен. Он также убеждал меня брать столько эфирного времени на ТВ, сколько захочу, имея в виду «мочи Обаму сколько хочешь» что для него было хорошим поступком. На самом деле в ту неделю я не хотел тратить время на СМИ — и без меня в администрации хватало людей, жаждущих попасть в телевизор.

Звонок Эрдогана оказался для меня настоящим опытом. Он напоминал Муссолини, вещающего со своего римского балкона, за исключением того, что Эрдоган говорил таким тоном и с такой громкостью по телефону. Звучало так, как будто он читал нам лекцию, стоя на столе «Резолют». Эрдоган, казалось, избегал каких-либо обязательств присоединиться к планам США, но сказал, что в ближайшее время поговорит с Путиным. Трампа призвал Эрдогана передать, что мы стремимся избежать жертв со стороны России. На следующий день, в четверг, Ибрагим Калин, мой турецкий коллега (а также пресс-секретарь Эрдогана, интересное сочетание), позвонил, чтобы сообщить о разговоре Эрдогана и Путина. Путин подчеркнул, что не хочет более широкой конфронтации с Соединенными Штатами из-за Сирии и что все должны действовать, руководствуясь здравым смыслом.

В восемь утра в четверг Данфорд отчитался о своем разговоре с Герасимовым. Герасимов серьезно выслушал слова Данфордао том, что в наши намерения не входило нападать на русских. Данфорд охарактеризовал Герасимова как очень профессионального, очень взвешенного. Мы с Данфордом согласились, что это был положительный результат, о котором я сообщил Трампу позже утром вместе с телефонным звонком Эрдогана и Путина.

Я встретился с Трампом и Пенсом в половине второго в маленькой столовой, расположенной в небольшом коридоре от Овального кабинета. Трамп хотел вывести большую часть американских войск из Сирии и убедить арабские государства разместить там больше своих собственных сил, а также заплатить за оставшееся присутствие США. Он рассматривал эту замену арабских сил США не как стратегическое перенаправление, а как способ отвлечь внутреннюю политическую критику США за его все более грубые публичные комментарии о выводе войск из Сирии. Я сказал, что займусь этим. Я также сказал Трампу, что Мэттис, по сути, обвел нас вокруг пальца со своими вариантами. Трамп казался обеспокоенным, но он не предложил никакого реального направления.

Заседание СНБ, созванное в три часа в зале заседаний, продолжалось около семидесяти пяти минут и закончилось безрезультатно. Предложенный Пентагоном ответ на сирийскую атаку с применением химического оружия был намного слабее, чем должен был быть, в основном потому, что Мэттис разложил варианты, представленные Трампу, таким образом, что реального выбора практически не оставалось. Вместо трех вариантов (легкий, средний и тяжелый), Мэттис и Данфорд (который, казалось, не делал ничего такого, чего Мэттис не хотел, но казалось, не был особо доволен всем этим) представили пять вариантов. Я видел эти варианты всего за несколько часов до заседания СНБ, что делало невозможным по-настоящему взвешенный анализ сотрудниками СНБ. Их нельзя было ранжировать по тяжести — вместо этого два варианта были охарактеризованы как “с низким риском” и три — “с высоким риском”. Только один вариант был классифицирован как готовый к использованию (один из вариантов с низким уровнем риска), при этом один вариант был частично готов (тоже с низким уровнем риска). Более того, даже в рамках альтернативных вариантов потенциальные цели были объединены непостижимым образом; выбор между различными элементами пяти вариантов привел бы к еще большей путанице.

Учитывая настоятельную необходимость нанести удар в ближайшее время, чтобы подчеркнуть нашу серьезность, это практически не оставляло выбора, тем более что Британия и Франция торопили нас по своим собственным причинам. Если бы Трамп настаивал на одном из “более рискованных вариантов”, прошло бы еще несколько дней, а мы уже потратили почти неделю. Более того, поскольку Мэттис рекомендовал наносить удары только по целям, связанным с химическим оружием, прочие варианты, о которых спрашивали Трамп, не были включены. Вдобавок, Мэттис заявил без обиняков, что операция приведет к потерям со стороны России — что подталкивало нас к войне с Россией, несмотря на наши усилия избежать таких жертв и разговор Данфорда-Герасимова. Во время атаки крылатыми ракетами в апреле 2017 года Соединенные Штаты поразили цели, где не было русских, хотя мы знали, что русские находятся рядом с другой взлетно-посадочной полосой на том же аэродроме. Казалось, никого особенно не волновали потенциальные потери со стороны Ирана, хотя и русские, и иранцы все чаще находились на всей сирийской территории, удерживаемой силами Асада.

В конечном счете, хотя Трамп всю неделю говорил, что хочет значительного ответа, он не решил его дать. И его окончательный выбор среди вариантов упустил центральную стратегическую точку, которую Мэттис должен был знать. Атака 7 апреля 2018 года была просто худшей из всех — хотя на мой взгляд, она должно была быть нацелена не только на объекты сирийской программы создания химического оружия, но и на штабы, авиабазы, а также угрожать самому режиму, например, ударами по дворцам Асада. То, что мы не смогли значительно поднять градус эскалации, фактически гарантировало, что Асад, Россия и Иран вздохнут с облегчением.

Даже если бы президент принял решение об оптимальном ударе, процесс принятия решения был совершенно неприемлемым. Мы столкнулись с классической бюрократической уловкой классического бюрократа, структурирующего варианты и информацию так, чтобы только его варианты выглядели приемлемыми, чтобы добиться своего. Конечно, Трамп подлил масла в огонь, смутно выразив, чего хочет, беспорядочно перескакивая с одного вопроса на другой и, как правило, сводя на нет попытки провести последовательную дискуссию о последствиях выбора. СМИ изобразили встречу, подробности которой были быстро обнародованы, как победу Мэттиса из-за его “умеренности”. Однако для достижения лучшего результата потребовалось бы больше бюрократических разборок и еще одно заседание СНБ, что привело бы к потере более важного времени. Это тянулось бы бесконечно, и Мэттис знал это. Действительно, Сирия уже отвела оборудование и материалы от нескольких целей, которые мы надеялись уничтожить. Я был доволен, что действовал честно, но Мэттис играл краплеными картами. Он знал, как Трамп реагировал в таких ситуациях, намного лучше, чем я.

Когда встреча закончилась, я почувствовал, что Трамп просто хотел решить хоть что-то и вернуться в Овальный кабинет, где он чувствовал себя более комфортно. Опытный бюрократ переиграл меня. И что гораздо важнее, стране и президенту не оказали должной помощи. В течение следующих нескольких месяцев я перепробовал множество способов проникнуть в военное планирование Пентагона на случай подобных непредвиденных обстоятельств, чтобы получить больше информации заранее, чтобы помочь сделать процесс принятия военно-политических решений более всеобъемлющим и гибким, иногда успешно, иногда нет.

После того, как мы покинули зал заседаний, мы указали прессе, что мы не приняли никаких окончательных решений и что СНБ снова соберется в пятницу в пять часов вечера, тем самым заставив всех думать, что любые военные действия начнутся через несколько дней. Но мы ясно дали понять друг другу, что нацелены на выступление Трампа перед нацией в пять часов вечера в пятницу (середина ночи по сирийскому времени), в котором он объявит о трехсторонней атаке. Я немедленно провел короткую видеоконференцию с Седвиллом и Этьеном. Я объяснил, к какому решению мы пришли, чтобы мы все были готовы к предстоящим переговорам между Трампом, Макроном и Мэй. Сперва, примерно в 16:45 состоялся разговор с Мэй. Она была довольна результатами заседания СНБ, о содержании которого знала от своих военных — еще один признак того, что Мэттис полностью одурачил нас.

Ожидая в Овальном кабинете звонка Макрона, Трамп опять принялся крыть на чем свет стоит Тиллерсона. Он расскказал об одном ужине с Тиллерсоном и Хейли. Хейли попыталась возразить Тиллерсону по какому-то вопросу, на что он ответил: “Не смей больше разговаривать со мной в таком тоне”. Прежде чем Хейли смогла ответить, Тиллерсон сказал: “Ты ничто, ты просто п…а, и никогда этого не забывай”. В большинстве администраций за такое увольняли, поэтому я задался вопросом, говорил ли он это на самом деле. И если нет, почему Трамп сказал, что он это говорил?

После этого позвонил Макрон, но разговор был ничем не примечательным. Тем временем наши приготовления ускорились. Когда я, наконец, уходил поздно вечером, Кушнер вошел в мой кабинет, чтобы сказать, что Трамп считает, что я проделал отличную работу. Я так не считал, но это означало, что я, вероятно, доживу до конца своего четвертого рабочего дня.

В пятницу я звонил в правительства различных арабских государств, чтобы прозондировать их на предмет заинтересованности в создании арабских экспедиционных сил, которыми Трамп хотел заменить американскими войска в Сирии и Ираке. Он вообразил, что в дополнение к рабочей силе арабы заплатят США за небольшие остающиеся контингенты их стоимость +25 %, которые потом поднял до 50 %. Я мог только представить реакцию. Однако мне было ясно, что даже не получив замены от арабов, Трамп почти наверняка просто вывел бы оставшиеся силы США из Сирии, и скорее раньше, чем позже. Я говорил с министром иностранных дел Катара Мухаммедом бин Абдулрахманом аль Тани; шейхом Тахнуном бин Зайедом аль Нахайяном, моим коллегой в ОАЭ и Аббасом Камелем, главой национальной разведывательной службы Египта. Я ясно дал понять, что идея исходила непосредственно от президента, и все они пообещали отнестись к ней очень серьезно. Позже, объясняя предысторию, я передал все это Помпео, когда он стал госсекретарем, сказав, что мы быстро ни к чему не придем. Он с готовностью согласился, и на этом все закончилось.

В девять пятнадцать утра Келли пригласил меня к себе в кабинет, сказав, что Трамп только что звонил, среди прочего, желая пересмотреть удар, на который он согласился накануне. Мы связались с Мэттисом и Данфордом по телефону, а затем соединились с Трампом, который все еще находился в резиденции.

— Мне не нравятся цели, — сказал он, — нам скажут, что это просто ничто.

Теперь он также был немного обеспокоен химическими выбросами после атаки, хотя Маттис накануне подчеркнул, что министерство обороны не думает, что они будут. Трамп сказал, что думал о том, чтобы написать в твиттере, о том, что он планировал атаку, но отменил ее, потому что хороших целей больше не было, хотя он держал “палец на спусковом крючке”. Я чуть не взорвался, и я мог только представить, что делали Мэттис и Данфорд. Келли казался беспечным — несомненно ему такое было не в новинку.

Я сказал, что мы должны были согласиться на более сильный удар, но теперь уже поздно менять решение и ничего кроме твитов нам не оставалось. Остальные согласились. Трамп был зол на Германию и готов выйти из НАТО, а также полон решимости остановить «Северный поток-2». Трубопровод не имел прямого отношения к вопросу, но раз уж о нем зашла речь, он попросил Мнучина убедиться, что работа идет. “Не тратьте этот кризис [в Сирии] на Меркель”, — сказал он, имея в виду проект трубопровода. Затем Трамп рассказал о возможных действиях России в ответ на удар по Сирии, таких как потопление судна ВМС США, что, по заверению Мэттиса, было очень маловероятно, несмотря на присутствие нескольких российских военных кораблей в Восточном Средиземноморье. После более бессвязных высказываний Трамп, казалось, решил идти дальше, и Келли быстро сказал: “Мы будем считать это приказом на 2100”, что означает время, которое сейчас прогнозируется для выступления Трампа в пятницу вечером, объявляющего о нападении. Трамп согласился. Я был рад, что опыт Келли в Белом доме остановил распространяющийся хаос этой телефонной дискуссии и позволил принять полностью обдуманное (хотя и неадекватное, на мой взгляд) решение, чтобы двигаться вперед.

К счастью, день больше не принес сбоев, и мы начали обзванивать ключевых законодателей Палаты Представителей и Сената. Макрон позвонил снова, чтобы сказать, что после разговора с Путиным в Москве, похоже, все хорошо. Путин дал стандартный ответ, что силы Асада не проводили атаку с применением химического оружия. Путин также прокомментировал, насколько неудачно было бы с точки зрения пиара, если бы будут распространять ложную информацию о нападениях Асада. Макрон, похоже, предположил, что Россия проводит в Великобритании и Франции, а возможно, и в Америке кампании влияния по Сирии. После звонка я остался с Трампом в Овальном кабинете еще на полчаса.

Во второй половине дня Стивен Миллер собрал команду спичрайтеров президента, чтобы рассказать о своем вечернем обращении к нации. Черновик выглядел хорошо, и примерно в 17:00, вернувшись в Овальный кабинет, Трамп принялся репетировать речь слово в слово, пока не был удовлетворен. Помпео позвонил примерно в 15:40, и я поздравил его с успешными слушаниями по утверждению в должности в четверг. Он попросил Джину Хаспел передать Трампу, что он готов предпринять еще более решительные действия против Сирии, что было бы полезно знать на случай, если в ближайшие несколько часов все снова пойдет наперекосяк. Подготовка кудару была в полном разгаре к раннему вечеру. Поскольку это была атака “по времени попадания в цель”, некоторые виды оружия были выпущены задолго до других, чтобы все они достигли целей одновременно.

В половине девятого мы отправились в зал дипломатической приемной, где должна была транслироваться речь. Трамп был наверху, в жилых помещениях, и спустился на лифте на первый этаж примерно в 20:45. Мы быстро отрепетировали речь еще раз. Трамп хорошо справился, пожал руки окружавшим его помощникам и вернулся в жилые помещения, а я — в свой офис, чтобы собрать вещи и отправиться домой, обнаружив, к своему изумлению, что Западное крыло было полно туристов даже поздно вечером!

Удар прошел почти идеально, сирийские средства ПВО выпустили более сорока ракет класса «земля-воздух», ни одна из которых не попала в наши приближающиеся крылатые ракеты. Мы полагали, что Асад был удивлен масштабами разрушений, и никаких химических выбросов не было. В субботу Трамп радостно написал в Твиттере об атаке и поговорил с Мэй и Макроном, которые были одинаково довольны возмездием и продемонстрированным им западным единством. Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерриш раскритиковал удар за то, что он не был санкционирован Советом Безопасности, и, следовательно, нарушал “международное право”. Мы, американцы, конечно, сочли этот довод смехотворным. Я провел большую часть дня в Западном крыле на случай, если понадоблюсь президенту.

Удалось ли нам сдержать Асада? В конечном счете, мы этого не сделали. После моей отставки мир узнал, что Асад снова применил химическое оружие против гражданского населения в мае 2019 года, и, вероятно, не только там. Глядя шире на политику в Сирии и решение проблемы растущей региональной гегемонии Ирана, эти дебаты только подчеркнули путаницу, которая преследовала политику США во время моего пребывания в должности и после.

В следующий понедельник я вылетел с Трампом во Флориду, совершив свою первую поездку на вертолете морской пехоты № 1 от Южной лужайки Белого дома до авиабазы Эндрюс, а затем на самолете ВВС № 1 до Майами. Нашим пунктом назначения был район Хайалиа, где проходил митинг в поддержку усилий Трампа по созданию позитивного климата для бизнеса. Аудитория, насчитывающая более пятисот человек, состояла в основном из американцев кубинского и венесуэльского происхождения, и когда Трамп представил меня в контексте удара по Сирии, я получил бурную овацию.

— Доверяете ему? — удивленно обратился к толпе Трамп. — Смотрите, это может стоить ему работы.

Очень смешно. На самом деле, горячая реакция людей объяснялась словами сенатора Марко Рубио, который, объявляя о моем назначении советником по национальной безопасности, сказал: “Это плохой день для Мадуро и Кастро и великий день для дела свободы”.

Я давно работал над этими вопросами, и толпа знала это, даже если не знал Трамп.

После митинга борт ВВС № 1 вылетел в Палм-Бич, а затем мы отправились кортежем в Мар-а-Лаго. Я продолжил подготовку к саммиту Трампа с премьер-министром Японии Абэ, уделяя особое внимание ядерной программе Северной Кореи, главной цели поездки Абэ.

Даже простая задача подготовки Трампа к визиту Абэ оказалась трудной и предвещала грядущие события. Мы организовали два брифинга, один в основном по Северной Корее и вопросам безопасности, а другой — по торгово-экономическим вопросам, что соответствовало графику встреч Абэ и Трампа. Хотя первая встреча Абэ и Трампа была посвящена политическим вопросам, наш зал для брифингов был заполнен людьми, занимающимися торговой политикой, которые, пришли, узнав о брифинге. Трамп опаздал, поэтому я сказал, что мы проведем краткую лишь дискуссию о торговле, а затем перейдем к Северной Корее. Это была ошибка. Трамп, задетый комментарием о том, что у нас нет лучшего союзника, чем Япония, в резких выражениях упомянул о нападении Японии на Перл-Харбор. С этого момента все пошло под откос. Вскоре прибыл Абе, и мероприятие пришлось свернуть.

Абе и Трамп сначала провели встречу наедине, а затем, в три часа дня, они и их делегации собрались в бело-золотом бальном зале Мар-а-Лаго. Как это обычно бывает на таких встречах, толпа взбудораженной прессы ворвалась внутрь, включив камеры. Абэ объяснил, что во время разговора тет-а-тет они с Трампом достигли взаимопонимания, что на столе переговоров были все варианты в отношении Северной Кореи, где нам требовалось “максимальное давление” и угроза подавляющей военной мощи. Конечно, таково было мое мнение, хотя в тот самый момент Помпео был занят переговорами о том, где состоится саммит Трампа с Ким Чен Ыном. Визит Абэ был идеально рассчитан для того, чтобы укрепить решимость Трампа не сдавать позиций. После того, как репортеры неохотно удалились, Абэ и Трамп провели продолжительную дискуссию по Северной Корее, а затем перешли к торговым вопросам.

Пока встреча продолжалась, пресса взорвалась кое чем еще. В беспокойные часы перед ударом по Сирии Трамп первоначально согласился ввести дополнительные санкции против России. Присутствие Москвы в Сирии имело решающее значение для поддержки режима Асада и, возможно, способствовало атакам с применением химического оружия и другим зверствам. Однако позже Трамп изменил свое мнение. “Мы высказали свою точку зрения”, — сказал мне Трамп рано утром в субботу, и мы могли бы “ударить по ним гораздо сильнее, если потребуется позже”. Более того, США только что ввели существенные санкции против России 6 апреля, как того требует “Закон о противодействии противникам Америки посредством санкций”, который Трамп ненавидел, потому что он был направлен против России. Трамп полагал, что признание вмешательства России в политику США или многих других стран Европы и других стран косвенно подтвердит, что он вступил в сговор с Россией во время своей кампании 2016 года. Эта точка зрения неверна как с точки зрения логики, так и политики: у Трампа были бы лучшие карты на руках в отношениях с Россией, если бы он атаковал ее усилия по подрыву избирательной кампании, а не игнорировал их, тем более что конкретные действия, такие как экономические санкции, предпринятые его администрацией, были на самом деле довольно решительными. Что касается его оценки самого Путина, то он никогда не высказывал своего мнения, по крайней мере, при мне. Я никогда не спрашивал о его собственном видении, возможно, боясь того, что могу услышать. Его личное отношение к российскому лидеру оставалось загадкой.

Я пытался убедить его продолжить введение новых санкций, но он не купился. Я сказал, что мы с Мнучином позаботимся о том, чтобы Казначейство не делало никаких заявлений. К счастью, поскольку многие высокопоставленные чиновники были слишком хорошо знакомы с «американскими горками «решений администрации, возникла пауза, прежде чем первоначальное одобрение Трампом новых санкций действительно вступит в силу. Окончательное решение должно было быть принято в субботу, поэтому я сказал Рики Вадделлу, заместителю Макмастера, который все еще находится на борту, дать понять, чтобы остановить любое движение вперед. Сотрудники СНБ сначала проинформировали Министерство финансов, затем всех остальных, и Министерство финансов согласилось, что оно также предупредит всех о том, что введение пакета откладывается.

Однако в воскресных утренних ток-шоу Хейли заявила, что Министерство финансов объявит о санкциях против России в понедельник. Сразу же зазвенели тревожные колокола. Джон Лернер, политический советник Хейли, сказал Вадделлу, что миссия США в ООН в Нью-Йорке знала об указе о санкциях против России и поторопилась вылезти на первый план. Магнетическое притяжение к телекамерам, распространенный политический недуг, создало проблему, но это также было нарушением протокола: санкции должны были быть объявлены Казначейством. Посол в ООН не должен был играть никакой роли, за исключением, в данном случае, ошибочного привлечения внимания. Трамп позвонил мне в 18:30 спросить, как прошли воскресные шоу. Я рассказал ему об ошибке с Россией и о том, что мы делаем, чтобы ее исправить. Трамп велел позвонить русским и дать разъснения.

Я позвонил послу России в США Анатолию Антонову, которого я знал по администрации Буша-старшего. Я не собирался рассказывать ему, что произошло на самом деле, поэтому просто сказала, что Хейли совершила ошибку.

Антонов пребывал в одиночестве: люди в Вашингтоне боялись, что их увидят разговаривающими с русскими, поэтому я пригласил его в Белый дом для встречи. Это порадовало Трампа, потому что теперь мы могли поговорить о встрече, которую он хотел провести с Путиным. Я также рассказал Помпео о инциденте с Хейли и я почувствовал по телефону, что он в смятении качает головой.

Несмотря на то, что Москва была спокойна, американская пресса в понедельник неистовствовала по поводу истории с антироссийскими санкциями. Трамп сообщил прессе через Сандерса, что мы сильно ударили по России санкциями и рассматриваем возможность большего, надеясь, что это остановит спекуляции, вызванное комментариями Хейли. Я говорил с исполняющим обязанности госсекретаря Джоном Салливаном, который согласился, что госдепартамент несет определенную ответственность, поскольку во времена Тиллерсона-Хейли между госдепом и нашей миссией в ООН в Нью-Йорке связи практически не было. Хейли была свободным электроном, к чему она, очевидно, привыкла, общаясь непосредственно с Трампом. Я рассказал Салливану о скандальных поединках между Элом Хейгом и Джин Киркпатрик в первые дни администрация Рейгана, и Салливан рассмеялся: “По крайней мере, они разговаривали”.

Ко вторнику пресса так и не унялась. Хейли позвонила мне в 9:45, обеспокоенная тем, что оказалась в затруднительном положении. Ей совершенно не хотелось быть крайней, и она отрицала, что она или миссия США в ООН были проинформированы об отмене объявления санкций. Я сказал, что проверю что можно сделать, хотя ее собственные сотрудники признали в воскресенье, что она допустила оплошность. Я попросил Вадделла еще раз проверить в Казначействе, которое уже устало от обвинений. Они подчеркнули, что в пятницу ясно дали понять всем, включая посла в ООН, что, каким бы ни было решение Трампа, никаких объявлений не будет сделано до утра понедельника, непосредственно перед открытием рынков США. Красноречивый момент! Казначейство также подтвердило, что они звонили в субботу, как это сделали сотрудники СНБ, чтобы проследить за ситуацией. И в любом случае, почему наш посол в ООН должен делать это заявление? Вадделл снова поговорил с помощником Хейли Джоном Лернером, который начал лопотать, что Хейли просто ошиблась. А Трамп, тем временем, ворчал из-за того, как пресса вцепилась в явное изменение политики и беспокоился, что это выставит его слабым в отношении России.

Лесной пожар, однако, вот-вот должен был вспыхнуть на другом фронте, поскольку Ларри Кудлоу проинформировал прессу о переговорах Трампа и Абэ. Сандерс хотел, чтобы я присоединился к Кудлоу, но я предпочел этого не делать по той же причине, по которой отказался участвовать в воскресных ток — шоу: я не видел никакого смысла в том, чтобы быть телезвездой в первую неделю работы. В прямом эфире брифинга Кудлоу, отвечая на неизбежный вопрос о санкциях против России, Кудлоу сказал, что произошла некоторая минутная путаница, а затем изложил пункты, которые Трамп продиктовал Сандерсу на борту борта № 1. Хейли немедленно отправила сообщение Дане Перино из «Фокс»: “При всем моем уважении, я ничего не путаю”, и, бум, война снова началась, по крайней мере, на какое-то время. Выходя из инцидента, Хейли родила хорошее название для будущей книги. Но, при всем моем уважении, она ничего не путала. Она просто врала.

После того, как Трамп и Абэ играли в гольф в среду утром, состоялся рабочий ланч, в основном по торговым вопросам, который начался только в три часа дня. Лидеры двух стран провели совместную пресс-конференцию, а ужин между двумя делегациями начался в семь пятнадцать. Я улетел обратно в Вашингтон на самолете первой леди, считая этот саммит настоящим успехом по таким существенным вопросам, как Северная Корея.

Однако сейчас мое внимание было сосредоточено на Иране и возможности, предоставленной следующим решением об отмене санкций 12 мая, чтобы форсировать решение о выходе. Помпео позвонил мне во Флориду во вторник вечером и рассказал о том, что делать с иранской ядерной сделкой. Я не мог сказать, он управлял Госдепартаментом или Госдепартамент, который все больше боялся, что мы можем наконец уйти, управлял им. После трудной, иногда вспыльчивой дискуссии о неизбежной критике со стороны высокопоставленных лиц, которую вызовет решение о выводе войск, Помпео сказал, что он попросит свой аппарат более тщательно подумать о том, что последует после нашего выхода, чему они до сих пор категорически сопротивлялись. Я беспокоился, что очевидная нервозность Помпео по поводу срыва иранской ядерной сделки может привести к еще большей задержке. Зная, что государственная бюрократия воспользуется нерешительностью, чтобы воспрепятствовать отмене еще одного священного международного соглашения, нерешительность на политическом уровне Администрации может оказаться фатальной.

Трамп оставался во Флориде до конца недели, а я, вернувшись в Вашингтон, сосредоточился на Иране. Я долгое время считал, что Иран, хоть пока и не располагает действующим ядерным оружием, как Северная Корея, потенциально даже более опасен из-за революционной теологической одержимости, движущей ее лидерами. Ядерная программа Тегерана (а также его работа над химическим и биологическим оружием) и его возможности в области баллистических ракет сделали его как региональной, так и глобальной угрозой. На и без того напряженном Ближнем Востоке прогресс Ирана в ядерной области вдохновил других — Турцию, Египет, Саудовскую Аравию — предпринять шаги, в конечном счете согласующиеся с наличием у них собственного ядерного потенциала. Иран также имел сомнительную репутацию главного банкира международного терроризма в мире, активно поддерживая террористические группировки оружием и финансами, особенно на Ближнем Востоке, и размещая свой собственный обычный военный потенциал в зарубежных странах для достижения своих стратегических целей. И по прошествии сорока лет пыл Исламской революции в Иране не проявлял никаких признаков ослабления среди его политических и военных лидеров.

Я встретился с представителем Великобритании Марком Седвиллом, затем со своим немецким коллегой Яном Хекером и подробно поговорил по телефону с представителем Франции Филиппом Этьеном. Хотя я неоднократно говорил, что окончательное решение не было принято, я также всеми возможными способами пытался объяснить, что нет возможности “зафиксировать” соглашение, о чем Госдепартамент умолял более года. Для всех трех моих коллег и их правительств это была тяжелая новость. Вот почему я продолжал повторять это, зная или, по крайней мере, надеясь, что Трамп откажется от сделки в течение нескольких недель. Новость должна была стать ударом грома, и я хотел быть уверен, что сделал все возможное, чтобы наши ближайшие союзники не были удивлены. С неизбежными визитами в Белом доме Макрона и Меркель было достаточно возможностей для полноценного обсуждения этих вопросов, но им нужно было заранее знать, что на этот раз Трамп намеревался уйти. Возможно.

Я ожидал, несмотря на его колебания, когда я был в Мар-а-Лаго, что Помпео привьет некоторую дисциплину в Госдепартаменте, но при его утверждении в Сенате заартачился Рэнд Пол. В конце концов Пол согласился отдать свой голос за Помпео, если тот публично заявит, что война в Ираке в 2003 году была ошибкой, и что мы должны уйти из Афганистана как можно скорее. Мне было жаль Помпео, потому что я был уверен, что это не его настоящие взгляды. Я никогда не сталкивался с необходимостью отказываться от своих взглядов, чтобы получить право голоса или даже получить работу в СНБ от Трампа, поэтому мне никогда не приходилось принимать решения, с которыми столкнулся Помпео. Представитель госдепа Джон Салливан, рассказал мне позже в тот же день, что звонил Полу, когда его утверждали. Пол сказал, что будет голосовать за Салливана только по одной причине — “Вас зовут не Джон Болтон”. Келли также рассказала мне, что в ходе переговоров с Помпео Пол сказал, что я был “худшим е…ным решением”, которое принял Трамп. Келли ответила: “Мне он кажется хорошим парнем”, что вызвало у Пола очередную гневную тираду. Да, мне было, чем гордиться.

В течение этих напряженных первых двух недель я также участвовал в нескольких встречах и телефонных звонках, связанных с торговлей. Я был приверженцем свободной торговли, но я был согласен с Трампом в том, что многие международные соглашения отражают не истинную “свободную торговлю”, а торговлю управляемую торговлю и далеко не выгодную США. Я, в частности, видел, что на этом поле играет Китай. Он преследовал свою выгоду в рамках ВТО, десятилетиями воруя интеллектуальную собственность США и занимаясь контрабанде технологий, что приносило нам неисчислимые убытки. Трамп понимал, что сильная внутренняя экономика США имеет решающее значение для эффективного проецирования политической и военной мощи США (хотя, как я начал понимать, он не очень-то стремился много проецировать) — эта заповедь применима к Китаю и всем остальным. И я вообще не имел никакого отношения к процессам принятия решений и вынесения суждений о ВТО. Я полностью согласился в этом вопросе с торговым представителем США Бобом Лайтхайзером, бывшим коллегой из «Ковингтон и Берлинг», где мы вместе работали в середине 1970-х годов.

Однако принятие решений по торговым вопросам при Трампе было болезненным. Можно было бы найти упорядоченный путь, используя межведомственную структуру СНБ, совместно с Национальным экономическим советом Кудлоу, для разработки вариантов торговой политики, но был только один человек, который считал это хорошей идеей: я. Вместо этого вопросы обсуждались на еженедельных встречах под председательством Трампа в Комнате Рузвельта или в Овальном кабинете, что больше напоминало драки за еду в колледже, чем тщательное принятие решений, без межведомственных усилий более низкого уровня по сортировке проблем и вариантов. После этих занятий, если бы я верил в йогу, мне, вероятно, она бы не помешала. Я присутствовал на своей первой торговой встрече в конце апреля, готовясь к поездке Мнучина и Лайтхайзера в Пекин. Трамп считал, что “тарифы — лучший друг человека” (что меня пугало), но, по крайней мере, напутствуя Мнучина он посоветовал надрать китайцам задницу” (что мне нравилось).

Глядя на меня, Трамп сказал, что Китай строго соблюдает санкции против Северной Кореи, потому что они боятся торговой войны с нами. Это было лишь отчасти правильно: на мой взгляд, Китай не строго соблюдал санкции. Мнучин и Кудлоу предсказали глобальную депрессию, если разразится настоящая торговая война, но Трамп отмахнулся:

— Китайцам насрать на нас; они хладнокровные убийцы [в торговле].

Да, торговые проблемы обещали быть тем еще приключением.

Макрон прибыл 24 апреля с первым государственным визитом за время правления Трампа. Насыщенная церемонией, должно быть, произвела впечатление даже на французов. К разочарованию прессы, не случилось никаких происшествий. Делегации Франции и США выстроились в ряд на Южной лужайке, президент и первая леди находились в зале дипломатической приемной, ожидая прибытия Макронов, а военные оркестры играли вдали. Военный церемониал впечатлял, особенно когда Старая гвардия Флейтистов и Барабанщиков, одетых в форму времен Войны за независимость, промаршировала, играя “Янки Дудль”. Это было воздаянием, за все бюрократические мучения.

Перед встречей с Макроном наедине, Трамп дал интервью для прессы. Он охарактеризовал сделку с Ираном как “безумную”, “нелепую” и т. п. Я задавался вопросом, воспримут ли на этот раз люди это всерьез. Когда прессу выпустили из Овального кабинета, Трамп и Макрон говорили наедине гораздо дольше, чем ожидалось. Основная часть беседы состояла, как сказал мне позже Трамп, в том, что он объяснял французу, что мы выходим из сделки с Ираном, а тот тщетно пытался убедить Трампа не уходить. Вместо этого Макрон работал над тем, чтобы заманить Трампа в более широкие рамки переговоров по “четырем столпам”, которые обсуждались на расширенной встрече (четырьмя столпами являются: решение ядерной программы Ирана сейчас; решение завтра; программа Ирана по баллистическим ракетам; и региональный мир и безопасность). Макрон был умным политиком, пытавшимся превратить явное поражение во что-то, что звучало хотя бы несколько позитивно с его точки зрения. Говоря во время встречи почти полностью на английском языке, он недвусмысленно высказался о соглашении: “Никто не считает, что это достаточная сделка”, утверждая, что мы должны работать над “новым всеобъемлющим соглашением”, основанным на четырех столпах. Во время встречи Трамп поинтересовался моим мнением о сделке с Ираном. Я сказал, что это не остановит Иран от получения ядерного оружия и что нет никакого способа “исправить” основные недостатки сделки. Зная о склонности Трампа договариваться по любому вопросу, я упомянул знаменитое замечание Эйзенхауэра “Если вы не можете решить проблему, расширяйте ее”, и сказал, что по-моему именно это и делал Макрон. Это мы могли бы рассмотреть после снятия и повторного введения санкций.

— Вы не можете строить на плохом фундаменте, — согласился Трамп — Керри заключила плохую сделку. Я не говорю, что я собираюсь делать, но если я расторгну сделку, я открыт для заключения новой.

Кстати, в последующем телефонном разговоре Макрон сказал, что ему не терпится поторопиться с поиском новой сделки — но это не вызвало у Трампа никакого отклика.

Затем они перешли к торговле и другим вопросам, закончив около 12:25, чтобы подготовиться к совместной пресс-конференции. На ней ни один из президентов не сказал ничего нового или необычного об Иране, хотя в какой-то момент Трамп заметил:

— Никто не знает, что я собираюсь делать… Хотя, господин президент, у вас есть довольно хорошая идея.

Последующий официальный ужин был очень приятным (если вы любите есть до 22:30). Но даже при этом мы с Гретхен пропустили последующее развлечение, как и Джон Келли и его жена Карен, с которыми мы столкнулись, когда все забирали портфели и рабочую одежду из наших офисов по дороге домой.

Саммит Трампа и Меркель 27 апреля был скорее рабочим визитом, чем государственным, поэтому не таким грандиозным, как у Макрона. Встреча Трампа один на один с Меркель длилась всего пятнадцать минут перед большим заседанием. Трамп посетовал на то, что Германия “кормит зверя” (имеется в виду Россию) через трубопровод «Северный поток-2», и что Евросоюз, по его мнению, ужасно относится к США. Мне было ясно, что Трамп считал Германию пленницей России. Трамп также использовал фразу, которую я позже слышал бесчисленное количество раз: “ЕС хуже Китая, просто он меньше”, добавив, что ЕС был создан для того, чтобы воспользоваться преимуществами США. Меркель, конечно, все оспаривала. Она также попросила отложить на 3–4 месяца введение глобальных тарифов на сталь и алюминий, которые рассматривал Трамп, чтобы ЕС мог вести переговоры с США. Трамп ответил, что не хочет вести переговоры с ЕС. «Жаль, он не испытывает таких чувств к Северной Корее», — подумал я. Трамп уже обратился к неспособности Германии выполнить свои обязательства по увеличению расходов на оборону до 2 % ВВП. Меркель продолжала настаивать на продлении тарифов хотя бы на два месяца, но Трамп был непреклонен — это по-прежнему было бы пустой тратой времени. Он спросил, когда Германия достигнет 2 процентов, и Меркель невинно ответила 2030, что вызвало улыбку даже у немцев. Трамп сказал, что она говорила то же самое в течение 16 месяцев. Что касается тарифов, Меркель наконец сказала, что он, как свободный человек, может делать все, что захочет.

Иран упомянули мимоходом. Меркель попросила нас остаться в сделке, а Трамп отреагировал с безразличием. На пресс-конференции Трамп сказал, что Иран не будет создавать ядерное оружие, и это было в значительной степени так. Возможно, более значимым событием стал новый израильский удар по иранским позициям в Сирии на следующий день, что, как опасались в Пентагоне, может спровоцировать ответный удар Ирана (вероятно, через шиитское ополчение в Ираке) по американским силам. Этого не произошло, и в любом случае Трамп казался равнодушным. Проинформировав Нетаньяху о своих взглядах на Иран, Трамп сказал, что вся сделка основана на лжи, Иран выставил США дураками и что Израиль должен чувствовать себя свободно, публично нарушая сделку, что, конечно же, Нетаньяху уже активно делал.

Шли дни, и я спокойно подтвердил Мнучину, Хейли, Коутсу, Хаспел и другим, что все указывает на выход из соглашения с Ираном в начале мая и что нам всем нужно подумать о надлежащем внедрении решения и последующих шагах в соответствующих областях. Мнучин настаивал, что ему нужно шесть месяцев, чтобы вернуть санкции в действие, чего я не мог понять. Почему бы не ввести повторные санкции в действие немедленно, с небольшим льготным периодом, скажем, тремя месяцами, чтобы позволить предприятиям корректировать существующие контракты и тому подобное? Это была постоянная проблема с Казначейством при Мнучине. Казалось, он был так же озабочен смягчением последствий санкций, как и их введением с самого начала. Неудивительно, что Иран, Северная Корея и другие страны так хорошо обходили санкции: у них всегда было достаточно времени, чтобы подготовиться из-за подхода Мнучина (который, по сути, был тем же, что у Обамы). Помпео согласился, что санкции должны вступить в силу немедленно. Мы одержали небольшую победу, когда Мнучин сократил период “свертывания” для большинства товаров и услуг со 180 дней до 90 дней, за исключением нефти и страхования, которые он сохранил на уровне 180 дней. Конечно, нефть была в подавляющем большинстве случаев самым важным экономическим вопросом, поставленным на карту, так что отступление Мнучина вряд ли было значительным. И мы говорили не просто о “сворачивании” существующих контрактов, а о льготном периоде, в течение которого можно было бы заключать и исполнять новые контракты без какого-либо запрета вообще. Это было заведомо обречено на провал.

Помпео, Мэттис и я провели наш первый еженедельный завтрак в Пентагоне 2 мая в шесть утра, и Мэттис продолжал выступать против вывода войск. Было ясно, что Трамп принял решение. До конца недели подготовка к объявлению о выходе, в частности подготовка официального документа о решении президента, чтобы убедиться, что не осталось лазеек, через которые сторонники могли бы пролезть обратно. Работа над речью Трампа продолжалась до тех пор, пока текст не был подготовлен для телесуфлеров. Хотя я предлагал объявить о выходе 7 мая, Сандерс сказал мне, что у Первой леди на этот день было запланировано мероприятие, поэтому мы перенесли его 8 мая. Так решаются важные государственные вопросы. И, на самом деле, даже тогда Трамп колебался, размышляя о той или иной дате, буквально до последней минуты.

В субботу, 5 мая, состоялся последний, поверхностный телефонный разговор Трампа и Мэй по Ирану и другим вопросам. Министр иностранных дел Борис Джонсон прибыл в Вашингтон в воскресенье вечером для дальнейших обсуждений. В ту же ночь Мэттис отправил мне домой секретный документ, в котором снова высказался против вывода войск, но по-прежнему не просил о встрече на высоком уровне для обсуждения. Мне хотелось сказать, что его позиция и так хорошо сохранилась для истории, но я воздержался. Пентагон все еще не сказал нам, что ему придется делать в оперативном плане, если США уйдут, перейдя от открытого противостояния к партизанской войне.

Я увидел Джонсона в своем офисе в девять утра в понедельник. Мы рассмотрели недавние встречи Трампа с Макроном и Меркель, а также идею Макрона о “четырех столпах”. Джонсон сказал, что они думали в том же направлении. Он, как и Макрон, подчеркнул, что Британия полностью понимает слабые стороны существующей сделки. Я объяснил, почему объявление будет сделано в ближайшее время, хотя, зная Трампа, я не сказал, что это будет на следующий день. Тогда мы не просто впали бы в бездействие, а вернули бы в силу все санкции США, связанные с ядерной программой, которые были заморожены в результате сделки. Когда мы расставались, я напомнил Джонсону, что хочу помочь с Брекзитом. Позже я поговорил с Седвиллом об этом разговоре, а позже разговаривал по телефону с Этьеном, когда он воскликнул, что Трамп только что написал в Твиттере:

Я объявлю о своем решении по иранской сделке завтра из Белого дома в 14:00.

Этьен следил за твитами Трампа более внимательно, чем я! Не было никаких сомнений в том, что грядет, что я подтвердил израильскому послу Рону Дермеру и нескольким другим, хотя никто и не нуждался в особых объяснениях.

Трамп произнес речь примерно в 14:15. Затем мы все вернулись в Овальный кабинет, чувствуя, что все прошло так, как планировалось, и что речь будет хорошо принята. Около половины третьего я провел встречу с репортерами в зале брифингов Белого дома, которая велась в записи. На этом мы закончили.

Потребовался месяц, чтобы разорвать ядерную сделку с Ираном, показав, как легко это сделать, если кто-то возьмет дело в свои руки. Я сделал все возможное, чтобы подготовить наших союзников Великобританию, Германию и Францию к тому, что произошло, потому что они, казалось, были совершенно не готовы к возможному выводу войск США. Многое еще предстояло сделать, чтобы поставить Иран на колени или свергнуть режим, несмотря на заявленную политику Трампа об обратном, но мы отлично начали.

В течение нескольких месяцев после вывода войск продолжалась работа по выполнению решения Трампа о повторном введении экономических санкций и по принятию других шагов по усилению давления на Тегеран в соответствии с его решением выйти из ядерной сделки. По сути, первоначальный план состоял в том, чтобы вернуть в действие все предыдущие санкции, приостановленные Обамой, а затем внести коррективы, чтобы закрыть лазейки, усилить правоприменительную деятельность и превратить кампанию в “максимальное давление” на Иран. 26 июля состоялось закрытое заседание СНБ. Самой интересной частью встречи были усилия Мэттиса преуменьшить общую важность Ирана в международной матрице угроз, с которыми сталкиваются США. Он сказал, что Россия, Китай и Северная Корея являются более серьезными угрозами. Его доводы были расплывчатыми, и я был рад видеть, что Помпео и Мнучин дали отпор, определенных В Стратегии национальной безопасности, одобренной Трампом еще до моего прихода, Иран был обозначен одной из четырех главных угроз. Но протесты Мэттиса против серьезного отношения к Ирану будут преследовать нас вплоть до его отставки в конце 2018 года. Эта встреча была настолько важной, что она просочилась в прессу и была опубликована на следующий день. Тем временем иранская валюта стремительно падала.

В середине августа 2018 года, а затем снова в январе 2019 года я ездил в Израиль, чтобы встретиться с Нетаньяху и другими ключевыми израильскими официальными лицами. Иранский вопрос был жизненно важен для Израиля, и Нетаньяху стал ведущим стратегом по свертыванию иранских программ создания ядерного оружия и баллистических ракет. Он также ясно понимал, что смена режима — это, безусловно, наиболее вероятный способ навсегда изменить поведение Ирана. Даже если это не было заявленной политикой администрации Трампа, это, безусловно, могло произойти, когда последствия санкций усилились. Более того, учитывая мнения арабских нефтедобывающих государств Ближнего Востока, в течение многих лет существовало молчаливое согласие между ними и Израилем о том, что Иран является общей угрозой. Этот консенсус одновременно делал возможным новый толчок к разрешению израильско-палестинского конфликта, которое в стратегическом плане мог бы принести большую пользу Америке. Другой вопрос о том, сможем ли мы максимально эффективно это использовать.

К началу сентября нападения на посольство США в Багдаде и консульство США в Басре, несомненно, на мой взгляд, совершенные проиранскими шиитскими группировками боевиков, выявили новую напряженность внутри Администрации. Многие в правительстве и министерстве обороны сопротивлялись силовым ответам. Нежелание принимать ответные меры, тем самым увеличивая издержки для нападавших и, как мы надеемся, сдерживая их в будущем, отражало последствия политики эпохи Обамы. Даже за двадцать месяцев президентства Трампа не назначил новых людей и не сформировал новой политики. Это можно было понять в начале 2017 года, но то, что бюрократическая инертность сохранялась до сих пор, было чистой халатностью. Дебаты о том, как реагировать на такого рода нападения, продолжались на протяжении всего моего пребывания в должности.

Меня также беспокоило нежелание Казначейства оказывать давление на участие Ирана в глобальной системе обмена финансовыми сообщениями, известной как SWIFT. Республиканцы в Конгрессе были заинтересованы в том, чтобы прекратить дальнейшее подключение Ирана к системе, но Мнучин и Министерство финансов возражали. У них были понятные опасения, но они неизменно настаивали на том, чтобы не менять существующую политику, что является характерным признаком бюрократической инертности. Реальный ответ состоял в том, чтобы еще сильнее давить на Иран и работать над поиском новых способов всестороннего мониторинга Ирана, а не просто давать ему возможность продолжать использовать механизмы мониторинга, которые можно было бы заменить и, возможно, даже улучшить с небольшими усилиями. Сотрудники СНБ и я продолжали настаивать на этом, в основном за кулисами, и добились успеха позже — но в следующем году возникли еще более серьезные препятствия для нашей политики в отношении Ирана.

Когда мы приблизились к выходу из злосчастной ядерной сделки с Ираном, внимание Трампа переключилось на ядерную программу Северной Кореи. Чем больше я узнавал, тем более обескураженно и пессимистично смотрел на предстоящую встречу с Кимом. Я глубоко скептически относился к попыткам договориться с КНДР об отказе от программы создания ядерного оружия, которую Пхеньян уже много раз продавал США и другим странам в обмен на экономические выгоды. Несмотря на неоднократные нарушения своих обязательств, Северная Корея всегда уговаривала доверчивую Америку вернуться за стол переговоров, чтобы пойти на новые уступки. И вот мы снова за этим занялись, так ничему и не научившись. Хуже того, встреча легитимизировала Ким Чен Ына, коменданта северокорейского концлагеря.

После восьми лет ошибочной политики Обамы, которые, как я постоянно опасался, включали бы опасные уступки Северной Корее, как это было с Ираном, не говоря уже о провале шестисторонних переговоров администрации Буша-младшего и провале «согласованного рамочного соглашения» Клинтона, я беспокоился из-за рвения Тиллерсона встретиться с Ким Чен Ыном. Помпео сказал мне, что Трамп с самого начала своего правления был увлечен идеей этой встречи. Очевидно было, что возможности ей помешать не имели особых перспектив.

12 апреля, в разгар сирийского вихря, я встретился со своим южнокорейским коллегой Чон Юй Енгом, директором их Управления национальной безопасности. В марте в Овальном кабинете Чон передал Трампу приглашение Кима встретиться, которое тот принял под влиянием момента. По иронии судьбы, позже Чон почти признал, что именно он предложил Киму сделать это приглашение! Все это дипломатическое фанданго было придумано Южной Кореей и касалось скорее ее “объединительной” повестки дня, чем серьезной стратегии со стороны Кима или нашей. С моей точки зрения, понимание Югом наших условий денуклеаризации Северной Кореи не имело никакого отношения к фундаментальным национальным интересам США. На мой взгляд, это был сплошной театр без реального содержания. Я настоятельно призвал Чона избегать обсуждения вопроса о денуклеаризации на предстоящем 27 апреля саммите Север-Юг, чтобы помешать Пхеньяну занимакться своей любимой дипломатической игрой — вбивать клин между Южной Кореей, Японией и США. Я сказал Трампу, что нам нужна максимально тесная координация с Мун Чжэ Ином, чтобы избежать раскола между Вашингтоном и Сеулом. Я хотел сохранить американо-южнокорейский союз и избежать заголовков вроде “Трамп отвергает компромисс, предложенный Южной Кореей”, но он казался равнодушным.

Позже утром я встретился со своим японским коллегой Шотаро Ячи, который хотел, чтобы я как можно скорее услышал их точку зрения. Взгляд Токио на надвигающуюся встречу Трампа и Кима был диаметрально противоположен взгляду Южной Кореи — почти как мой собственный. Ячи сказал, что они считают, что решимость Севера получить ядерное оружие была неизменной, и что мы приближаемся к последнему шансу на мирное решение. Япония не хотела ничего из формулы “действие за действие”, которая характеризовала провальные шестисторонние переговоры Буша-младшего. “Действие за действие” звучало разумно, но оно неизбежно работало на благо Северной Кореи (или любого другого нарушителя режима нераспространения), принося северянам экономические выгоды, но затягивая демонтаж ядерной программы на неопределенное будущее. Предельные выгоды для Пхеньяна даже от скромной экономической помощи (или, например, смягчения санкций) были намного больше, чем предельные выгоды для нас от поэтапной ликвидации ядерной программы. Ким Чен Ын знал это так же хорошо, как и мы. В тот момент Япония хотела, чтобы демонтаж начался немедленно после соглашения Трампа и Кима и занял не более двух лет. Однако, основываясь на опыте Ливии, я настоятельно призвал к тому, чтобы демонтаж осуществлялся только от шести до девяти месяцев. Ячи только улыбнулся в ответ, но когда на следующей неделе Абэ встретился с Трампом в Мар-а-Лаго, Абэ попросил именно об этом — чтобы демонтаж занял от шести до девяти месяцев! Ячи также подчеркнул, что похищение Северной Кореей японских граждан на протяжении многих лет является очень эмоциональной проблемой в общественном мнении Японии и ключевым элементом успешной политической карьеры Абэ. В Мар-а-Лаго и позже Трамп пообещал заняться этим вопросом и добросовестно выполнял его при каждой последующей встрече с Ким Чен Ыном.

Директор ЦРУ Помпео, ставший первым контактером с КНДР со стороны администрации Трампа, уже договаривался о месте и дате саммита, а также о перспективе освобождения трех американских заложников. Ким хотел провести встречу в Пхеньяне или Пханмунджоме, и мы с Помпео согласились, что оба варианта были неприемлимы. Помпео считал Женеву и Сингапур двумя наиболее приемлемыми вариантами, но Ким не любил летать. Шаткие самолеты Северной Кореи все равно не могли долететь ни до одного из городов, а он сам не хотел слишком удаляться от Пхеньяна. У меня забрезжила надежда, что вся эта затея может рухнуть!

В Мар-а-Лаго Абэ подробно рассказал о ядерной программе Северной Кореи, подчеркнув, как и Ячи на нашей предыдущей встрече в Вашингтоне, что нам нужно действительно эффективное соглашение, в отличие от ядерной сделки с Ираном, которую Трамп так часто критиковал и говоря о которой сама администрация Обамы подчеркивала, что оно даже не подписано. Абэ также заявил, что Япония придерживается давней позиции о том, что при обсуждении баллистических ракет мы включаем ракеты малой и средней дальности (которые могут поразить значительную часть родных островов Японии), а также МБР (которые нужны северокорейцам для удара по континентальной части Соединенных Штатов). Аналогичным образом, Япония также хотела ликвидировать биологическое и химическое оружие Севера, что, как я согласился, должно быть частью любого соглашения с Пхеньяном. Трамп спросил Абэ, что он думает о недавнем визите Кима на встречу с Си Цзиньпином в Китай, и Абэ сказал, что это отражает влияние скрытой угрозы Америки применить военную силу и прекращение в соответствии с международными санкциями значительной части поставок нефти из Китая. Абэ подчеркнул, что удар США по Сирии за несколько дней до этого послал сильный сигнал Северной Корее и России. Отец Ким Чен Ына, Ким Чен Ир, был напуган, когда Буш-младший включил Север в “Ось зла”, и военное давление стало лучшим рычагом воздействия на Пхеньян. Я думал, что убедительная презентация Абэ повлияет на Трампа, но эффект оказался ограниченным. У японцев было такое же чувство, что Трамп нуждается в постоянных напоминаниях, это объясняло, почему Абэ так часто совещался с Трампом по Северной Корее на протяжении всего правления его администрации.

21 апреля Северная Корея с большой помпой объявила, что отказывается от дальнейших ядерных испытаний и испытаний баллистических ракет, поскольку и так является ядерной державой. Доверчивые СМИ восприняли это как важный шаг вперед, и Трамп назвал это “большим прогрессом”. Я увидел просто очередную пропагандистскую уловку. Если бы необходимые испытания были сейчас завершены, Пхеньян мог бы просто завершить работу, необходимую для производства оружия и систем доставки. Чон вернулся 24 апреля перед межкорейским саммитом Муна с Кимом в демилитаризованной зоне. Я был рад, что Чон предположил, что “Панмунджомская декларация” лидеров будет состоять всего из двух страниц, а это означало, что все, что в ней говорилось о денуклеаризации, не могло быть очень конкретным. Я почувствовал, что Южная Корея считает, что Ким Чен Ын отчаянно нуждается в сделке из-за давления, оказываемого санкциями, и что экономическое развитие является главным приоритетом Севера теперь, когда он стал государством, обладающим ядерным оружием. Я не нашел это рассуждение утешительным. Тем временем Помпео сужал варианты времени и места встречи Трампа и Кима: предполагалось, что она состоится, 12 или 13 июня в Женеве или в Сингапуре.

На фестивале Муна и Кима 27 апреля в демилитаризованной зоне было все, кроме летающих голубей с оливковыми ветвями, но на самом деле он был почти свободен от реального содержания. Мун позвонил Трампу в субботу, чтобы сообщить о результате своих переговоров. Он все еще был в восторге. Ким взял на себя обязательство “полной денуклеаризации”, предложив закрыть их ядерный испытательный полигон в Пунгери. Это была просто еще одна фиктивная “уступка”, вроде взрыва охладительной башни ядерного центра в Йонбьёне при Ким Чен Ире. Мун настаивал на том, чтобы встреча Трампа и Кима состоялась в Пханмунджоме, за которой немедленно последовала трехсторонняя встреча с участием обеих Корей и США. Во многом это была попытка Муна покрасоваться перед публикой в том числе и американской. Трамп, казалось, был охвачен восторгом, даже предложив перенести встречу с Кимом на середину мая, что было невозможно с точки зрения логистики. К счастью, Мун признал, что Ким предпочитает Сингапур, что помогло выбрать место проведения. Наконец Трамп сказал, что Помпео и я будем работать с Муном над датами, что было обнадеживающим.

Мун попросил Кима провести денуклеаризацию в течение одного года, и он согласился, что было приятно близко к предложенному мной сроку. По иронии судьбы, в последующие месяцы заставить госдепартамент согласиться на 1-годичный график было труднее, чем убедить Кима. Два лидера выработали стратегию дальнейших действий, и Трамп попросил Муна уточнить, что мы должны запросить у Северной Кореи. Это была умная дипломатия, потому что, что бы Мун ни написал, он уже не смог бы возразить, если бы мы попросили об этом, а если бы мы были жестче Муна, он, по крайней мере, высказал свое мнение. Затем Трамп поговорил с Абэ, чтобы выработать дальнейшую стратегию относительно встречи с Кимом в свете отчета Муна. Абэ повторил все ключевые моменты, высказанные им в Мар-а-Лаго, в отличие от чрезмерно оптимистичной перспективы Муна. Не доверяя Киму, Япония хотела конкретных, недвусмысленных обязательств как по ядерной проблеме, так и по похищенным. Абэ подчеркнул Трампу, что он был жестче Обамы.

Позже я разговаривал с Помпео, который в то время путешествовал по Ближнему Востоку и оттуда слушал призывы Абэ и Муна. Звонок последнего звучал как предсмертный. Помпео объяснил, что у Муна была остановка сердца в Саудовской Аравии. После еще нескольких колебаний мы остановились на Сингапуре для встречи на высшем уровне 12 и 13 июня. В понедельник утром Трамп позвонил мне по поводу моих выступлений на двух воскресных ток — шоу, где большая часть дискуссий касалась Северной Кореи. По его мнению, я был очень хорош на телевидении, а это значило, что я должен отвесить ему еще больше комплиментов. В конце концов, Мун сказал, что порекомендует Трампа на Нобелевскую премию мира. Трамп сказал, однако, что ему не понравилась моя ссылка на “ливийскую модель” денуклеаризации Северной Кореи из-за свержения Муаммара Каддафи семь лет спустя во время совершенно не связанной с этим Ближневосточной арабской весны. Я попытался объяснить, что “моделью” для аналитиков по нераспространению был полный отказ от ядерной программы Ливии, а не последующая непредсказуемая кончина Каддафи.

История показала, что я не справился. Трамп не смог понять, что причиной падения Каддафи стала непредвиденная Арабская весна, которая резко прокатилась по региону, начиная с 2011 года, а не его отказ от ядерного оружия в 2003 году. Это была не только ошибка Трампа. Многие совершили классическую логическую ошибку “post hoc, ergo propter hoc” (“после — значит вследствии»), например «Нью-Йорк Таймс», писавшая в 2019 году “Диктатор Ливии Муаммар Каддафи был убит в 2011 году после того, как отказался от своей зарождающейся ядерной программы”. Тем не менее, Трамп закончил разговор словами: “Отличная работа”. По иронии судьбы, сам Трамп сказал на более поздней пресс-конференции, что, когда он говорил о “ливийской модели”, он имел в виду “полное уничтожение” Ливии: “Теперь эта модель будет иметь место [с Северной Кореей], если мы не заключим сделку”. Через несколько минут после того, как Трамп сделал эти замечания, вице-президент дал мне пять и сказал: “Он прикроет твою спину!” Сам Трамп сказал: “С тобой все ясно, я все уладил!”

Были также значительные события на фронте с заложниками, где мы получали все больше указаний на то, что Северная Корея освободит трех американских заключенных, если Помпео лично полетит на Север, чтобы принять их и вернуть в Америку. Ни ему, ни мне не нравилась идея его поездки в Пхеньян, но освобождение заложников было достаточно важным, чтобы мы решили проглотить это. (Трампа не волновало, кто захватил заложников, он не видел в этом проблемы.) 4 мая Чон пришел ко мне в третий раз, чтобы сообщить более подробную информацию о встрече в Панмунджоме. Он подчеркнул, что он настойчиво подталкивал Кима согласиться на “полную, поддающуюся проверке и необратимую денуклеаризацию” — на такой формулировке мы настаивали долгое время, начиная с администрации Буша-младшего. Это было бы важным риторическим шагом для Северной Кореи. По словам Муна, Ким казался сговорчивым в контексте до Сингапура, но Ким никогда не брал на себя обязательства публично. Мун призвал Кима заключить “большую сделку” с Трампом, после чего конкретные детали можно было бы обсудить на рабочем уровне, подчеркнув, что какие бы выгоды Север ни получил, они придут после достижения денуклеаризации. Ким, сказал Чон, сказал, что он все это понимает. Мун хотел провести совещание с Трампом в Вашингтоне в середине или конце мая перед саммитом Трамп-Ким, на что мы в конечном итоге согласились. Позже в тот же день Ячи из Японии также пришел ко мне обсудить саммит Мун-Кима, показав, насколько внимательно Япония следила за всем процессом. Ячи хотел противостоять эйфории, исходящей от Сеула (не то, чтобы я ей поддался), подчеркнув, что мы не должны поддаваться традиционному подходу Севера “действие за действие”.

Помпео отправился в Пхеньян во вторник, 8 мая, забрал трех американских заложников и вернулся с ними в Вашингтон, прибыв на авиабазу Эндрюс после двух часов ночи в четверг. Трамп приветствовал возвращающихся мужчин на невероятной, наспех организованной посреди ночи церемонии прибытия в прямом эфире. Трое освобожденных американцев, по понятным причинам, были в восторге, торжествующе подняв руки, когда вышли из самолета под яркий свет прожекторов. Они любили выступать перед прессой и были хитом вечера, наслаждаясь, к счастью, возвращением из Северной Кореи, сильно отличающимся от возвращения замученного до полусмерти Отто Уормбиера. Вертолет Морской пехоты № 1 вернулся в Белый дом, проходя мимо совсем рядом с подсвеченным памятником Вашингтону — зрелище почти сюрреалистичное. Трамп был на седьмом небе от счастья даже в половине четвертого утра, когда мы приземлились на Южной лужайке — такой успех не смогли умалить даже либеральные СМИ.

Маневры перед встречей Трампа и Кима развивались быстро. В частности, мы беспокоились о влиянии Китая на северокорейцев, и внимательно следили за тем, что делают и говорят ключевые китайские игроки, такие как Ян Цзечи, бывший посол Китая в Вашингтоне во времена Буша-млаадшего, бывший министр иностранных дел, а ныне поднявшийся до уровня члена Государственного совета. У меня были опасения, что Пекин готовит почву для того, чтобы обвинить Соединенные Штаты в случае срыва переговоров, предупреждая, что северокорейские “сторонники жесткой линии” подрывают позиции Ким Чен Ына за освобождение американских заложников без какой-либо “взаимности” со стороны США. В соответствии с этим сценарием, внутри системы на Севере не было консенсуса, и это сильное сопротивление со стороны военных Пхеньяна означало, что переговоры оказались под угрозой срыва еще до их начала. Наш ответ? Сделать больше уступок. Это была одна из старейших игр в коммунистическом руководстве: пугать доверчивых западников рассказами о расколе между “умеренными” и “сторонниками жесткой линии”, чтобы мы согласились на неприятные результаты, чтобы поддержать “умеренных”. Чон действительно беспокоился по поводу недавнего заявления Севера о том, что на “закрытии” испытательного полигона Пунгери будут присутствовать только журналисты, а не ядерные эксперты, как они ранее обязались. Пхеньян мог бы с таким же успехом можно пригласить Микки Мауса.

Всю следующую неделю мы с Чоном постоянно разговаривали по телефону, готовясь к визиту Мун Чжэ Ина в Вашингтон и сингапурской встрече с Кимом. Мы неоднократно говорили о “закрытии” Пунгери, которое было чистой ложью, начиная с отсутствия каких-либо инспекций со стороны США или международных инспекторов, в частности, осмотра туннелей и подземных сооружений перед любыми приготовлениями или взрывами, закрывающими штольни (входы в туннели). Препятствуя таким инспекциям, Северная Корея скрывала ключевую информацию. Эксперты по ядерной криминалистике, как это было обычной практикой, могли бы экстраполировать важные выводы о размерах и масштабах программы создания ядерного оружия, других местах в Северном ядерном гулаге, которые мы хотели раскрыть и осмотреть, и многое другое. Из опыта работы МАГАТЭ в Ираке в 1991 году и после этого, который я лично пережил во время правления Буша-старшего, мы знали, что существует огромное количество информации, которую можно очень эффективно скрыть без надлежащих, постоянных инспекций на местах до, во время и после любой денуклеаризации. Последующий международный мониторинг, такой как взятие проб почвы за пределами штолен, не мог заменить инспекций внутри горы Пунгери, что Север прекрасно понимал. Эта пропагандистская игра свидетельствовала о недобросовестности Пхеньяна. Даже CNN позже говорила, что северокорейский подход “подобен топтанию на месте преступления”. Чон думал, что этот вопрос можно было бы поднять на межкорейской встрече в Пханмунджоме позже на этой неделе, но Север отменил встречу в последнюю минуту, что стало еще одним типичным пхеньянским гамбитом. Затем они прямо пригрозили отменить встречу Трампа и Кима, пожаловавшись на ежегодные американо-южнокорейские военные учения под названием “Макс Тандер”. Это была еще одна пропагандистская уловка, но она и последующие жалобы на эти военные учения, абсолютно жизненно важные для нашей совместной военной готовности, как оказалось, повлияли на Трампа сильнее, чем КНДР смела и мечтать.

Я рассказал Трампу об этом северокорейском извержении примерно в шесть тридцать вечера, и он сказал, что наша линия в прессе должна быть такой: “Какова бы ни была ситуация, меня это устраивает. Если они предпочтут встретиться, я готов. Если они предпочтут не встречаться, я тоже не против. Я полностью пойму”. Я позвонил еще раз около семи часов и долго слушал, как Трамп критикует южнокорейско-американские военные учения: он был против них в течение года, не мог понять, почему это стоило так дорого и было таким провокационным, ему не нравились полеты B-52 с Гуама, и так далее, и тому подобное. Я не мог поверить, что причина этих учений — быть полностью готовым к нападению Северной Кореи — не была объяснена раньше. Компетентные военные часто проводят учения. Особенно в альянсе, совместное обучение имеет решающее значение, чтобы союзные страны не создавали себе проблем во время кризиса. “Сражайтесь сегодня вечером” — таков был лозунг Вооруженных сил США в Корее, отражающий их миссию по сдерживанию и отражению агрессии. Снижение боеготовности может означать “сражайтесь через месяц”. Однако, как я понял, Трамп просто не хотел об этом слышать. Учения оскорбили Ким Чен Ына и были неоправданно дорогостоящими. Дело закрыто.

Тем временем мы работали над логистикой для встречи в Сингапуре. Был один критический момент — Помпео предложил, чтобы он, Келли и я были с Трампом всякий раз, когда он был рядом с Кимом, на что мы с Келли с готовностью согласились. Я также беспокоился о том, насколько сплоченными мы могли бы быть, учитывая ежедневные вспышки темперамента Трампа, к которым все привыкли в Белом доме. Один из таких странных эпизодов в середине мая включал пренебрежительные высказывания Келли Сэдлер, сотрудницы отдела коммуникаций Белого дома, о Джоне Маккейне. Ее комментарий, унижающий Маккейна о том, что «как он может проголосовать за кандидатуру Джины Хаспел на пост директора ЦРУ, если он все равно умирает”, просочились в прессу, немедленно вызвав бурю. Трамп хотел продвинуть Сэдлер, в то время как другие хотели уволить ее или, по крайней мере, заставить публично извиниться. Сэдлер отказалась, и это сошло ей с рук, потому что Трамп, который презирал Маккейна, позволил ей это. Сэдлер превратила свою собственную нечувствительность в оружие, обвинив других в утечке информации, что является частой наступательной тактикой в Белом доме Трампа. На встрече в Овальном кабинете Трамп обнял ее и расцеловал. Хотя это фиаско вряд ли было моей проблемой, в какой-то момент я пошел к Келли, полагая, что разумные люди наверняка смогут добиться извинений от этого непокорного сотрудника. После краткого обсуждения, когда мы были только вдвоем в его кабинете, Келли сказал: “Вы не можете себе представить, как отчаянно я хочу выбраться отсюда. Это плохое место для работы, скоро сами узнаете”. Он был первым, кто видел Трампа по утрам и последним — по вечерам, и я мог только догадываться, сколько ошибок он предотвратил за время своего пребывания в должности. Келли ругал прессу, на мой взгляд, вполне оправданно, и сказал: “Они возьмутся и за вас”. Я в этом и не сомневался.

Северная Корея продолжала угрожать отменой встречи Трампа и Кима и начала нападки уже лично на меня. В этом не было ничего нового, начиная с 2002 года при Буше-младшем, когда Северная Корея оказала мне честь, назвав меня “человеческим отбросом”. Они напали на меня, сославшись на ливийскую модель денуклеаризации (интересно, был ли у них источник в Белом доме, который знал реакцию Трампа), сказав: “Мы проливали свет на качества Болтона в прошлом, и не скрываем нашего чувства отвращения к нему”. Конечно, всем участникам переговоров с нашей стороны было ясно, что они действительно осуждают саму концепцию “полной, поддающейся проверке и необратимой денуклеаризации”. Южная Корея по-прежнему обеспокоена попытками Севера свернуть совместные военные учения. Даже «голубиная» администрация Муна прекрасно понимала, что учения имеют решающее значение для их безопасности, и беспокоилась, что это очередная попытка Пхеньяна вбить клин между Сеулом и Вашингтоном. Чон сказал, что Север явно пытается отделить Трампа от меня, рассказав, что на встрече Мун Чжэ Ина и Кима 27 апреля несколько северокорейских официальных лиц спросили о моей роли во встрече Трампа и Кима. Я снова почувствовал себя польщенным. Но что еще более важно, Северная Корея продолжала осуждать совместные военные учения, теперь взявшись за Муна: “Нынешние южнокорейские власти явно оказались невежественной и некомпетентной группой…” Такие атаки были не очень тонким способом Севера запугать Муна, чтобы он выполнял работу Севера за него, оказывая на нас давление, уловка, которая, как мы были уверены, не увенчается успехом.

Что еще более серьезно, глава администрации Кима не прибыл в Сингапур, как планировалось, 17 мая. Подготовка параноидальному лидеру КНДР была грандиозной, хотя и затмевалась тем, что потребовалось президенту США, чтобы совершить такое путешествие. Задержка с закладкой основы может в конечном итоге отложить или даже отменить саму встречу. К понедельнику, 21 мая, ни одна северокорейская передовая группа не прибыла, следовательно, никаких встреч с нашей командой в Сингапуре не было. Трамп начал задаваться вопросом, в чем дело, сказав мне: “Я хочу слиться [из Сингапура] раньше, чем это сделают они”, что звучало многообещающе. Он рассказал, что ему никогда не нравилось, когда женщины расставались с ним, он предпочитал бросать их первым (“Очень показательно”, — сказал Келли, когда я пересказал ему это). Один вопрос заключался в том, отменить ли встречу сразу после приезда Мун Чжэ Ина в город или подождать, пока он уедет. Я призвал Трампа действовать сейчас, потому что потом это выглядело бы как пощечина Муну, в чем не было необходимости. Трамп согласился, сказав: “Я могу написать в твиттере сегодня вечером”. По просьбе Трампа я поговорил с Пенсом и Келли, которые оба согласились, что ему следует написать. Я сообщил об этом Трампу, и тот начал диктовать, что может быть написано в его твите. После нескольких черновиков (соответствующим образом перепечатанных Вестерхаутом) он (или они) выглядел следующим образом:

Исходя из того факта, что диалог изменился в отношении Северной Кореи и ее денуклеаризации, я почтительно попросил своих представителей проинформировать Северную Корею о прекращении встречи 12 июня в Сингапуре. Хотя я с большим нетерпением жду встречи и переговоров с Ким Чен Ыном, возможно, в будущем у нас появится еще один шанс. В то же время я высоко ценю освобождение 3 американцев, которые сейчас находятся дома со своими семьями.

В последующем твите будет сказано:

Я разочарован тем, что Китай не смог сделать то, что необходимо, в первую очередь на границе [имеется в виду применение санкций], чтобы помочь нам добиться мира.

Затем Овальный кабинет был заполнен сотрудниками, готовившими Трампа к обеду с губернаторами штатов. Уходя, Трамп сказал, что, вероятно, напишет в Твиттере после ужина в “восемь или девять часов”. Я проинформировал о твитах Помпео и Пенса, все были уверены, что Трамп отменит Сингапур в тот же вечер. Но когда мы проснулись на следующее утро, никаких твитов не появилось. Позже Трамп объяснил Келли, что его мобильный телефон не работал накануне вечером, но он сказал мне, что хотел дать Муну высказаться, прежде чем отменить встречу. Итак, без всякого энтузиазма я встретился с Чоном и его коллегами за завтраком в гостиной, чтобы обсудить встречу Муна и Трампа позже в тот же день. Юг по-прежнему хотел, чтобы Мун прибыл в Сингапур для трехсторонней встречи после встречи Трампа и Кима.

Другой важной темой нашего обсуждения была декларация “о прекращении Корейской войны”. Первоначально я думал, что декларацию продвигает Север, но позже стал подозревать, что это работа Муна, исходящая из его программы воссоединения и поддержки, еще одна веская причина не покупаться на это. По существу, идея “окончания войны” не имела никакого обоснования, кроме того, что красиво звучала. Хотя из встречи в Сингапуре могло ничего не выйти, мы рискнули легитимизировать Ким Чен Ына не только назначив ему встречу с президентом США, но и проведя прозрачный “мирный саммит”, подрывающий экономические санкции, предполагая, что Север больше не опасен, и не только на ядерном уровне. Я был полон решимости остановить что-либо юридически обязательное, а также свести к минимуму ущерб от любого нежелательного документа, на который Трамп может согласиться. Я беспокоился о том, что Мун подсунет эти дурацкие прожекты Трампу, но что я мог поделать?

Я пошел в Блэр-Хаус, чтобы встретиться с Помпео перед нашей встречей в десять утра с Муном, министром иностранных дел Кан Ген Ва и Чангом. Мун был характерно оптимистичен в отношении Сингапура, и через час я вернулся в Белый дом (Помпео направился в Госдепартамент), чтобы рассказать Трампу, что мы обсуждали. Я присутствовал на одном из разведывательных брифингов, которые Трамп проводил каждую неделю с директором Национальной разведки Коутсом, директором ЦРУ Хаспел и сопровождавших их докладчиков. Я не думал, что эти брифинги были ужасно полезными, как и разведывательное сообщество, поскольку большая часть времени была потрачена на то, чтобы слушать Трампа, а не на то, чтобы Трамп слушал докладчиков. Я сделал несколько попыток улучшить подачу разведданных Трампу, но неизменно терпел неудачу. Имеем, что имеем. Когда я приехал из Блэр-Хауса, Трамп рассказывал докладчикам, что написал твиты об отмене Сингапура накануне вечером, но пришел к выводу, что может подождать еще немного, “потому что все еще есть некоторый шанс, что это может произойти”, и он не хотел отменять “до последней минуты”. Мне стало еще хуже, когда я увидел, до чего мы дошли.

Прибыл Мун, и вскоре после этого оба лидера приветствовали толпы прессы в Овальном кабинете. Пресс-конферецния, в основном по вопросам Китая, существенно сократила время встречи Муна с Трампом тет-а-тет. Трамп сказал, что существует примерно 25 % вероятность того, что встреча в Сингапуре состоится, о чем, я подозреваю, он также сказал Муну в частном порядке. В ответ Мун подчеркнул свою поддержку полной, поддающейся проверке и необратимой денуклеаризации, а также его оптимистичное мнение о том, что “вероятность того, что Сингапура не будет, равна нулю”. Трамп беспокоился, что выглядит “слишком встревоженным”, но Мун поспешил заверить его, что на самом деле встревожена Северная Корея, поскольку ничего подобного раньше никогда не случалось. Трамп сказал, что хочет структурированной встречи в Сингапуре, что меня шокировало (и чего в любом случае не произошло). Он спросил, почему экспертам не разрешили посетить Пунггери, и мы объяснили, что многие считают, включая меня, что Ким дал устное обещание закрыть испытательный полигон, на самом деле не понимая, что он говорит.

Как будто все и так было не так плохо, Ник Эйерс, начальник аппарата вице-президента, позвонил поздно вечером, чтобы сказать, что замминистра иностранных дел КНДР Чо Сон Хи выступил с язвительной атакой на Пенса, назвав его “политическим болваном” и фактически угрожая ядерной войной из-за замечаний Пенса в недавнем интервью Марте МакКаллум с «Фокс». Быстро получив и просмотрев полную информацию Пхеньяна, я связался с Трампом в десять вечера. Я объяснил ситуацию и предложил потребовать извинений, по крайней мере, подразумевая, что иначе Сингапур будет отменен. Но Трамп уже хотел спать.

На следующий день я пришел даже раньше обычного, изучая обширное освещение северокорейского взрыва в азиатской прессе, но отметив небольшое освещение в США, вероятно, из-за того, что заявление было опубликовано в поздний час. Я рассказал Келли, что произошло, и сказал, что у нас был телефонный разговор с Трампом в резиденции в восемь утра. Вошел Эйерс, чтобы сказать, что и он, и Пенс считают, что Сингапур следует отменить, Келли и Помпео согласились. Мы позвонили Трампу по громкой связи и я описал нападки Севера на Пенса, а также освещения событий в международной и американской прессе. Трамп попросил меня прочитать полный текст выступления замминистра иностранных дел Чо Сон Хи, что я и сделал.

— Иисусе, это жестко, — сказал Трамп.

Мы все согласились с тем, что такое хамство могло быть допущено только с явного одобрения Ким Чен Ына. Наши критики, скорее всего, обвинили бы нас в чрезмерной реакции, потому что, в конце концов, Северная Корея часто хамила. Да, все верно — но только потому, что предыдущие администрации США просто принимали риторику Северной Кореи без каких-либо последствий. Этому пора было положить конец.

Трамп без колебаний отменил встречу в Сингапуре. Он продиктовал письмо, которое мы несколько раз переделывали, но автором действительно был Трамп. Окончательная версия, отредактированная с небольшими исправлениями, была опубликована около девяти сорока пяти утра, за ней последовали два президентских твита. Мы также подготовили заявление, которое он мог бы зачитать на уже запланированной церемонии подписания законопроекта этим утром, подчеркнув, что “максимальное давление” на Северную Корею будет продолжаться. Я позвонил министру иностранных дел Сингапура Вивиану Балакришнану, чтобы рассказать ему о происходящем, застав его в Дубае во время пересадки с рейса на рейс. Он воспринял эту новость очень благосклонно, как несколькими неделями ранее воспринял первоначальную новость о том, что Сингапур выиграл право быть местом проведения саммита Трампа-Кима. Южнокорейцы не были столь любезны. Чон позвонил мне поздним утром, чтобы сказать, что наша отмена стала большим политическим конфузом для Муна, поскольку произошла сразу после его возвращения из Вашингтона, поездки, которая вызвала большие ожидания в Южной Корее. Я посоветовал Чону внимательно прочитать, что Чо Сон Хи сказал о вице-президенте Америки, но ни его ни Муна это не успокоило. Южнокорейский лидер высказал мне примерно то же, что и Чон, но помягче. Напротив, японцы были очень рады отмене саммита. Пока разворачивалась эта драма, Север устроил свой собственный маленький театр, “закрыв” Пунгери именно в том стиле «потемкинской деревни наоборот «, который мы ожидали.

В тот же вечер, менее чем через двенадцать часов после объявления об отмене Сингапура, мир поехал крышей. Трамп воспользовался чуть менее воинственным заявлением другого представителя министерства иностранных дел Северной Кореи, чтобы приказать нам вернуть встречу 12 июня в график. На мой взгляд, это была явная ошибка, Трамп будто кричал, что отчаянно хочет провести встречу любой ценой. В СМИ пошли сообщения о “дипломатии головокружения”, которые нервировали наших друзей по всему миру. Конечно, СМИ понятия не имели, что мы уже почти отменили Сингапур в понедельник, прежде чем Трамп все переиграл. Возобновляя встречу, Помпео поговорил с заместителем Ким Чен Ына Ким Ён Чолем, кадровым военным разведчиком. Было решено, что Чоль приедет в Нью-Йорк для дальнейшей подготовки. Помпео, Келли и я согласились, что мы должны настаивать на публичном заявлении самого Ким Чен Ына, а не полагаться на заявления официальных лиц министерства иностранных дел, и что мы должны отложить Сингапур на месяц в качестве страховки. Мы позвонили Трампу примерно в 8:50 утра, чтобы предложить ему этот вариант, но ему было плевать — он источал чистый восторг от того, какое “чрезвычайно теплое письмо” (имеется в виду заявление Северной Кореи) мы получили. Он не хотел “рисковать импульсом”, который у нас теперь был. У меня возникло искушение спросить: “Какой нахрен импульс?”, но я подавил его. Он продолжал:

— Мы сорвали большой куш. Если эта сделка состоится, это будет одна из самых выгодных сделок в истории. Я хочу сделать его [Кима] и Северную Корею очень успешными.

Это было удручающе. А ведь мы были так близки к тому, чтобы соскочить!

В субботу, к нашему общему удивлению, мы узнали, что Мун и Ким встретились двумя часами раньше в демилитаризованной зоне. Министр иностранных дел Кан сказал Помпео, что Ким попросил о встрече, и Мун, как и следовало ожидать, немедленно согласился. Чон также известил меня, сообщив, что сам он не присутствовал, но все прошло хорошо, и два лидера подтвердили соглашение о полной, поддающейся проверке и необратимой денуклеаризации и других вопросах. Ким сказал Муну, что он ожидает достижения “всеобъемлющей сделки” в Сингапуре, к которой Север активно готовится. Ким был немного удивлен решением Трампа “приостановить” встречу и испытал большое облегчение от того, что США изменили свою позицию. Мун подчеркнул, что США не примут концепцию “действие за действие”, хотя затем он буквально переобулся в прыжке и, по сути, намекнул, что это могло бы стать политической компенсацией США, если бы Север добился существенного прогресса в нашей концепции денуклеаризации. Лишнее подтверждение моего мнения, что Муна вообще стоило бы отстранить от переговоров. В то же время росло мое беспокойство из-за того, что в среднем звене госдепа предсказуемо и быстро вернутся к знакомому им неудачному подходу формата шестисторонних переговоров времен Буша-младшего, даже не заметив, что мы совершенно изменили стратегию. Тем временем Трамп был очень занят — он писал в твиттер:

В отличие от того, во что хотела бы убедить людей провальная и коррумпированная «Нью-Йорк Таймс», в администрации Трампа нет НИКАКИХ разногласий относительно того, как вести себя с Северной Кореей… а если бы и были, это не имело бы значения. @nytimes ошибалась во мне с самого начала!

На следующий день в демилитаризованной зоне делегация Северной Кореи во главе с неизменно приятным Чо Сон Хи на двусторонних переговорах с США отказалась даже использовать слово “денуклеаризация” в повестке дня встречи Трампа и Кима. Это было, к сожалению, очень знакомо. Я боялся, что было только вопросом времени, когда госдепартамент прогнется. Не говоря уже о Трампе, который был одержим “успехом” в Сингапуре. Мы находились в почти постоянном контакте с нашими южнокорейскими коллегами, и темпы нашей подготовки резко возросли. Абэ и японцы также изливали свои надежды, надеясь, что смогут удержать Трампа в соответствии с его предыдущими обязательствами. Абэ сказал Трампу в День поминовения, что то, как он провел саммит, было совершенно не похоже на то, как другие президенты США обращались с ними, и что Ким никогда не ожидал, что он осмелится отменить встречу. Трамп, сказал Абэ, сейчас говорит с позиции силы, очевидно, надеясь, что Трамп не допустит ошибок своих предшественников. Абэ настаивал на том, чтобы Трамп отстаивал не только нашу концепцию денуклеаризации, но, отражая давние позиции Японии, также затрагивал программы Пхеньяна по созданию биологического и химического оружия, а также все их баллистические ракеты, независимо от дальности.

Я обсудил положение дел с Трампом на следующий день после Дня поминовения, и, как ни странно, Трамп сказал:

— Мы не можем допустить, чтобы делегацию возглавила стая голубей. Скажите Помпео. Мне придется взять эту сделку на себя. Мы должны обсудить денуклеаризацию [в сингапурском коммюнике], мы должны это сделать.

Затем он велел позвонить главе делегации, что мы быстро и сделали, поговорив с очень удивленным сотрудником американского посольства в Сеуле. После дежурных любезностей Трамп сказал:

— Товар продаю я. Лично. Вы не торгуетесь о денуклеаризации — так им и скажите. Вы должны сказать ”денуклеаризация и точка», никакого пространства для маневра. И не нужно большой, официальной повестки дня с кучей формальностей.

Вот и все. Через несколько минут позвонил Помпео, расстроенный тем, что Трамп говорил напрямую с делегацией. Я объяснил, что произошло, включая мою озабоченность по поводу слабых формулировок в проекте коммюнике. “Я согласен с вами в этом”, — сказал Помпео, имея в виду, что мы должны были обсудить “денуклеаризацию”, но понимал ли он, что с этим не были согласны переговорщики от госдепартамента? Затем Помпео сказал мне, что Трамп хотел пригласить Ким Ён Чхоля на встречу в Овальный кабинет — очередное президентское “гениально”. Ни мы ни Келли это гениальным не считали, скорее совсем наоборот, но оставалось только смириться. Примерно тогда я и задумался, может мне стоит просто оставить свои попытки управлять разрешением северокорейского вопрос и позволить Трампу творить, что ему вздумается, вместо того, чтобы постоянно сглаживать дикие колебания политики, вызванные президентскими капризами. С другой стороны, мы имели дело с ядерным оружием в руках странного режима, поэтому мне не хотелось поворачиваться к нему спиной или уходить в отставку.

Лично Трамп, похоже, все еще не определился с тем, хочет ли он, чтобы Сингапур состоялся. Когда мы обсуждали стратегию перед отъездом Помпео в Нью-Йорк на встречу с Ким Ён Чолем, он ходил взад-вперед, прежде чем прийти к выводу:

— Я бы предпочел чтобы встреча состоялась. Но если мы не продадим им денуклеаризацию, другого товара у нас нет.

Затем он размылял вслух, что если встреча провалится, он бы ввел огромные тарифы — я уже не понимал, он путает тарифы с санкциями, или уже мысленно переключился с Северной Кореи на Китай.

Затем подводя итог, сказал, что хочет пойти на это. Это будет «отличное представление».

Приглашение Ким Ён Чоля в Белый дом даже не обсуждался, и мы с Помпео, покинув из Овального кабинета, согласились, что мы еще можем сбежать. Мы к сожалению, упускали из виду младшего Кима. Вечером Помпео порадовал нас с Келли, что северокорейский эмиссар был “одержим желанием предстать перед Трампом”, чтобы передать ему письмо от Ким Чен Ына. Но по всем существенным вопросам Чоль был непреклонен. Единственной хорошей новостью было то, что он не нуждался в Муне и не был заинтересован в трехстороннем саммите. Это было между нами, и в южнокорейцах не было никакой необходимости. Мы связались с Трампом, Помпео отчитался об обеде, и мы, наконец, пришли к желанию Ким Ен Чхоля передать ему письмо Ким Чен Ына.

— Очень элегантно, — воскликнул Трамп, — давайте сделаем это.

Келли и я пытались возражать, но безрезультатно. Ни аргументы о потенциальном политическом влиянии ни о самом Ким Ён Чоле (жестоком убийце и человеке, который, скорее всего, лично несет ответственность за смертельные пытки Отто Уормбиера), не произвели никакого впечатления. Поздно вечером мы попытались, с согласия вице-президента, хотя бы перенести встречу из Овального кабинета, но это тоже не сработало. Я откопал фотографию Билла Клинтона, сидящего в Овальном кабинете с двумя северокорейскими генералами, чтобы показать, что Пхеньян уже играл в эту игру раньше, но даже это не сработало.

Сотрудники дипломатической службы безопасности госдепартамента привезли мелкого Кима из Нью-Йорка в Овальный кабинет в час дня. Мы встретились, чтобы проинформировать Трампа, и Пенс снова попытался убедить его провести встречу в другом месте, например, в Зале дипломатической приемной. Трамп не слушал. На самом деле, он начал подумывать о том, чтобы отвести Ким Ын Чоля в спальню Линкольна, от чего мы также пытались его отговорить. Я забрал американского переводчика и направился к южному входу, где Келли уже ждал, чтобы встретить северокорейцев и сопроводить их в Овальный кабинет. Пока мы были там, агент Секретной службы сказал мне, что президент хочет, чтобы я вернулся в Овальный кабинет. Я был озадачен, но совершенно поражен, когда вошел в Овальный кабинет и столкнулся с Пенсом, который сказал, что ни он, ни я не будем присутствовать на встрече с Кимом. По Пенсу и Эйерсу было видно, что они в шоке. Эйерс сказал, что Трамп хотел встречу в узком кругу — только сам Трамп, Помпео, Ким и по переводчику от каждой стороны. К этому времени Трамп был почти в бешенстве, собирая стандартные подарочные наборы Белого дома (типа запонок). Одна коробка была слегка помята, и Трамп резко сказал Мадлен Уэстерхаут: “Ты испортила эту, возьми другую”. Затем он из-за чего-то накинулся на официального фотографа Белого дома. Я никогда не видел его таким взвинченным. Пенс великодушно предложил мне переждать в его кабинете. Никто из нас не думал, что передача письма Ким Чен Ына займет больше нескольких минут. Я все еще был ошеломлен тем, что меня выперли — не более ошеломлен, чем Пенс, но он все это время сохранял стойкость.

Ким Ын Чоль прибыл в час пятнадцать, и Келли проводил его в Овальный кабинет. Как он позже рассказал нам, Ким казался очень нервным, и как только они вошли в Западное крыло, он вспомнил, что оставил письмо Ким Чен Ына в машине и отправил за ним переводчика. Можно только представить, как Ким Ён Чоль думает о том, как объяснить “ Великому Преемнику”, что он забыл свое письмо. В кабинете вице — президента мы смотрели телевизор, пока пресса на Южной Лужайке отчаянно пыталась разглядеть, что происходит внутри. Время тянулось, мягко говоря, медленно. У нас был один светлый момент, когда Дон Макган пришел сказать нам, что подарки Трампа почти наверняка были нарушением санкций. Как часто говорит Макган — да, это вам не Белый дом Буша. Встреча, наконец, закончилась в два сорок пять. Трамп и Помпео вышли из Овального кабинета вместе с Ким Ён Чолем и проводили его до подъездной дорожки, где ждал его кортеж, а затем Трамп поговорил с прессой по пути обратно в Овальный кабинет.

Как только Ким покинул Овальный кабинет, мы с Пенсом вошли. Келли дал мне оригинал и грубый перевод письма Ким Чен Ына Трампу, сказав, что это единственный экземпляр. Письмо было чистой воды надувательством, написанным, вероятно, каким-то клерком северокорейского агитпропа, но Трампу это понравилось. Это было началом романа между Трампом и Кимом.

Президент с семьей уехали на выходные в Кемп-Дэвид, а мы собрались в кабинете Пенса. Ким Ён Чоль не сказал ничего нового о позиции Севера. Очевидно было, что они хотели политических гарантий, прежде чем согласиться на любую денуклеаризацию, и Трамп, казалось, был склонен дать им именно это. Поразительно, но, как и в предыдущих дискуссиях с Севером, экономические санкции казались второстепенными. Вероятно, это означало, что Северная Корея боялась военной мощи США больше, чем экономического давления, а также, вполне вероятно, указывало на то, что санкции оказались не такими эффективными, как мы думали. Келли сказал, что Север мог бы составить любое впечатление о дальнейших шагах Трампа. Он был готов сократить совместные с южнокорейцами военные учения, которые все равно считал дорогостоящими и провокационными. Пожалуй, это было худшим в переговорах — Северная Корея только что услышала от американского главнокомандующего, что наши военные возможности на полуострове подлежат обсуждению, несмотря на наши предыдущие опровержения. Это была уступка, которая могла расстроить даже Мун Чжэ Ина и его сторонников “Солнечной политики”, чьи расчеты основывались на сильном присутствии США. Для многих людей именно присутствие США позволило южнокорейским политическим левым с самого начала увлечься фантазией о “Солнечной политике”. Если бы мы когда-нибудь покинули Корею, они были бы фактически предоставлены сами себе и почувствовали бы последствия своей глупости, которых, как я полагал, они сами боялись. Как бы плохо это ни звучало, я чувствовал, что мы могли бы увести Трампа с уступа, так что, возможно, никакого реального ущерба нанесено не было. Как могла эта встреча продлиться час и пятнадцать минут? Последовательный перевод был одним из ответов, но на самом деле любая встреча с Трампом может длиться так долго или дольше. “Я болтун”, — он говорил несколько раз за время моего пребывания в должности. “Я люблю поговорить”.

Что делать дальше? Келли сказал, что, по его мнению, Трамп был готов к тому, что в Сингапуре ничего не произойдет. Я думал, что это было оптимистично. Мы говорили об установлении временных рамок, демонстрируя, что у мы не собираемся топтаться на месте целую вечность, пока Северная Корея разрабатывает и производит ядерные компоненты и баллистические ракеты. Мы расстались около 15:45, и я вернулся в свой офис. К моему удивлению, примерно в 16:10 зазвонил мой телефон. Звонили с коммутатора Кемп-Дэвида. Оператор сказал, что со мной хочет поговорить президент.

— Письмо было очень дружелюбным, вы не находите? — спросил он.

С президентом Дональдом Трампом положено соглашаться, а потом попробовать объяснить, что оно дружелюбное, но несущественное.

— Процесс пошел, — сказал Трамп. — Теперь я это понимаю. Мы просто проведем встречу, чтобы лучше узнать друг друга, а потом посмотрим, что получится. Это займет больше времени, чем я думал сначала.

Я подчеркнул, что ни снятие санкций, ни объявление о “прекращении войны в Корее” не должны происходить до тех пор, пока не будет завершена полная, поддающаяся проверке и необратимая денуклеаризация, которой всегда была политика Администрации. Казалось, он был восприимчив к советам. Я сказал, что продление обсуждений приемлемо, с одной важной оговоркой — время было на стороне Пхеньяна. Мы не располагали бесконечным временем, с чем он, казалось, смирился.

Фактически, Трамп добился того, что ему было на самом деле нужно, а именно приятных ему заголовков в прессе. Заголовков “Встреча 12 июня в Сингапуре все же состоится”.

В минувшие выходные я проинформировал Чона о встрече с Ким Ён Чолем. Южанин сказал, что Мун был просто в восторге от результата. Неосознанно вторя Трампу, Чон также сказал, что это не просто одна встреча, начавшийся процесс. Именно такой реакции Юга я и боялся. Тем временем на двусторонних американо-северокорейских переговорах в демилитаризованной зоне Север отклонил наш проект подхода к Сингапуру. Госдепартамент, столкнувшись с отказом, захотел предложить компромисс, фактически предлагая им все новые и новые варианты. По сути они вели переговоры сами с собой, а северокорейцы наблюдали за ними и посмеивались. Я видел это много раз раньше. К счастью, Помпео согласился с моим мнением о том, что мы не должны готовить никаких новых проектов пока Пхеньян не ответит на наш. Север наконец — то устно прокомментировал наш проект и сказал, что они представят письменные комментарии на следующий день. Удивительно, как это работает. Я также настаивал на переносе переговоров в Сингапур, чтобы вывести северокорейцев из их зоны комфорта в демилитаризованной зоне. После тяжелой борьбы — прежде всего борьбы с делегацией США, а не с Севером — мы так и сделали. Даже Чон согласился, что пришло время этому балагану прибыть в Сингапур.

4 июня обсудить саммит пришел Мэттис. Он тоже был обеспокоен мягкостью нашей позиции по ядерной программе Севера и тем, что меня, известного своей противоположной позицией, не допустили к встрече с мелким Кимом. Я заверил его, что о моей опале или отставке речь не идет. Мэттис решительно сказал “Хорошо”, объяснив, что он уверен в своей оценке, что Япония и несколько других ключевых государств региона поддерживают мою позицию не отменять санкции до полной денуклеаризации. Я удивился, впервые почувствовав, что Маттис неуверен и нервничает. Я не понимал почему, пока Эйерс несколько дней спустя не рассказал мне как Трамп во время обеда с Мэттисом, издевался над ним — среди прочего, за то, что он демократ, — “способами, которых никто никогда раньше не видел”.

Во вторник, 5 июня, мы с Помпео пообедали с Трампом. За столом мы обсуждали горячее желание Муна присутствовать в Сингапуре — тему, которая уже всколыхнула азиатскую прессу из-за утечек в Южной Корее. И была реально плохая новость — Трамп не скрывал своего восторга от перспективы войти в историю как человек, который положил конец Корейской войне. Я был согласен, что мы можем в какой-то момент продать Северу юридическое окончание войны 1950–1953 года, но именно продать, а не отдать бесплатно, что Трамп был готов сделать. Для него это просто не имело значения. Он думал, что это был просто жест, огромный резонанс в СМИ, и не видел никаких международных последствий. После обеда мы с Помпео отправились в мой кабинет. Мы решили, что должны разработать что-то, что можно было бы предложить в качестве альтернативы, но никаких хороших идей не появилось. Я знал, что Япония будет особенно обеспокоена тем, что мы можем пойти на эту уступку, поэтому я не мог дождаться возможности поговорить с Ячи, который прибывал в Вашингтон в тот же день.

Когда на следующее утро мы с Помпео завтракали в гостиной (Мэттиса в очередной раз не было в стране), мы обсуждали, что можно взять с Северной Кореи в обмен на коммюнике о “прекращении войны”, включая, возможно, базовое заявление об их программах создания ядерного оружия и баллистических ракет. Я сомневался, что Север согласится или согласится с какой-либо из наших других идей, но это могло бы, по крайней мере, предотвратить безвозмездную уступку США, “прекращающую” Корейскую войну.

Позже в тот же день премьер-министр Абэ ненадолго остановился в Вашингтоне по пути на ежегодный саммит G7, проходивший в том же году в Шарлевуа, Канада, чтобы еще раз помешать Трампу раздавать слишком щедрые подарки. Абэ подчеркнул, что северокорейцы — “выживальщики”, сказав: “Они вложили в свою систему все, включая собственные жизни. Они очень жесткие, очень проницательные политики… если они думают, что вы ведете с ними бизнес по-прежнему, они тоже вернутся к своим прежним привычкам”. Хотя у двух лидеров был хороший разговор о Пхеньяне, торговые вопросы были не такими радужными, с выпадами Трампа о несправедливом торговом дефиците, тем более что США согласились защищать Японию:

После этого наше внимание переключилось со встречи с Ким Чен Ыном на участие в G7. Оказалось, что дорога в Сингапур была вымощена руинами Шарлевуа. Встречи G7 и подобные международные мероприятия в какой-то момент истории имели смысл, и иногда приносили пользу, но во многих отношениях они просто превратились в самослизывающиеся рожки мороженого. Они есть, потому что они есть.

8 июня Трамп опоздал более чем на час, вылетев из Белого дома в Эндрюс на борту Морской пехоты № 1. Затем борт ВВС № 1 приземлился на канадской военно-воздушной базе Баготвилл, откуда мы вылетели на вертолете к месту проведения саммита в Ла-Мальбе, Квебек, все еще с часовым опозданием. Это было уютное местечко, но расположенное у черта на куличках. Не то чтобы это имело значение; как обычно, мы видели только внутреннюю часть просторного отеля, где остановились все семь глав правительств и их делегаций. Трамп прибыл с намерением пригласить Россию присоединиться к G7, из которой она была исключена в 2014 году после присоединения Крыма. Он нашел союзника в лице нового премьер-министра Италии Джузеппе Конте, проработавшего менее года. Открытие пленарных заседаний G7 было спорным, поскольку Трамп находился в осаде из-за своей торговой политики, пока он не выстрелил в ответ: G7 должна отменить все тарифы, все нетарифные торговые барьеры и все субсидии. Это, в частности, покорило европейцев, которые не собирались делать ничего подобного. Дискуссия действительно показала безудержное лицемерие международных торговых переговоров, где свободная торговля неизменно хороша для всех остальных, но не для привилегированных внутренних секторов, особенно фермеров в таких странах, как Франция и Япония, не говоря уже о США и Канаде.

Трамп провел двусторонние встречи с канадским премьером Трюдо и французским президентом Макроном, где разговоры о двусторонней торговле были далеки от дружеских. Трампу на самом деле не нравились ни Трюдо, ни Макрон, но он терпел их, насмешливо скрещивая с ними шпаги на встречах, откровенно подтрунивал. Я предполагаю, что они понимали, что он делает, и ответили тем же, подыгрывая ему, потому что это отвечало их более крупным интересам — не быть в постоянной размолвке с президентом США. Трамп справедливо пожаловался обоим на то, что Китай не играл по применимым правилам в международной торговле и слишком долго выходил сухим из воды. С Канадой Трамп хотел ратифицировать новое Североамериканское соглашение о свободной торговле (NAFTA), которое в значительной степени удовлетворяет его торговые цели с Мексикой и Канадой. В случае с Францией реальной целью Трампа был ЕС. Как обычно, он повторил старую фразу: “ ЕС хуже Китая, просто он меньше”. Трамп также пожаловался на Китай и многих других членов ВТО, которые называли себя “развивающимися”, чтобы воспользоваться более благоприятным торговым режимом. Это была лишь одна из многих областей, где ВТО нуждался в реформе, с чем на словах были согласны остальные члены G7. Трамп завершил встречу с Макроном словами:

— Вы знаете, Джон всю свою жизнь готовился к этой работе. Он был гением на телеканале «Фокс» и теперь ему приходится принимать трудные решения, чего ему не приходилось делать на телеканале, но он отлично справляется со своей работой.

Французы получили от этого удовольствие. Как и я, если уж на то пошло.

В традиционной манере G7 затем состоялся изысканный ужин для лидеров, за которым последовало представление цирка «Дю Солей». Я пропустил все самое интересное, чтобы продолжить подготовку к Сингапуру. К сожалению, также в традициях G7, шерпы — доверенные лица лидеров стран-участников — оказались в тупике из-за заключительного коммюнике. Европейцам нравилось играть в игры с этими коммюнике, ставя США перед неприятным выбором: либо пойти на компромисс с основными принципами политики, либо казаться изолированными от других. Для большинства профессиональных дипломатов изоляция хуже смерти, поэтому компромисс с принципами по сравнению с этим выглядел неплохо. Слабость европейцев заключалась в том, что они не мог и помыслить вообще обойтись без заключительного коммюнике. Ведь если бы не было заключительного заявления, возможно, встреча и не состоялась вовсе — и это обернулось бы для человечества невообразимыми ужасами. Поэтому вместо того, чтобы наслаждаться цирком, другие лидеры начали преследовать Трампа, жалуясь, что американский шерпа ведет себя жестко. Ужин также наполняли споры из-за того, что другие лидеры выступили против непродуманной идеи Трампа о возвращении России в G7. Поскольку G7 изначально задумывалась в 1970-х годах как форум для обсуждения экономических вопросов, большая часть работы легла на плечи председателя Национального экономического совета Ларри Кудлоу. Американский шерпа и его международный экономический персонал отчитывался совместно перед Кудлоу и мной.

Трамп должен был приказать спихнуть все на шерп и пусть они работают всю ночь. Однако он решил, что, лучше он сам и другие лидеры соберутся и сами проведут переговоры. К этому моменту Кудлоу присоединился к группе с целью подружиться с европейскими лидерами по международным экономическим вопросам. Келли, почувствовав беду, послал за мной около половины одиннадцатого вечера. Я столкнулся с ним, когда он выходил, говоря: “Это катастрофа”. После нескольких минут наблюдения стало ясно, что он прав. Лидеры сидели на плюшевых диванах и креслах, а вокруг суетились несколько десятков помощников. Ничего хорошего из этого не могло получиться. Сам Трамп казался очень усталым, так же выглядели и многие другие, но не Макрон и не Трюдо и уж точно не их помощники, которые продвигали политические программы, прямо противоречащие нашим. Для меня это было дежавю; на протяжении многих лет я участвовал в десятках таких медленно развивающихся провалов. Я попытался оценить, действительно ли Трамп так хотел коммюнике G7, что пошел бы на большие уступки, или ему было плевать. Я не был уверен, но похоже Трамп (который не потрудился подготовиться) на самом деле не имел ни малейшего представления о том, что поставлено на карту. К тому времени, когда я прибыл, Трамп и Кудлоу уже уступили ряд позиций, за которые велась тяжелая борьба. Я выступил по одному пункту против немецкой идеи о ВТО, но, похоже, никто на самом деле не понимал, о чем идет речь. Наконец, около одиннадцати часов, лидеры согласились, что шерпы должны продолжать самостоятельно, что они послушно и делали до половины шестого утра субботы. Я бы предложил просто обойтись без коммюнике, но это могло поставить Европу и Канаду в тупик. Но, как напомнил бы мне Джим Бейкер, я не был “тем парнем, которого избрали”.

Я нашел Кудлоу и нашего шерпа около 7:20 утра, и они подтвердили, что за ночь ничего особенного не произошло. Однако из-за того, что Трамп проснулся поздно, у нас не было брифинга до возобновления мероприятий G7. Я все еще был не против оставить Шарлевуа без коммюнике, но я хотел быть уверенным, что Трамп понимает последствия. У нас никогда не было этого разговора. Вместо этого я предложил перенести время нашего отъезда из Канады на десять тридцать, чтобы принудить остальных поскорее принять решение. Мы и так уезжали задолго до запланированного окончания G7, чтобы успеть прибыть в воскресенье вечером в Сингапур в разумное время, и я просто предлагал уехать немного раньше. Моя теория заключалась в том, что, выйдя из тепличной атмосферы саммита, Трамп мог бы спокойнее решить, как поступить с коммюнике. Келли и Кудлоу согласились. Трамп уже заскучал, устал и опоздал на завтрак, посвященный гендерному равенству. Услышав о его ускоренном отъезде, европейцы, у которых были другие идеи, спустились вниз прежде, чем мы смогли вывести его из комнаты.

Это было похоже на последний бой Кастера. Все это было пустой тратой времени, но обсуждения продолжались и продолжались, и мы с Кудлоу вели большую часть переговоров. Мы выиграли кое-что по мелочи (исключив европейское положение о том, что Иран соблюдал ядерную сделку, чего не было). Но в основном все, что мы делали — это производили выбросы углекислого газа, которые просто способствовали глобальному потеплению, о котором так беспокоились европейцы. Трамп все еще скучал, но мы согласовали окончательный документ и отправились на пресс-конференцию, прежде чем сесть на борт вертолета Морской пехоты № 1 и отправиться обратно на военно-воздушную базу Баготвилл, оставив Кудлоу держать оборону. Мы присоединились к Помпео, и борт ВВС № 1 отправился в Сингапур, на двенадцать часов вперед по часовым поясам, через базу Суда-Бей на Крите для дозаправки. «Ну хоть с этой говорильней покончено», — подумал я.

Трамп был рад отправиться на встречу с Ким Чен Ыном. Как только мы поднялись в воздух, я объяснил Помпео, что произошло в Шарлевуа. Я попытался вздремнуть, чтобы приспособиться к сингапурскому времени, и проснулся в воскресенье по греческому времени, незадолго до посадки в Суда-Бей. Борт № 1 предназначен для роскошного путешествия только президента — здесь нет лежачих сидений для свиты, и многие люди просто растянулись на полу. Пока я спал, Трамп опубликовал два твита, в которых отозвал поддержку коммюнике G7, что было беспрецедентным. Несколькими часами ранее он разбудил Помпео и вызвал к себе в кабинет, где устроил истерику по поводу того, что Трюдо использовал его заключительную пресс-конференцию, чтобы набрать очки против него. Трамп был любезен с Трюдо на своем пресс-мероприятии, и он был взбешен, что Трюдо не ответил взаимностью. Коммюнике было сопутствующим ущербом. Никто не разбудил меня, и когда я проснулся, я, очевидно, не мог вспомнить твиты, которые, как и следовало ожидать, доминировали в новостях, пока мы не приземлились в Сингапуре. Я позвонил Кудлоу, чтобы узнать, что вообще произошло. Тот объяснил, что все закончилось хорошо, если бы не пресс-конференция Трюдо. Трамп дал Кудлоу инструкции что говорить на воскресных ток-шоу: “Просто идите за Трюдо. Не касайся остальных. Трюдо — парень за твоей спиной”. Трамп также хотел сослаться на предстоящую встречу с Ким Чен Ыном, заявив, что отказ от коммюнике G7 показал, что “мы не принимаем никакого дерьма”, а на это определенно стоит обратить внимание. Не было никаких сомнений, что Трамп хотел, чтобы Кудлоу, а также помощник президента Питер Наварро и сенатор Линдси Грэм (которых я также проинформировал), дали себе волю. Наварро сказал, что “в аду было особое место” для Трюдо из-за того, как он обращался с Трампом. Наварро критиковали, но это было именно то, чего хотел Трамп.

Выглядя более усталым, чем раньше, как будто он мало спал в полете, Трамп теперь был одержим наблюдением за освещением в прессе прибытия Ким Чен Ына в Сингапур и тем, каким будет освещение его собственного прибытия ранним воскресным вечером. После приземления Трамп решил, что не хочет ждать встречи до вторника. Я согласился. Хотя у нас был запланирован перерыв для Трампа, чтобы подготовиться и оправиться от смены часовых поясов перед встречей лицом к лицу с Кимом, чем меньше времени мы проводили в Сингапуре, тем меньше времени оставалось на уступки. Если бы нам удалось сбежать из Сингапура без полной катастрофы, мы могли бы вернуть все в прежнее русло. В понедельник Трамп встретился с премьер-министром Сингапура Ли Сянь Луном во дворце Истана (бывшая резиденция британских генерал-губернаторов, а ныне резиденция премьер-министра). Помпео и я ехали с Трампом в “Бестии” (неофициальное название президентского лимузина). Он был в плохом настроении. Он думал, что саммит провалится, и приписал это давлению Китая. Трамп и Ли провели беседу один на один, а затем Ли устроил рабочий обед. Министр иностранных дел Сингапура Балакришнан только что посетил Пхеньян для подготовки к саммиту и заявил, что Северная Корея не страдает экономически и считает себя государством, обладающим ядерным оружием. Трамп ответил, что он совершил долгий перелет ради короткой встречи. Балакришнан сказал, что США уже отдали три вещи: во-первых, начать встречу с “уступки”, которую видели все, кроме Трампа, во-вторых, испытывали трудности с возвращением к нашей кампании “максимального давления”, также очевидными для всех, кроме Трампа, и в-третьих, сосредоточившись на Северной Корее, упускали из виду Китай, который и был настоящим стратегическим противником. Балакришнан был очень убедителен, и Трамп не мог быть счастлив услышать что-либо из этого.

После обеда, вернувшись в наш отель, Помпео проинформировал нас о состоянии переговоров с Северной Кореей, где мы оказались в тупике.

— Это упражнение в публичности, — сказал Трамп.

Да, именно так он и видел весь саммит.

После встречи с персоналом нашего посольства в Сингапуре, Трамп сказал Сандерсу, Келли и мне, что он готов подписать пустое формальное коммюнике, объявить о победе на пресс-конференции и уехать с гордо поднятой головой. Трамп пожаловался, что Ким Чен Ын встречался с представителями Китая и России, чтобы выставить США в дурном свете, но все равно твердил, что саммит в Сингапуре достигнет цели несмотря ни на что.

— Нам просто нужно ввести больше санкций, в том числе против Китая за открытие границы. Ким полон дерьма, у нас есть еще триста санкций, которые мы можем ввести в пятницу.

Все это привносило сумятицу (не то, чтобы бардака могло стать еще больше, с тех пор, как мы покинули Канаду), но мы с Келли сказали, что подготовим для него варианты к вечеру. Трамп поговорил с Мун Чжэ Ином, который все еще хотел приехать в Сингапур, но к тому времени Муну должно было быть очевидно, что трехсторонней встречи не будет: он даже не был в нужной стране. Мы также показали Трампу краткое “вербовочное” видео, подготовленное в СНБ, которое сулило Киму обещания экономического успеха, если он откажется от ядерного оружия. Трамп согласился показать его Киму во вторник (и позже показал на заключительной пресс-конференции).

Переговоры с Севером продолжались в течение всего дня, предположительно почти достигнув соглашения. Вскоре после этого я просмотрел то, что было помечено как “текст на шесть вечера”, с группой представителей госдепа, министерства обороны и СНБ. Я категорически сказал им, что не рекомендовал бы Трампу подписывать его. Затем прибыли Помпео и другие государственные деятели, и мы встретились в помещении для персонала Белого дома, чтобы обсудить текст. Я снова объяснил, почему я бы не подписал его, даже если бы все спорные формулировки были разрешены в пользу США, что было маловероятно. Северная Корея отказывалась согласиться на полную, поддающуюся проверке и необратимую денуклеаризацию, хотя они неоднократно делали это раньше. Они отвергали не только волшебные слова формулировок, но и саму концепцию, что для меня делало весь саммит бессмысленным. Я сказал, что мы не должны соглашаться ни на какие формулировки об окончании войны, не получив взамен чего-то конкретного. Помпео все больше нервничал. Помпео не защищал формулировки, которые я критиковал, и он понимал, что нам лучше не подписывать никаких документов, чем подписывать плохие. Все, что знал Помпео, это то, что Трамп хотел что-то подписать. Он не мог заставить себя признать, по крайней мере, перед сотрудниками госдепа, то, что знали мы оба: его департамент завел нас в тупик, где мы уступали одно очко за другим и ничего не получали взамен. И вот мы оказались здесь в самый последний момент, имея мало вариантов, и ни одного приличного.

Последовала секунда или две молчания, а затем, словно по невысказанному согласию, все остальные вышли, оставив в комнате только нас с Помпео. Мы договорились, что будем настаивать на включении ссылок на нашу концепцию денуклеаризации и резолюцию Совбеза ООН № 1718 (требующую от Северной Кореи не проводить ядерные испытания или запуски баллистических ракет), добавив новые пункты по вопросу о похищенных японцах и пообещав вернуть останки американцев, погибших во время Корейской войны. Состояние войны остается. Если бы это не сработало, мы бы вернулись к очень краткому заявлению, главным достоинством которого было бы то, что оно было бы очень кратким. Помпео и я объяснили это представителям госдепа, министерства обороны и СНБ, зная, что переговоры скорее всего затянутся до глубокой ночи. Трамп уже потерпел крах ранее — что честно говоря, было к лучшему — и будет спать до утра вторника.

Старший директор СНБ по азиатским вопросам Мэтт Поттинджер разбудил меня в час ночи, чтобы сказать, что переговоры зашли в тупик и что Помпео и Ким Ён Чоль встретятся в семь утра в отеле «Капелла «— месте проведения более поздней встречи Трампа и Кима. В восемь утра Трамп наконец встал, и мы отправились в отель. Трамп заявил, что удовлетворен “коротким заявлением”, с которым мы выступили. Меня это удивило — оно даже близко не походило на объявление о прекращении Корейской войны. На самом деле, это почти ни о чем не говорило. Мы увернулись от еще одной пули. Во время всего этого Трамп готовил твит о победе Верховного суда со счетом 5: 4 в деле о голосовании в Огайо, а также желал скорейшего восстановление Кудлоу, у которого был сердечный приступ, к счастью, незначительный, возможно, вызванный G7.

Затем мы отправились на церемонию прибытия и встречи Трампа и Кима. Ким с четырьмя помощниками вошли в комнату, где должна была состояться основная встреча. Мы все обменялись рукопожатиями, потом целую вечность тянулась совместная фотосессия… Когда толпа, наконец, ушла, Ким, через переводчиков предположил, что акулы пера точно попытаются состряпать какую-нибудь грязную историю. Трамп охотно поддержал разговор, высказавшись против «чудовищной нечестности» прессы. Затем он сказал, что, встреча один на один была очень позитивной, и ожидал, что после этого у двух лидеров будет прямой контакт по телефону. Смеясь, Ким отличил Трампа от трех его предшественников, заявив, что они не проявили бы лидерства для проведения саммита. Трамп прихорашивался, говоря, что Обама был готов совершить серьезные ошибки в отношении Северной Кореи, даже не поговорив сначала, намекая на их первую встречу (предположительно, во время периода транзита). Трамп сказал, что он знал, что они с Кимом почти сразу поладят. В ответ Ким спросил, как Трамп оценивает его, и Трамп ответил, что ему понравился этот вопрос. Он рассыпался в комплиментах, сказав, что видит в Киме умную, довольно скрытную, очень позитивную и искреннюю личность. Ким сказал, что в политике люди подобны актерам.

Трамп был прав в одном пункте. Ким Чен Ын точно знал, что делает, когда спросил, что думает о нем Трамп; это был вопрос, призванный вызвать положительный ответ или рискнуть закончить встречу прямо на месте. Задавая, казалось бы, наивный или острый вопрос, Ким на самом деле перекладывал бремя и риск ответа на другого человека. Это показало, что он просчитал Трампа и поймал поймал его на крючок.

Ким энергично заявлял, что он привержен денуклеаризации Корейского полуострова. Несмотря на то, что он знал, что есть люди, которые сомневаются в его искренности, эти люди ошибочно судили о нем по действиям его предшественников. Он не такой. Трамп согласился с тем, что Ким полностью изменил ситуацию. Однако, следуя сложившейся десятилетиями стандартной северокорейской линии, Ким возложил вину за неспокойную американо-северокорейскую историю на враждебную политику прошлых администраций США. Он сказал, что они с Трампом могли бы работать над тем, чтобы рассеять недоверие и ускорить темпы денуклеаризации. Я слышал все это раньше, но Трамп — нет, и он согласился с оценкой Кима, отметив, что в США, особенно в критикуемых Кимом прошлых администрациях, были «ястребы». Интересно, что Трамп заявил, что будет добиваться одобрения Сенатом любого ядерного соглашения с Северной Кореей, позитивно противопоставляя свой подход нежеланию Обамы добиваться ратификации иранской ядерной сделки. В этот момент Помпео передал мне свой блокнот, на котором он написал: “Сколько же в нем дерьма”. Я кивнул. Ким пообещал, что дальнейших ядерных испытаний не будет, и что их ядерная программа будет свернута необратимым образом.

Затем последовал трюк, доведенный до совершенства Иосифом Сталиным на встречах на высшем уровне с Франклином Рузвельтом во время войны, когда в советском Политбюро впервые были обнаружены “сторонники жесткой линии”. Ким “признался”, что у него были внутриполитические препятствия, которые он не мог легко преодолеть, потому что сторонники жесткой линии были как в Северной Корее, так и в Америке. По его словам, Киму нужен был способ заручиться общественной поддержкой в Северной Корее, сохраняя невозмутимое выражение лица, и он вмешался в совместные учения Южной Кореи и США, которые, по его словам, действовали людям на нервы. Ким хотел, чтобы мы сократили масштабы или вообще отменили учения. Он сказал, что обсуждал военные учения с Муном на их первом саммите (на котором была принята Панмунджомская декларация), и Мун сказал, что только США могут принять это решение. Трамп ответил именно так, как я и опасался, повторив Киму свой постоянный рефрен о том, что учения были провокационными и впустую тратили время и деньги. Он сказал, что переубедит своих генералов, которые никогда не умели заключать сделки, и пообещал, что учений не будет, пока обе стороны ведут добросовестные переговоры. Он весело сказал, что Ким сэкономил Соединенным Штатам кучу денег. Ким широко улыбался, время от времени посмеиваясь, к нему присоединился Ким Ён Чоль. Нам, конечно, тоже было весело. Позже в американской прессе появились утечки, очевидно, из Министерства обороны, о том, что Мэттис был недоволен тем, что с ним не проконсультировались перед тем как Трамп пошел на эту уступку. Конечно, Мэттис, а не Келли, не Помпео и не я, хотя в отличие от Мэттиса мы сидели прямо там. Трамп сказал, что с первого дня своего пребывания в должности он знал, что для него заключение сделок или переговоры, подобные этому саммиту, будут легкими. Трамп спросил Келли и Помпео, согласны ли они и оба согласились. Слава Богу, он не спросил меня. Ким сказал, что сторонники жесткой линии в Северной Корее будут впечатлены решением Трампа об учениях, и что дальнейшие шаги могут быть предприняты на следующем этапе переговоров. Он пошутил, что больше не будет сравнений размеров их соответствующих ядерных кнопок, потому что США больше не находятся под угрозой со стороны Северной Кореи, согласившись демонтировать испытательный комплекс для ракетных двигателей.

Когда встреча продолжилась, Ким поздравил себя и Трампа со всем, чего они достигли всего за один час, и Трамп согласился, что другие не смогли бы этого сделать. Оба рассмеялись. Трамп сказал, что Ким единственный человек дела. Ким согласился, что он все делает по-своему, и что они с Трампом поладят. Трамп вернулся к отмененным военным учениям, снова критикуя своих генералов. Ким снова рассмеялся. Трамп вспомнил, что полгода назад он называл Кима “маленьким человеком-ракетой”, и спросил, знает ли Ким, кто такой Элтон Джон. Ким думал, что “человек-ракета ” — это комплимент и узнав контекст продолжал смеяться. Тогда Трамп попросил, чтобы мы им наш фильм, переведенный на корейский. Северяне сосредоточенно уперлись в айпады, которые мы им дали. Когда фильм закончился, Трамп и Ким хотели подписать совместное заявление как можно скорее, но тут обнаружились несоответствия в переводе, поэтому разговор продолжился. Ким повторил, что у них была хорошая дискуссия, сказав, что он рад, что они с Трампом договорились следовать подходу “действие за действие”. Каким-то образом я пропустил, что Трамп пошел на эту уступку, но это были действительно волшебные слова, именно те, которых я хотел избежать, но с которыми Ким думал, что уходит. Ким спросил, будут ли санкции ООН следующим шагом, и Трамп сказал, что он открыт для этого и хотел подумать об этом, отметив, что у нас есть буквально сотни новых санкций, которые мы готовы объявить. Мы с Помпео понятия не имели, что он имел в виду. Трамп раздал северокорейцам мятные леденцы. Ким с оптимизмом смотрел на быстрое продвижение вперед и задавался вопросом, почему их предшественники не смогли этого сделать. Трамп быстро ответил, что они были глупы. Ким согласился, что для достижения всего этого нужны такие, как он и Трамп.

Затем наступил деликатный момент. Ким посмотрел через стол и спросил, что думают другие на нашей стороне. Трамп попросил Помпео начать, и Помпео сказал, что только два лидера могут договориться по историческому документу дня. Трамп радостно сказал, что США не смогли бы заключить сделку с Тиллерсоном, который был подобен гранитной глыбе.

К счастью, Ким сменил тему на возвращение останков американских солдат, и мне не пришлось ничего говорить. Снова уклонился от пули, в общем. Затем вошли официальные фотографы с обеих сторон, и встреча закончилась примерно в 11:10. После краткой остановки в комнате ожидания для Трампа, чтобы посмотреть массовое, продолжающееся телевизионное освещение, мы начали рабочий обед в 11:30.

— Это как день в стране фантазий, — сказал Ким. Наконец, кое-что, с чем я полностью согласился. Вступительная беседа была легкой: Ким описал свой визит накануне вечером в казино и гостиничный комплекс, один из самых ярких мест ночной жизни Сингапура. Ким и Трамп поговорили о гольфе, Деннисе Родмане и победе женской сборной США по футболу над Северной Кореей на Олимпийских играх 2016 года.

Разговор пошел по кругу, а затем Трамп повернулся ко мне и сказал:

— Вот Джон раньше был ястребом, но теперь он голубь. Есть что сказать после такого представления?

К счастью, все рассмеялись. Стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, я сказал:

— Президент был избран во многом потому, что он отличался от других политиков. Он ниспровергатель основ. Я с нетерпением жду возможности посетить Пхеньян, это, безусловно, будет интересно.

Ким почему-то подумал, что это смешно, и сказал:

— Мой народ встретит вас со всем радушием. Я хочу задать вам сложный вопрос. Вы думаете, что можете мне доверять?

Действительно, сложный вопрос, один из тех, которые он умел задавать. Я не мог ни сказать правду, ни солгать, поэтому сказал:

— Президент прекрасно разбирается в людях еще со времен своей работы в бизнесе. Если он может доверять вам, мы будем двигаться дальше.

Трамп добавил, что я постоянно выступал на «Фокс Ньюс», призывая к войне с Россией, Китаем и Северной Кореей, но внутри я совсем не такой. Северокорейцы встрепенулись и Ким сказал:

— Я много слышал о том, что посол Болтон говорил о нас всякие нехорошие вещи. Когда мы закончим, нам надо будет заселфиться вместе, чтобы я мог показать моим ястребам, что ты не такой уж плохой парень.

— Могу я поехать в Йонбьёнь? — спросил я. Последоввал новый взрыв смеха.

— Я могу сказать, что Джон очень верит в наши отношения, — продолжал изливать елей Трамп, показывая, как сильно может растягивать правду.

— Господин председатель, я рад, что вы смотрите ”Фокс Ньюс», — внес свою лепту я и все снова засмеялись. (Когда мы возвращались в Вашингтон, Тримп сказал мне, что реабилитировал меня перед ними. Как раз то, что мне нужно.)

Обед закончился, но мы все еще топтались на месте, потому что совместные заявления не были готовы. Трамп и Ким решили прогуляться по саду отеля. Наконец, мы провели церемонию подписания. Северокорейская делегация была очень впечатляющей. Все они хлопали в унисон, громко и сильно, например, всякий раз, когда Ким говорил или делал что-то примечательное, что резко контрастировало с неровным выступлением американской делегации. Трамп дал несколько интервью прессе один на один, прежде чем вскоре после четырех часов дня началось масштабное мероприятие для СМИ. Трамп неожиданно продемонстрировал наш фильм. Наконец, мы вылетели домой — мое самое заветное желание, прежде чем что-то еще пошло не так. Как только борт ВВС № 1набрал высоту, Трамп позвонил Муну, а затем Абэ, чтобы проинформировать их. Помпео тем временем остался в Сингапуре, а затем отправился в турне Сеул — Пекин — Токио, чтобы предоставить иностранным лидерам более подробный отчет. Трамп сказал Муну, что лучше и не могло быть, и они оба с воодушевлением говорили о том, что было достигнуто. Трамп немного запоздало спросил Муна о том, как выполнить соглашение, оправдывая свою забывчивость тем, что он был на ногах двадцать семь часов кряду — врал, конечно. Мун подчеркнул, и представители Сеула впоследствии публично повторили, что Ким взял на себя четкую приверженность денуклеаризации. Абэ выразил благодарность за то, что Трамп поднял вопрос о похищенных японцах в ходе беседы с Кимом один на один, не желая портить парад. Трамп сказал, что, по его мнению, Ким хочет заключить сделку.

Я также провел телефонные брифинги, в частности, поговорил с Пенсом, чтобы обсудить пункт об учениях, который республиканцы в Конгрессе уже критиковали. Помпео, застрявший в Сингапуре из-за неисправности его самолета, сказал, что Мэттис позвонил ему, очень обеспокоенный концессией. Помпео и я согласились, что нам следует встретиться с Мэттисом и Данфордом, как только мы все вернемся в Вашингтон, чтобы обдумать, как, избежать опасного ухудшения боеготовности США на полуострове. Еще на борту самолета мы с Трампом смотрели передачу «Фокс Ньюс», в которой репортер, цитируя неназванного представителя Пентагона заявил, что планирование учений продолжается по-прежнему. Это привело Трампа в восторг. Трамп хотел, чтобы я позвонил Мэттису и попросил его все прекратить, но вместо этого я попросил Миру Рикардель, также находившуюся на борту, позвонить другим сотрудникам Пентагона и сказать им, чтобы до дальнейших распоряжений они избегали публичных заявлений.

Мы приземлились в авиабазе Эндрюс чуть позже половины шестого утра в среду, 13 июня, и Трамп на кортеже вернулся в Белый дом. Я поехал домой, сопровождаемый охраной из Секретной службы, и по дороге прочитал очередной твит Трампа:

Только что приземлился — долгое путешествие, но теперь все могут чувствовать себя в большей безопасности, чем в тот день, когда я вступил в должность. Ядерной угрозы со стороны Северной Кореи больше нет. Встреча с Ким Чен Ыном была интересным и очень позитивным опытом. У Северной Кореи огромный потенциал на будущее!

Его было не остановить. Я разговаривал с Ячи на следующий день, и японцы, по-моему, были явно обеспокоены тем, что мы отдали и как мало получили взамен. Я старался сохранять спокойствие, но исход сингапурского матча был настолько неоднозначным, что нам нужно было вернуть ситуацию в прежнее русло, иначе мы рисковали быстро потерять контроль над событиями. И Япония, и Южная Корея были особенно озадачены подходом, который Трамп, казалось, использовал в своих беседах с Муном и Абэ, заявив, что Мун, в частности, будет “ближе” к ядерной сделке. Что именно имел в виду президент? Ни Помпео, ни я не имели ни малейшего представления, но мы оба были уверены, что и Трамп тоже. На самом деле, я пересматривал свою предыдущую точку зрения, задаваясь вопросом, не может ли более активное участие Южной Кореи в денуклеаризации настолько усложнить ситуацию, что мы могли бы предотвратить полный крах как нашей политики ядерного нераспространения, так и нашей стратегии обычного сдерживания на полуострове и в Восточной Азии в целом.

Я также поговорил с Мэттисом относительно “военных игр” и объяснил, как, по моему мнению, мы должны действовать дальше. Мэттис сказал, что его японские и южнокорейские коллеги уже звонили ему, по понятным причинам очень обеспокоенные. Он также сказал, чего я раньше не слышал, что шестью месяцами ранее Трамп также почти отменил учения, потому что Россия и Китай пожаловались на них, что было, мягко говоря, тревожно. Данфорд составлял список учений, которые могли быть затронуты, и мы договорились встретиться в Вашингтоне. Но Мэттису не сиделось на месте, позже в тот же день, он заявил, что хочет сделать заявление для прессы. Что бы в нем ни говорилось, на мой взгляд, это ставило под угрозу еще один президентский указ, суть которого, несомненно, не понравилось бы Мэттису. Зачем раскачивать лодку? Вероятно, потому, что это была бюрократическая уловка Министерства обороны: если Пентагон сможет дать достаточный отпор в Конгрессе, он сможет избежать ответственности за любое ухудшение боеготовности в Корее. Но это была рискованная стратегия, учитывая опасность того, что Трамп может сделать свой запрет на учения еще более радикальным и строгим. Я наконец смог убедить Мэттиса хранить молчание, но это потребовало усилий.

Помпео, Мэттис и я встретились за завтраком в гостиной в понедельник, 18 июня, и к этому времени Данфорда составил свой список учений. Мэттис утверждал, что боеготовность начала ухудшаться из-за отмены учений и снижение боеготовности будет ускоряться. Мы все были обеспокоены целью, как ближайшей, так и долгосрочной, не допустить ухудшения боеготовности на полуострове. По мере того, как регулярная плановая ротация офицеров начала распространяться и новые люди заменяли более опытных, отсутствие учений могло сказаться самым пагубным образом. Эта дискуссия сделала 1 сентября потенциально важной датой.

Мэттис был обеспокоен тем, что отменит слишком мало учений и навлечет на себя гнев Трампа, но я подумал, что нелепо отменять слишком много, навлекая гнев республиканского большинства на Капитолийском Холме. В конце концов мы договорились, что Пентагон выступит с заявлением о том, что два крупнейших ежегодных учения будут “приостановлены” (то есть не “отменены”). Однако в целом, помня, что китайцы предложили Помпео в Пекине, чтобы мы в ближайшие два месяца очень настойчиво добивались прогресса в отношениях с Пхеньяном, мы установили 1 сентября в качестве даты, к которой можно оценить, действительно ли переговоры были продуктивными.

До конца недели Трамп пребывал в эйфории. В пятницу, во время брифинга разведслужб, он воскликнул:

— Я никогда не смог бы сделать это с Макмастером и Тиллерсоном. Помпео проделывает отличную работу. У этого парня? — он указал на меня, — тоже все отлично. Трамп был рад, что покончено с играми в войнушку, и сказал, что он рад, что его предыдущие попытки отменить их были “отклонены”, потому что в противном случае ему “было бы нечего продать!” Трамп также сказал, что Ким Чен Ын “имеет в себе порочную жилку”, и что он мог быть “непостоянным”, вспоминая раздраженный взгляд, который Ким Чен Ын бросил на одного из своих чиновников во время переговоров. Трамп подписывал заметки, фотографии и газетные статьи для Ким Чен Ына, вспоминая свой звездный час в Сингапуре.

Одно важное замечание, сделанное Трампом в конце июня, подчеркнуло потенциальный рост разногласий между США и Мун Чжэ Ином, что все больше беспокоило нас. Понаблюдав за Муном в действии, Трамп пришел к пониманию, что у Муна была иная повестка дня, чем у нас, поскольку любое правительство ставит во главу угла свои национальные интересы. Для Муна это, вероятно, означало акцент на межкорейских отношениях, а не на денуклеаризации. Более того, Трамп хотел получить хорошие новости о Северной Корее перед выборами в Конгресс в 2018 году. С этой целью он хотел, чтобы Юг ослабил давление на воссоединение с Северной Кореей, поскольку приоритетом США была денуклеаризация. Еще меня пугало, что перед выборами Трамп хотел слышать только хорошие новости, что, конечно, невозможно было гарантировать. А Помпео никак не желал приносить плохие новости — чего слишком легко было избежать, пойдя на уступки Северной Корее.

Помпео запланировал возвращение в Пхеньян на 6 июля. Я беспокоился, что государственная бюрократия была так рада возобновлению переговоров, что, как и на бушевских шестисторонних переговорах, каждая новая встреча была возможностью все расставить по своим местам. Действительно, госдеп уже составлял графики с “запасными позициями” для делегации США еще до того, как они встретились с настоящими, живыми северокорейцами после Сингапура. Я решительно подчеркнул Помпео, что никакие серьезные переговоры не должны начинаться до тех пор, пока мы не получим обязательства Пхеньяна предоставить полную базовую декларацию по их ядерной и ракетной программам. Для контролеров вооружений это был основной шаг, хотя и вряд ли тот, который гарантированный успех. Элементарной практикой было то, что участники переговоров сравнивали то, что объявлялось, с тем, что уже было известно о возможностях противника в области вооружений, и что такие сравнения представляли собой проверку добросовестности в переговорах, а в случае Северной Кореи — искренности их “приверженности” денуклеаризации. Если бы страна грубо исказила свои ядерные активы, это показало бы нам, насколько серьезными были бы эти переговоры. Я часто говорил, что в отличие от многих других людей, я верю в Северную Корею. Они никогда меня не подводили. Я также надавил на Помпео в том, с чем согласились все эксперты по нераспространению: если северокорейцы серьезно настроены отказаться от ОМУ, они будут сотрудничать в важнейшей работе по разоружению (еще одна проверка серьезности их намерений), которая затем может быть выполнена за год или меньше. Госдеп хотел гораздо более длительного периода для разоружения, что было верным путем к неприятностям. Помпео не был в восторге от быстрого графика денуклеаризации, возможно, потому, что он беспокоился, что Север будет сопротивляться, и тогда ему все же придется нести президенту плохие новости…

Помпео отправился в Пхеньян после празднования 4 июля. Он перезвонил в Вашингтон в пятницу вечером (в субботу утром по корейскому времени), чтобы поговорить с Трампом, Келли и мной. Помпео сказал, что он провел пять часов на двух отдельных встречах с Ким Ён Чолем, которые были “невероятно разочаровывающими”. В субботу у Помпео снова были встречи, и он перезвонил в Вашингтон сообщить, что видел только мелкого Кима, а Ким Чен Ын так его и не принял. Это многое говорило о том, с кем Север хотел поговорить. После того, как Помпео покинул Пхеньян, Север назвал переговоры “достойными сожаления”, предъявив “одностороннее и бандитское требование денуклеаризации”. Вот и все хорошие новости. Помпео сказал, что Северная Корея хочет “гарантий безопасности” до денуклеаризации, и “проверка” будет только после денуклеаризации, а не до, что означает отсутствие базовой декларации и, следовательно, отсутствие возможности сравнить их ядерный потенциал “до и после”. На мой взгляд, это было совершенно неуместно.

Трамп согласился, сказав, что строить доверие — чушь собачья. Самое умное, что он говорил о Пхеньяне за последние месяцы… Помпео добавил, что корейцы как всегда просто тянут время. Пытаясь сообщить хорошие новости, Помпео сослался на пункт в заявлении Северной Кореи для прессы, в котором говорилось что-то вроде того, что «Ким Чен Ын по-прежнему доверяет президенту Трампу». В телефонных звонках в пятницу и субботу Трамп спросил, какое влияние Китай оказывает на Северную Корею. Помпео преуменьшил влияние Китая, в то время как Трамп считал его гораздо более важным. Я подумал, что оценка Помпео более точна, хотя за ролью Китая стоит понаблюдать. Затем Трамп сказал, что не может понять, почему мы воевали в Корейской войне и почему у нас все еще так много войск на полуострове, не говоря уже об этих военных играх. Вернувшись к Северной Корее, он сказал, что мы впустую тратят время. По сути, они говорят, что не хотят денуклеаризации. До конца разговора Трамп, похоже, не понимал, что Помпео на самом деле не видел Ким Чен Ына, спрашивая, передал ли Помпео копию диска Элтона Джона “Rocket Man” с автографом Трампа, которого у Помпео не было. Передача этого диска Киму оставалась первоочередной задачей в течение нескольких месяцев. Помпео перезвонил мне после разговора с Трампом, чтобы спросить, что ему говорить журналистам в Японии, где он остановился для дозаправки. Единственное, что меня удивило в поведении Северной Кореи, так это то, как быстро они вновь уперлись после Сингапура.

Трамп, очевидно, хотел скрыть плохие новости, чтобы они не стали достоянием общественности в разгар предвыборной кампании в Конгрессе, особенно отсутствие каких-либо доказательств того, что Северная Корея серьезно относится к денуклеаризации. Поэтому вместо этого он подчеркнул, что Север не испытывал ракеты или ядерное оружие. Я попытался объяснить, что задержка пошла на пользу Северной Корее. По всей вероятности, Север перемещал свое оружие, ракеты и производственные мощности в новые, более безопасные места, как это было десятилетиями, и продолжал производство оружия и систем доставки, придя к выводу, что, по крайней мере, на данный момент их программы испытаний выполнили свою задачу. Это, безусловно, была угроза для Японии. Возможно, что-то они даже хранили в других странах. Трамп махнул рукой, сказав, что они делают это уже много лет. Конечно, делают, в том-то и проблема! Но он снова увидел контраст между программой воссоединения Юга и нашей целью денуклеаризации, и поэтому решил не подписывать торговое соглашение с Южной Кореей KORUS, пока Сеул не продемонстрирует, что он по-прежнему жестко применяет санкции против Пхеньяна. Возможно, он думал, что сможет использовать KORUS в качестве рычага для ведения переговоров, но пока подписание соглашения было немного отложено. В конечном счете оно было подписано 24 сентября 2018 года. Но вы могли игнорировать риски, связанные с Северной Кореей, только до тех пор, пока Трамп считал, что за непокорностью Севера стоит Китай. Возможно, он думал, что решит торговые вопросы с Китаем, и тогда все остальное встанет на свои места. Если так, то он бредил.

В пятницу, 27 июля, я созвал заседание СНБ, чтобы обсудить все, что произошло после Сингапура. Все согласились, что “ничего особенного”. Помпео подчеркнул, что Северная Корея не предприняла никаких значительных шагов в направлении денуклеаризации и что существует “нулевая вероятность успеха”. Мое мнение было точно таким же. Было достигнуто общее согласие об ужесточении санкций различными способами: дипломатическими, экономическими и военными. Ни Мэттис, ни Помпео, ни я не поднимали нашу целевую дату 1 сентября, но, безусловно, держали ее в уме, ведь оставалось всего пять недель.

Подход Северной Кореи был иным. В начале августа Ким отправил Трампу одно из своих знаменитых “любовных писем”, в котором критиковал отсутствие прогресса после Сингапура и предлагал им вскоре снова встретиться. Помпео и я согласились, что такой встречи нужно избегать любой ценой, и уж точно не до ноябрьских выборов. Под таким политическим давлением, кто знает, что может выкинуть Трамп? Мы также согласились, что лучшим ответом на письмо было бы сказать, что Помпео готов вернуться в Пхеньян в любое время. Однако, когда я показал Трампу письмо Ким Чен Ына и объяснил нашу рекомендацию, Трамп сразу же сказал:

— Я должен встретиться с Ким Чен Ыном. Мы должны пригласить его в Белый дом.

Это была потенциальная катастрофа огромных масштабов. Я предложил вместо этого встретиться в Нью-Йорке на открытии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре, но Трамп отказался:

— Нет, там слишком много всякого происходит.

К этому времени в Овальный кабинет пришли остальные, включая Келли и я прошептал ему, что они ни за что не должны снова встречаться. Келли полностью согласился. Помпео, путешествующий по Азии, позвонил ближе к вечеру, и я объяснил, что произошло. Он сказал, что хотел бы видеть мое выражение лица, когда президент сказал, что хочет пригласить этого сукина сына в Белый дом!

Трамп написал Киму в Твиттере в тот день: “Спасибо за ваше милое письмо — я с нетерпением жду скорой встречи с вами!”

Хотя это было рискованно, мы подготовили письмо, которое Трамп подписал на следующий день, предлагая начать со встречи с Помпео в Пхеньяне. Трампу идея не нравилась — она была оскорбительна для Кима.

— Вы с Помпео несправедливы по отношению к Ким Чен Ыну, и я надеюсь, что это все не испортит, — сказал он, подписывая письмо и приписав внизу от руки: “Я с нетерпением жду скорой встречи с вами”.

Ну, хоть подписал.

Несмотря на планы новой поездки Помпео в Северную Корею, в конце августа, незадолго до того, как он должен был отправиться в Пхеньян, северокорейцы предупредили, что Помпео не увидит Ким Чен Ына в этой поездке и даже не должен беспокоиться о том, чтобы приехать, если он не привезет совершенно новые предложения, в том числе прекращение состояния войны. По сути, они предупредили, что денуклеаризация не стоит на повестке дня, но Помпео хотел проигнорировать угрозу и написал в Твиттере, что с нетерпением ждет встречи с Ким Чен Ыном. Неожиданно Трамп заявил, что Помпео вообще не должен уезжать. Пенс и Помпео спорили в ответ, настаивая на поездке, но Трамп все еще решал, как подать сигнал. В конце концов он вернулся к привычному твиттеру.

Я попросил госсекретаря Майка Помпео не ехать в Северную Корею в настоящее время, потому что я чувствую, что мы не добиваемся достаточного прогресса в отношении денуклеаризации Корейского полуострова…

…Дополнительно, из-за нашей гораздо более жесткой торговой позиции с Китаем я не верю, что они помогают процессу денуклеаризации, как это было раньше (несмотря на действующие санкции ООН).…

…Госсекретарь Помпео с нетерпением ожидает поездки в Северную Корею в ближайшем будущем, скорее всего, после того, как наши торговые отношения с Китаем будут урегулированы. В то же время я хотел бы передать свои самые теплые пожелания и уважение председателю Киму. Я с нетерпением жду скорой встречи с ним!

Я был в восторге. Еще одна пуля прошла мимо. Вскоре после этого я поговорил с Помпео, который смирился с решением Трампа. Сам Трамп заявил несколько дней спустя: “Санкции должны быть настолько сильными, насколько возможно. Не давайте им никакой передышки. Наложите еще больше санкций”.

Трамп все еще задавался вопросом, что Си Цзиньпин говорил Ким Чен Ыну. Я объяснил ему, что незачем об этом задумываться. Я с моим многолетним опытом легко мог представить их образ мыслей и даже набросал на одной страничке сценарий такого разговора:

«Послушай, Чен Ын, ты не можешь доверять Трампу, сколько бы приятных писем он ни написал. Он пытается обмануть вас, как и все капиталистические торгаши. Не поддавайся на это. Чего Трамп действительно хочет, так это превратить Северную Корею в Южную Корею. Трамп, Помпео и Болтон — все они одним миром мазаны. Они только прикидываются, что они другие, пытаясь заморочить тебе голову. Американцы мыслят краткосрочно. Они неустойчивы и непоследовательны, на них нельзя полагаться. Более того, Мун Чжэ Ин мыслит так же, как и они, только он еще хуже. Он пацифист. Мы можем обставить Муна, но американцы понимают только силу.

Вот почему ты должен держаться меня. Для вас это единственный способ сохранить свою программу создания ядерного оружия, получить реальную финансовую помощь и удержаться у власти. Если ты пойдешь по этому пути переговоров с американцами, ты скоро будешь висеть на дереве в Пхеньяне, гарантирую. Держичь меня.

Все, что тебе нужно делать, это продолжать прятать свое ядерное оружие, ракеты и производственные мощности. Наши друзья в Иране будут продолжать испытывать твои ракеты, как они делали это в течение двух десятилетий. Взамен ты можешь построить им ядерные боеголовки на своих скрытых подземных заводах. Я буду покупать больше иранской нефти и увеличивать наши капиталовложения туда, компенсируя санкции США. Тогда Иран будет делать то, что я скажу.

Чтобы обмануть США, продолжай возвращать кости их солдат. Они очень переживают из-за таких вещей. То же самое с Японией. Отправьте обратно тела людей, которых похитил твой отец. Абэ будет рыдать на публике и начнет давать вам чемоданы, полные долларовых купюр.

Прямо сейчас я нахожусь в торговой войне с Трампом. Он наносит некоторый ущерб экономике Китая, и если эта торговая война продолжится, это может сильно навредить нам. К счастью, Трамп окружен советниками с Уолл-стрит, которые мыслят так же краткосрочно, как и большинство американцев, и так же слабы, как Мун Чжэ Ин. Я соглашусь купить больше их драгоценных соевых бобов и часть их технологий (которые я затем украду и продам обратно их потребителям по более низким ценам), и это заставит их отступить.

Когда мы соберемся вместе в следующем месяце, я объясню более подробно. Я также выложу пакеты помощи, с которыми не может сравниться даже Япония. Я не нарушу никаких санкций ООН — мне и не придется этого делать. Я предоставлю материалы и помощь, на которые санкции не распространяются, и я буду удерживать пограничную полицию от слишком пристального наблюдения за происходящим. С тобой все будет в порядке. Вам не только не нужно отказываться от своего ядерного оружия, довольно скоро вы сможете заставить Южную Корею упасть к вам на колени, как спелый фрукт.

Мысли в долгосрочной перспективе, Чен Ын. Ты хочешь быть на правильной стороне истории, и это Китай. Американцы нам не друзья”.

Я уже перепробовал все остальные доводы и решил, что мне нечего терять. Я надеялся, что это может заставить его задуматься — но Трамп прочитав “сценарий”, никак на него не отреагировал. Ну, по крайней мере, он услышал то, что я считал реальностью.

29 августа Мэттис и Данфорд зачем-то провели пресс-конференцию, которая с треском провалилась. Мэттиса спросили о готовности вооруженных сил США в Корее в свете приостановки учений. Он дал длинный, сбивчивый ответ, содержание которого, однако, если внимательно прислушаться, указывало на раскол с Трампом по этому вопросу. Неудивительно, что Трамп начал разглагольствовать о том, что было не так с Мэттисом, генералами, учениями и так далее. Я сказал, что Мэттис работает над исправлением путаницы, но Трампа неудержимо тянуло в Твиттер, и чуть позже он написал:

ЗАЯВЛЕНИЕ БЕЛОГО ДОМА

Президент Дональд Трамп твердо убежден, что Северная Корея находится под огромным давлением со стороны Китая из-за наших крупных торговых споров с китайским правительством. В то же время мы также знаем, что Китай предоставляет Северной Корее …

…значительную помощь, включая деньги, топливо, удобрения и различные другие товары. Это не поможет! Тем не менее, президент считает, что его отношения с Ким Чен Ыном очень хорошие и теплые, и в настоящее время нет причин тратить большие суммы…

… денег на совместные военные учения США и Южной Кореи. Кроме того, президент может в любой момент снова начать совместные учения с Южной Кореей и Японией, если пожелает. Если он это сделает, они будут намного больше, чем когда-либо прежде. Что касается торговых споров между США и Китаем и других…

…точек преткновения, они будут решены со временем президентом Трампом и великим президентом Китая Си Цзиньпином. Их отношения и связь остаются очень прочными.

Конечно, это было смехотворно, но наших основных позиций не подрывало. С точки зрения Белого дома Трампа, это была победа, хороший день в офисе. На следующий день Китай раскритиковал твиты — на мой взгляд, уже прогресс. Мэттис сказал нам с Помпео на нашем еженедельном завтраке в Палате представителей 30 августа, что он сожалеет о пресс-конференции, которая подлила масла в огонь. Я надеялся, что он еще долго не решится выйти к журналистам.

Мун и Трамп поговорили 4 сентября. Трамп пожаловался, что у него была феноменальная встреча в Сингапуре и что была налажена хорошая дружба с Кимом, а теперь вдруг нет никакой сделки. Он задавался вопросом, что же произошло. Конечно, Сингапур не был “феноменальным” — если только вы не были северокорейцем. Ким Чен Ын не водил дружбу со своими врагами и не заключал с ними сделок. А Мун все еще пел про свою «Солнечную политику», уверял, что Ким полностью привержен улучшению отношений с Соединенными Штатами и денуклеаризации, но у Ким Ён Чоля и прочего его окружения были слишком дурные манеры. Ну да, ну да, плавали-знаем. Мун предложил Трампу снова встретиться с Ким Чен Ыном. Как раз то, что нам было нужно. Мун все еще хотел и сам встретится с Кимом, вероятно, по внутриполитическим причинам.

Помпео, Келли и я передали Трампу еще одно письмо Ким Чен Ына 10 сентября, которое он прочитал в Овальном кабинете, приговаривая: “Это замечательное письмо”, “ Это действительно хорошее письмо” и “Послушайте, что он говорит обо мне”, и зачитывая вслух один мироточащий отрывок за другим. Письмо явно было написано специалистами по рефлексам собаки Павлова, которые точно знали, как вызвать слюноотделение у подопытного животного — в данном случае у президента США Дональда Трампа, повышая его самооценку. Трамп хотел встретиться с Кимом, и он не хотел слышать никаких возражений.

— Джон, в вас много враждебности, — сказал он.

— Письмо написано диктатором маленькой поганой страны, — медленно, с расстановкой попытался объяснить я, — Это крысиное дерьмо не заслуживает, чтоб вы снова оказывали ему честь, пока не встретится с Помпео, на что согласился всего пару недель назад.

— Нет, Джон, в вас так много враждебности, потому что вы Скорпион, — отмахивался от меня Трамп, — конечно, больше всего враждебности во мне, но в вас тоже очень, очень дофига враждебности.

Мы продолжали препираться, но в итоге Трамп безапелляционно заявил:

— Я хочу провести встречу в первую неделю после выборов, и Майк должен сегодня же позвонить и договориться об этом. Вы должны сказать, что письмо [Кима] чрезвычайно милое. Президент обожает председателя Кима. Он хочет опубликовать письмо, потому что нашим народам так приятно видеть прочность наших связей, и он хочет провести встречу после выборов. Где бы председатель Ким хотел встретиться?

Покинув Овальный кабинет Келли сказал, что ему жаль, что президент был со мной так груб. Помпео тоже казался обескураженным. Я сказал, что был в восторге от результата. В конце концов, мы только что получили пятинедельную отсрочку любой возможной встречи Трампа и Кима, за это время в Трамп-лэнде могло произойти все, что угодно. Мы должны быть рады, что уходим из казино хотя бы с таким выигрышем.

Сохраняющейся, очень серьезной проблемой было неустанное желание Трампа вывести американские войска с Корейского полуострова в рамках общего сокращения американских вооруженных сил по всему миру. В начале октября Мэттис подтвердил свою озабоченность уровнем боеготовности наших частей на полуострове. Ему и Данфорду предстояло давать показания в Конгрессе после 1 января во время слушаний по бюджету и глупо было надеяться, что проблему не вытащат из него, когда он будет вынужден отвечать, находясь под присягой. Помпео, наконец, добился еще одной встречи с Ким Чен Ыном в середине октября, где Ким подробно жаловался на наши экономические санкции, но мало что предложил со своей стороны. Главным итогом встречи стало возобновление работы на рабочем уровне, что я считал неизбежным злом. Но мы, по крайней мере, пережили ноябрьские выборы в Конгресс без каких-либо серьезных катастроф и теперь можем столкнуться со следующим витком энтузиазма Трампа по поводу встречи с Ким Чен Ыном.

Через месяц после июньской встречи в Сингапуре с Ким Чен Ыном последовали три июльских саммита подряд: давно запланированная встреча НАТО в Брюсселе с нашими партнерами по самому важному альянсу Америки; Встреча Трампа с Терезой Мэй в Лондоне в рамках двусторонних “особых отношений”; и Трамп с Путина в Хельсинки — на нейтральной территории. Прежде чем покинуть Вашингтон, Трамп сказал:

— Итак, у меня есть НАТО, у меня есть Великобритания, которая находится в некотором замешательстве… И у меня есть Путин. Честно говоря, Путин может быть самым простым из всех. Кто бы мог подумать? Кто бы мог подумать?

Хороший вопрос. Даже если бы я не понял этого раньше, в течение этого напряженного июля стало особенно отчетливо видно, что Трамп не следовал какой-либо международной большой стратегии или даже последовательной траектории. Его мышление было похоже на архипелаг точек (например, отдельные сделки с недвижимостью), предоставляя остальным из нас различать — или создавать — политику. У такого подхода были свои плюсы и минусы.

После Сингапура я побывал в различных европейских столицах, чтобы подготовиться к саммитам. Одна из моих запланированных поездок была в Москву, где я должен был заложить основу для будущего визита президента. Эта остановка имела свои осложнения. Когда я рассказал Трампу о поездке, он спросил:

— Вам обязательно было ехать в Россию? Разве нельзя было все решить по телефону?

В конечном счете, он не возражал, когда я объяснил, почему предварительное рассмотрение вопросов поможет в подготовке. Вскоре после этого я спросил Келли, почему Трамп жаловался, и Келли сказал:

— Да все просто. Он беспокоится, что вы собираетесь его обойти.

Это прозвучало бы нелепо для любого президента, но не для Трампа. Да, я был польщен, но это было опасно. И как мне теперь делать свою работу, не подпитывая президентскую паранойю?

Трамп действительно хотел, чтобы Путин посетил Вашингтон, но русские на это не пошли, и мы обсуждали Хельсинки и Вену как возможные места встречи. Россия настаивала на Вене, а мы на Хельсинки. Оказалось, что Трамп тоже не одобряет Хельсинки, считая Финляндию чуть ли не сателлитом России. Он даже спросил Келли, является ли Финляндия частью России. Я попытался просветить его насчет исторических фактов, но Трамп быстро заскучал и сказал, что тоже хочет Вену.

— А в остальном — все, что они [русские] хотят. Скажите им, что мы сделаем все, что они захотят.

Однако после продолжительных переговоров мы все же согласились на Хельсинки.

Я приземлился в московском аэропорту Внуково во вторник, 26 июня, и на следующее утро отправился в Спасо-Хаус, давнюю резиденцию посла США в Москве. Джон Хантсман организовал завтрак с российскими аналитиками и влиятельными людьми, в том числе с бывшим министром иностранных дел Игорем Ивановым, которого я знал по работе во времена администрации Буша-младшего, а также с сотрудниками СНБ и посольства. Русские были почти единодушны в своем пессимизме относительно перспектив улучшения американо-российских отношений, несмотря на все то, что они читали о Трампе. Они считали, что фундаментальные американские взгляды на Россию, как в Конгрессе, так и среди широкой общественности, не изменились. Тут они были правы. Я сильно давил на вопрос о вмешательстве в выборы, зная, что большинство присутствующих незамедлительно сообщат об этом своим контактам в Кремле и в более широком смысле. Я хотел, чтобы об этом стало известно.

Затем Хантсман и наша делегация поехали в Совет Безопасности РФ на Старой площади, недалеко от Кремля. Мой коллега, Николай Патрушев, секретарь Совета Безопасности, находился за границей, но у обеих сторон были полные команды для охвата всех вопросов, от Ирана до контроля над вооружениями, которые Путин и Трамп могли бы обсудить позже. Патрушев, по общему мнению, все еще был очень близок к Путину, что неудивительно учитывая их прежнюю службу в КГБ. Мы обедали с министром иностранных дел России Сергеем Лавровым в гостевом доме «Особняк», поместье, которым в дореволюционные времена владел богатый промышленник, симпатизировавший большевикам, и где я был частым гостем. Я продолжал настаивать на вопросе вмешательства в выборы, от которого Лавров уклонился, сказав, что, хотя они не могут исключить хакеров, российское правительство не имеет к этому никакого отношения.

Из Особняка мы поехали в Кремль на встречу с Путиным. Мы прибыли рано. Перед нами вошел министр обороны Сергей Шойгу с какой-то военной делегацией (Позже он присоединился к встрече с Путиным). Нас провели в комнату, где должно было произойти главное событие, почти наверняка в ту же комнату, где я впервые встретился с Путиным в октябре 2001 года, сопровождая министра обороны Дональда Рамсфелда сразу после терактов 11 сентября. Комната была огромной, выкрашенной в бело-голубой цвет, с золотой отделкой и впечатляющим овальным бело-голубым столом для совещаний. Толпа прессы уже присутствовала, готовая сфотографировать Путина, когда он войдет через дверь в дальнем конце комнаты (а это был дальний конец). По указанию российской службы протокольных офицеров я ждал в центре комнаты, пока Путин поприветствует меня, и мы пожали друг другу руки перед камерами. Он казался расслабленным и очень уверенным в себе, больше, чем я помнил с той первой встречи в 2001 году. Я также поприветствовал Лаврова, Шойгу и Юрия Ушакова (дипломатического советника Путина и бывшего посла в США), и мы сели за элегантный стол для совещаний.

В присутствии СМИ Путин начал с того, что отметил ухудшение российско-американских отношений, обвинив во всем внутреннюю политику США. Я не заглотил наживку. Я не собирался публично соревноваться с Путиным, когда у него было преимущество на домашней площадке. Поскольку в то время Москва принимала чемпионат мира по футболу 2018 года, а США (с Мексикой и Канадой) только что выиграли право проведения игр 2026 года, я ответил, что с нетерпением жду от него ответа о том, как провести успешный чемпионат мира. Затем пресса дисциплинированно удалилась, и мы приступили к делу.

Стиль Путина, по крайней мере, в начале, заключался в том, чтобы читать по карточкам, делая паузы для переводчика, но часто он откладывал карточки, чтобы сказать что-то вроде: “Вы передадите это президенту Трампу”. Ушаков, Шойгу и Лавров только отвечали на вопросы Путина, как и те, кто был с нашей стороны (посол Хантсман, старший директор СНБ по Европе и России Фиона Хилл, директор СНБ по России Джо Ван и наш переводчик). Путин говорил почти сорок пять минут, включая последовательный перевод, в основном о российской повестке дня в области контроля над вооружениями — о системе ПРО США, договоре о РСМД, новое соглашение о СНВ и распространении ОМУ). Когда наступила моя очередь, я сказал, что мы можем следовать одному из двух концептуальных подходов к контролю над вооружениями: переговоры между противниками для сдерживания друг друга или переговоры между конкурентами для устранения конфликтных действий, которые могут привести к проблемам. Я использовал выход Америки в 2001 году из Договора о ПРО 1972 года в качестве примера последнего. Путин обвинил администрацию Буша-младшего в лице Боба Гейтс и Конди Райс, в том, что мы просто обманули Россию. Я ответил, что Путин опустил большую часть истории с 2001 по 2003 год, когда мы пытались побудить Москву также выйти из Договора по ПРО и сотрудничать на взаимной основе в области национальных возможностей противоракетной обороны, что Путин тогда отказался сделать — как я предположил, потому что у них тогда была эффективная технология противоракетной обороны, а у нас нет! Контроль над вооружениями не был вопросом, который до сих пор обсуждался в администрации Трампа. Это явно требовало гораздо более длительных бесед, прежде чем Трамп будет готов вступить в бой.

Что касается Сирии, Путин высказал свое видение расстановки сил в регионе, включая роль Ирана. Также он хотел добиться полного взаимопонимания с США по Сирии, затем пробежался по различным аспектам военного расположения США и России там, уделяя особое внимание зона отчуждения Ат-Танф (недалеко от тройной границы, где сходятся Сирия, Иордания и Ирак). Путин уверенно сказал, что до 5000 “местных жителей” вблизи Ат-Танфа на самом деле были боевиками ИГИЛ, которые следовали американским указаниям (Это слова переводчика. Сам Путин сказал, что боевики ИГИЛ будут целовать определенную часть нашей анатомии), но затем предавали нас, когда им это было удобно. Я подумал, что этот обмен мнениями о ситуации в Сирии был самым интересным из всей встречи. Говоря о сирийской оппозиции, Путин решительно заявил, что они не являются для нас надежными союзниками, и им нельзя доверять изо дня в день. Вместо этого он призвал нас продвигать сирийский мирный процесс. Я сказал, что нашими приоритетами были уничтожение ИГИЛ и устранение всех Иранских сил. Мы не участвовали в гражданской войне в Сирии, нашим приоритетом был Иран.

Путин занял очень жесткую позицию по Украине, подробно обсудив политические и военные аспекты конфликта. Перейдя к более конфронтационному тону, он сказал, что незаконные военные поставки США Украине усугубляют проблему. Он отказался даже обсуждать Крым, отвергнув его как теперь просто часть исторической летописи. Затем, во второй наиболее интересный момент встречи, он сказал, что Обама ясно сказал ему в 2014 году, что, если Россия не пойдет дальше присоединения Крыма, конфронтация на Украине может быть урегулирована. Однако по какой — то причине Обама изменил свое мнение, и мы зашли в нынешний тупик. К тому времени, когда я ответил, встреча шла уже около полутора часов и я сказал только, что мы были настолько далеки друг от друга по Украине, что не было времени пытаться наладить общее полее миропонимания, поэтому мы должны просто согласиться, что не согласны во всем.

Путин также затронул тему Северной Кореи, где Россия поддержала подход “действие за действие”, которого хотел Север, но он, по сути, казался не особо заинтересованным в этом вопросе. Что касается Ирана, он высмеял наш выход из ядерной сделки, задаваясь вопросом: «Теперь, когда Соединенные Штаты вышли, что произойдет, если Иран тоже выйдет? Израиль не сможет воевать с ним в одиночку. Я ответил, что Иран не соблюдает соглашение, отметил связь между Ираном и Северной Кореей по поводу реактора в Сирии и что мы считаем, что они сотрудничают и по сей день. В любом случае, повторное введение санкций против Ирана уже нанесло тяжелый урон, как внутри страны, так и с точки зрения их международных проблем. Поскольку Трамп все еще пребывал в эйфории по поводу Северной Кореи, я просто объяснил совет Си Цзиньпина ускорить наши переговоры.

Путин не поднимал вопрос о вмешательстве в выборы, но я, конечно, поднял, подчеркнув, что интерес к нему стал еще больше, чем раньше, из-за приближающихся выборов в Конгресс в 2018 году. Каждый член Конгресса, баллотирующийся на переизбрание, и все их соперники имели прямой личный интерес к этому вопросу, который они не в полной мере оценили в 2016 году, учитывая внимание к обвинениям во вмешательстве на президентском уровне. Я сказал, что встреча Трампа с Путиным политически токсична, но он готов пойти на это, чтобы защитить национальные интересы США, независимо от политических последствий, и посмотреть, сможет ли он улучшить отношения. После нескольких заключительных любезностей встреча закончилась. Путин меня поразил — он полностью владел собой, был спокоен, уверен в себе, какими бы ни были внутренние экономические и политические проблемы России. Он был полностью осведомлен о приоритетах Москвы в области национальной безопасности. Оставлять Трампа с ним наедине было просто жутко.

Брюссель.

В старые добрые времена саммиты НАТО были важными событиями в жизни альянса. Однако за последние два десятилетия эти собрания стали почти ежегодными и приобрели ощущение рутинности. Так было до нового саммита в Брюсселе в 2017 году. Трамп оживил ситуацию, не сославшись на культовую статью 5 Североатлантического договора, в которой говорилось, что “вооруженное нападение на одного или нескольких членов НАТО в Европе или Северной Америке должно рассматриваться как нападение на них всех”. Это положение на самом деле менее обязательное, чем его репутация, поскольку каждый член альянса должен просто предпринять “такие действия, которые сочтет необходимым”. Он был применен только один раз, после нападений 11 сентября на Нью-Йорк и Вашингтон. Тем не менее, НАТО оставалось успешной структурой сдерживания, десятилетиями не позволявшей Красной Армии прорваться через Фульдский коридор в Германии в сердце Западной Европы. Конечно, Соединенные Штаты всегда были в главным источником силы. Это был наш союз, и он был в первую очередь в наших интересах, не потому, что мы сдавали себя в аренду для защиты Европы, а потому, что защита “Запада” отвечала стратегическим интересам Америки. Будучи оплотом холодной войны против советского экспансионизма, НАТО представляло собой самую успешную военно-политическую коалицию в истории.

Были ли у НАТО проблемы? Конечно. Не зря была написана знаменитая работа Генри Киссинджера 1965 года под названием «Трудное партнерство: переоценка Атлантического альянса». Список недостатков был длинным, в том числе, после распада Советского Союза в 1991 году, беспомощный отказ нескольких европейских членов от своей ответственности по обеспечению собственной самообороны. При президенте Клинтоне Америка пережила собственный военный спад, поскольку он и другие рассматривали крах коммунизма как “конец истории”, сокращая оборонные бюджеты, чтобы тратить их на политически выгодные программы внутреннего благосостояния. Эта иллюзия “дивидендов мира” никогда не заканчивалась в большей части Европы, но она закончилась в Америке 11 сентября массовым убийством в Нью-Йорке и Вашингтоне, совершенные исламистскими террористами. Будущее НТО интенсивно обсуждалось среди экспертов по национальной безопасности на протяжении десятилетий, и многие настаивали на более широкой повестке дня после окончания холодной войны. Барак Обама раскритиковал членов НАТО за то, что они “безбилетники”, не тратят адекватно их собственные оборонные бюджеты, но, как правило, просто украшал мир своими взглядами, ничего не делая для их осуществления.

Трамп на своем первом саммите НАТО в 2017 году пожаловался, что слишком много союзников не выполняют свое обязательство 2014 года, коллективно принятое в Кардиффе, Уэльс, выделять 2 % ВВП на оборону к 2024 году, что для большинства европейцев означало оборону на европейском театре военных действий. Германия была одним из худших нарушителей, тратя около 1,2 % ВВП на оборону, причем левые в Бундестаге всегда требовали платить еще меньше. Трамп, несмотря на немецкое происхождение своего отца или, возможно, благодаря ему, был непреклонен в критике. Во время консультаций по поводу удара по Сирии в апреле Трамп спросил Макрона, почему Германия не присоединится к военному возмездию против режима Асада. Это был хороший вопрос, другого ответа, кроме внутренней политики Германии на него не было. Трамп продолжил, критикуя Германию как ужасного партнера и обвиняяя в том, что из-за трубопровода «Северный Поток II» она будет платить России, противнику НАТО, значительные доходы. Трамп назвал НАТО устаревшим во время кампании 2016 года, но в апреле 2017 года утверждал, что проблема была “исправлена” во время его президентства. Его примечательный отказ в 2017 году упомянуть статью 5, предположительно, удивил даже его главных советников, потому что он лично удалил любую ссылку на нее из проекта речи. Правда или нет, саммит 2017 года подготовил почву для потенциального кризиса, с которым мы столкнулись в 2018 году.

Эта буря назревала задолго до того, как я прибыл в Западное крыло, но теперь она была прямо передо мной. Трамп был прав в вопросе распределения бремени, как и Обама — такое совпадение взглядов, могло бы поколебать уверенность Трампа в своих собственных, если бы он обратил на это внимание. Проблема, с точки зрения доверия к США, стойкости и управления альянсом, заключалась в язвительности, с которой Трамп так часто выражал свое недовольство тем, что союзники не достигают цели или, в некоторых случаях, даже не делают вид, что пытаются. Фактически, предыдущим президентам не удалось поддерживать Североатлантический альянс на должном уровне в распределении бремени в эпоху после окончания холодной войны. Я, конечно, был согласен, что при Клинтоне и Обаме США и сами недостаточно тратили на оборону, независимо от того, что делал или не делал любой из союзников. Лично я никогда не уклонялся от прямоты, даже с нашими ближайшими друзьями на международном уровне, и я могу сказать вам, что они никогда не стесняются говорить нам, что они думают, особенно о недостатках Америки. На самом деле, это была не прямота Трампа, а скрытая враждебность к самому альянсу, которая нервировала других членов НАТО и его собственных советников.

Трамп попросил позвонить Генеральному секретарю Йенсу Столтенбергу в девять утра в пятницу, 29 июня, всего за пару недель до предстоящего саммита. Когда мы встречались в Овальном кабинете перед этим, Трамп собирался сказать Столтенбергу, что США собираются снизить свой “вклад” до уровня Германии, и попросит его проинформировать других членов до саммита 11–12 июля.

Здесь мы сталкиваемся с постоянной проблемой, связанной с терминологией. В Кардиффе обсуждались не “взносы” в НАТО, а совокупность расходов на оборону. Понимал ли это Трамп и просто неправильно использовал слово “вклад”, я никогда не мог сказать. Но слова о том, что он сократит “вклад” США до уровня Германии, подразумевали, что США откажутся от своих расходы на оборону с более чем 4 % ВВП до немецких 1,2 %! Вряд ли он имел это в виду. Путаница усугубляется тем, что у НАТО есть Общий фонд для оплаты операционных расходов своей штаб-квартиры и тому подобного, что составляет примерно 2,5 миллиарда долларов в год. Члены действительно делают “взносы” в фонд, но расходы фонда — это не то, что имел в виду Трамп. В соответствии с моим более поздним предложением я убедил Германию увеличить свой взнос в Общий фонд, а США соответственно сократить его, хотя это решение не вступило в силу до декабря 2019 года.

Столтенберг взял трубку, и Трамп возмущенно высказал ему все что думал. Он начал с того, что унаследовал от Обамы вопиющий экономический бардак в НАТО. Например, Испания (он только что встретился с королем) потратила всего 0,9 % своего ВВП на оборону. Столтенберг поспешно подстроился, он согласился с тем, что Германия должна платить больше (справедливости ради надо сказать, что Столтенберг и раньше призывал членов альянса выполнить данные в Кардиффе обязательства хотя бы к 2024 году). Трамп продолжил бушевать. Он сказал, что Соединенные Штаты оплачивают 80–90 % расходов НАТО. Откуда он только взял эту цифру? Вообще-то совокупные расходы США на оборону по всему миру составили чуть более 70 процентов всех военных расходов всех членов НАТО, но, конечно, большая часть этих сумм шла не в бюджет альянса, а на наши индивидуальные военные нужды. Позже Трамп поднял планку аж до 100 %. Он сказал Столтенбергу, что с этого момента, поскольку это неравенство в оплате было явно несправедливым, Америка будет платить столько же, сколько и Германия. Трамп признал, что Столтенберг регулярно отдавал ему должное за его усилия по увеличению расходов европейских союзников, но заявил, что единственной причиной увеличения расходов было то, что союзники думали, что в противном случае Трамп вообще выведет Соединенные Штаты из НАТО. Трамп снова подчеркнул, что мы просто не будем продолжать нести непропорциональное бремя расходов. Столтенберг полностью согласился с Трампом в том, что ситуация несправедлива, но после многих лет снижения расходов мы сейчас наблюдаем их увеличение.

— Расскажите об этом журналюгам, — резко парировал Трамп.

Потом он предложил ему обсудить со мной как США прекратят “платить контрибуцию” нынешним неоправданным способом.

— До сих США управляли идиоты, но этому положен конец. Европейцы не ценят нас, обманывают нас в торговле, и мы больше не будем платить за пустые привилегии. Столько же сколько платит Германия и ни центом больше!

И так далее и так далее, одно и то же по кругу…

Столтенберг позвонил мне около десяти утра, и я попросил всех сотрудников СНБ выйти. Этот разговор должен был быть максимально откровенным. Я попытался ему кое-что объяснить о нашей внутренней кухне. “Ось взрослых”, которой поклонялись американские СМИ, настолько разочаровала Трампа, что теперь он был полон решимости делать то, что он хотел по нескольким ключевым вопросам, независимо от того, что ему говорили его нынешние советники. И НАТО было именно таким ключевым вопросом. Союзникам не следовало рассчитывать, что небольшие, паллиативные меры могут удовлетворить президента. Столтенбергу, казалось, было трудно принять, насколько все плохо, но после тридцати минут безостановочного разноса от Трампа и моего объяснения до него начало доходить. Наш посол в НАТО Кей Бейли Хатчисон позвонила мне около полудня, и я дал ей краткое описание разговора Трампа со Столтенбергом. Я сказал, что мы все окажем себе медвежью услугу, если просто продолжим работать как будто ничего не было.

Позже в тот же день я проинформировал Помпео. Вместо того, чтобы напрямую обсуждать НАТО, он предложил убедить Трампа в том, что, учитывая множество других баталий (в частности, кампанию по утверждению Кавано в Верховном суде), мы не можем перегружать республиканцев другими спорными вопросами. У нас был всего пятьдесят один сенатор-республиканец, и мы не могли позволить себе потерять ни одного из них из-за покушения на их европейских священных коров. Я согласился. Мы должны попытаться изложить это Трампу в узком кругу и уж точно без генералов, чтобы он не дай Бог не возомнил, что вокруг него строится новая “ось взрослых”. Келли и Мэттис сразу согласились. Мэттис также согласился, что лучше обойтись без председателя ОКНШ. Я ввел в курс дела Макгана: ему предстояло фокусировать внимание президента на деле Кавано, если мы с Помпео потерпим неудачу.

Мы встретились с Трампом в понедельник, 2 июля. Все оказалось проще и короче, чем я ожидал. Мы объяснили логику: не брать на себя больше сражений, чем мы можем выиграть, учитывая важность выдвижения Кавано. А что касается НАТО — просто продолжим настаивать, чтобы другие члены довели свои расходы на оборону до уровня 2 % ВВП. Трамп согласился без особых споров. Однако в течение следующих нескольких дней он снова спросил меня, почему мы просто не отказались от НАТО полностью? Именно то, что мы пытались предотвратить. Я попытался ускорить переговоры для достижения соглашения по неизбежному итоговому коммюнике. Это должно было уменьшить вероятность конфронтации с нашими союзниками в Брюсселе и, таким образом, вероятность того, что Трамп может выполнить свою угрозу выйти из НАТО. Все равно эти коммюнике никто не читает! Я подчеркнул Хатчисон, что мы должны завершить работу над коммюнике еще до того, как лидеры прибудут в Брюссель, чтобы свести к минимуму вероятность повторения фиаско, случившегося на G7. Для НАТО это было в новинку и вызвало бурное недовольство со стороны таких стран, как Франция, которые — вот сюрприз! — извлекли выгоду из того, что вооружили других этой самой страшной дипломатической угрозой: соглашайтесь с нами, или итогового коммюнике не будет!

Тем временем в понедельник, 9 июля, Трамп выложил твит:

Соединенные Штаты тратят на НАТО гораздо больше средств, чем любая другая страна. Это несправедливо и неприемлемо. Хотя эти страны увеличивают свои взносы с тех пор, как я вступил в должность, они должны сделать гораздо больше. Германия находится на уровне 1 %, США — на уровне 4 %, а выгоды от НАТО…

…у Европа гораздо больше, чем у США. По некоторым расчетам, США содержит 90 % НАТО, при этом многие страны даже близко не приблизились к своим 2 % обязательствам. Вдобавок ко всему, у Европейского союза положительное сальдо торгового баланса с США составляет 151 миллион долларов, с большими торговыми барьерами на американские товары. Я говорю НЕТ!

Эти твиты повторили то, что Трамп сказал Столтенбергу и другим, но публично он сказал это первый раз. Продолжение последовало скоро.

На следующее утро мы вылетели вертолетом Морской пехоты № 1 на авиабазу Эндрюс. Трамп был в восторге от выдвижения Кавано накануне. Перед посадкой в вертолет Трамп пообщался с собравшейся прессой, как он регулярно делал в подобных обстоятельствах, отметив, что при всех трудностях с НАТО и Англией его встреча с Путиным может быть самой легкой из всех. Кто бы мог подумать?

Однако во время полета я видел, что Трамп почему-то был недоволен. Мы приземлились. С ним в лимузин сели все три наших брюссельских посла (посол в Бельгии, посол в ЕС и посол в НАТО) и они отправились в резиденцию первого из них. В машине он сразу устроил выволочку Хатчисон за ее интервью насчет НАТО в воскресном ток-шоу, сказав, что она продолжает говорить как посол администрации Обамы. Затем он перешел к неадекватным расходам США и союзников и несправедливому торговому дефициту с ЕС.

В среду утром я отправился на предварительный брифинг перед завтраком со Столтенбергом и его советниками. Трамп вошел в небольшую столовую на втором этаже резиденции, где ждали Мэттис, Помпео, Келли, Хатчисон и я, и сказал:

— Я знаю, что у меня нет большой поддержки в этой комнате. Затем он перешел к разрыву с НАТО. Это не было похоже на брифинг. Вскоре прибыл Столтенберг, за ним пресса и тут Трампа понесло. Он обвинял союзников в том, что десятилетиями должны нам кучу денег. Столтенберг сказал, что за время президентства Трампа ежегодные расходы на оборону стран-членов НАТО выросли почти на 40 миллиардов долларов с тех пор, как Трамп вступил в должность. Но Трамп не останавливался:

— Очень грустно, когда Германия заключает крупную нефтегазовую сделку с Россией. Мы защищаем все эти страны, а они заключают трубопроводную сделку. Мы должны защищать вас, и все же вы платите все эти деньги России… Германия полностью контролируется Россией. Германия платит чуть больше одного процента, мы платим более четырех процентов. Это продолжается десятилетиями… Нам придется что-то делать, потому что мы не собираемся с этим мириться. Германия захвачена Россией.

Когда журналисты вышли, Столтенберг попытался начать все сначала, сказав, что рад, приветствовать Трампа в Брюсселе. Трамп был недоволен, заявив, что даже достигнутое увеличение расходов на оборону стран-членов НАТО оставалось просто издевательским. Он был очень недоволен как НАТО, так и Европейским союзом. Он едко прошелся по новой штаб-квартире НАТО, средства на которое можно было бы потратить на танки. Вообще-то это было справедливое замечание, как и многие другие высказывания Трампа — важные, но часто тонущие в цунами слов. Почему бы НАТО вместо этой башни, которую мог уничтожить один танк, не построить бункер стоимостью 500 миллионов долларов? Да, альянс был очень важен для Европы, но его ценность для США далеко не очевидна. Он был на 100 % за НАТО, но не за неадекватную цену, которую платит за него Америка. Столтенберг пытался вставить хоть слово, но куда там… Не пощадил Трамп и ЕС. Президента Европейской комиссии Жана-Клода Юнкера он назвал порочным человеком, который отчаянно ненавидел Соединенные Штаты. Юнкер берет откуда-то цифры для бюджета, но не утруждает себя их обоснованием. В итоге Трамп вернулся к тому, что собирается урезать расходы США до немецкого уровня. Ну и традиционно — Трамп подлил меду, сказав, что вообще-то считает Столтенберга другом, но платить больше всех он не намерен. Мэттис тоже попытался сказать несколько слов в защиту НАТО, но президент только отмахнулся.

— Почему мы должны вступать в Третью мировую войну из-за какой- то мелюзги вроде Македонии, не платящей свои взносы? Ладно, плевать на Македонию. Но вот Германия — богатая страна, но платит недостаточно.

Он жаловался на нас, своих советников, говоря, что мы не понимаем проблемы, хотя он сказал нам правду. Трамп явно считал, что союзников можно заставить тратить больше только угрозой ухода США. Судьба НАТО его не беспокоила, потому что он не считал его полезным для Америки. Возражения Столтенберга он прерывал прежними доводамио том, что слишком много членов НАТО не платят, и повторил свои опасения по поводу вступления Соединенных Штатов в Третью мировую войну из-за одного из них. Он обвинил союзников в том, что они смеялись над нами за нашими спинами, издеваясь над тем, какими глупыми мы были.

Затем мы перешли к Украине и Крыму. Трамп спросил, не потратила ли Россия слишком много денег в Крыму (который он бы им не отдал, а вот Обама отдал). Почему США должны рисковать войной, задался вопросом Трамп. Столтенберг ответил, что это совсем другое дело. Трамп ответил, что Украина очень коррумпирована. На этом завтрак, наконец, подошел к концу. В итоге Трамп снова заверил Столтенберга, что его лично он поддерживает на 100 % и поддерживает продление срока полномочий Столтенберга на посту Генерального секретаря НАТО. Тем не менее, другие союзники должны были платить сейчас, а не в течение тридцатилетнего периода, и в любом случае наши расходы снижаются до уровня Германии.

В который уже раз он твердит одно и то же? Мэттис повернувшись ко мне тихо сказал, что это становится довольно глупо. Потом Трамп вспомнил и его, сказав, что приказал генералу Мэттису не тратить больше на НАТО. В заключение Столтенберг заявил, что «мы все согласны с фундаментальным месседжем».

Отличный завтрак. Мог ли день стать хуже? О, да!

Нас проводили в штаб-квартиру. Я был тут ввпервые. Здание, безусловно, представляло собой яркий образчик архитектуры, что, вероятно, и объясняло его стоимость. Церемония открытия саммита была первой, и из- за капризов распределения мест я оказался рядом с Джереми Хантом, на второй день его работы на посту министра иностранных дел Великобритании. Наблюдая за тем, как лидеры позируют перед фотографами, он сказал: “Некоторые лидеры ведут светскую беседу, а некоторые нет; вы можете сказать за минуту, кто они”, Интересное наблюдение. После церемонии первое заседание началось с того, что Столтенберг объявил о принятии проекта коммюнике и других документов саммита. Небольшое отличие от G7 из-за предварительного планирования. Спасибо. Трамп был первым оратором. Его вступительное заявление, тщательно подготовленное его спичрайтерами при содействии вашего покорного слуги и других, было намеренно довольно простым и ванильным.

Первая двусторонняя встреча Трампа была с Меркель, которая отпустила шпильку: “Мы еще не полностью контролируемся Россией”. Она спросила о Путине, но Трамп уклонился, сказав, что вопрос не стоит на сегодняшней повестке. Вместо этого он хотел еще раз поговорить о более высоких тарифах, которые он рассматривает для применения к импорту легковых и грузовых автомобилей в США, что сильно ударит по Германии, жалуясь, как он часто делал, на то, что существующие тарифы Германии на американские автомобили в четыре раза выше, чем наши тарифы на их. Затем был Макрон, которого Трамп обвинил в том, что он всегда сливал их разговоры. Макрон отрицал, широко улыбаясь. Трамп тоже улыбнулся, глядя на Мэттиса, как бы давая понять, что он знает, откуда взялись утечки с американской стороны. Макрон хотел знать, какова конечная цель Трампа в торговых войнах с Китаем и ЕС, но Трамп сказал, что это не имеет значения. Что касается ЕС, он думал, что все будет сводиться к и тарифам на автомобили и грузовики, которые вероятно, составят 25 %. Затем он обрушился на Жана-Клода Юнкера, который, по его мнению, ненавидел Америку. Макрон по-прежнему хотел “широкой сделки” с Ираном, как они оба обсуждали в апреле, но Трамп казался незаинтересованным. С этими словами мы отправились обратно в центр Брюсселя. В тот вечер я уступил свое место на ужине лидеров Хатчисон в знак благодарности за то, через что она прошла. Да и просто, с меня было достаточно, благо все, казалось, успокоилось.

Я ошибался. Я вышел из отеля в семь сорок пять утра в четверг, чтобы встретиться с Трампом, но он сначала позвонил мне в машину:

— Вы готовы сегодня играть в высшей лиге? Вот что я хочу им сказать.

Он продиктовать следующее:

Мы очень уважаем НАТО, но с нами обращаются несправедливо. К 1 января все страны должны взять на себя обязательства по выплате двух процентов. Тогда мы простим задолженность. В противном случае, мы выйдем из альянса и не станем защищать тех, кто этого не сделал. До тех пор, пока мы не поладим с Россией, мы не пойдем туда, где другие страны платят России миллиарды. Мы выйдем, если они заключат сделку с трубопроводом.

Формулировки еще требовалось тщательной отшлифовать, но курс был ясен. Я задался вопросом, не уйти ли я в отставку к концу дня, но Трамп бросил трубку. Я подумал, что у меня есть десять минут до личной встречи с боссом, чтобы сообразить, что делать. Я позвонил Келли, объяснил ситуацию и сказал ему, что, вопреки его планам, он должен приехать в штаб-квартиру НАТО.

Итак, все в сборе. Первым в резиденции посла, я увидел военного адъютанта президента (того самого который носит за президентом США знаменитый “черный чемоданчик”, содержащий коды запуска ядерного оружия) и попросил его немедленно найти Мэттиса, с которым я не смог связаться (хорошо, что мы не были на войне). Как оказалось, Мэттис встречался с Трюдо в штаб-квартире НАТО. Может он решил бежать от всего этого в Канаду? — подумал я. Ох уж этот юмор висельника… Зато Помпео ждал на месте и я поспешил обрадовать его:

— Сегодня он собирается пригрозить уйти.

К счастью, Трамп как обычно опаздывал, поэтому мы успели все обговорить. Спектакль с Кавано по-прежнему остается нашим лучшим аргументом. Мы также подумали о сокращении вклада США в Общий фонд НАТО, до уровня Германии, сократив текущую долю США с 22 процентов до 15.

Трамп появился в восемь тридцать утра, спросил, не хотим ли мы сделать что-то историческое, а затем повторил то, что уже говорил — что мы не собираемся сражаться за них с теми, кому они платят. Затем он сказал, что не хочет приглашать Хатчисон на обед.

— Вы должны были быть на вчерашнем ужине, — сказал он мне. — Я хочу сказать, что мы уходим, потому что мы очень несчастны. — и, повернувшись к Помпео, добавил: — Вы тоже должны это уяснить.

Затем, ни с того ни с сего он сказал:

— Кит Келлог [советник Пенса по национальной безопасности] знает все о НАТО. Знаете, я хотел, чтобы он стал советником по национальной безопасности после Макмастера. Он никогда не высказывает своего мнения, если я не спрошу. И он не знаменит, потому что его никогда не показывали на ТВ. Но мне нравится Джон, поэтому я выбрал его.

Позже мы с Помпео обсуждали этот разговор. Понятное дело, Трамп намекал, кого он поставит на мое место, если я скоро уйду в отставку. Я сказал:

— Ага. А если уйдете вы, Кит станет госсекретарем.

Мы рассмеялись, Помпео сделал паузу на мгновение и сказал:

— Или, если мы оба уйдем в отставку, Кит может стать Генри Киссинджером и получить обе работы.

Мы заржали. Это был кульминационный момент дня.

В свою очередь, мы давили на необходимость сосредоточится на умасливании республиканского большинства в Сенате для выдвиджения Кавано в Верховный Суд. Получилось ли? Бог весть! Но мы бвли настолько красноречивы, насколько могли.

Потом настало время отправляться в штаб-квартиру НАТО. Каждый ехал в собственном лимузине с мотоциклетным эскортом. По дороге я дозвонился до Мэттиса — вытащил его с пленарного заседания якобы по Украине и Грузии, которое уже началось в отсутствие Трампа — и рассказал к чему готовиться.

Когда мы прибыли, Трамп сел на свое место между Столтенбергом и Терезой Мэй (лидеры сидели вокруг огромного стола Североатлантического совета в алфавитном порядке по странам). Трамп жестом подозвал меня и спросил:

— Ну что, мы собираемся это сделать?

Я призвал его не пороть горячку, сказав, что он должен наказать провинившихся членов за недостаточные расходы на оборону, но не угрожать выводом войск или сокращением финансирования США. Подойди к черте, но не пересекай ее, так сказать.

Трамп кивнул, но ничего не сказал. Я вернулся на свое место, не зная, что он собирается делать. Казалось, весь зал уставился на нас.

Трамп говорил минут пятнадцать. Ни слова об Украине и Грузии. Взяв слово, он потребовал зафиксировать в протоколе, что США протестуют. Он заметил, что вопрос сложный. Некие неназванные им «многие люди в Соединенных Штатах» считали, что европейские страны не платят свою справедливую долю, которая должна составлять 4 % (в отличие от существующего Кардиффского соглашения 2014 года в 2 %). В течение многих лет, сказал Трамп, президенты США приходили и жаловались, но дальше жалоб дело не шло, хотя мы платили 90 %. Нас медленно обходили, и никто не видел в этом ничего особенного. Для США НАТО не важно — оно важно только для далекой Европы. Он с большим уважением относился к канцлеру Меркель, отметив, что его отец был немцем, а мать шотландкой. Германия, жаловался он, платила только 1,2 % от ВВП и даже в будущем, к 2025 году, обещала повысить свой вклад только до 1,5 %. Только пять из двадцати девяти членов НАТО в настоящее время платят 2 %. Если бы речь шла о бедных странах, Трамп еще мог бы это понять, но речь шла о богатых странах. Да, США хотели бы продолжать защищать Европу, но…

Затем он перешел к пространному разговору о торговле и ЕС. Надо проанализировать связь между финансовыми вопросами к ЕС и финансовыми вопросами НАТО. ЕС не принимал американские продукты, с чем США не могли продолжать мириться. И только Албания затронула этот вопрос за ужином накануне вечером.

Все это оставило нас в том же положении, в котором мы находились в течение четырех лет. Трамп не соглашался с европейцами по таким вопросам как иммиграция и отсутствие контроля ЕС над своими границами. Европа впускала в свои страны людей, которые могли быть вражескими комбатантами, тем более что большинство из них были молодыми людьми, а значит потенциальными бойцами.

Трамп снова сказал, что он очень уважает и само НАТО и его Генерального секретаря Столтенберга. Он пожаловался, что никто из членов не хотел вводить санкции против России, в то время как Германия заплатит России миллиарды долларов за «Северный поток-2», тем самым подкаармливая русского медведя. Россия из-за этого держала нас всех за дураков. США хотели быть хорошими партнерами с Европой, но союзники должны были заплатить свою долю; Германия, например, может достичь целевого показателя в 2 % прямо сейчас, не дожидаясь 2030 года, сказал он, добавив громко, чтоб было слышно на другом конце огромного зала: «Не так ли, Ангела?»

США находятся за тысячи миль отсюда, сказал он, отметив, например, что Германия не помогала Украине. Украина бесполезна для Соединенных Штатов, она нужна только Европе, служа барьером между Европой и Россией. Возвращаясь к вопросу о распределении бремени, Трамп сказал, что он хотел бы, чтобы все союзники достигли целевого показателя в 2 % сейчас, чего добились только пять из двадцати девяти, даже среди самых богатых стран, даже среди таких друзей, как Франция.

Трамп сказал, что не хочет видеть сообщения прессы, о том, что президент США вернулся с нового саммита в полном восторге. Он не был в полном восторге, потому что тут пытаются играть с Соединенными Штатами. И так далее и так далее, одно и то же по кругу…

Завершая свою речь, Трамп сказал, что он был с НАТО на сто процентов, на тысячу миллионов процентов. Но союзники должны были заплатить 2 % к 1 января, иначе Соединенные Штаты просто займутся своими делами. И еще ему не нравится здание штаб-квартиры, где мы собрались, повторяя, что его может снести единственный танковый снаряд. И — снова переходя от частного к общему — президент США Дональд Трамп очень привержен НАТО, но президент США Дональд Трамп не привержен текущей ситуации. Он хочет, чтобы члены альянса платили столько, сколько действительно могут, и не через четыре или шесть лет. Ситуация неприемлема для Соединенных Штатов прямо сейчас. И да, занесите мнение в протокол.

Трамп сделал то, на что я надеялся, хотя кончиками пальцев несколько раз опасно касался черты. Тем не менее, несмотря на ошеломленную реакцию в огромном зале НАТО, Трамп все же говорил, что поддерживает НАТО, что затрудняет интерпретацию его слов как прямой угрозы уйти. Похоже, лихорадка спала. Когда люди спрашивают, почему я так долго оставался на работе, это была одна из причин.

Несколько минут спустя Меркель подошла, чтобы поговорить с Трампом на его месте, предложив Столтенбергу созвать неформальный “круглый стол”, где у каждого будет возможность отреагировать на то, что сказал Трамп. На встрече различные правительства описывали свои внутриполитические проблемы — как будто мы должны испытывать к ним сочувствие или у нас самих не было никаких внутриполитических проблем. Премьер-министр Нидерландов Марк Рютте был наиболее красноречив. Он-де постоянно говорил, что Трамп был прав, и что он призывал поторопиться с уплатой взносов с тех пор, как вступил в должность. Теперь-то европейцы понимают, вещал он, что при Обамы цель в 2 % была чисто формальной. Но теперь-то времена изменились и Рютте получил месседж. Самый глупый комментарий сделал премьер-министра Чехии: он прилагает все усилия, чтобы достичь 2 % к 2024 году, но их ВВП растет так быстро, что он не уверен, что расходы на оборону смогут идти в ногу. В общем они разбогатели слишком быстро, чтобы адекватно защитить себя. Трамп, конечно, не мог пройти мимо, язвительно заметив, что у США были похожая, и даже гораздо большие проблемы из-за экономического роста в США. Он сказал, что ситуация была несправедливой и неустойчивой, и ее нужно было довести до конца, когда союзники выполнят свои обязанности, иначе возникнут проблемы. Трамп объяснил, что история с «Северным потоком» была на слуху в Вашингтоне. Люди говорили, что Германия сдалась России (и, конечно, именно он в Вашингтоне это и говорил). Как мы могли бы защититься от русских, задался вопросом Трамп, если союзники не заплатят за это? Ему нравятся Венгрия и Италия, но несправедливо по отношению к Соединенным Штатам, что они не платят положенную долю. США защищали страны, с которыми им не разрешалось торговать. Ему больше нечего было сказать. Нужно найти приемлимый выход из ситуации и тогда европейцы смогут рассчитывать, что США будут для них отличным партнером. Трамп сказал, что не хочет навредить своей стране, тратя деньги на защиту «Северного потока».

Трамп торговался в режиме реального времени с другими лидерами, запертыми в комнате без их подготовленных сценариев. Было на что посмотреть. Некоторые отказывались принять требования Трамп о расходах на оборону, потому что это противоречит ранее принятому коммюнике. Я сказал Столтенбергу, что коммюнике было дурацким. Он согласился и помог решить эту проблему, но было ясно, что ситуация была тупиковой. Канадский премьер Трюдо спросил:

— Ну, Джон, этот саммит тоже полетит к чертям?

— Осталось еще много времени, что может пойти не так?

Мы оба рассмеялись. Я передал Трампу записку о сокращении расходов общего фонда США, которую он передал Столтенбергу. Тот побледнел. Но, по крайней мере, эта карта уж выложена на стол. После еще нескольких комментариев из толпы встреча закончилась, и мы отправились готовиться к заключительной пресс-конференции. Она прошла спокойно. Трамп придал позитивный оттенок событиям дня. Результат был очевиден: Соединенные Штаты ожидали, что их новые союзники выполнят обязательства, которые они взяли на себя в отношении расходов на оборону. Как непримечательно это звучало, но сколько усилий потребовалось, чтобы дойти хотя бы до такой банальности. Да уж, это вам не президентство Обамы. Трамп остановился на возобновлении конференции лидеров по Афганистану, чтобы выступить с некоторыми подготовленными замечаниями, отметив также великий дух, который, по его мнению, развивается в НАТО. Затем нам пришлось уговаривать его выехать в аэропорт более или менее по расписанию, чтобы не остановить дорожное движение в Брюсселе окончательно. Когда мы уходили, выступала Меркель. Трамп подошел к ней, чтобы попрощаться, она поднялась, чтобы протянуть ему руку. Вместо этого он поцеловал ее в обе щеки, сказав: “Я люблю вас, Ангела!”. Зал взорвался аплодисментами, и мы ушли под бурные овации. В ту ночь Трамп написал в Твиттере:

Большой успех сегодня в НАТО! Миллиарды дополнительных долларов выплаченны членами с момента моего избрания. Великий дух!

Это была дикая поездка, но НАТО посылало Трампа на встречу с Путиным в Хельсинки, будучи для публично объединенным, не усугубляя наше и без того невероятно сложное положение заботами будущем альянса.

Лондон.

Борт ВВС № 1 доставил нас в лондонский аэропорт Станстед, оттуда вертолет МП № 1 в Уинфилд-хаус, резиденцию нашего посла. Оттуда в отель, чтобы переодеться, потом снова в Уинфилд-хаус и наконец вертолетом в Бленхеймский дворец, где премьер-министр Мэй устраивала ужин. Построенный в награду Джону Черчиллю, герцогу Мальборо, за его победу в 1704 году над армиями Людовика XIV в войне за испанское наследство, бесспорно, сделав Великобританию одной из величайших мировых держав того времени, Бленхейм был впечатляющим. Нам сказали, что это единственное британское здание в стиле “дворец”, не принадлежащее королевской семье. Там родился Уинстон Черчилль, прямой потомок первого герцога. Церемония прибытия с солдатами в красных мундирах и военным оркестром на закате впечатляла не меньше, чем интерьер огромного дворца. Мы с Седвиллом сидели за главным столом вместе с лидерами и их супругами, нынешним герцогом Мальборо, послами Великобритании и США и их супругами. Я мог бы побродить здесь еще какое-то время, но погода портилась. Нужно было либо возвращаться обратно в Лондон на вертолете в половине одиннадцатого вечера, либо ждать неизвестно сколько. Ну мы и улетели.

Следующий день, пятница, тринадцатое, начался с сообщений в прессе об интервью, которое Трамп дал в Брюсселе газете «Сан». В основном он громил стратегию Мэй по Брекзиту. Я думал, что стратегия в любом случае находилась в свободном падении, но, как говорят в Лондоне вызвал беспокойство тот факт, что лидеры встретились, чтобы продемонстрировать особые отношения на работе. Брекзит был экзистенциальной проблемой для Великобритании, но он также был критически важен для США. Фундаментальным импульсом Брекзита стала ускоряющаяся потеря контроля граждан над базирующимися в Брюсселе механизмами Европейского союза. Бюрократия устанавливала правила, которые национальные парламенты должны были принять как обязательные, и потеря демократического суверенитета становился все более ощутимым. По иронии судьбы, для британцев Брюссель был новым Георгом III: отдаленной (политически, если не физически), неподотчетной, репрессивной машиной, которую большинство британских избирателей отвергло в 2016 году, отменив сорок три года членства в ЕС. Тем не менее, проведение голосования было катастрофически неправильным, что поставило под угрозу политическую стабильность в самой Великобритании. Мы должны были делать гораздо больше, чтобы помочь сторонникам Брекзита, и я, конечно, старался. К сожалению, кроме Трампа и меня, почти никого в Администрации, похоже, это не волновало. Еще одна потенциальная трагедия.

Делегация США вылетела на вертолете в Сандхерст, британскую военную академию, где Министерство обороны провело совместные учения спецназа США и Великобритании по ликвидации лагеря террористов. Трамп извинился, приветствуя Мэй, и она отмахнулась от инцидента с прессой. Учения были громкими и впечатляющими, явно привлекшим внимание Трампа. Я корил себя за то, что никому за последние восемнадцать месяцев не пришло в голову пригласить Трампа на учения в США. Если бы он видел такие вещи раньше, возможно, мы могли бы спасти учения на Корейском полуострове. Из Сандхерста мы вылетели на вертолете в Чекерс, резиденцию премьер — министра Великобритании на выходные, для проведения основных встреч, запланированных на время этого визита.

Джереми Хант и другие присоединились к Мэй и Седвиллу, и мы начали собрание перед камином в двухэтажной центральной гостиной. Начав с Йемена, британской навязчивой идеи, Мэй обратилась к Сирии, в частности, к тому, как бороться с присутствием там России, подчеркнув, что Путин ценит только силу.

Потом англичане опять вспомнили покушение на Скрипалей, Седвилл описал это как нападение с применением химического оружия на ядерную державу.

— О, вы ядерная держава? — спросил Трамп. Прозвучало как дежурная шутка, но я точно знал, что он не шутил.

Я спросил Мэй, почему русские это сделали, и Трамп сказал, что он задавал тот же вопрос накануне вечером в Бленхейме. Может, это сообщение? Мэй считала, что целью нападения было доказать, что Россия может безнаказанно действовать против диссидентов и перебежчиков, запугивать их и других единомышленников. Она подчеркнула Трампу, что в Хельсинки он должен провести встречу с позиции силы, и Трамп согласился, соврав, что это Путин просил о встрече, и заверил ее, что он ничего не отдаст. (Ранее я узнал, что Министерство юстиции обнародовало обвинительные заключения Мюллера против двенадцати российских офицеров ГРУ за вмешательство в выборы, о чем, я подумал, лучше объявить перед саммитом, дав Путину пищу для размышлений)

За последовавшим рабочим обедом мы обсудили трудности, связанные с Брекзитом, взгляд Трампа на переговоры по Северной Корее, а затем Китай и визит Трампа в ноябре 2017 года. Он сказал, что его приветствовали сто тысяч солдат, что в мировой истории никогда не было ничего подобного. На заключительной пресс-конференции Трамп изо всех сил старался подавить бурю, вызванную его интервью «Сан». Хищная британская пресса, ухватившись за нее, стала говорить, что Трамп сдал «полный назад” (безусловно, так и было). Трамп назвал американо-британские отношения “особыми на самом высоком уровне” — новое слово в дипломатической терминологии.

Потом вертолет доставили нас обратно в Уинфилд-хаус, а затем в Виндзорский замок, где Трампу предстояла аудиенция у королевы Елизаветой. Еще одно помпезное зрелище, еще много красных мундиров и военных оркестров. Трампа, Первую леди и королеву встретил почетный караул. Аудиенция продолжалась почти час. Нас, свиту Трампа, оставили пить чай и есть бутерброды с членами королевской семьи, что было очень элегантно, но тяжело для некоторых из нас, неотесанных североамериканских колонистов.

После Виндзора мы отправились в Шотландию на гольф-курорт «Трамп Тернберри», что на берегу залива Ферт-оф-Клайд. Курорт был огромен, многие из нас остались снаружи, чтобы полюбоваться видом. Внезапно над толпой пролетел какой-то сверхлегкий летательный аппарат, больше похожий на велосипед с крылышками (как мы узнали позже, это был активист Гринпис) с баннером с надписью “Трамп, сбавь пар”. Секретная служба утащила Трампа и его свиту в укрытие, остались только мы с Келли, наблюдая, как неуклюжее приспособление подлетает все ближе. Охрана, наконец, вспомнила о нас и тоже велела укрыться. Это было серьезное нарушение безопасности, но, к счастью, обернувшееся простым курьезом.

Мы остались в Тернберри до воскресенья. Трамп играл в гольф, и у нас было несколько телефонных разговоров с премьер-министром Израиля Нетаньяху. Ключевой темой была недавняя встреча Нетаньяху с Путиным, и в частности то, что они обсуждали по Сирии. Асад, конечно, полагался на иранские силы для достижения прогресса в Идлибе против боевиков сирийской оппозиции и многочисленных террористических группировок. Бои с Идлибом — это одно, но у Асада не было оправдания для импорта систем вооружения, которые можно представлять угрозу Израилю. Путин сказал, что понимает, но не может ничего обещать. Израиль справедливо полагал, что Соединенные Штаты также обеспокоены продолжающимся присутствием Ирана в Сирии, и Путин также сказал, что понимает это, даже если не согласен с этим. Нетаньяху настаивал на том, чтобы Путин установил “постоянную границу” на Голанских высотах, давнюю цель Израиля, с Сирией с одной стороны и Израилем с другой. Для меня это означало бы ликвидацию сил ООН на разделительной зоне и возвращение к нормальной пограничной ситуации. Израиль уже давно аннексировал Голанские высоты и хотел упорядочить эту реальность, поэтому нормализация ситуации на границе была бы значительным шагом. Я сомневался что Трамп поднимет этот конкретный вопрос с Путиным, поскольку с этой спецификой Трамп никогда раньше не сталкивался.

Борт ВВС № 1 вылетел из аэропорта Прествик в Хеельсинки в середине дня в воскресенье, 15 июля. Трамп смотрел футбольный матч чемпионата мира в Москве, когда я пытался проинформировать его о вопросах контроля над вооружениями, которые мы могли бы обсудить с Путиным. Я объяснил, почему новое соглашение Обамы по СНВ, которое Трамп критиковал во время кампании 2016 года, было катастрофой и определенно не тем, что мы должны продлевать еще на пять лет, на чем настаивала Москва. Я объяснил, что республиканцы в Сенате проголосовали против договора в 2010 году с перевесом 26 против 13, что, как я надеялся, убедит Трампа. Мы также говорили о Договоре о РСМД (и почему я хотел выйти из него) и о нашей национальной программе ПРО (о которой, как я сказал, мы вообще не должны вести переговоры с русскими), но Трамп слушал вполуха. Глядя на экран, он сказал о Мэттисе: “Он либерал и демократ, вы же это знаете, не так ли?” Трамп спросил, знаю ли я Марка Милли, тогдашнего начальника штаба армии. Было интересно, почему он затронул эту тему — Милли был кандидатом на пост Председателя ОКНШ, когда срок полномочий Данфорда истечет в сентябре 2019 года. В Пентагоне широко распространялось мнение, что Мэттис был полон решимости отодвинуть Милли. Я сказал Трампу, что он должен получить как минимум три имени от Министерства обороны на все важные военные командные и штабные должности. Практика, когда я прибыл, заключалась в том, что Мэттис отправлял по одному имени на каждую должность, что, явно мешало гражданскому контролю над вооруженными силами — вопрос, который я с переменным успехом преследовал на протяжении всего моего пребывания на посту советника по национальной безопасности.

Мы с Трампом также обсудили, как решить проблему вмешательства Путина в выборы, особенно теперь, когда обвинения Мюллера в отношении агентов ГРУ стали достоянием общественности. Поскольку у нас не было договора об экстрадиции с Россией, а российская конституция в любом случае запрещает экстрадицию, шансы, что эти обвиняемые будут переданы, были бесконечно малы. Соответственно, я посоветовал не требовать от Русских этого, как предлагали многие демократы и республиканцы. Просить о том, чего, как мы знали, мы не могли получить, заставляло нас выглядеть бессильными. Вместо этого я предложил Трампу сказать: “Я бы хотел, чтобы они приехали в Соединенные Штаты, чтобы доказать свою невиновность”, что ему, похоже, понравилось. Он хотел скажите, что если российский взлом в 2016 году был настолько уж серьезным, миры должен был принять Обама еще тогда.

Я дал Трампу документ, который я попросил офис адвоката Белого дома подготовить, изложив наши возражения против вмешательства России в выборы. Трамп внес в нее несколько изменений, отражающих его общее беспокойство по этому вопросу. Именно для того, чтобы справиться с этим беспокойством, я и позаботился об этой бумажке. Трамп мог бы подчеркнуть наше сильное возмущение вмешательством в выборы, передав ее Путину и тем самым избавив от необходимости долгого разговора. В конечном счете, Трамп решил не использовать документ. Он хотел, чтобы я сам поднял вопрос о вмешательстве в выборы. Я сказал, что сделаю это во время запланированного рабочего обеда, но, очевидно, что мне не предоставят встречу с Путиным наедине, чего ему бы хотелось.

Хельсинки.

Приземлившись в Хельсинки, мы поехали в отель Хилтон-Каластаяторппа (давайте, попробуйте выговорить). В понедельник утром я прошел в гостевой дом отеля, чтобы проинформировать Трампа о его завтраке с президентом Финляндии Саули Ниинисте. Впервые я побывал здесь в сентябре 1990 года с Джимом Бейкером и готовил Джорджа Буша-старшего к его встречам с Михаилом Горбачевым после августовского вторжения Саддама Хусейна в Кувейт. В течение дня финское телевидение показывало бесконечные кадры саммита Буша-Горбачева, вероятно, последнего раза, когда лидеры США и России встречались в Хельсинки. Я был одним из немногих людей в окружении Трампа, которые даже помнили этот саммит, не говоря уже о том, чтобы присутствовать на нем. В нашей краткой подготовительной встрече, Трамп в основном жаловался на Джеффа Сешнса за его последнюю эскападу, заявив, что он “сошел с ума”. Мы сосредоточились на вмешательстве России в выборы. Трамп стоял на своем, не желая (или не имея возможности?) признать какое-либо вмешательство России, потому что он считал, что это подорвет легитимность его избрания и обернется охотой на ведьм против него.

Мы отправились на завтрак в близлежащую резиденцию президента Финляндии. Хотя мы рассмотрели ряд тем, Ниинисте хотел сделать три замечания о России, первое из которых — как вести себя с Путиным. Ниинисте напомнил Трампу, что Путин был бойцом, и поэтому Трамп должен уметь держать удар. Во-вторых, Ниинисте подчеркнул важность уважения к Путину и что, если ниточка доверия будет проложена, он может быть более склонен идти навстречу. Наконец, снова, как будто готовясь к боксерскому поединку, Ниинисте предупредил Трампа, чтобы он никогда не открывался и не уступал ни на дюйм. Он закончил свою ободряющую речь финской поговоркой: “Казаки подберут все, что вы потеряли”. Ниинисте сказал, что Финляндии может мобилизовать в армию 280 000 человек, чтобы было ясно, что они смогут постоять за себя. Трамп спросил, хочет ли Финляндия присоединиться к НАТО, и Ниинисте дал сложный финский ответ — ни да, ни нет, но пусть дверь побудет открытой. Ниинисте вернулся к своей ободряющей речи, сказав, что Путин не глуп и не будет нападать на другие страны. Хотя Путин совершил ошибку, разжигая конфликт на украинском Донбассе, он не верил, что Путин отдаст Крым. Трамп обвинил Обаму и пообещал не мириться с таким поведением, к моему огромному облегчению, подчеркнув, что Путин не поступил бы так, если бы в 2014 году президентом был он, Трамп.

Вернувшись в отель Ка-ла-ста-и-так-далее, мы узнали, что вылетает самолета Путина из Москвы задерживается. Я надеялся, что это разозлит Трампа. Мы рассматривали возможность полной отмены встречи, если Путин опоздает, и мы решили, что в любом случае мы и сами можем заставить Путина подождать некоторое время в президентском дворце Финляндии (где должен был состояться саммит, как и в 1990 году), как только он прибудет.

Встреча наедине была очень долгой, почти на два часа. Трамп вышел примерно в четыре пятнадцать и провел брифинг с Келли, Помпео, Хантсманом и мной. Большая часть разговора была о Сирии, с особым акцентом на гуманитарную помощь и восстановление (которые Россия хотела, чтобы мы и Запад в целом финансировали), и вытеснение Ирана. Трамп сказал, что говорил больше Путин, а он слушал — мир перевернулся с ног на голову. Как ни странно, Трамп в этом не соврал — его переводчица подтвердила, что так и было. К сожалению, Трамп запретил ей делать записи, поэтому она только пересказать что-то по памяти.

Было ясно, сказал Трамп, что Путин хочет уйти из Сирии, и что ему понравился Нетаньяху. Трамп также сказал, что Путина, похоже, так или иначе не очень волнует наш выход из ядерной сделки с Ираном — Россия в ней все равно останется. Что касается вопросов торговли с Китаем, Путин прокомментировал жесткую позицию США, и Трамп ответил, что у него не было выбора. Путин хотел, чтобы США вели больше бизнеса в России, отметив, что ЕС сделал в двадцать раз больше, чем Америка. Ключевым моментом было то, что не было никаких соглашений ни о чем, никаких уступок, никаких реальных изменений в существенной внешней политике. Я был в восторге. И облегчении. Плевать что не было никаких успехов — на этом саммите я стремился не к успеху, а к отсутствию ущерба.

На совместной пресс-конференции был задан вопрос о вмешательстве в выборы, о котором, по словам Трампа, он заговорил первым. К сожалению, у Путина был наготове хитрый ход. Он предложил судить обвиненных агентов ГРУ в России в соответствии с каким-то там договором, заявив далее, что он позволит следователям Мюллера приехать и поучаствовать в расследовании — на принципе взаимности с делом Браудера, к расследованию которого должны быть допущены российские следователи.

Билл Браудер бизнесмен. Его адвокат в России Сергей Магнитский был арестован и убит путинским режимом[19]. Дед Браудера Эрл Браудер много лет был генеральным секретарем Коммунистической партии США в 1930 — х и 40-х годах, женившись на советской гражданке. Внук капиталиста, ныне гражданин Великобритании, преуспел в финансовом отношении в России, но убийство и действия, предпринятые против его инвестиций, побудили его начать международную кампанию против Москвы. Он убедил Конгресс принять закон, который позволил бы США применять санкции к российским нарушителям прав человека; несколько других стран последовали его примеру. По мнению Путина, Браудер передал кампании Хиллари Клинтон, фонду и другим частям галактической империи Клинтона около 400 миллионов долларов, которые он фактически украл в России. Это привлекло внимание Трампа. Я пытался умерить его энтузиазм, по крайней мере, до тех пор, пока не смогу узнать больше о договоре, о котором говорил Путин. Это было похоже на ловушку.

Затем мы отправились на рабочий обед, теперь больше похоже на ранний ужин.

Трамп попросил Путина описать ситуацию один на один, и Путин сказал, что Трамп сначала поднял вопрос о вмешательстве в выборы, а затем сказал, что надеется, что мы сможем дать общее объяснение этому вопросу (что бы это ни значило). Путин сказал, что мы все должны пообещать больше не совершать кибератак. Конечно, так это и работает. Он снова прошелся по вопросам об Украине, Сирии, Иране и Северной Корее, с несколькими комментариями Трампа — все это, казалось, без происшествий, судя по описанию Трампа. Они также коснулись контроля над вооружениями, но лишь поверхностно. Я решил оставить этот последний вопрос в покое, опасаясь, что его повторное открытие просто вызовет проблемы. Трамп спросил, есть ли у кого-нибудь какие-либо вопросы, поэтому я попросил Путина расширить информацию о сирийско-израильской границе 1974 года вопрос, чтобы узнать, можем ли мы узнать больше о том, что он сказал Нетаньяху. Путин ясно дал понять, что он говорит только об усилении контроля за линиями разъединения, а не о реальных “границах”. Я также спросил о гуманитарной помощи и восстановлении Сирии, потому что я был уверен, что чем больше Путин говорил о том, сколько помощи необходимо, тем меньше Трамп будет заинтересован. Что они оба действительно хотели обсудить, так это увеличение торговли и инвестиций США в Россию, разговор, который длился на удивление долго, учитывая, что сказать было особо нечего, и так мало американских компаний действительно хотели погрузиться в российскую политическую и экономическую трясину.

После перерыва на обед мы отправились на пресс-конференцию Трампа и Путина, которая началась около шести вечера. Как Келли заметил мне в какой-то момент, теперь в комнате было два военных адъютанта, каждый из которых нес ядерный чемоданчик своей страны. Путин зачитал подготовленное заявление, написанное задолго до встречи, но он публично заявил, что Трамп первым поднял вопрос о вмешательстве в выборы, ответив: “Российское государство никогда не вмешивалось и не собирается вмешиваться во внутренние американские дела, включая избирательный процесс”, как он сделал на моей предыдущей встрече с ним. Фиона Хилл, говорящая по-русски, отметила этот выбор слов, потому что, очевидно, если вмешательство было сделано “неправительственной организацией” или “корпорацией” (не то, чтобы в России было много действительно независимых версий того и другого), можно было бы со скромно-невозмутимым лицом сказать, что действовало не “российское государство”. Мы должны были сделать больше, чтобы подчеркнуть этот момент, но, опять же, это потребовало бы явного согласия с тем, что в первую очередь имело место вмешательство. Трамп зачитал свое беззубое заявление, и начались вопросы от прессы. Путин в какой-то момент упомянул, что Трамп придерживался хорошо известной позиции США по поводу Крыма, но это затерялось в суматохе.

Я думал, что у нас действительно может быть все в порядке, на какое-то время. Американский репортер спросил Путина, почему американцы должны верить его отрицаниям вмешательства в наши выборы 2016 года, и Путин ответил:

— С чего Вы взяли, что Президент Трамп мне доверяет, а я ему в полной степени доверяю? Он защищает интересы Соединённых Штатов Америки. Я защищаю интересы Российской Федерации… Назовите мне хотя бы один факт, который говорит о каком‐то сговоре в ходе предвыборной кампании в Соединённых Штатах. Это полный бред.

Затем, продемонстрировав больше знаний о недавних обвинительных актах Мюллера, чем мне бы хотелось, Путин поднял вопрос о Договоре о взаимной правовой помощи 1999 года. Путин неправильно назвал его (или оно было неправильно переведено) во время пресс-конференции, хотя к тому времени мы поняли, о чем он говорил в своем тет-а-тет с Трампом. Путин сказал, что Мюллер может воспользоваться договором, и Россия также должна иметь возможность воспользоваться этим, чтобы преследовать Билла Браудера за его предполагаемые преступления, поскольку он связался с Трампом во время их встречи. Описание Путиным того, что может быть возможным в соответствии с договором, было далеко от того, что он фактически предусматривал, но к тому времени, когда мы объяснили это прессе, Путин набрал свое пропагандистское очко.

Однако вызывает беспокойство то, что Путин также сказал, что хочет победы Трампа на выборах 2016 года, “потому что он говорил о возвращении американо-российских отношений к нормальной жизни”, что является значительным отклонением от стандартной публичной линии, согласно которой страны не вмешиваются во внутреннюю политику других стран и будут работать с тем, кто будет избран. Это, в свою очередь, побледнело перед ответом Трампа ближе к концу пресс-конференции, когда Трамп сказал:

— Исходя из этого, всё, что могу сделать, только задать вопрос. Ко мне пришли Дэн Коутс[20] и другие, обратились ко мне, сказали, что они думали, это Россия. Президент Путин только что сказал, что это не Россия.

Должен сказать следующее. Я не вижу причин, но хочу увидеть сервер. Я верю и той, и другой стороне… Я доверяю своей разведке, но хочу сказать, что Президент Путин очень сильно отрицал сегодня. Он дал прекрасное предложение. Он говорил, что люди, которые работают над делом, должны работать с их следователями по поводу этих 12 подозреваемых.

Келли и я, сидевшие рядом друг с другом в аудитории, были почти прикованы к своим местам ответом Трампа. Было очевидно, что из-за этой раны, нанесенной самому себе, потребуются серьезные корректирующие действия, но что именно это будет, было далеко не очевидно. Немедленное освещение в СМИ была катастрофой.

После завершения индивидуальных интервью Трампа мы помчались в аэропорт, чтобы сесть на борт № 1, который вылетел в восемь вечера по местному времени. Дэн Коутс пытался связаться со мной, и я позвонил ему сразу после того, как мы взлетели. Он был, мягко говоря, расстроен.

— Ударные волны прокатываются по Вашингтону, — сказал он. Разведывательное сообщество хотело услышать от него заявление, чтобы предотвратить полный развал системы спецслужб. Коутс подготовил кое — что, что, по его мнению, было необходимо для защиты сообщества, и я попросил его отложить публикацию всего на несколько минут, пока я не смогу поговорить с Келли. Я не заметил никакого намека на то, что он подумывает об отставке, но его настойчивость была ощутима. Я повесил трубку и обнаружил рядом Келли. Тот решил, что заявление могло бы быть полезным, если бы Коутс рассказал об усилиях администрации Трампа по борьбе с вмешательством, усилиях намного больших, чем все, что делал Обама. Коутс не хотел вносить никаких изменений в заявление, которое он зачитал мне по телефону. Я не думал, при прочих равных условиях, что это было так плохо или неожиданно. Я все еще не видел никаких признаков того, что Коутс может уйти в отставку, поэтому я сказал ему, чтобы он сделал заявление.

Комментарии Коутса, опубликованные несколько мгновений спустя, подлили масла в огонь, но по сравнению с тем, что уже устроила пресса, это была ерунда. Мы усердно работали над изучением Договора ДВПП 1999, подтверждая первоначальное мнение о том, что Путин трактовал его совершенно невыгодно для нас, как в том, как он применялся к Биллу Браудеру, так и в том, что команда Мюллера могла бы получить. Тут позвонил Ник Эйерс. Он передал слова Пенса: если мы хотим реабилитировать себя перед спецслужбами, надо напомнить, что Трамп дважды говорил, что верит в разведывательное сообщество США. Я сказал, что это хорошая идея. Я рассказал Трампу о том, что собирается сделать Пенс. Он поддержал это, и даже опубликовал свой собственный твит в том же духе. Тем не менее, водоворот прессы не ослабевал. Еще немного подумав, я записал четыре пункта, которые, по моему мнению, должен был сделать Трамп:

“(1) Я всегда поддерживал разведывательное сообщество;

(2) никогда не было никакого «российского вмешательства»;

(3) Российское (или любое другое иностранное) вмешательство неприемлемо; и

(4) этого не произойдет в 2018 году.”

Я напечатал это и передал Келли, Сандерсу, Саре Тинсли (старшему директору по коммуникациям СНБ), Миллеру, Биллу Шайну (бывшему руководителю «Фокс Ньюс»), Дэну Скавино (гуру социальных сетей Трампа) и другим, а затем (около полуночи по финскому времени) вздремнул. Мы приземлились на базе Эндрюс в девять пятнадцать вечера по ашингтонскому времени, и я отправился домой.

На следующий день вся старшая команда по связям с общественностью Белого дома совещалась с Трампом в Овальном кабинете. Все еще удивленный негативной реакцией, он просмотрел стенограмму пресс-конференции и понял, что оговорился. В строке, где он сказал: “Я не вижу никаких причин, почему это была бы Россия”, он имел в виду: “Я не вижу никаких причин, почему это не была бы Россия”, тем самым вывернув наизнанку смысл предложения. Трамп был известен тем, что никогда не отступал от того, что он говорил, на самом деле обычно копался, когда ему бросали вызов, так что это был неожиданный поворот. Конечно, одно это изменение не устранило проблему с другими его заявлениями, признающими моральную эквивалентность точки зрения Путина и мнение нашего собственного разведывательного сообщества. Но для сотрудников пресс-службы любое корректирующее заявление Трампа было прогрессом. Стивен Миллер подготовил подготовленные замечания, которые Трамп произнес в начале дня.

Вряд ли так можно было строить отношения с Россией, и Путин, должно быть, громко смеялся над тем, что ему сошло с рук в Хельсинки. Конди Райс позвонила мне, чтобы сказать, что она не собирается делать никаких публичных комментариев по поводу Хельсинки, но она сказала:

— Ты знаешь, Джон, что Путин знает только два способа обращаться с людьми: унижать их или доминировать над ними, и ты не можешь позволить ему выйти сухим из воды.

Я согласился. Многие люди призывали различных высокопоставленных чиновников уйти в отставку, включая Келли, Помпео, Коутса и меня. А ведь я проработал чуть больше трех месяцев. В администрации Трампа все идет быстро!

К черту Договор о РСМД!

Со времен моей работы в администрации Буша-младшего я хотел вывести Соединенные Штаты из Договора о РСМД. Это может показаться сложной задачей, но я уже занимался этим раньше. Я знал, что делать, поскольку помог Бушу-младшего вывести Америку из опасного, устаревшего Договора по ПРО 1972 года, который не позволял США создать эффективную национальную противоракетную оборону. Не было кривой обучения. И поскольку одним из немногих ощутимых результатов Хельсинки должно было стать расширение сотрудничества между советами национальной безопасности США и России, инструменты были под рукой. Я предложил Николаю Патрушеву встретиться в Женеве, и он согласился на 23 августа.

Россия годами нарушала Договор о РСМД[21], в то время как Америка соблюдала его и наблюдала, как это происходит. По форме соглашение Рейгана-Горбачева между США и СССР предусматривало ликвидацию ракет и пусковых установок с дальностью действия от 500 до 5500 километров, по сути же направлено на предотвращение ядерной войны в Европе. Однако со временем фундаментальная цель РСМД была сведена на нет постоянными нарушениями со стороны России, изменившимися глобальными стратегическими реалиями и технологическим прогрессом. Еще до того, как Трамп вступил в должность, Россия начала фактическое развертывание ракет в нарушение запретов РСМД в Калининградском эксклаве на Балтийском море, заложив основу для существенной угрозы для европейских членов НАТО. Более того, и это имело еще большие долгосрочные последствия, договор не связывал никакие другие страны (кроме, теоретически, других государств-преемников СССР), включая многие из самых больших угроз, с которыми сталкиваются США и их союзники. Китай, например, располагал наибольшей долей своего крупного, растущего, уже развернутого ракетного потенциала в зоне действия запрещенной РСМД, подвергая опасности таких союзников США, как Япония и Южная Корея, а также Индию и саму Россию. Тонкая ирония. Силы Ирана с баллистическими ракетами средней дальности угрожали Европе и были готовы к расширению, как и силы Северной Кореи, Пакистана, Индии и других потенциальных ядерных держав. Наконец, Договор о РСМД технологически устарел. Хотя он запретил ракеты наземного базирования в пределах своей запрещенной дальности, он не касался ракет морского и воздушного базирования из близлежащих, которые могли поражать те же цели, что и ракеты наземного базирования.

Реальная суть заключалась в том, что Договор о РСМД связывал только две страны, и одна из них мошенничала. Только одной стране в мире фактически запретили разрабатывать ракеты средней дальности: Соединенным Штатам. Даже если он имел смысл тогда, в середине 1980-х годов, то сегодня точно не имел. Времена меняются, как любят говорить господа либералы.

Мы с Патрушевым встретились в Представительстве США при ООН в Женеве. До этого сотрудники СНБ провели широкие консультации с правительством США по повестке дня, и мы с Помпео несколько раз обсуждали вопросы контроля над вооружениями. В типичном стиле холодной войны мы с Патрушевым начали с контроля над вооружениями и нераспространения, особенно с Ирана и Северной Кореи. Русские последовали подходу Путина на нашей встрече в Москве, сосредоточив внимание на “стратегической стабильности”, их основополагающей фразе для нападок на наш выход из Договора по ПРО. Они утверждали, чего они не делали в 2001 году, когда мы вывели войска, что противоракетная оборона по своей сути является стратегически дестабилизирующей, и они явно хотел бы провести более подробные переговоры между двумя советами безопасности по этому предложению. Я быстро разубедил их в этой идее, а затем снова объяснил, что мы вышли из Договора по ПРО, чтобы справиться, по крайней мере на начальном этапе, с угрозами родине со стороны новых государств, обладающих ядерным оружием, и случайными пусками из России и Китая. Патрушев сказал, что наш соответствующий уровень доверия будет определять, насколько успешными мы будем, указав на Договор о РСМД, где, по его словам, были “противоречивые” требования о “соблюдении”. Это была чистая пропаганда. Россия нарушала Договор о РСМД более десяти лет, о чем неоднократно заявляла администрация Обамы, но безрезультатно. Мы не могли нарушить договор, даже если бы захотели, поскольку Министерство обороны и Госдепартамент были переполнены юристами.

Как обычно, у русских был длинный список предполагаемых нарушений со стороны США для обсуждения в мучительных деталях, у нас был еще более длинный список фактических нарушений со стороны России, на которые я категорически не хотел тратить время. Мы рассматривали теоретическую возможность “универсализации” РСМД путем привлечения Китая, Ирана и других, но было глупо рассчитывать, что они добровольно уничтожат большое количество своих существующих ракетных арсеналов, что было бы необходимо для соблюдения условий договора. Вместо этого я хотел дать понять, что выход США из ДРСМД был реальной возможностью, даже несмотря на отсутствие официальной позиции США. Это должно быть, поразило их.

Я также сказал, что маловероятно, что мы сможем согласиться на пятилетнее продление обамовского договора СНВ-III, на который молились Москва и большинство либералов США. Было много причин не поддаваться внезапному расширению, в том числе необходимость впервые привлечь Китай к переговорам по стратегическим вооружениям, мнение, которое, как я мог видеть, застало русских врасплох. Нам также нужно было охватить тактическое ядерное оружие (чего не было в новом договре) и новые технологии, активно внедряемые Россией и Китаем (например, гиперзвуковые планирующие аппараты), которые находились только на ранних стадиях разработки, когда СНВ-III был подписан в 2010 году. Наконец, нам нужно было подумать о возвращении к концептуально гораздо более простой модели Московского договора 2002 года (согласованного вашим покорным слугой). Там нужно было охватить гораздо больше, но это было хорошее начало. После Женевы я отправился в Киев, чтобы принять участие в церемониях по случаю Дня независимости Украины и встретиться с президентом Петром Порошенко, его премьер-министром и другими официальными лицами. Я проинформировал их об обсуждениях по РСМД, которые непосредственно повлияли на их оборонное планирование. Кто знал, что чуть более года спустя Украина займет столь важное место в политике США?

Вернувшись в Вашингтон, я провел следующие месяцы, готовясь к драматическому шагу по выходу из Договора о РСМД. Чтобы предотвратить утечки, которые взбудоражили бы прессу и внешнеполитический истеблишмент, я подумал, что мы должны придерживаться тихого, незаметного, но ускоренного подхода, а не бесконечных встреч между сотрудниками, которые жили с этим договором всю свою правительственную карьеру и не могли видеть, как он умирает. Трамп, я полагал, был согласен, хотя я никогда не был уверен, что он понимал, что Договор о РСМД регулирует не ядерное оружие как таковое, а только средства его доставки. Я хотел начать выход США из договора (что стало бы важным сигналом для Китая, среди прочих), или, возможно, даже взаимный уход, перед моей следующей встречей с Патрушевым, в Москве, в конце октября. Опыт научил меня, что без крайних сроков, заставляющих действовать, бюрократия может сопротивляться переменам с невероятным упорством и успехом.

Нам также нужно было подготовить наших национальных союзников к распаду РСМД. Многие европейские политические лидеры верили, что они живут после “конца истории” и что нельзя позволить ничему внешнему взбудоражить их довольный континент. Это была хорошая мысль: рассказать об этом России и Китаю, не говоря уже обо всех хороших друзьях Европы в Иране. Пример бесед, которые нам нужно было провести, состоялся 3 октября с министром иностранных дел Германии Хайко Маасом. Маас, социал-демократ, входил в коалицию Меркель и, несомненно, был сторонником РСМД. Я не сказал, как далеко продвинулись наши размышления, но я подчеркнул, что Европа уже находится под растущей угрозой, поскольку Россия продолжает действовать безнаказанно. Я также объяснил, почему мы не будем обсуждать “стратегическую стабильность” с Москвой, имея в виду, что России не нравилось в американской национальной программе противоракетной обороны, о которой мы не собирались вести переговоры, не говоря уже об изменении или отказе.

Лучшая новость пришла, когда мы с Мэттисом завтракали в столовой пару дней спустя (Помпео был в отъезде) после только что завершившейся встречи министров обороны. Он подробно объяснил своим коллегам, что Россия существенно нарушает Договор о РСМД, и, по его мнению, они это полностью понимают. Мэттис рекомендовал Помпео повторить эти аргументы в первую неделю декабря на встрече министров иностранных дел, дав России, скажем, девяносто дней, чтобы вернуться к соблюдению договора, или США выйдут из него. Я подумал, что мы можем позволить себе сделать девяностодневную паузу, поскольку России все равно не сможет в такой короткий срок вернуться к соблюдению. Кроме того, сам договор предусматривал что после уведомления следует шестимесячный период ожидания перед собственно выходом. Таково стандартное положение международных соглашений, в основном такое же, как положение Договора по ПРО, на которое мы ссылались в 2001 году. С таким встроенным периодом ожидания не было причин давать Москве больше времени, чтобы посеять дальнейшую путаницу и неуверенность среди европейцев и я настоятельно призвал отправить уведомление о выходе из Договора и запустить период ожидания.

На одном из наших еженедельных завтраков 11 октября Мэттис, Помпео и я подтвердили, что мы по-прежнему все выступаем за выход. Мэттис, однако, был против взаимного выхода, опасаясь, что это подразумевает “моральную эквивалентность”. Никто из нас не верил, что существует моральная эквивалентность, и, несмотря на точку зрения Мэттиса, взаимный выход даст Трампу что-то, что он мог бы объявить “успехом” в отношениях с Россией, возможно, тем самым ослабив давление, требующее реальных уступок в других областях. В тот день я позвонил Генеральному секретарю Столтенбергу и объяснил, куда мы направляемся. Он подчеркнул, что мы не должны доставлять России удовольствие разделять нас, особенно с Германией. Я согласился, но объяснил Столтенбергу, что выход США из ДРСМД не угрожает Европе. Что угрожало, так это нарушения Россией договора и способность, которой они теперь обладали, поразить большую часть Европы ракетами, не подпадающими под условия Договора. Столтенберг спросил, что мы понимаем под “существенным нарушением” и полностью ли мы отказались от возвращения России к соблюдению. Что касается “существенного нарушения”, я думал, что выступление Мэттиса на встрече министров обороны доказало “существенность” по любому определению. Что касается России, неужели кто-нибудь всерьез полагал, что они уничтожат существующие активы, которые нарушают договор, особенно с учетом растущей ракетной угрозы вдоль ее азиатских границ, которая вероятно, двигала Москвой так же или даже больше, чем то, чего она стремилась достичь в Европе? Столтенберг был настроен оптимистично, полагая, что мы сможем правильно разыграть наши карты по этому вопросу.

17 октября, перед моей встречей с Патрушевым в Москве на следующей неделе, я проинформировал Трампа о том, как обстоят дела, включая всю проделанную нами межведомственную работу, нашу предварительную дипломатию с другими союзниками и другими, а также наш вероятный график выхода из Договора. Начало ему 4 декабря положит Помпео, предъявив России требование: или она будет соблюдать, или мы выходим. Трамп спросил, почему мы должны ждать так долго? Почему нельзя просто уйти? Я сказал, что, конечно, можно, но как только мы объявим о своем намерении выйти, русские, вероятно, сделают то же самое, обвинив нас в нарушении договора, что не соответствует действительности, но может вовлечь нас в серию обвинительных заявлений между Москвой и Вашингтоном. Вместо этого я попросил разрешения передать Патрушеву более простой вариант: обе стороны выйдут взаимно по обоюдному согласию. Такой подход мог бы избавить нас от пустых обвинений и позволит нам объявить о соглашении с Россией по чему-то важному. Трамп, однако, сказал, что не хочет этого делать. Он просто хотел выбраться. Я думал, что взаимный уход был бы более привлекательным путем для Трампа, но нет так нет, как пожелает Президент. Что касается меня, то мне было наплевать на то, что делала Москва.

Я вылетел с авиабазы Эндрюс в субботу. На борту транслировалось выступление Трампа на предвыборном митинге в Элко, штат Невада. Примерно на двадцатой минуте полета, отвечая на вопрос репортера, Трамп сказал, что мы выходим из Договора о РСМД. Моей первой мыслью было: “Ну, это решает проблему”. Это было не то время, о котором договорились Мэттис, Помпео и я, но, очевидно, Трамп решил, что “сейчас” лучше (при условии, конечно, 180-дневного периода ожидания договора). Я немедленно позвонил Сандерс в Вашингтон. Она еще не слышала замечания Трампа, но предложила нам быстро составить заявление насчет его комментария, с которым она была согласна. Затем я позвонил Помпео, который сказал, что это “ужасно”, что Трамп может сделать столь важное заявление, как выход из ДРСМД только в ответ на вопрос репортера. Редкий случай, когда Помпео позволил себе явно критиковать действия шефа. Я не согласился — его ответ ускорял наше расписание, что меня устраивало. Поскольку о решении было объявлено публично, мы могли бы также дать официальное уведомление о выходе, чтобы начать шестимесячное тиканье часов. Я сказал, что мы также должны объявить о немедленной приостановке наших договорных обязательств, что позволит нам начать гонку, чтобы догнать Россию, Китай и другие страны, имеющие ракетный потенциал. Сотрудники СНБ, летевшие со мной в самолете, начали звонить своим коллегам из Министерства обороны и Госдепартамента, чтобы заняться составлением и уточнением заявления. К сожалению, заявление так и не было опубликовано по причинам, которые я даже сейчас не понимаю, но почти наверняка потому, что Мэттис и, возможно, Помпео принялись саботировать публичное заявление Трампа.

После дозаправки в Шенноне, Ирландия, мы отправились в Москву, и я позвонил Столтенбергу в воскресенье утром по европейскому времени. К тому времени он уже слышал о заявлении Трампа. Я объяснил, что произошло, и что теперь мы просто ускорим наши консультации с союзниками и другими странами, потому что мы, очевидно, не могли отказаться от того, что открыто сказал Трамп. Столтенберг был обеспокоен: резолюция НАТО о выходе явно не будет поддержана союзниками единогласно и ему нужно было время, чтобы всех убедить. Это было прекрасно — никто и не рассчитывал, что решение может быть принято так рано. Столтенбергер не был в такой панике, как некоторые европейцы, но он явно нервничал. Я сказал, что отчитаюсь после моих встреч с русскими.

Когда я приземлился в Москве, посол Джон Хантсман встретил меня и сказал, что русские играют на страхе европейцев, что мы бросаем их, так же как во времена выхода из Договора по ПРО. Это не было правдой тогда и не было правдой сейчас. Кто-то должен был сказать: “Держитесь в строю, европейцы”. В любом случае, я все еще не знал, почему Трамп сделал свои комментарии в Неваде или почему заявление, в котором они излагаются, не было опубликовано. По необъяснимой причине моя заместительница Мира Рикардел получила сообщение о воскресной встрече с Трампом в резиденции в четыре часа дня по просьбе Мэттиса. Я позвонил Помпео, который не понимал, почему встреча была срочной, даже после разговора с Мэттисом в субботу. Помпео полагал, что Мэттис попросит вернуться к нашему первоначальному графику для объявления вывода войск, а не для возобновления основного решения. Поскольку Трамп уже фактически сделал это заявление, ни я ни Помпео не видели, как его отменить. Не было никаких сомнений в том, что нам нужно больше дискуссий с нашими союзниками, но сейчас мы находились в принципиально иной позиции, чем до комментариев Трампа. Поэтому почему бы не подать уведомление о выходе, приостановить действие наших договорных обязательств и не начать действовать? Помпео сказал, что именно этого Маттис хотел избежать, что заставило меня задуматься, действительно ли Маттис хотел только замедлить темпы выхода, или он вовсе передумал уходить и теперь пытается выиграть время. Я мог себе представить, что высокопоставленные лица из Вашингтона уже разговаривали по телефону с Мэттисом, и я был заинтригован, что он не потрудился позвонить мне, вместо этого поспешив назначить встречу на выходные, когда меня не будет в городе. Я спросил Помпео, что он думает о проблеме сроков. Он сказал, что он агностик и сможет жить с этим в любом случае.

Моя встреча с Патрушевым состоялась на следующий день в Олсуфьевском переулке, 1А, который он радостно описал как бывшую базу антитеррористической группы спецназначения ФСБ — КГБ “Альфа”. Это напомнило мне, что в прошлом мой визави являлся директором ФСБ. Мы снова начали с контроля над вооружениями, поскольку русские торжественно сообщили нам, что официальная российская доктрина не предусматривает использования военной силы в наступательных целях и что оборонительная мощь является ключом к стратегической стабильности. Патрушев объяснил, почему они не хотели, чтобы мы выходили из РСМД, отметив критику нашего решения со стороны некоторых наших услужливых европейских союзников. В ответ я изложил причины, по которым, по нашему мнению, Россия нарушила договор, и почему возможности Китая, Ирана и других стран сделали невозможным универсализацию договора, как мы когда-то считали возможным. Бывший министр иностранных дел Игорь Иванов лучше всего подытожил российскую реакцию: “Если вы хотите уйти, продолжайте, но Россия останется”. Меня это устраивало.

Затем нам прочитали лекцию о наших предполагаемых нарушениях новых технологий. Во второй раз я объяснил Патрушеву и его делегации, почему маловероятно, что мы просто продлим действие СНВ-III, учитывая дебаты о ратификации, в ходе которых многие республиканцы возражали, что ключевые вопросы, такие как тактическое ядерное оружие, вообще не рассматривались. Я снова настаивал на формате Московского договора 2002 года, который был проще, понятнее и хорошо работал. Патрушев не отказался от этой идеи. Вместо этого он подчеркнул, что договор 2002 года был более сложным, чем казалось, потому что он опирался на положения о проверке со стороны. Это было не совсем верно, но я не стал тратить время на то, чтобы вернуться к этому вопросу. Что меня поразило, так это то, что даже с исчезновением РСМД, они, казалось, были готовы рассмотреть модель 2002 года. Возможно, еще есть надежда.

Ближе к вечеру, когда дневные встречи были завершены, за исключением ужина, устроенного министром иностранных дел Лавровым в особняке, я позвонил Рикардел, чтобы узнать, что произошло на воскресной встрече с Трампом. Она сказала, что Мэттис начал с наезда на прежний восемнадцатимесячный план, который теперь был разорван в клочья. Он хотел вернуться туда, где мы были до выступления Трампа в Неваде. Я все еще не мог понять, как мы могли повернуть время вспять, делая вид, что мы консультируемся о том, выходить ли из договора или что Россия может предпринять какие-то действия, чтобы вернуться к соблюдению (на что не было ни малейшего намека). Какова была цель этой шарады? Трамп сказал, что не видит никаких причин не продолжать выход, но он не возражал против официального объявления 4 декабря, которое было противоречивым и игнорировало новую реальность, созданную его собственным заявлением. После встречи с Трампом Мэттис, Помпео и Рикардел поспорили по поводу проекта заявления Мэттиса, который в лучшем случае мутил воду, но который на самом деле был направлен на то, чтобы отменить то, что сказал Трамп. Я посоветовал Рикардел убить его.

Все это сбило меня с толку, но Трамп сделал это еще более спорным (если это было возможно) позже в тот же день в понедельник, во время очередной своей обычной встречи с прессой, когда он шел из Белого дома к вертолету. Он сказал:

— Я расторгаю соглашение. Россия нарушила его. Я положу этому конец.

На вопрос, было ли это угрозой Путину, Трамп ответил:

— Да это угроза всем кому вам угодно. Это включает Китай, это включает Россию, это включает всех, кто захочет играть в эту игру. Со мной играть не будет никто.

Что тут еще скажешь? В то время я этого не осознавал, но позже, когда до отставки Мэттиса оставалось всего два месяца, я задался вопросом, не было ли это его попыткой создать наследие, показать, что он боролся до конца, чтобы сохранить ДРСМД. Все это было пустой тратой времени и энергии, не говоря уже о том, что сбивало с толку как иностранных друзей, так и врагов. Я разговаривал с Помпео позже днем, и он настаивал на том, что Мэттис на самом деле не стремился к каким-либо изменениям в политике. Плевать на эти дешевые амбиции! Я решил, что буду продолжать работать и постараюсь не давать сторонникам договора тянуть время. В конце концов Верховный Главнокомандующий уже дважды публично озвучил свои намерения.

Итак, примерно в четыре часа дня по московскому времени я позвонил Трампу. Он подтвердил, что не может понять, из-за чего была вся эта суета или почему Мэттис счел это настолько важным. Я сказал Трампу, что передаю русским его твердую позицию и Трамп сказал, что ему нравится наш способ сделать это. Это было все, что мне было нужно.

На следующий день я встретился с министром обороны России Сергеем Шойгу. Что касается ДРМСД, он казался менее обеспокоенным, чем Мэттис. Он сказал через переводчика, что послание Трампа было недвусмысленным, и что русские его ясно услышали. Он понимал, что времена и технологии изменились с 1987 года.

Автор с В.В.Путиным. Москва, Кремль, 23 октября 2018 г.

Экономические и геополитические отношения Америки с Китаем будут определять форму международных отношений в двадцать первом веке. Решение Дэн Сяопина отодвинуть экономическую политику Китая от ортодоксального марксизма, начиная с 1978 года, и решение США признать Китайскую Народную Республику (и прекратить признание Китайской Республики на Тайване) в 1979 году стали критическими поворотными моментами. История этих решений и их последствий сложна, но стратегия США и Запада в более широком смысле, а также “информированное” общественное мнение на ближайшие несколько десятилетия покоились на двух основных положениях.

Во-первых, те, кто поддерживал эти события, верили, что Китай необратимо изменится благодаря росту благосостояния, вызванному ориентированной на рынок политикой, увеличением иностранных инвестиций, все более глубокими взаимосвязями с мировыми рынками и более широким принятием международных экономических норм. Как говорится, Китай будет наслаждаться “мирным подъемом” и будет “ответственным стейкхолдером” или «конструктивным партнером” в международных делах. Вступление Китая во Всемирную торговую организацию в 2001 году стало апофеозом этой оценки.

Во-вторых, сторонники благоприятного взгляда на подъем Китая утверждали, что почти неизбежно по мере роста национального богатства Китая будет расти и демократия. Зарождающиеся модели свободных выборов, которые можно было наблюдать на отдельных местных деревенских выборах в сельских районах Китая, распространятся на другие районы, поднимутся на провинциальный, а затем и на национальный уровень. По их словам, существует сильная корреляция между ростом экономической свободы и появлением истинного среднего класса, с одной стороны, и политической свободой и демократией — с другой. Затем, когда Китай стал более демократичным, проявились бы последствия теории “демократического мира”: Китай избежал бы конкуренции за региональную или глобальную гегемонию, мир, таким образом, избежал бы “ловушки Фукидида”, и риск международного конфликта, горячего или холодного, отступил бы.

Но оба эти взгляда были в корне неверны. В экономике после вступления во Всемирную торговую организацию Китай сделал прямо противоположное тому, что было предсказано. Вместо того, чтобы придерживаться существующих норм, Китай играл с организацией якобы свободной торговли, используя членство в ней для достижения собственных меркантильных целей. На международном уровне Китай воровал интеллектуальную собственность; форсировал передачу технологии иностранным инвесторам и предприятиям, занимался подкупом и “долговой дипломатией” с помощью проекта “Один пояс — один путь” а своей внутренней экономикой продолжал управлять государственническими, авторитарными способами. Америка была главной мишенью этих “структурных” аспектов политики Китая, но таковыми же были Европа, Япония и практически все индустриальные демократии, а также другие, которые не являются ни тем, ни другим, но все же стали жертвами. Более того, Китай искал военно-политические выгоды от своей экономической деятельности, которые общества свободного рынка просто не рассматривают. Это было сделано через якобы частные компании, которые на самом деле являются инструментами военных и разведывательных служб Китая, объединив свои гражданские и военные центры власти, и участвуя в агрессивной кибервойне, которая была нацелена на иностранные частные интересы в большей степени, чем на государственные секреты.

Политически Китай начал отходить от строительства демократии. В лице Си Цзиньпина Китай теперь имеет своего самого могущественного лидера и самый централизованный правительственный контроль со времен Мао Цзэдуна. Каждый диктатор должен использовать свои шансы, поэтому внутренние разногласия внутри всемогущей структуры Коммунистической партии вряд ли являются свидетельством зеленых ростков демократии. Если кому-то нужны дополнительные доказательства — посмотрите на граждан Гонконга, которые на личном опыте чувствуют, что обещание “одна страна, две системы” находится под угрозой существования. Продолжаются массовые этнические (уйгуры и тибетцы) и религиозные (католики и последователи Фалуньгун) преследования. Наконец, в масштабах всего Китая Пекин вводит “социальный рейтинг” для ранжирования своих граждан — это открывает пугающее видение будущего, которое вряд ли кажется свободным в глазах американцев.

Все это время, как я неоднократно говорил в выступлениях и статьях до того, как я присоединился к администрации Трампа, военные возможности Китая расширились: была создана одна из лучших в мире программ наступательной кибервойны, впервые за пятьсот лет был построен военно-морской флот, увеличен его арсенал ядерного оружия и баллистических ракет, в том числе ракет, запускаемых с подводных лодок и противоспутникового оружия, разрабатывались противокорабельные системы, ограничивающие возможности нашего флота действовать у побережья Азии, модернизировались обычные вооружения Народно-освободительной армии Китая; и многое другое. Наблюдая за трансформацией Китая на протяжении многих лет, я видел во всем этом глубокую угрозу стратегическим интересам США, а также нашим друзьям и союзникам во всем мире. Администрация Обамы в основном сидела сложа руки и наблюдала, как это происходит.

Америка не спешила осознавать основные ошибки, допущенные десятилетия назад. Мы понесли огромный экономический и политический ущерб, но, к счастью, игра далека от завершения. По мере распространения информации о том, что Китай не играл по “нашим” правилам и, вполне вероятно, никогда не собирался этого делать, мы все еще способны эффективно реагировать. Для этого важно, чтобы достаточное количество американцев увидели природу проблемы Китая и вовремя отреагировали. Если это произойдет, нам не нужно беспокоиться. Как, по общему мнению, сказал японский адмирал Исороку Ямамото после Перл-Харбора: “Боюсь, все, что мы сделали, это разбудили спящего гиганта и наполнили его ужасной решимостью”.

Трамп в некоторых отношениях воплощает растущую озабоченность США по поводу Китая. Он ценит ключевую истину о том, что военно-политическая мощь опирается на сильную экономику. Чем сильнее экономика, тем больше возможностей поддерживать большие военные и разведывательные бюджеты для защиты мировых интересов Америки и конкуренции с многочисленными потенциальными региональными гегемонами. Трамп часто прямо говорит, что остановка несправедливого экономического роста Китая за счет США — лучший способ победить Китай в военном отношении, что в корне верно. Эти взгляды в остро разделенном Вашингтоне способствовали значительным изменениям в условиях внутриамериканских дебатов по этим вопросам. Но реальный вопрос заключается в том, что он делает, получив некоторое представление о китайской угрозе. На этот счет его советники сильно раздроблены интеллектуально. В администрации есть любители обниматься с пандами, такие как Мнучин; убежденные сторонники свободной торговли, такие как Кевин Хассетт, председатель Совета экономического советника, и Кудлоу; и китайские ястребы, такие как министр торговли Уилбур Росс, Лайтхайзер и Наварро.

У меня была самая бесполезная роль из всех: я хотел вписать торговую политику Китая в более широкие стратегические рамки. У нас был лозунг, хороший лозунг, призывающий к созданию “свободного и открытого Индо-Тихоокеанского” региона (к сожалению, сокращенный как “FOIP”). Концептуально важно расширить стратегическое окружение, включив в него Южную и Юго-Восточную Азию, показывая, что не все вращается вокруг Китая. Но наклейка на бампер — это не стратегия, и мы изо всех сил пытались разработать ее и избежать втягивания в черную дыру торговых проблем с Китаем, что случалось слишком часто. Так, вкратце, выглядит то, к чему мы перейдем дальше.

К тому времени, как я пришел в Белый дом, уже некоторое время велись всевозможные торговые переговоры с Китаем. Трамп подошел к торговле и дефициту торгового баланса с позиций чисто корпоративного финансового мышления: дефицит баланса означал, проигрыш, а профицит — выигрыш. Тарифы сократили бы импорт и увеличили государственные доходы, что в его картине мира меняло ситуацию в нашу пользу. На самом деле, приверженцы свободы торговли (а я относил себя к таковым до, во время и после моей работы с Трампом), насмехались над такими аргументами.

Тем не менее, дефицит торгового баланса часто указывал на другие проблемы, — например на то, что Китай извлек огромные выгоды из кражи интеллектуальной собственности, а это, в свою очередь, позволило ему более успешно конкурировать с теми самыми фирмами, у которых он украл интеллектуальную собственность. Усугубляя проблему, Пекин субсидировал свои предприятия, чтобы снизить их цены на международном уровне. Значительное сокращение рабочих мест в обрабатывающей промышленности США стало результатом снижения затрат на рабочую силу в Китае и других развивающихся странах. Таким образом, торговый дефицит являлся симптомом других проблем, а проблемой сам по себе, а значит, независимо от того, что творилось в голове у Трампа, заслуживал большего внимания.

В середине апреля, в разгар обмена торговыми делегациями между Пекином и Вашингтоном и на вторую неделю моей работы, мне позвонил Росс. Его интересовала ZTE — китайская телекоммуникационная компания. ZTE систематически нарушала наши санкции против Ирана и Северной Кореи, была успешно привлечена к ответственности правосудием согласно судебному решению о преступном согласии. Назначенный судом мастер, осуществляющий надзор за исполнением вердикта, только что сообщил о серьезных нарушениях, которые могут привести к значительным дополнительным штрафам, а также вовсе отлучить ZTE от американского рынка, на что Росс был готов пойти. Я считал это не торговым вопросом, а криминальным. Если бы ZTE была американской компанией, мы бы зажарили их как тост, и я не видел причин сдерживаться из-за того, что ZTE была китайской. Тем не менее, Государственный департамент беспокоился о том, чтобы не обидеть Китай, поэтому Росс хотел знать, как действовать в свете назначенного на следующий день объявлением Министерства торговли. Я сказал ему продолжать, что он и сделал. Однако в течение следующих нескольких недель Трамп выражал недовольство решением Росса и хотел изменить наложенные им огромные штрафы. Мнучин быстро согласился. Я был потрясен, потому что, отменив решение Росса, Трамп подорвал его авторитет как уполномоченного Америкой лица (что, как я вскоре узнал, было для Трампа вполне нормальным) и простил неприемлемое преступное поведение ZTE.

Вдобавок, Трамп решил позвонить Си Цзиньпину всего за несколько часов до объявления о выходе США из ядерной сделки с Ираном. Трамп начал с жалобы на несправедливую торговую политику Китая и сказал, что Китаю нужно покупать больше сельскохозяйственной продукции США. Си фактически первым поднял вопрос о ZTE, и Трамп назвал наши действия чрезмерными, даже жесткими. Он сказал, что сказал Россу что-нибудь придумать для Китая. Си ответил, что если это будет сделано, он будет должен Трампу услугу, а Трамп немедленно ответил, что он сделает это ради Си. Я был ошеломлен такой односторонней уступкой, особенно учитывая, что, как позже сказал мне Росс, ZTE была почти уничтожена наложенными штрафами. Изменение решения было бы необъяснимым. Это была политика по личной прихоти и импульсу.

Прихоть и импульс продолжились в воскресенье, 13 мая, когда Трамп написал в Твиттере:

Мы с президентом Китая Си и работаем вместе, чтобы дать крупной китайской телефонной компании ZTE возможность быстро вернуться к работе. Слишком много рабочих мест в Китае потеряно. Департаменту торговли было поручено сделать это!

С каких пор нам есть дело до рабочих мест в Китае?

В понедельник я слышал, что Наварро пытался собрать в Овальном кабинете группу специалистов разного профиля, которые попытались бы объяснить Трампу, насколько нежелательно было бы пускать компанию ZTE обратно на американский рынок. По существу вопроса я, конечно, был согласен, но способ выработки политики был избран совершенно хаотичный. К сожалению, именно так решались торговые вопросы в администрации с первого дня. Я пытался навести порядок, но различные экономические департаменты и агентства были возмущены тем, что их подчиняют Совету национальной безопасности. Все они предпочли бы рискнуть в существующей рулетке для выработки политики, а не следовать процессуальной дисциплине. Единственный вывод, который можно было сделать из этого момента, заключался в том, что международная экономическая политика оставалась совершенно неструктурированной, и это вряд ли можно было изменить без сверхчеловеческих усилий, не говоря уже о том, что для этого понадобился бы президент, который признает полезность таких изменений.

Имевшийся в наличии президент же обожал собирать небольшие армии вместе в Белом доме и бесконечно обсуждать все эти сложные, противоречивые вопросы. В лучшем случае решение не принималось вообще. В худшем — решение принималось, а несколько дней спустя принималось еще одно, диаметрально противоположное. От всего этого болела голова. Даже если удавалось достичь согласия в узкой области, это не давало основы для разработки более широкой политики. Например, экономисты Кевина Хассетта провели тщательное моделирование влияния тарифов на Китай в случае открытого торгового конфликта. Его данные показали, что тарифы на китайский экспорт в США на сумму около 50 миллиардов долларов, которые разрабатывал Лайтхайзер, на самом деле принесут пользу США. Услышав об этом, Трамп уверился, что китайцы предпочтут вести переговоры.

Другой любимой темой на таких посиделках было обсуждение вопроса, был ли Китай валютным манипулятором. Наварро настаивал, что был, а Мнучин вечно возражал. Шло время, Трамп не скрывал своего мнения о том, что Китай манипулирует своей валютой для получения торговых преимуществ, и к середине ноябре сказал Мнучину:

— Я был с вами два месяца назад. Я был согласен с вашим анализом, но сейчас я не с вами.

Это продолжалось и продолжалось. А потом это продолжалось еще немного.

Отчасти разногласия возникли из-за того, что в первые дни правления администрации Мнучин вмешивался в торговые переговоры, хотя роль Казначейства в предыдущие президентства всегда была намного меньше, чем роль торгового представителя Соединенных Штатов или министра торговли. Мало того, что его огромная роль была институционально необычной, прокитайский подход Мнучина, рвение к сделке, был по существу настолько опасным, что иногда это мог видеть даже Трамп. На одном из заседаний в комнате Рузвельта 22 мая Трамп чуть ли не кричал на Мнучина:

— Не становитесь переговорщиком! Пойдете вслед за биткойнами [за мошенничество].

— Если вы не хотите, чтобы я занимался торговлей, хорошо, вот ваша экономическая команда, она выполнит все, что вы хотите — не менее эмоционально отвечал Мнучин

Это не обязательно означало, что торговый представитель Соединенных Штатов вернет себе традиционную роль основного переговорщика — вслед за Мнучином Трамп наорал и на Лайтхайзера:

— Вы вообще не заключили ни одной сделки!

Но процедура не имела значения. Имел значение только Твиттер, где 14 мая Трамп опубликовал пост:

ZTE, крупная китайская телефонная компания, покупает большой процент отдельных деталей у американских компаний. Это также отражает более крупную торговую сделку, о которой мы ведем переговоры с Китаем, и мои личные отношения с президентом Си.

О чем он вообще? Очевидная зависимость нашей карательной политики от торговой сделки дурно пахла. Но для меня хуже всего было, что Трамп нашел новую подружку партнера для “личных отношений”. Людям, подобным Си или Путину какие бы то ни было личные отношения никогда не мешали их стремлению отстаивать национальные интересы их стран. По-моему, для Трампа это было непостижимо — я бесчисленное количество раз видел, что он не умеет отличать личное от официального.

16 мая Трамп снова нанес удар:

“Вашингтон Пост» и CNN, как правило, писали ложные истории о наших торговых переговорах с Китаем. С ZTE ничего не произошло, кроме как в связи с более крупной торговой сделкой. Наша страна теряет сотни миллиардов долларов в год из-за Китая…

Эта продолжающаяся связь ZTE с общими торговыми проблемами вызывала серьезную озабоченность не только у министерства торговли, но и у министерства юстиции, которое все еще пристально наблюдало за китайской фирмой в соответствии с решением суда. Конечно, к тому времени Трамп едва успел поговорить с генеральным прокурором Сешнсом и вряд ли спрашивал его совета. Вместо этого Трамп писал от руки личные письма Си, от которых офис адвоката Белого дома на стенку лез. Чего Трамп хотел от ZTE сейчас, так это штрафа в миллиард долларов. На первый взгляд много, но для ZTE, которой угрожало полное закрытие, это решение было манной небесной. И даже этот миллиард был немного меньше, чем штраф, который ZTE был присужден изначально, когда впервые суд вынес решение. Урегулирование, о котором Росс вел переговоры под давлением Овального кабинета, было, наконец, объявлено в июне. У ZTE теоретически должен был появиться независимый совет директоров и постоянный внешний наблюдатель. Большинство бизнес-обозревателей считали, что Трамп не просто дал ZTE отсрочку, а подарил вторую жизнь. И что мы получили взамен? Хороший вопрос.

С другой стороны, Трамп все больше склонялся к тому, что Китай пытается повлиять на выборы в Конгресс 2018 года против республиканцев и, что более важно (для него), работает на его поражение в 2020 году. В поддержку обоих предложений было много логичных доводов — при Трампе США значительное нарастили военные расходы и начли против Китая торговую войну. В наших публичных заявлениях о попытках иностранных правительств вмешаться в выборы в США мы правильно ссылались как на Китай, так и на Россию. Китайцы просчитали психологию Траампа и понимали, что его базовым стремлением был бизнес. Играя на его зацикленности на экономических интересах, они надеясь подтолкнуть нас к “торговым соглашениям”, которые не решали структурных проблем, которые были реальной причиной экономических и политических споров между нами. В Пекине знали, насколько глубокая пропасть разделяет экспертов-китаеведов в окружении Трампа, просто потому что они могли регулярно читать об этом в средствах массовой информации.

Мы рассматривали усилия Китая, связанные с выборами, как часть одной из самых масштабных операций по оказанию влияния, которые когда-либо предпринимались, намного шире, чем то, чем демократы и СМИ были одержимы в 2016 году. Глядя беспристрастно, Китай мог бы выделить значительно больше ресурсов на эти усилия, чем Россия. Это было серьезно и требовало серьезного ответа. Одним из ответов был разумный обзор рассекречивания, сделанный с осторожностью и осмотрительностью, особенно для того, чтобы не подвергать опасности источники и методы разведки, но позволяющий нам представить американскому народу, с чем мы столкнулись. Трамп публично упомянул об усилиях Китая, когда выступал в Совете Безопасности ООН в сентябре 2018 года, но это не привлекло особого внимания прессы.

Пенс воспользовался возможностью выступить с речью в Гудзоновском институте, чтобы описать характер операции влияния Китая, используя как недавно рассекреченную информацию, так и широкий спектр других данных, уже находящихся в открытом доступе. Написание сценария его речи столкнулось с трудностями — было очевидно, что Трамп не хотел, чтобы вице-президент повредил его ценным личным отношениям с Си. Вообще-то он видел, что усилия Пекина направлены против него лично и наедине говорил, что считает и Китай, и Россия угрозами, но только наедине. Дорого бы я дал, чтобы эти его слова услышала пресса…

За день до выступления Пенс, Эйерс и я сидели с Трампом в столовой, просматривая черновик речи строчку за строчкой. Короче говоря, Трамп знал и лично одобрил все, что сказал Пенс. На следующий день мы все были в восторге от освещения в прессе. Пенс сказал Эйерсу и мне, что это была самая смелая речь о Китае за всю историю, и я думаю, что это правда. Когда мы обсуждали освещение событий в прессе с Трампом, он откровенно сказал:

— Другие президенты просто считали неуместным говорить о деньгах. А я о них знаю все и знаю как о них говорить.

В преддверии ноябрьских выборов на торговом фронте был достигнут небольшой прогресс. Всеобщее внимание переключилось на встречу G20 в Буэнос-Айресе в конце месяца, когда Си и Трамп могли встретиться лично. Трамп рассматривал это как встречу своей мечты: два больших парня собираются вместе, европейцы нервно курят в сторонке и заключается большая сделка. Что могло пойти не так?

По мнению Лайтхайзера, многое. Он очень беспокоился о том, сколько Трамп может отдать, если у него будут развязаны руки.

На следующий день после выборов я встретился с членом Государственного совета Китая Ян Цзечи в Вашингтоне для проведения серии встреч в преддверии G20. Гостиная была переполнена. По обыкновению всех высокопоставленных китайских чиновников, Ян внимательно прочитал подготовленный текст, сказав, что встреча G20 является главным приоритетом в отношениях. Мы обсудили, как организовать встречу, и мой вклад в дело мира во всем мире заключался в том, что я предложил, чтобы Си Цзиньпин и Трамп, каждый в сопровождении семи помощников, поужинали 1 декабря, что в конечном итоге и произошло после долгих разговоров. В центре внимания должна быть торговля. Ян заверил меня, что Китай хочет стратегического доверия и не имеет намерения бросать вызов или вытеснять Соединенные Штаты. Они хотели не конфликта или конфронтации, а взаимовыгодных решений. Это продолжалось и продолжалось, но единственной проблемой, которую мы решили, была организация ужина. Это было достаточно сложно, учитывая, сколько народа с американской стороны хотели внести свой вклад в решение этого мега-вопроса.

Суббота, 1 декабря, в Буэнос-Айресе наступила быстро, и ужин с Си стал последним событием перед возвращением Трампа улетел домой. Ближе к вечеру он принял нас для заключительного брифинга. Мнучин весь день болтал с Лю Хэ, китайским царем экономической политики и главным торговым переговорщиком, которого многие считают номером три в режиме Си. Лю изложил то, что, как он ожидал, Си скажет за ужином, в том числе то, как, по мнению Си, должна быть структурирована торговая сделка. Мнучин почти недвусмысленно сказал, что Трамп должен просто принять это. Эх, Стив… торговля это не твое.

Лайтхайзер сказал, что считает “соглашение о свободной торговле” с Китаем практически самоубийством, но Мнучин был слишком воодушевлен успехом в продаже Китаю больших объемов соевых бобов, других сельскохозяйственных продуктов и минералов — как если бы мы были поставщиком товаров из третьего мира в Поднебесную.

Я сказал, что не думаю, что какие-либо цифры, о которых говорят, были реальными проблемами. Это был не торговый спор, а конфликт систем. “Структурные проблемы”, которые мы затронули в отношениях с Китаем, были не торговой тактикой, а принципиально иным подходом к организации экономической жизни. Переговоры должны начаться по этим вопросам, чтобы мы могли понять, есть ли какой-либо реальный шанс, что Китай серьезно настроен изменить свои пути (и я, конечно, не верил, что это так). В последовавших дебатах я предложил запретить все китайские товары и услуги в Америке, если они полностью или частично основаны на украденной интеллектуальной собственности. Трампу идея понравилась, но, конечно, Мнучин этого не сделал.

Ужин начинался сразу после завершения брифинга в пять сорок пять, после обязательной встречи с толпой журналистов для фотографирования, и продолжался до восьми часов.

Си сразу осыпал Трампа комплиментами, сказав, как замечательно с его стороны было выложить все начистоту. Си постоянно просматривал карточки с записями — несомненно, план разговора был тщательно продуман заранее. Наш президент импровизировал и никто с американской стороны не знал, что он ляпнет в следующую минуту. Очень ярко запомнилось, как Си сказал, что рад будет поработать с Трампом еще шесть лет, а Трамп ответил, что люди говорят, что конституционное ограничение на два президентских срока для него должно быть отменено. Я никогда не слышал таких разговоров. Зная, что Си фактически был “пожизненным президентом” Китая, Трамп пытался конкурировать с ним. Позже за ужином Си сказал, что в США было слишком много выборов, потому что он не хотел бы менять Трампа ни на кого. Тот одобрительно кивнул. (Действительно, в последующем телефонном разговоре 29 декабря Си прямо сказал, что Китай надеется, что Трамп получит еще один срок, внеся поправки в Конституцию, чтобы он мог остаться дольше). Си отверг идеи, изложенные в “Столетнем марафоне”[23], заявив, что это не было естественной стратегией Китая. Они уважали наш суверенитет и наши интересы в Азии и просто хотели, чтобы 1,4 миллиарда китайцев наслаждались лучшей жизнью. Как мило.

Си Цзиньпин, наконец, перешел к сути, заявив, что после их телефонного разговора 1 ноября их сотрудники усердно работали и достигли консенсуса по ключевым экономическим вопросам. Затем он описал позиции Китая — по сути, то, к чему ранее призывал Мнучин. США отменят введенные Трампом тарифы, Китай не будет заниматься конкурентными валютными манипуляциями, а мы — МЫ! — согласились бы не заниматься кибер-воровством.

Си вещал, что в торговой войне не может быть победителей — сказал Си, поэтому, мы де должны отменить текущие тарифы или, по крайней мере, не вводить новых. “Народы ожидают этого”, — говорил он, и больше всего на свете в тот момент я боялся, что Трамп просто скажет «да». Он был близок к этому, в одностороннем порядке предложив, чтобы тарифы в США оставались на уровне 10 %, а не повышались до 25, как он угрожал. В обмен Трамп попросил лишь о некотором увеличении закупок сельскохозяйственной продукции (чтобы помочь с решающим голосованием фермерских штатов). Если бы это можно было согласовать, все тарифы были бы снижены. Вопросы неприкосновенности интеллектуальной собственности были отложены на неопределенный срок. На переговоры отводилось 90 дней. Это было захватывающе. Затем он спросил Лайтхайзера, не упустил ли он что-нибудь. Тот сделал все возможное, чтобы вернуть разговор в плоскость реальности, сосредоточившись на структурных проблемах и разбив китайское предложение, столь любимое Мнучином в пух и прах.

Трамп также попросил сократить китайский экспорт фентанила, смертельного опиоида, вызывающего хаос по всей Америке и политически взрывоопасного вопроса. Си пообещал согласился, но на практике так ничего не сделал. Трамп также попросил освободить Виктора и Синтию Лю, которых Китай держал в заложниках из-за обвинений в адрес их отца, Лю Чанмина, который находился в США. Си сказал — какое это вообще имело отношение к делу! — что Лю имели двойное гражданство США и Китая. Трамп презрительно пожал плечами и опустил вопрос. Так много для защиты граждан США. Китайцы, вероятно, надеялись, что ужин будет продолжаться всю ночь.

Трамп закончил, сказав, что за заключение сделки будет отвечать Лайтхайзер при участии Кушнера. Китайцы оживились и заулыбались. Еще бы. Трамп представил Лайтхайзера и Наварро (само присутствие которых, должно быть, раздражало китайцев) как «ястребов», Мнучина и Кудлоу — как «голубей», а нас с Помпео — как парней, которым наплевать на деньги. Трудно сказать, какой вывод китайцы сделали из его слов, но Си, конечно, не предложил ответную оценку для своей стороны стола. Умаление роли Мнучина было лучшей новостью дня. В конце, после обсуждения заявлений для прессы, мы все направились в свои аэропорты. В последующих изложениях ужин становился все длиннее и длиннее, три часа, три с половиной и, наконец, “более четырех часов”, поскольку Трамп потчевал слушателей триумфами, которыми он наслаждался.

Вернувшись в Вашингтон, в понедельник, 3 декабря, мы собрались в Овальном кабинете, чтобы оценить результаты. Трамп был в восторге, доволен реакцией мировых фондовых рынков, и ему все еще понравилась моя идея запретить китайский экспорт на основе украденной интеллектуальной собственности США. Мнучин, однако, боролся со своей новой ролью, спрашивая: “Кто главный?” о предстоящих переговорах. Трамп выбрал Лайтхайзера в качестве ведущего, сказав:

— Я не вижу, что в этом плохого. Казначейство — это совершенно другой мир. Мнучин подает другой сигнал. Я не знаю, почему вы [Мнучин] хотите участвовать. Вы знаете, как помочь ему [Лайтхайзеру]? Почините доллар.

Затем Трамп обрушился на председателя ФРС Пауэлла, свою любимую боксерскую грушу, за то, что тот держит процентные ставки слишком высокими. Затем, повернувшись к Лайтхайзеру, Трамп сказал:

— А вот теперь мне нужно ваше мнение. Ваше, а не Стива. Удвоить нам закупки сельскохозяйственных товаров или утроить?.. Если мы не получим выгодную сделку, забудьте об этом. Мы вернемся к тому, с чего начали [с повышения тарифов]. Шумеру это нравится. Тарифы будут действовать даже лучше, если мы введем их через 90 дней.

И начались новые раунды переговоров по тому, что Трамп не раз называл “крупнейшей сделкой в истории. Не просто крупнейшая торговая сделка — крупнейшая сделка в истории”.

Переговоры завершились театральными представлениями в Овальном кабинете с участием Трампа и Лю Хэ, которые транслировались в прямом эфире по кабельному телевидению. С течением времени крайний срок 1 марта стал явно недостижимым, поэтому Трамп пропустил его, заявив, что был достигнут “существенный прогресс”. Я подумал, что это проявление слабости, показывающее, что он действительно хотел заключить сделку. На самом деле, конечно, девяностодневный период всегда был иллюзорным; невозможно было поверить, что Китай уступит по “структурным вопросам” за три месяца, развивая свою практику на протяжении десятилетий. Но решающая игра произошла в мае, когда китайцы отказались от нескольких ключевых элементов формирующегося соглашения, в том числе по всем ключевым “структурным вопросам”, которые действительно были сутью дела. В то время я был поглощен растущей угрозой Ирана в регионе Персидского залива, но звонок Лайтхайзера привлек мое внимание. Это была серьезная неудача для сторонников сделки, которую, по словам Лайтхайзера, он и Мнучин считали причиной того, что Лю Хэ и его союзники потеряли контроль над политикой в Пекине.

Лайтхайзер пришел ко мне в офис на следующее утро, 6 мая, в восемь утра, чтобы обсудить ситуацию. Он сказал, что на прошлой неделе в Пекине китайцы значительно отступили от конкретных обязательств, которые они взяли на себя, таких как внесение изменений в существующие правила, отмена законов и принятие новых (например, для защиты интеллектуальной собственности), и аналогичные конкретные шаги, которые показали бы, что они серьезно относятся к структурным вопросам. Без этих конкретных обязательств остались только расплывчатые заявления о намерениях, которые, как и в прошлые годы с Китаем, никогда ни к чему не приводили. Лю Хэ сказал, что он предлагает просто оптическую “перебалансировку” текста проекта соглашения, в котором перечислено много шагов, которые должен сделать Китай, но очень мало — со стороны Соединенных Штатов (и на то есть веские причины!). Общее воздействие заключалось в том, чтобы смягчить то, что Пекин на самом деле должен был бы сделать, и китайцы также настаивали на многих других бесполезных изменениях. Лайтхайзер сказал, что и он, и Мнучин пришли к выводу, что Лю потерял контроль над переговорами, и фактически принял без возражений то, что диктовали из Пекина. Лю все еще планировал прибыть в Вашингтон в конце недели, но было неясно, сможет ли он дать что-то новое.

Я не видел перспективы достичь соглашения на “последнем раундом” переговоров, тем более что многие другие серьезные вопросы остались нерешенными. Аккаунт Трампа в твиттере пестрел угрозами новых тарифов, так что вполне возможно, что Лю вообще не приедет. Позже в тот же день Лайтхайзер объявил, что он готовит следующий раунд повышения тарифов, который вступит в силу в пятницу, что Трамп явно был готов навязать. Лю приехал в Вашингтон с пустыми руками и Трамп не стал его принимать. Торговая война продолжалась.

Трамп разговаривал с Си Цзиньпином по телефону 18 июня, в преддверии саммита G20 в Осаке в 2019 году, где они должны были встретиться в следующий раз. Для начала Трамп сказал, что соскучился по Си, сказал, что самым популярным делом, которым он когда-либо занимался, было заключение торговой сделки с Китаем. Они договорились, что их экономические команды могут продолжить встречаться.

Саммит G20 начался, при открытии СМИ как обычно устроили хаос, во время которого Трамп сказал:

— Мы стали друзьями. Моя поездка в Пекин с семьей была одной из самых невероятных в моей жизни ”.

После ухода прессы Си Цзиньпин сказал, что это самые важные двусторонние отношения в мире. Он сказал, что некоторые неназванные политические деятели в Соединенных Штатах делают ошибочные суждения, призывая к новой холодной войне, на этот раз между Китаем и Соединенными Штатами. Не знаю уж кого он имел в виду — может демократов, а может и кого-то из нас, сидящих сейчас на американской стороне стола. Трамп, конечно, предпочел отнести слова Си на счет первых, сказав, что среди демократов была большая враждебность. Затем он потрясающе перевел разговор на предстоящие президентские выборы в США, сославшись на экономические возможности Китая повлиять на текущие кампании, умоляя Си обеспечить его победу. Он подчеркнул важность мнения фермеров и увеличение китайских закупок соевых бобов и пшеницы повлияли бы на результаты выборов. Я бы привел тут точные слова Трампа, но увы, эта книга проходила процесс предварительного рассмотрения правительством перед публикацией — и правительство решило иначе.

Затем Трамп поднял вопрос о провале переговоров в мае, призвав Китай вернуться к позициям, от которых он отказался. Пораженный неспособностью Китая что-либо предпринять в отношении фентанила и захватом им канадских заложников (не говоря уже об американских), которые обсуждались в Буэнос-Айресе, Трамп призвал обе стороны начать с того, на чем они остановились в мае, и продолжить переговоры, чтобы заключить самую захватывающую, самую крупную сделку, когда-либо заключенную. Ни с того ни с сего Си Цзиньпин в ответ сравнил последствия неравноправной сделки с США с Версальским “унижением” Германии. С невозмутимым лицом он сказал, что если Китай подвергнется такому же унижению на наших торговых переговорах, в Китае произойдет всплеск патриотических чувств — тонкий намек на то, что этот всплеск будет направлен против Соединенных Штатов. Трамп явно понятия не имел, о чем говорит китаец, но сказал, что неравноправная сделка не в крови Си. Для Трампа история вообще была очень легкой темой — он подразумевал, что Китай задолжал США услугу за то, что мы разбили Японию во Второй мировой войне. В ответ, Си Цзиньпин прочитал нам лекцию о том, как Китай сражался девятнадцать лет и полагался в основном на себя, чтобы победить японских агрессоров. Конечно, это была чушь — китайские коммунисты провели большую часть войны, уклоняясь от Японии и пытаясь подорвать позиции китайских националистов. Война закончилась, когда она закончилась, потому что мы использовали атомные бомбы, но Си излагал историю из коммунистического катехизиса, и этого Трамп тоже понять не мог.

Ближе к концу обсуждения торгового вопроса Трамп предложил, чтобы на оставшиеся 350 миллиардов долларов торгового дисбаланса (по арифметике Трампа) США не вводили тарифы, но он снова вернулся к настойчивым просьбам Си Цзиньпина и Китая закупить так много американской сельскохозяйственной продукции. продукты, сколько они могли. Затем они увидят, возможна ли сделка. Трамп спросил Лю Хэ, можем ли мы заключить сделку с того места, где мы были до того, как Китай отступил в мае. Лю выглядел как олень в свете фар, онемевший, явно не желающий отвечать. После многозначительного молчания Трамп подчеркнул неловкость Лю, сказав сказав, что никогда не видел его таким тихим. Повернувшись к Си, Трамп спросил его, каков был ответ, поскольку он был единственным, у кого хватило смелости ответить на него. Си согласился с тем, что мы должны возобновить торговые переговоры, приветствуя уступку Трампа о том, что новых тарифов не будет, и соглашаясь с тем, что две переговорные группы должны возобновить обсуждение сельскохозяйственной продукции на приоритетной основе. Ликуя Трамп назвал его величайшим китайским лидером за триста лет, несколько минут спустя изменив титул на “величайший лидер в истории Китая». Потом они вкратце затронули Северную Корею — Трамп тем же вечером направлялся в Сеул — но тема торговли на этом была закончена.

Си вернулся к детям Лю, напомнив, что их обсуждали в Буэнос-Айресе 1 декабря, назвав их гражданами Китая (на самом деле они были двойными гражданами США и Китая). Потрясающе — он сказал, что совершенно случайно им запретили покидать Китай, чтобы заставить их сотрудничать в расследовании отмывания денег их отца, утверждая, что, отказываясь сотрудничать, Лю ставят под угрозу национальную безопасность Китая. Затем Си Цзиньпин многозначительно сказал, что 1 декабря, в ту же ночь, была арестована Мэн Ваньчжоу, финансовый директор «Хуавей». Он туманно подвел итог, сказав, что обе стороны могут оставаться на связи. Конечно, Си Цзиньпин тогда совершенно спокойно жаловался на то, что китайским студентам, желающим приехать в Соединенные Штаты, выдается недостаточно виз!

Торговые переговоры с Китаем возобновились после Осаки, но прогресс был незначительным. Трамп, казалось, был склонен подстраховаться, написав в твиттере 30 июля вопреки советам Мнучина и Лайтхайзера:

Дела в Китае идут очень плохо, худший год за последние 27 лет — предполагалось, что они начнут покупать нашу сельскохозяйственную продукцию сейчас — никаких признаков того, что они это делают. Это проблема с Китаем, они просто не тянут. Наша экономика за последние 3 года выросла намного больше, чем китайская…

…Моя команда сейчас ведет с ними переговоры, но в итоге они всегда меняют сделку в свою пользу. Вероятно, им следует подождать наших выборов, чтобы посмотреть, получим ли мы одного из демократов, таких как Сонный Джо[24]. Тогда они могли бы заключить БОЛЬШУЮ сделку, как те, что они заключали последние 30 лет, и продолжать…

…грабить США, еще больше и лучше, чем когда-либо прежде. Проблема с их ожиданием, однако, заключается в том, что если и когда я выиграю, сделка, которую они получат, будет намного хуже, чем та, которую мы обсуждаем сейчас… или вообще никакой сделки. У нас есть все козыри, которых никогда не было у наших прошлых лидеров!

Переговоры продолжались, просто не было никаких признаков реального движения со стороны Китая. Лайтхайзер и Мнучин в очередной раз посетили Пекин и 1 августа явились на доклад в Овальный кабинет. Президент был недоволен — им не следовало туда ехать. Этот визит выставил нас слабаками. Накануне он размышлял о новых тарифах, подмигнул мне и улыбнувшись сказал, что мы с ним похожи гораздо больше, чем мне кажется. Трамп укрепился в убеждении, что Китай ждет результатов выборов 2020 — они хотят президента-лузера. В итоге, он наконец, сказал, что хочет ввести тарифы. Они сами нас на это подталкивают.

Следует ли вводить тарифы еще на 350 миллиардов долларов китайского экспорта в Соединенные Штаты? Трамп сказал Мнучину:

— Ты слишком много говоришь. Не бойся, Стив.

Лайтхайзер почему-то беспокоился, что наша торговая война с Китаем вредит Европе, что только подлило масла в огонь, спровоцировав знакомый рефрен Трампа, про то, что “ЕС хуже Китая, только меньше”.

Он решил ввести тарифы. Через Твиттер, конечно:

Наши представители только что вернулись из Китая, где у них были конструктивные переговоры, касающиеся будущей торговой сделки. Мы думали, что у нас была сделка с Китаем три месяца назад, но, к сожалению, Китай решил пересмотреть сделку до подписания. Совсем недавно Китай согласился…

…покупать сельскохозяйственную продукцию из США в больших количествах, но не сделал этого. Кроме того, мой друг президент Си сказал, что он прекратит продажу фентанила в Соединенные Штаты — этого не случилось, и многие американцы продолжают умирать! Торговые переговоры продолжаются, и…

…в ходе переговоров США начнут с 1 сентября вводить небольшой дополнительный тариф в размере 10 % на оставшиеся 300 миллиардов долларов товаров и продуктов, поступающих из Китая в нашу Страну. Это не включает 250 миллиардов долларов, которые уже тарифицируются по 25 %…

…Мы с нетерпением ожидаем продолжения нашего позитивного диалога с Китаем по всеобъемлющей торговой сделке и считаем, что будущее между нашими двумя странами будет очень светлым!

Это было важное решение, вызвавшее большую тревогу в экономической команде Трампа, что в значительной степени соответствовало положению вещей, когда я подал в отставку 10 сентября. Последующие переговоры привели к объявленной в декабре “сделке”, которая, по сути, была меньше, чем казалось на первый взгляд.

1 декабря 2018 года, одновременно с длительным ужином в Буэнос-Айресе, канадские власти арестовали в Ванкувере Мэн Ваньчжоу, финансового директора «Хуавей» и дочь основателя корпорации. Мы узнали о предстоящем аресте за день. Поскольку она проходила обвиняемой по нашему делу о финансовом мошенничестве против «Хуавей», в том числе за сокрытие массовых нарушений наших санкций в отношении Ирана, дело показалось мне простым. В Буэнос-Айресе было, мягко говоря, оживленно, и я узнал достаточно, наблюдая за Трампом с Эрдоганом, чтобы понять, что мне нужно иметь все факты на руках, прежде чем я проинформирую Трампа.

Однако, когда последствия ареста распространились по средствам массовой информации, друзья Китая в США расстроились. На рождественском ужине в Белом доме 7 декабря Трамп поднял вопрос об аресте Мэн, рассуждая о том, какое давление это оказало на Китай. Он сказал мне через стол, что мы только что арестовали китайскую “Иванку Трамп”. Я был на волосок от того, чтобы сказать: “Я никогда не знал, что Иванка была шпионкой и мошенницей”, но мой автоматический механизм прикусывания языка сработал как раз вовремя. Какой финансист с Уолл-стрит дал Трампу эту фразу? Или это был Кушнер, который после переходного периода был вовлечен во взаимные ухаживания по вопросам Китая с Генри Киссинджером? Трамп пожаловался, что «Хуавей» была крупнейшей телекоммуникационной компанией Китая. Я сказал, что «Хуавей» — это не компания, а подразделение спецслужб Китая — это заставило его задуматься. В сочетании с тем, что Трамп позже сказал об уйгурах во время этого же ужина, я мог бы сказать, что мы находимся в другом цикле размышлений Трампа о том, как обращаться с Китаем. Я задавался вопросом, что нужно сделать, чтобы заставить его отказаться от умиротворения и вернуться к более агрессивному подходу, на который он был вполне способен — например, когда дал Лайтхайзеру ведущую роль в торговых переговорах.

Трамп несколько раз усугублял ситуацию, подразумевая, что «Хуавей» также может быть просто еще одной разменной монетой США в торговых переговорах, игнорируя как значимость уголовного дела, так и гораздо большую угрозу, которую «Хуавей» представляет для безопасности телекоммуникационных систем пятого поколения (или 5G) по всему миру. Торговля превращалась в черную дыру, все прочие проблемы закручивались вокруг увлечения Трампа торговой сделкой. Компания «Хуавей» создала огромные проблемы национальной безопасности, о многих из которых мы могли только упоминать в публичных заявлениях. Мысль о том, что уголовное дело было просто рычагом давления на партнеров по сделке обескуражила и смутила наших друзей. Мнучин постоянно беспокоился о том, как то или иное судебное преследование за взлом или другие киберпреступления окажет негативное влияние на торговые переговоры. Трамп иногда покупался на это, а иногда и нет. В какой-то момент он сказал Мнучину:

— Стив, китайцы видят страх в ваших глазах. Вот почему я не хочу, чтобы вы вели с ними переговоры.

Это были хорошие дни. Мы получали больше, чем отдавали.

По мере того, как торговые переговоры продолжались, мы начали готовить проекты исполнительных указов по обеспечению безопасности телекоммуникационных систем США и активов информационных технологий в целом. На каждом этапе нам приходилось бороться с предполагаемым влиянием на торговые переговоры в Китае. Иногда чиновники Администрации, отвечающие за экономическую политику, считали «Хуавей» не угрозой, а просто еще одним конкурентом, которого мы, специалисты по национальной безопасности, пытались дискредитировать в качестве протекционистской меры, чтобы помочь американским фирмам. Траншею за траншеей мы преодолевали это сопротивление. На нескольких встречах в Овальном кабинете я настаивал на том, чтобы мы следовали предостережению Чжоу Эньлая во время Второй мировой войны при ведении переговоров с Чан Кайши: даже когда коммунистические и гоминьдановские силы воюют между собой, это должна быть “борьба во время разговора”. Как может Си Цзиньпин возражать против того, чтобы мы последовали совету Чжоу? Это не вызвало у Мнучина восторга. Тем не менее, Трамп сказал, что не возражает — но порывисто и неохотно. Мы продолжали устанавливать важные защитные сооружения, но гораздо медленнее, чем это было разумно. И, конечно, сам Трамп продолжал быть частью проблемы, спросив Лайтхайзера в какой-то момент в апреле, должны ли мы что-то сказать в торговой сделке о кибервойне. Эта идея граничила с иррациональностью или хуже, и она быстро исчезла из официальных кругов США, но к каким еще неприятностям она может привести, если вновь появится на следующей встрече Си с Трампом?

Мы столкнулись с аналогичными препятствиями на международном уровне, когда пытались предупредить наших союзников об угрозе со стороны «Хуавей» и других китайских госкомпаний. Мы также распространяем информацию о том, насколько коварной была китайская инициатива “Один пояс — один путь”, основанная на «долговой дипломатии», заманивающей страны, казалось бы, выгодными условиями кредитования, а затем заставляющей их попасться на финансовую удочку, из которой страны третьего мира вряд ли могли выбраться. В декабре 2018 года в Фонде наследия я изложил африканскую стратегию администрации, подчеркнув нашу беспокойство по поводу несправедливого преимущества, которое Китай получил от многих африканских стран. В Европе многие страны вели так много бизнеса с «Хуавей», что им было трудно разобраться. Например, с Великобританией дискуссии были очень сложными, хотя отношение значительно изменилось после того, как премьер-министром стал Джонсон. Но даже тогда это было тяжело из-за высокого уровня зависимости от «Хуавей», который Британия накопила за длительный период. Эти законные опасения должны были заставить нас сосредоточиться на быстром привлечении новых участников на рынки 5G, а не на том, как мы могли бы смягчить последствия продолжения покровительства «Хуавей».

Япония заняла жесткую позицию. Во время майского государственного визита Трампа Абэ заявил, что Китай является крупнейшим стратегическим вызовом в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Они полностью игнорируют установленные правила и порядок. Их попытки в одностороннем порядке изменить статус-кво в Восточно- и Южно-Китайском морях неприемлемы. Абэ призвал Трампа поддерживать единство США и Японии против Китая и многое другое. Это был образцовый пример того, как вести стратегический диалог с близким союзником. Премьер-министр Австралии Скотт Моррисон также был трезв, рассматривая «Хуавей» почти так же, как я. Удивительно, но отрадно жесткую позицию также заняла и Новая Зеландия.

Мы должны были признать, что мы все опоздали, чтобы полностью осознать стратегию «Хуавей», но это не было оправданием для усугубления наших предыдущих ошибок. Даже когда мы обсуждали эти вопросы, Китай показывал свои зубы, незаконно задерживая канадских граждан в Китае, просто чтобы показать, что могут. Канада находилась под большим внутренним давлением, которому Трюдо с трудом сопротивлялся. Бывший премьер-министр Жан Кретьен, который никогда не был другом США, призывал канадские власти послать к черту договор об экстрадиции. Пенс, Помпео, я — все призывали Канаду проявить твердость, подчеркнув, что мы будем поддерживать их всеми возможными способами, включая прямое обсуждение с Китаем жестокого обращения с канадскими гражданами. Именно так вел себя Китай, несмотря на то, что некоторые продолжали восхвалять “мирный подъем” этого “ответственного стейкхолдера”. Как будет действовать Китай, когда он станет доминирующим, если мы позволим ему? Это дискуссия о национальной безопасности, которая будет продолжаться и в будущем. Привязка к торговле ухудшает наше положение как в торговле, так и в национальной безопасности.

К началу мая Росс был готов включить «Хуавей» в “черный список” Министерства торговли так же, как это было сделано с ZTE, запретив американским фирмам продавать товары «Хуавей» без специальных лицензий. Это должно было нанести «Хуавей» серьезный удар. Я решительно поддержал эту меру по тем же причинам, по которым мы запретили правительству США закупки товаров и услуг «Хуавей». Мы знаем основополагающую концепцию этой фирмы и это не была коммерческая компания. На очередном заседании в Овальном кабинете 15 мая Мнучин заявил, что включение «Хуавей» в список фактически его обрушит. Это было неправдой, но если бы так и было — тем лучше. Справедливости ради, Мнучин, возможно, был немного расстроен крахом пятимесячных интенсивных торговых переговоров всего за неделю. Мнучин сказал, что проект заявления Росса для прессы о «Хуавей» был экстремальным, поэтому Росс спросил, может ли он прочитать его вслух и позволить другим решать, что он и сделал.

— Это охренительно великолепное заявление, — воскликнул Трамп. — Оно прекрасно. Добавьте «с одобрения президента» где-нибудь там, где вы ссылаетесь на Министерство торговли. И добавляйте «Хуавей» в список.

Мнучин был ошеломлен, и отрывисто сказал Трампу:

— Я дал вам свой совет, а вы последовали не за тем человеком.

В телефонном разговоре Си и Трампа 18 июня Си сильно нажал на «Хуавей». Трамп повторил свою точку зрения о том, что «Хуавей» может стать частью торговой сделки, наряду со всеми другими обсуждаемыми факторами. Си предупредил, что, если с «Хуавей» не будут обращаться должным образом, это нанесет ущерб общим двусторонним отношениям. Демонстрируя удивительную наглость, Си Цзиньпин назвал «Хуавей» выдающейся частной китайской компанией, имеющей важные связи с «Куалкомм»[25] и «Интел». Си хотел, чтобы запрет на «Хуавей» был снят, и сказал, что хотел бы лично работать совместно с Трамп по этому вопросу.

Трамп казался сговорчивым. Он написал в Твиттере о своем восторге от звонка вскоре после того, как два лидера повесили трубку. Чувствуя его слабость, Си продолжал настаивать во время G20, говоря, что мы должны решить проблему «Хуавей» в рамках торговых переговоров. Трамп немедленно изменил свою прежнюю позицию, заявив, что теперь он позволит американским компаниям немедленно продавать «Хуавей» — так же, как раньше сдал наши позиции по ZTE. К счастью, после этой встречи мы смогли отменить его отмену, и вольный комментарий Трампа не оказал большого влияния на реальный мир. Но какое влияние оказало на умы китайцев такое поведение со стороны Трампа? Нам просто повезло, что Китай не стал действовать быстрее, чтобы закрепить уступку Трампа, прежде чем мы предотвратили какой-либо ущерб.

Я проинформировал Мнучина о звонке несколько часов спустя. Более чем обеспокоенный Мнучин сказал:

— Мы должны попытаться защитить президента от ужасной ошибки в отношении «Хуавей». Люди думали, что он обменивает национальную безопасность на торговлю с ZTE, и если мы позволим ему сделать это снова с «Хуавей», мы получим такую же негативную реакцию или хуже.

Это было правдой тогда и остается правдой сегодня.

Бывший вице-президент Дэн Куэйл[26] сказал мне еще в октябре 2018 года, после поездки в Гонконг, что Китай становится все более агрессивным, похищая гонконгских бизнесменов, которые каким-то образом пересекли Пекин. О многих из них потом просто больше никогда не слышали. Бизнес-сообщество было слишком напугано, чтобы много говорить или сообщать об этом в международной прессе. Куэйл полагал, что одна из причин, по которой Китай был готов вести себя так бесцеремонно, заключалась в том, что экономика Гонконга в настоящее время составляет всего 2 % от общей экономики Китая, тогда как на момент передачи от Великобритании в 1997 году она составляла 20 процентов. Это были потрясающие цифры.

Недовольство в Гонконге росло, хотя и не привлекало внимания средств массовой информации. Всепроникающее ощущение заключалось в том, что Пекин неуклонно разрушает концепцию “одна страна, две системы”, и что пройдет еще немного времени и Гонконг просто станет еще одним китайским городом. Законопроект об экстрадиции, предложенный правительством Гонконга, послужил толчком, и к началу июня 2019 года начались массовые протесты. Я впервые услышал реакцию Трампа 12 июня, услышав количество людей на демонстрациях в воскресенье, около 1.5 миллионов: “

— Это большое дело, — сказал он, но тут же добавил, — Я не хочу вмешиваться. У нас тоже есть проблемы с правами человека.

Это в значительной степени положило конец моей кампании в Твиттере, призывающей Китай соблюдать свою сделку с Великобританией, подчеркивая, как мало уважения Китай уделяет международным соглашениям, для всех тех, кто так взволнован перспективой торговой сделки.

Я надеялся, что Трамп увидит в гонконгских событиях рычаги влияния на Китай — и не важно, было ли ему дело до усилий демонстрантов по сохранению уникального статуса Гонконга. Я должен был знать своего шефа лучше. Во время государственного визита в Великобританию 4 июня, в тридцатую годовщину резни на площади Тяньаньмэнь, Трамп отказался выступить с заявлением Белого дома. Мнучин сказал Трампу, что он обеспокоен влиянием проекта заявления на торговые переговоры и хотел смягчить его. Это уже было плохо, но Трамп сказал, что он вообще не хочет никаких заявлений.

— Это было 15 лет назад, — сказал он (вообще-то в два раза больше). — Кого это волнует? Я пытаюсь заключить сделку. Больше мне ничего не надо.

Тем все и закончилось.

Демонстранты, однако, одержали крупную победу, когда избранная Пекином глава исполнительной власти Гонконга Кэрри Лэм отклонила законопроект об экстрадиции, фактически зарубив его на корню. Протесты продолжались и в следующие выходные два миллиона гонконгцев вышли на улицы, теперь требуя отставки Лэм.

В телефонном разговоре 18 июня вместе с представителями торговли и «Хуавей» Трамп сказал, что он видел, что происходит в Гонконге, но это внутренняя китайская проблема. Он запретилсвоим советникам обсуждать Гонконг публично в какой бы то ни было форме. Си выразил признательность, сказав, что то, что произошло в Гонконге, действительно было чисто китайским внутренним делом. Он сказал, что вопрос об экстрадиции, который вызвал демонстрации, должен был закрыть существующие лазейки в законодательстве Гонконга и касался серьезных уголовных дел. Он также подчеркнул, что стабильность и процветание в Гонконге являются плюсом как для Китая, так и для Соединенных Штатов, и другие должны воздерживаться от вмешательства в дела Гонконга. Трамп согласился. С этим судьба Гонконга, могла почти исчезнуть из нашей повестки дня.

Однако, как указал Помпео, когда мы говорили позже в тот же день, несколько установленных законом требований к отчетности обяжут Государственный департамент в какой-то момент высказать свое мнение о ситуации в Гонконге, не имея возможности уклониться.

— Что ты собираешься сказать на воскресных ток-шоу? — задал он риторический вопрос. — Или я, или любой из нас?

К середине августа в СМИ все чаще появлялись сообщения о возможности репрессий со стороны Китая в Гонконге. Я рассказал Трампу все, что мы об этом знали, и он сказал, что может написать об этом в твиттере. Я призвал его полагаться при этом только на общедоступные источники, но он, как это часто бывало, проигнорировал это предупреждение:

Наша разведка сообщила нам, что китайское правительство перебрасывает войска к границе с Гонконгом. Все должны быть спокойны и в безопасности! Многие обвиняют меня и Соединенные Штаты в проблемах, происходящих в Гонконге. Я не могу себе представить, почему?

Да, он делал так много чтобы предотвратить все эти утечки “глубинного государства”…

13 августа, после нашего обсуждения продажи F-16 Тайваню, Трамп снова написал в Твиттере:

Я очень хорошо знаю президента Китая Си. Он великий лидер, который пользуется большим уважением своего народа. Он также хороший человек в «сложном бизнесе’. Я НЕ сомневаюсь, что если президент Си захочет быстро и гуманно решить проблему Гонконга, он сможет это сделать. Личная встреча?

Конечно, когда так много было поставлено на карту в Гонконге, не было никаких сомнений в том, что Си лично отдавал приказы. По мере приближения 1 октября, семидесятой годовщины основания Китайской Народной Республики, напряженность росла. Никто не верил, что Пекин согласится на массовые демонстрации в Гонконге, особенно если они перерастут в насилие, пролившись дождем на парад Си. Китайское информационное агентство “Синьхуа” предупредило демонстрантов: «Конец близок», — настолько явная угроза, насколько это возможно.

Однако в ноябре сторонники демократии превратили выборы в местные советы в референдум о будущем города. Поразительно, что жители Гонконга проголосовали в беспрецедентном количестве, превзойдя пропекинских кандидатов, и полностью изменили политическую окраску местных советов. Этот бой продолжался.

Китай десятилетиями усердно подавлял этнические меньшинства, например, в Тибете. Репрессии Пекина против уйгуров также продолжались быстрыми темпами. Трамп спросил меня на рождественском ужине в Белом доме в 2018 году, почему мы рассматриваем возможность введения санкций против Китая из — за его обращения с уйгурами, китайцами неханьского происхождения, в основном мусульманами, которые жили в основном в северо-западной китайской провинции Синьцзян. Росс предупредил меня в то утро, что Трамп не хотел санкций из-за торговых переговоров с Китаем. Уйгурский вопрос изучался в СНБ, но готового решения пока не было. Стало только хуже. На обеде в честь открытия саммита G20 в Осаке, на котором присутствовали только переводчики, Си объяснил Трампу, почему он в основном строит концентрационные лагеря в Синьцзяне. По словам нашего переводчика, Трамп сказал, что Си следует продолжить строительство лагерей, что, по его мнению, было совершенно правильно. Поттинджер сказал мне, что Трамп сказал нечто очень похожее во время поездки в Китай в 2017 году, что означало, что мы можем вычеркнуть репрессии против уйгуров из нашего списка возможных причин для введения санкций против Китая, по крайней мере, до тех пор, пока продолжаются торговые переговоры.

Религиозные репрессии в Китае также не были в повестке дня Трампа — будь то католическая церковь или Фалуньгун, это не принималось во внимание. Ни Пенс, ни Помпео ни я не были согласны, но такова была воля президента Трампа. Посол США по особым поручениям по вопросам международной свободы вероисповедания Сэм Браунбек, настаивая на том, чтобы Трамп провел мероприятие по свободе вероисповедания на предстоящем в сентябре 2019 года открытии Генеральной Ассамблеи ООН, говорил, что Китай “ужасен по всем направлениям” — что ж, так и было.

Трамп был особенно недоволен Тайванем, выслушав финансистов с Уолл-стрит, которые разбогатели на инвестициях в материковый Китай. Одним из любимых сравнений Трампа было указать на кончик одного из своих фломастеров и сказать: “Это Тайвань”, а затем указать на свой стол «Резолют» и сказать: “А это Китай.” Так много американских обязательств перед демократическим союзником… Тайвань настойчиво добивался соглашения о свободной торговле с США, но я не видел у Трампа ни малейшей заинтересованности в этом.

А китайцы хорошо знали о слабости наших лидеров благодаря своим надежным партнерам с Уолл-стрит. Ян Цзечи на нашей встрече 8 ноября прочитал мне традиционную лекцию о том, что Тайвань является самым важным и деликатным вопросом в американо-китайских отношениях. Поразительно, но он сказал, что у нас есть общий интерес — предотвращение независимости Тайваня. Можно подумать, мы были сообщниками! Он бесконечно говорил о политике “одного Китая”, которую он неправильно охарактеризовал в пользу Пекина. На ужине в Буэнос-Айресе Си призвал нас быть осторожными на Тайване. Трамп согласился быть начеку, что означало, что мы спасли свои жизни. Хорошо, что обсуждение было таким коротким.

Си вернулся к Тайваню во время саммита в Осаке, заявив, что это касается суверенитета и национальной целостности Китая, и предупредил, что все наши двусторонние отношения могут быть испорчены. Он попросил личного внимания Трампа к этому вопросу, вероятно, полагая, что он определил свою цель и не собирался позволять ему уйти. Всегда приводивший меня в бешенство, Си настаивал на том, чтобы мы не позволяли тайваньскому президенту Цай Инвэнь ездить в Соединенные Штаты или продавать ему оружие. Си считал оба пункта критически важными для стабильности в Тайваньском проливе. Большая часть позиции Си Цзиньпина прямо противоречила Закону об отношениях с Тайванем 1979 года, законодательства США, которое разрешает продажу оружия Тайваню в целях самообороны. Сюда входила и продажа истребителей F-16, которые значительно повышали обороноспособность Тайваня. На самом деле Тайвань был далек от того, чтобы вести себя воинственно. Совсем наоборот. Дэн Куэйл сказал мне в октябре, что Тайвань резко сократил свои вооруженные силы, более чем наполовину за последние годы, что показалось мне огромной ошибкой.

Помпео на время спрятал под сукно уведомление Конгресса о продаже F-16, обеспокоенный тем, что в дополнение к общему недовольству, которое вызывали все продажи Трампа на Тайвань, на этот раз он может вообще отменить сделку. Учитывая наши деликатные обстоятельства с военной помощью Украине, это не было фантастикой. Мы разработали стратегию убеждения Трампа и пригласили Мика Малвани, бывшего конгрессмена из Южной Каролины, штата с крупными производственными мощностями «Боинг». 13 августа во время телефонной конференции с Трампом во второй половине дня в Бедминстере мы объяснили какой огромный политический ущерб мы понесем, если продажа не состоится. Не было никаких субсидий США или помощи иностранцев — Тайвань платил живыми деньгами, общая цена продажи истребителей составила 8 миллиардов долларов, да вдобавок создавалось множество рабочих мест в Южной Каролине. Мы также сказали, что лучше двигаться вперед сейчас, пока в Гонконге не произошло чего-то драматического. Трамп спросил:

— Вы когда-нибудь задумывались о том, чтобы не продавать их?

Конечно же, нет. И помыслить такого не могли. Трамп задумался и наконец сказал:

— Хорошо, но сделайте это тихо. Джон, вы же не собираетесь произносить речь об этом, не так ли?

Об этом я на самом деле тоже не думал. Но, наверное, должен был.

После того, как я покинул Белый дом, когда Трамп отвернулся от курдов в Сирии, появились предположения о том, кого он может кинуть следующим. Тайвань был на одной из верхних строчек этогог списка и, вероятно, останется там до тех пор, пока Трамп останется президентом. Нерадостная перспектива.

Гром снова грянул из Китая в начале 2020 года — в виде пандемии коронавируса. Хотя эпидемиологи (не говоря уже об экспертах по биологическому оружию) будут изучать эту катастрофу еще долго в будущем, на всем этом лежит печать авторитарного правительства Китая и систем социального контроля. Нет никаких сомнений в том, что Китай задерживал, скрывал, фабриковал и искажал информацию о происхождении, сроках, распространении и масштабах заболевания, подавлял инакомыслие со стороны врачей и других, препятствовал внешним усилиям Всемирной организации здравоохранения и других организаций по получению точной информации и участвовал в активных кампаниях по дезинформации, фактически пытаясь доказать, что вирус (SARS-CoV-2) и сама болезнь (COVID-19) возникли не в Китае. По иронии судьбы, некоторые из худших последствий сокрытия информации Китаем обрушились на его ближайших союзников. Иран, например, выглядел как одна из наиболее пострадавших стран, на спутниковых фотографиях видны раскопки могильных ям для предполагаемых жертв COVID-19.

Поскольку 2020 год был годом президентских выборов, было неизбежно, что выступление Трампа в этой глобальной чрезвычайной ситуации в области здравоохранения станет проблемой кампании, что и произошло почти сразу. Было много поводов для критики — так в самом начале администрация Трампа неустанно утверждала, что болезнь “сдерживается” и не будет иметь практически никакого экономического эффекта. Ларри Кудлоу, председатель Национального экономического совета, сказал 25 февраля:

— Мы сдержали это. Я не скажу, что [вирус] заперт герметично, но он довольно близок к герметичности.

Реакция рынка на такого рода утверждения была явно негативной, что, возможно, наконец-то заставило Белый дом осознать серьезность проблемы. И очевидно, что в дополнение к гуманитарным последствиям, экономические и деловые последствия, безусловно, продолжат сказываться на ноябрьских выборах и за их пределами. Однако рефлекторная попытка Трампа отговориться от чего бы то ни было, даже от кризиса общественного здравоохранения, только подрывает доверие к нему и к нации, а его заявления больше похожи на политический контроль ущерба, чем на ответственные рекомендации в области общественного здравоохранения. Одним из особенно вопиющих примеров было сообщение в новостях о том, что администрация пыталась засекретить определенную информацию общественного здравоохранения, касающуюся Соединенных Штатов, под надуманным предлогом, что в этом замешан Китай. Конечно, Китай был вовлечен — но это является поводом для широкого распространения информации, а не ее ограничения. Трамп неохотно делал это на протяжении всего кризиса, опасаясь негативно повлиять на неуловимую окончательную торговую сделку с Китаем или задеть такую ранимую душу Си Цзиньпина.

Другие критические аргументы против администрации, однако, были несерьезными. Одна из таких жалоб касалась аспекта общей оптимизации кадрового состава СНБ, которую я проводил в первые месяцы работы в Белом доме. Чтобы уменьшить дублирование и пересечение полномочий, а также повысить координацию и эффективность, было разумно с точки зрения управления передать обязанности Управления, занимающегося глобальным здравоохранением и биологической защитой, существующему Управлению, занимающемуся оружием массового уничтожения (биологическим, химическим и ядерным). Характеристики атак биологического оружия и пандемии могут иметь много общего, и экспертизы в областях медицины и общественного здравоохранения, необходимы для борьбы с обеими угрозами и потому идут рука об руку. Таким образом, объединение двух Управлений максимально расширило возможности для более эффективной совместной работы, а также повысило приоритет биологической безопасности, структурно признав, что угроза может исходить с любого из двух направлений — природного или антропогенного. Большинство сотрудников, работавших в прежнем Управлении глобального здравоохранения, просто перешли в объединенное Управление и продолжали делать именно то, что они делали раньше. Один человек перешел в Управление международных организаций и продолжил там работать над вопросами здравоохранения в системе ООН и других органах. Как и во всех Управлениях СНБ, большинство сотрудников приходят из других департаментов и агентств и после одно- или двухлетней работы в СНБ возвращаются на свои базы. Этот процесс продолжался. Тим Моррисон, старший директор, которого я привлек для решения этих вопросов, и его преемник Энтони Руджиеро успешно удерживали глобальное здравоохранение в центре внимания.

Я лично ясно дал понять, что глобальное здравоохранение остается главным приоритетом, и что роль СНБ остается неизменной. То, что критика реорганизации исходила от выпускников администрации Обамы, которые изначально создали отдельное Управление глобального здравоохранения, сигнализировало об их политическом базисе. Штатное расписание Обамы отражало мнение о том, что Белый дом должен быть вовлечен в мельчайшие оперативные детали, что противоречило модели Скоукрофта о неработоспособном СНБ, а также философии управления, согласно которой надлежащее делегирование полномочий было гораздо более эффективным способом управления программами и политикой, чем постоянное второстепенное гадание с высоты.

Реорганизованные Управления сработали на отлично, как я и ожидал. С точки зрения реального мира, возобновившиеся вспышки Эболы в восточной части Конго и близлежащих районах в 2018-19 годах были обработаны с большим мастерством в рамках межведомственного процесса. Помимо постоянного мониторинга, мои личные вмешательства ограничивались тем, что помогали обеспечивать надлежащую безопасность и защиту для экспертов Центров по контролю и профилактике заболеваний при доступе в пострадавшие регионы Конго. Когда административно-бюджетный отдел выдвинул возражения против отправки команд, Трамп велел предоставить все необходимые средства, чтобы не допустить распространения Эболы в США. Кроме того, Управление курировало создание полностью пересмотренной национальной стратегии биологической безопасности в 2018 году, а также принял два важных президентских решения, одно (в соответствии с новой стратегией) о поддержке биологической безопасности в сентябре 2018 года, и одна — о модернизации вакцин против гриппа в сентябре 2019 года. Эти и другие менее заметные достижения являются отличительной чертой эффективно функционирующего межведомственного процесса.

Идея о том, что незначительная бюрократическая реструктуризация могла что-то изменить во времена Трампа, отражала, насколько бюрократическое надувательство невосприимчиво к реальности. В лучшем случае внутренняя структура СНБ была не более чем трепетом крыльев бабочки в цунами хаоса Трампа. Несмотря на это, и несмотря на безразличие на вершине Белого дома, осведомленные сотрудники СНБ выполнили свой долг во время пандемии коронавируса. «Нью-Йорк Таймс» писала в историческом обзоре в середине апреля:

Офис Совета национальной безопасности, ответственный за отслеживание пандемий, в начале января получил разведданные, в которых предсказывалось распространение вируса в Соединенных Штатах, и в течение нескольких недель рассматривал такие варианты, как не пускать американцев домой с работы и закрыть города размером с Чикаго. Г-н Трамп будет избегать таких шагов до марта.

Таким образом, реагируя на коронавирус, команда биологической безопасности СНБ функционировала именно так, как и предполагалось. Но стул за президентским столом «Резолют» был пуст.

И, по сути, после подсчета всех человеческих и экономических потерь, связанных с коронавирусом, напрашиваются два пугающих вывода.

Во-первых, мы должны сделать все возможное, чтобы гарантировать, что Китаю и его современной кампании по дезинформации о происхождении вируса не удастся доказать, что техника Большой Лжи жива и здорова в двадцать первом веке. Мы должны рассказать правду о поведении Китая, чего Трампу ужасно не хотелось — иначе мы будем страдать от последствий и рисков в будущем.

Во-вторых, на протяжении десятилетий биологическое и химическое оружие воспринималось как “ядерное оружие для бедных”, но учитывая его наличие у Северной Кореи, Ирана и других им подобных по всему миру, мы должны относиться к этим двум другим видам оружия массового уничтожения с той же бдительностью, с которой мы сейчас относились к оружию ядерному. Именно этого я добивался, объединив Управление биологической безопасности с Управлением ОМУ. Реорганизация не понижала, а наоборот пыталась повысить значимость биологических угроз национальной безопасности США.

Если вас попросят назвать место, которое поставит под угрозу сам институт президентства в США, последнее, что вам придет в голову — это Украина. Как учит нас закон Мэрфи, именно это и случилось. Бомба взорвалось в 2019 году, буквально через несколько дней после моей отставки. Да, я покинул корабль как нельзя более вовремя. Я не только был участником и свидетелем большей части разгрома, когда он разворачивался, но и, как оказалось, был втянут — хорошо это или плохо — в четвертую во всей американской истории серьезную попытку вынести импичмент президенту. На протяжении всего моего пребывания в Западном крыле Трамп хотел делать то, что ему вздумается, основываясь на своих обширных (нет) знаниях и на своих обширных (о, да!) личных интересах. И на Украине он наконец-то проявил себя во всей красе.

Украина находится под сильным политическим и экономическим давлением России. В 2014 году Москва организовала присоединение Крыма. Российские войска оставались развернутыми по всему региону Донбасса на востоке Украины, поддерживая и фактически направляя туда сепаратистские силы. Этот крупный российско-американский спор доказывает, что неспособность принять меры ранее для вступления Украины в НАТО сделала эту большую, критически важную страну уязвимой перед усилиями Путина по восстановлению российской гегемонии на пространстве бывшего Советского Союза. На саммите НАТО в Бухаресте в апреле 2008 года администрация Буша-младшего попыталась направить Грузию и Украину на путь членства в НАТО, чему воспротивились европейцы, особенно Германия и Франция. Трагические последствия стали очевидны в августе того года, когда российские войска вторглись в Грузию, фактически поставив две провинции под контроль Москвы, который остается таковым и по сей день. Страдания Украины начались позже, но картина была той же самой. Последовали западные санкции, но Россия не изменила свое воинственное поведение и во время правления Обамы, почувствовав слабость, которую Обама демонстрировал всему миру.

Трамп унаследовал это фиаско, но в первые два года своего пребывания у власти он уделял ему очень мало внимания, по крайней мере официально. В 2017 году Тиллерсон назначил моего знакомого Курта Волкера, бывшего дипломата, Специальным представителем на переговорах по Украине. Моя первая встреча с Волкером в этом качестве состоялась 10 мая 2018 года, когда он описал свою роль и приоритеты. Тогда он выступал за “политику непризнания” Крыма частью России и ее военного присутствия на Донбассе вдоль их границы. На протяжении всего оставшегося срока моего пребывания в Белом доме Волкер был моим постоянным посетителем, держа меня в курсе своих усилий. Я нашел его профессиональным и полезным, когда общался со своими европейскими коллегами по Украине и связанным с ней вопросам.

Впервые я всерьез соприкоснулся с украинским вопросом в администрации Трампа в 2018 году. Я прилетел в Киев, чтобы отпраздновать 24 августа годовщину провозглашения независимости Украины от Советского Союза в 1991 году. Джим Мэттис присутствовал на этой церемонии в 2017 году, чувствуя, как и я, важность демонстрации решимости США в поддержку сохранения независимости и жизнеспособности Украины. Учитывая присоединение Крыма к России, а также российскую помощь оппозиционным силам на востоке Украины, это беспокойство было далеко не гипотетическим.

Я прилетел из Женевы накануне вечером, после встреч по американо-российским вопросам с Николаем Патрушевым, моим российским коллегой, где я с радостью сообщил им, что лечу из Швейцарии в Украину на торжества. Русские заулыбались. Украина была одним из последних вопросов в повестке дня с Патрушевым, и у нас едва хватило на нее времени, прежде чем мы оба покинули представительство США в аэропорту Женевы. Реальной дискуссии не вышло, но, тем не менее, следовало подчеркнуть, насколько сильно мы относимся к Украине, и я сказал:

— Я включаю в это все, что мы говорили раньше, и мы по-прежнему это имеем в виду!

Патрушев только дежурно улыбнулся.

24 августа я начал с завтрака с премьер-министром Украины Владимиром Гройсманом, Мари Йованович, нашим послом на Украине и несколькими сотрудниками посольства. Говорили об экономике Украины и растущих усилиях России по вмешательству в предстоящие выборы 2019 года. Гройсман твердил, что Украина — это рубеж для Путина, и если он сможет успешно пересечь его, он его действия останутся безнаказанными. Я заверил его, что ситуация вызывает вполне законную озабоченность Соединенных Штатов. После завтрака мы отправились на трибуну для просмотра парада на Крещатике, где в 2013-14 годах проходили демонстрации Евромайдана, вытеснившие пророссийский режим Януковича. Я стоял на трибуне вместе с президентом Петром Порошенко и восемью или десятью членами его правительства, рядом с генеральным прокурором Юрием Луценко — что было иронично в свете будущих событий. Хотя этот парад напоминал первомайское шествие на Красной площади в Москве во времена холодной войны, с политической точки зрения он был противоположным. Речь Порошенко была откровенно антироссийской, и его самые громкие аплодисменты прозвучали, когда он поклялся дать автокефалию (независимость от Москвы) Патриархату Украинской Православной церкви.

Во время парада Порошенко несколько раз поблагодарил меня за предоставленные США системы вооружения и оборудование, когда они проходили мимо, и за подразделение Национальной гвардии штата Теннесси, которое прошло маршем вместе с другими войсками НАТО, развернутыми в Украине для обучения их военных. Потом мы поехали в Мариинский дворец, первоначально построенный для Екатерины Великой и недавно отреставрированный женой Порошенко, который вскоре должен был стать местом проведения большого приема. Там в полдень я встретился с Порошенко, министром иностранных дел Павлом Климкиным, советником по национальной безопасности Константином Елисеевым и другими. Мы обсудили позицию Украины в области безопасности, особенно в отношении России и различных угроз, которые она представляет, не только в военном плане, но и в свете усилий Москвы по срыву выборов в Украине в 2019 году. Вопреки сложившемуся мнению, в американо-украинском браке не было согласия: Порошенко хотел закупить больше американского оружия, а мы не хотели чтоб он перепродавал его в Китай, Россию и черт знает куда еще. Прецеденту уже случались — я высказал наши опасения по поводу продажи украинскими компаниями Китаю передовых конструкций авиационных двигателей. За год, прошедший до моего следующего визита в Киев, эти опасения только усилились.

После встречи Порошенко отвел меня в сторонку и завел разговор о том, может ли он рассчитывать на поддержку США в своей предвыборной кампании. Тема была затронута между прочим, в ряду других вопросов и я смог пройти мимо его просьбы, не проявляя грубость и не говоря прямое «нет». Порошенко хотел, чтобы Америка ввела санкции против Игоря Коломойского, украинского олигарха, поддерживающего Юлию Тимошенко, которая была (на тот момент) главным конкурентом Порошенко на выборах 2019 года. Хотя тогда Порошенко этого не упоминал, Коломойский также поддерживал Владимира Зеленского, который тогда лидировал в опросах, но не никем не воспринимался всерьез — потому что, ну вы понимаете, он же всего лишь актер… (Специально для либеральных читателей: это шутка. Рональд Рейган, один из величайших президентов Америки, тоже был актером). Я сказал Порошенко, что если у него есть доказательства преступной деятельности Коломойского, он должен направить их в Министерство юстиции.

Потом состоялась пресс-конференция. Наконец в два сорок пять пополудни за кофе в официальной резиденции Йованович мы приняли различных парламентских лидеров, включая Тимошенко. С ней я встречался во времена работы в администрации Буша-младшего и позже. Госдепартамент не хотел, чтобы я встречался с Тимошенко отдельно. Прямо они этого не сказали, но я понимал, что в их глазах она была слишком близка к России. Так что лучшее что я мог получить, это разговор с ней на общем приеме.

Тимошенко, как единственный кандидат в президенты среди парламентских лидеров старалась доминировать в беседе. Она порадовала меня известием, что читала мою книгу «Капитуляция — не вариант» — неизменный способ привлечь внимание автора и упомянула совет сенатора Кила продолжать двигаться и продолжать стрелять, как большой серый линкор. Хорошо подготовилась. Но в опросах общественного мнения лидировал Зеленский, а не она. Остальные кандидаты стремились добиться второго места, тем самым попав во второй тур.

После этой встречи мы направились в аэропорт, а затем — обратно на базу Эндрюс.

В течение почти трех месяцев я не принимал активного участия в украинских делах, пока рано днем в воскресенье, 25 ноября, не получил известие об инциденте на море между Россией и Украиной. Украинские военные корабли и сопровождающий их буксир пытались войти в Азовское море через Керченский пролив, узкий водоем, отделяющий Крымский полуостров от собственно России, и через который Россия недавно построила мост. Наша первоначальная информация заключалась в том, что российский корабль протаранил украинский, но более поздняя информация показала, что русские открыли предупредительный огонь и один или несколько снарядов попали в украинские корабли. Русские захватили все три украинских корабля и их экипажи (некоторые из них, как сообщается, получили ранения), хотя было неясно, в чьих водах находились корабли, когда они были захвачены. Большая часть этой информации поступила через наше посольство в Киеве, так что мы услышали украинскую версию событий, по крайней мере на начальном этапе.

Поскольку эскалация была возможна, я решил позвонить Трампу. Я хотел быть уверенным, что он знает, что мы следим за ситуацией на случай, если журналисты начнут задавать вопросы. Первое что его беспокоило — это что европейцы делают по этому поводу? То же что и мы, конечно же — то есть ничего. Позже ЕС все же разродился заявлением, но это была обычная каша. Трамп сразу решил, что украинцы пытались спровоцировать русских — вполне возможно, учитывая надвигающиеся президентские выборы. Но также было возможно, что русские искали конфронтации, возможно, пытаясь каким-то образом легитимизировать в глазах Запада свое присоединение Крыма. Трамп не собирался пороть горячку, даже если Россия была полностью неправа. К вечеру Порошенко, казалось, был готов объявить военное положение — довольно неожиданная реакция на инцидент на море. Госдепартамент хотел сделать сильное антироссийское заявление, которое я запретил из-за того, что Трамп сказал несколькими часами ранее. Более того, существовали все шансы на проведение в понедельник заседания Совета Безопасности ООН, по иронии судьбы созванного Россией, в ходе которого, очевидно, будет сделано заявление США, что даст нам больше времени для получения фактов.

Ян Хекер позвонил мне в семь тридцать утра в понедельник утром, и первым вопросом, который он поднял, был инцидент в Керченском проливе. Немцы были осторожны. Похоже, Хекер считал, что Порошенко был даже доволен тем, что произошло, из-за потенциальных политических очков, которые он рассчитывал заработать на инциденте: благодаря ему он будет выглядеть сильным антироссийским лидером. Хекер сказал, что голосование в Раде о предложенном Порошенко законопроекте об объявлении военного положения сроком на шестьдесят дней запланировано примерно через два с половиной часа. Законопроект позволит задействовать сто тысяч резервистов для обучения, а также исключит любую политическую деятельность на этот срок. Поскольку другой украинский закон требовал, чтобы непосредственно перед общенациональными выборами проводилась предвыборная кампания продолжительностью не менее девяноста дней, законопроект Порошенко гарантировал бы перенос выборов 31 марта, что, несомненно, пойдет ему на пользу, учитывая его низкие результаты опросов общественного мнения. Германия выступила против переноса выборов, сказал Хекер; до сих пор Украина и Россия давали противоречивые версии этого эпизода, но факты оставались неясными. У Меркель был запланирован разговор с Порошенко в ближайшее время, и действительно, пока мы разговаривали, Хекера вызвали в офис Меркель. Он пообещал перезвонить, когда все закончится.

Потом опять был Помпео. Он рассказал, что только что говорил с Трампом о брифинге, который они с Мэттисом должны были провести в Конгрессе через несколько дней. Рассматривался закон, запрещающий помощь Саудовской Аравии из-за войны в Йемене. Трамп поднял вопрос о Керченском проливе, заявив, что Порошенко, возможно устроил провокацию в политических целях. Трампу не хотелось разгребать эту путаницу и он пытался спихнуть ее на европейцев. Помпео не поднимал вопрос с воскресным запросом Трампа о заявлении Белого дома — просто сказал, что Госдеп пытается смягчить предложенный Никки Хейли яро антироссийский проект замечания для Совета Безопасности. Помпео пообещал Трампу, что он и я позаботимся о том, чтобы Хейли следовала инструкциям. Я предложил рассматривать предполагаемое заявление Хейли как средство донести окончательную точку зрения США, а не иметь несколько, и он согласился. Помпео сказал, что позвонит Хейли и велит ей “провести цветные линии” — звучало правильно. Затем я позвонил Трампу и рассказал ему, что мы с Помпео решили относительно заявления Хейли, которое ему понравилось, и я также проинформировал его о реакции Германии и украинском законодательстве о военном положении.

Ожидая звонка Хекера, я попытался дозвониться до Седвилла в Лондоне и Этьена в Париже, чтобы узнать, как они оценивают ситуацию. Этьена не было на месте, но Седвилл довольно быстро перезвонил, и мы сравнили то, что нам было известно. Седвилл уже слышал, что Канада, которая до конца 2018 года оставалась председателем G7, готовит проект заявления, хотя никто из нас его еще не видел. Я рассказал Седвиллу, что сказал Трамп за последние двадцать четыре часа, чтобы британцы могли учесть это.

В 11:05 позвонил Помпео. Он сказал, что позвонил Хейли, рассказал ей, о чем мы договорились, она согласилась… а потом перезвонила Трампу через его голову, нажаловалась и зачитала совершенно другой набор тезисов, которые президент принял. Помпео хотел провести с ней и со мной телефонную конференцию на троих, чтобы все были на одной волне, но прежде, чем он успел всех соединить, позвонил Трамп. Президент заявил, что его устраивает вариант Хейли и что он не хочет, чтобы его критиковали в прессе за излишнюю мягкость. Вообще-то и Помпео, и я были совершенно счастливы сделать максимально жесткое заявление, которое мы могли бы приписать Трампу… но мы оба знали, что борьбу за право выертеть президентом на этот раз выиграли не мы, а Хейли. Вскоре после этого, в Овальном кабинете на очередном брифинге разведки, Трамп сказал мне:

— Вы заметили, что заявление [Хейли] было немного жестче, чем я хотел, но это же нормально. Вы, наверное, все равно любите пожестче, верно?

Я сказал, что меня устраивает это заявление, добавив, что мы призвали Россию освободить украинские корабли и экипажи, но Трамп оборвал меня:

— А вот про освобождение экипажей не надо. Если они этого не сделают, повторится история с иранскими заложниками. Я этого не хочу.

Я сказал, что расскажу Хейли, но к тому времени, как я вышел из Овального кабинета, она уже сделала свое заявление. Многие другие страны говорили то же самое, поэтому я не думал, что мы будем выделяться так, как это не понравилось бы Трампу. В любом случае, этот инцидент спровоцировал Трампа еще раз рассказать одну из его любимых историй, связанную с его первым телефонным разговором с Меркель. Она спросила, что он собирается делать с Украиной, и он ответил, спросив ее, что она собирается делать с Украиной.

Мы с Помпео получили очередную возможность увидеть типичный образ действий Хейли во времена, когда госсекретарем был Тиллерсон: образ действий свободного электрона. Что поделать — ее заявление об увольнении уже было подписано Трампом, срок полномочий истекал через месяц и мы были уверены, что ее преемник, кем бы он ни оказался, действовать таким образом не будет.

Хекер позвонил в половине второго, чтобы закончить наш разговор, и сообщил, что на только что завершившейся встрече с участием представителей Украины, России, Франции и Германии. Россия заявила, что украинские корабли не подали требуемого уведомления о прохождении временной зоны отчуждения (разрешенной международным правом для таких целей, как военные учения), что казалось нелепым. В разговоре Меркель с Порошенко он сказал, что внес изменения в законопроект о военном положении, находящийся на рассмотрении в Раде, сократив срок действия с шестидесяти до тридцати дней, что позволило провести мартовские выборы в соответствии с графиком. Это был прогресс, хотя военное положение помогло бы Порошенко политически, и стоило бы понаблюдать, будет ли впоследствии продлен тридцатидневный период (спойлер: нет). Меркель разговаривала с Путиным примерно через час, чтобы призвать к деэскалации с обеих сторон, в частности, попросив Путина напрямую взаимодействовать с Порошенко.

Утром 28 ноября я вылетел в Рио-де-Жанейро, чтобы встретиться с новоизбранным президентом Бразилии Жаиром Болсонару перед встречей G20 в Буэнос-Айресе. Я позвонил Трампу из самолета примерно в восемь сорок пять утра, чтобы спросить, есть ли у него какие-либо дальнейшие соображения по двусторонней встрече с Путиным, запланированной на G20, поскольку Россия все еще удерживает украинские корабли и экипажи. Трамп сказал, что, по его мнению, было бы ужасно встречаться с Путиным в таких обстоятельствах, и что пресса будет говорить только об украинском вопросе. Он сказал, что я должен передать сообщение Путину, объяснив, что он с нетерпением ждет встречи, но что России нужно сначала освободить моряков и корабли, чтобы встреча могла сосредоточиться на ключевых вопросах, а не на Украине. Я связался с Патрушевым в Москве примерно через два часа, чтобы передать послание Трампа, и он сказал, что немедленно передаст его президенту Путину, который, по его мнению, обязательно рассмотрит его. Он знал, что я знаю позицию России, но все равно лишний раз подробно изложил ее.

Я приземлился в Бразилии около одиннадцати вечера по местному времени. Трамп позвонил снова. Он собирался сделать заявление о двусторонней встрече, если Путин гарантирует, что после него объявит об освобождении кораблей и экипажей, тем самым фактически отдав должное Трампу за их освобождение. Учитывая разницу во времени, я не стал звонить в Москву. Более того, если бы мы изменили нашу позицию на данном этапе, это выглядело бы так, будто Трампа отчаянно нуждается во встрече — и, вероятно, так и было.

На следующее утро я разговаривал с заместителем главы нашей московской миссии Энтони Годфри (Хантсман был в отъезде), который сказал, что русские обвиняют экипажи в незаконном проникновении на чужую территорию — по меньшей мере, плохой знак. Патрушев связался со мной, когда я летел в Буэнос-Айрес, и сказал, что у него есть сообщение Путина, которое он хотел бы, чтобы я передал Трампу: из-за “незаконного пересечения” границы России возбуждено уголовное дело, ведутся следственные действия. Русские утверждали, что, судя по документам, которые они изъяли с кораблей, и информации, предоставленной экипажами, это была военная провокация, операция, проводимая и контролируемая Службой безопасности Украины. Поэтому, по словам Патрушева, в соответствии с российскими юридическими процедурами сейчас ведутся формальности, поэтому освобождение кораблей и экипажей невозможно. Он сказал, что убежден, что мы поймем их, ведь действия Москвы не отличаются от политики Трампа вдоль мексиканской границы. Затем последовала лекция о наших действиях в последние недели по этому вопросу и многое другое.

Было мало возможностей ошибиться в сообщении Патрушева, но я спросил, сколько времени может занять разбирательство против украинских экипажей. Он сказал, что не может дать мне ответа, но выяснит и даст мне знать. Я сказал, что поговорю с Трампом и посмотрю, состоится ли еще двусторонняя встреча. Оказалось, что Трамп опаздывал (как обычно), так что я дозвонился до него только в 11:20 по вашингтонскому времени, когда он был уже в воздухе. Я пересказал послание Путина, и добавил, что я воспринял его как “очень твердое ”нет»».

— Что бы вы сделали? — спросил Трамп. Я сказал, что я бы отменил встречу. Трамп немедленно согласился, сказав, что мы больше ничего не можем отдать. Твит на этот счет появился вскоре после этого, прежде чем я смог перезвонить Патрушеву. Он сбросил мой звонок, чтобы показать, насколько они раздражены.

В Буэнос-Айресе мы с помощником Путина по внешнеполитическим вопросам Юрием Ушаковым встречались несколько раз, чтобы выяснить, есть ли какой-либо способ провести встречу двух президентов, но пришли к выводу, что, учитывая высказанные публично позиции обеих сторон по инциденту в Керченском проливе, это невозможно. Однако им удалось переговорить на ужине лидеров G20, когда вокруг не было других американцев, кроме Первой леди. Они воспользовались переводчиком Путина, и американский агент, следовавший за президентом, не мог подслушать разговор. Русские ничего не сообщали об этой встрече в своей прессе, а Трамп рассказал мне, что он просто сказал Путину, что не видит возможностей для встречи до тех пор, пока инцидент в Керченском проливе не будет урегулирован и корабли и экипажи не вернут Украине — что в ближайшее время не представлялось возможным. В более позднем двустороннем разговоре Трампа и Меркель Трамп намекнул, что если бы новым украинским президентом стал некто, симпатизирующий России, это помогло бы избежать третьей мировой войны. Русским бы это понравилось.

Украина оставалась в основном спокойной, пока мы ожидали первого тура президентских выборов 31 марта, но на первый план начали выходить другие вопросы. Трамп был недоволен нашим послом Йованович — 21 марта он сказал мне по телефону, что она “ругала нас как сумасшедшая”, что «поливала дерьмом и меня и вас» и что ее похоже вообще не волновало ничего, кроме темы LGBTQ. Трамп потребовал, чтоб ее уволили сегодня же. Я пообещал передать это Помпео, но он был на Ближнем Востоке и не брал трубку — то ли был занят, то ли из-за разницы в часовых поясах. Позже в тот же день после заседания СНБ я отозвал заместителя госсекретаря Джона Салливана в сторонку и передал указание Трампа. Салливан и так знал, что Трамп хотел уволить Йованович, поэтому очень серьезно воспринял то, что президенту пришлось это повторять.

Несколько дней спустя, 25 марта, Трамп вызвал меня в Овальный кабинет. Я застал его в маленькой столовой с Руди Джулиани и Джеем Секулоу (еще одним его частным адвокатом), которые явно наслаждались обсуждением реакции на доклад Мюллера о его расследовании в России. Оказалось, что именно Джулиани распространял истории о Йованович, которую, по его словам, протежировал заместитель помощника госсекретаря в европейском бюро Джордж Кент (с должностью Кента Джулиани, кстати, напутал). Трамп снова заявил, что Йованович должна быть немедленно уволена.

Ближе к вечеру я все же смог дозвониться до Помпео и передать указание уволить Йованович, добавив, что президент требует этого явно с подачи Джулиани. Помпео сказал, что уже говорил с Джулиани раньше, и не было никаких фактов, подтверждающих какие-либо из его утверждений. Да, конечно, она, как и 90 процентов сотрудников дипломатической службы, скорее всего, голосовала за Клинтон. Но дело в том, что она пыталась бороться с коррупцией на Украине и, вполне возможно, преследовала некоторых клиентов Джулиани. Помпео попросил еще раз поговорить с президентом, а он пока попробует уломать Джулиани.

На следующее утро я позвонил Трампу по нескольким вопросам и спросил, говорил ли он с Помпео о Йованович. Нет, не говорил и он устал от того, что она позволяет себе поносить нас. Она смаковала новость о том, что ему будет объявлен импичмент и тому подобное.

Я снова позвонил Помпео и он снова ответил, что это происки Джулиани на пустом месте и снова пообещал позвонить Трампу. Я упомянул об этом Трампу позже в тот же день, просто чтобы он знал, что его не игнорируют.

Независимо от того, была ли назойливость Джулиани связана с предстоящими выборами в Украине или нет, в воскресенье, 31 марта, когда результаты были полностью подсчитаны, Зеленский занял первое место, Порошенко — второе, что позволило им выйти во второй тур выборов 21 апреля. Вскоре после этого я обсудил с Этьеном из Франции и Хекером из Германии, как мы все будем действовать дальше. Хотя ранее мы договорились полностью воздержаться от участия, Хекер сказал, что Германия приглашает Порошенко в Берлин, несмотря на риск негативной реакции со стороны Украины, если Зеленский выиграет второй тур выборов. Этьен сказал мне об этом еще до того, как во втором туре Франция пригласила и Порошенко, и Зеленского в Париж, что, по крайней мере, было более беспристрастным. Никто не знал, насколько Зеленский годится на пост президента, и были опасения по поводу того, насколько он был близок к олигарху Коломойскому, что могло вызвать проблемы с коррупцией. Вокруг циркулировали тревожные обвинения, и благоразумно было бы соблюдать нейтралитет. Изменение взглядов немцев и французов — их стремление влезть в свару — показалось мне ошибочным. Не было никаких разногласий с тем, что Зеленский вышел во второй тур выборов с большим отрывом в опросах, основанных в основном на его неприятии серьезной проблемы коррупции в Украине.

Зеленский смог удержать свой высокий рейтинг до второго тура и в Пасхальное воскресенье, 21 апреля, он победил Порошенко, набрав 73 % голосов. У нас был готов “пакет звонков” для Трампа, если он решит немедленно поздравить Зеленского — что он и сделал около половины пятого вечера по вашингтонскому времени. Перед звонком я проинформировал Трампа о том, что Зеленский может пригласить его на свою инаугурацию (дата которой еще не была официально назначена), и Трамп сказал, что вместо этого пошлет Пенса. Звонок был коротким, менее пяти минут, но очень теплым, и Трамп начал его словами:

— Я хочу поздравить вас с хорошо проделанной работой.

— Большое вам спасибо, — ответил Зеленский и сказал, что ценит поздравления, добавив: — Вы были для нас отличным примером.

Трамп сказал, что у него много друзей, которые знали Зеленского и любили его, добавив, что он будет фантастическим президентом.

Зеленский действительно пригласил Трампа на свою инаугурацию, и Трамп ответил, что посмотрит на дату, и сказал, что мы найдем ему отличного представителя от Соединенных Штатов в этот великий день. Трамп также пригласил Зеленского в Белый дом, пообещав, что мы останемся с ними до последнего. Зеленский настаивал на визите Трампа, говоря, что Украина — великая страна с хорошими людьми, хорошей едой и так далее. Трамп сказал, что, как бывший владелец конкурса «Мисс Вселенная», он знал, что Украина всегда была у него хорошо представлена. Зеленский завершил разговор фразой по-английски, пообещав много практиковаться в английском. Трамп ответил, что очень впечатлен — он не смог бы сказать это по-украински.

Пару дней спустя, 23 апреля, меня вызвали в Овальный кабинет. Трамп и Мик Малвани, ставший к этому времени директором административно-бюджетного отдела Белого дома снова обсуждали по телефону Йованович с Джулиани. Тот все еще настаивал на ее отстранении. Он раззадорил Трампа “новостью” о том, что она разговаривала с избранным президентом Зеленским, чтобы сказать ему, что сам Трамп хочет, чтобы некоторые расследования украинских прокуроров были прекращены. По мнению Джулиани, Йованович защищала Хиллари Клинтон, чья кампания якобы была предметом уголовных расследований в Украине, причем дело было как-то связано с сыном Джо Байдена Хантером. Джулиани пересказывал слухи, дошедшие до него через третьи или четвертые руки, он не представил никаких доказательств в подтверждение своих слов. Я сказал, что говорил с Помпео о Йованович и еще раз свяжусь с ним. Трамп не мог поверить, что Помпео еще не уволил Йованович — это был его прямой приказ, никаких «если», «и» или «но». Трамп сказал, что я должен немедленно выяснить у Помпео, что происходит, и я должен позвонить Зеленскому и объяснить, что Йованович не говорила от имени Администрации. Конечно, поскольку мы на самом деле не знали, что она сказала, было неясно, что именно я должен приказать Зеленскому проигнорировать.

Я вернулся в свой офис и позвонил Помпео около четырех часов дня. Он сказал, что уже сократил срок пребывания Йованович, который раньше должен был закончиться то ли в конце ноября, то ли в начале декабря до 1 июня и недавно сообщил об этом Трампу. По его словам, президент не возражал. Помпео хотел оставить все как есть. Я сказал ему, что вулкан по имени Трамп бурлит и готов взорваться из-за того, что она все еще не ушла. Помпео только застонал. Он снова упомянул о своих предыдущих беседах с Джулиани, который не мог подробно описать, что предположительно произошло, но который постоянно обсуждал это с Трампом в течение последних нескольких месяцев. Зато Госдепартамент подверг ревизии дела посольства на Украине и передал в Министерство юстиции кучу материалов, которые обвиняли Йованович и ее предшественника в какой-то неназванной и неописуемой деятельности, которая вполне могла быть сочтена преступной. В заключение Помпео сказал, что прикажет ей вернуться в Вашингтон этой же ночью. Я не стал звонить Зеленскому насчет отзыва Йованович — не видел смысла, да и не испытывал желания. Вместо этого я просто проинформировал о расследовании в отношении Йованович адвоката Белого дома Айзенберга.

Чуть позже ко мне заявился Малвани вместе с командой адвокатов: Патом Чиполлоне и Эмметом Фладом. Последний вел дела, связанные с расследованием Мюллера. Я попытался выяснить, были ли у Джулиани этические проблемы в соответствии с Кодексом профессиональной ответственности адвокатов за использование отношений между адвокатом и клиентом для продвижения интересов другого клиента. Не нарушают ли его действия от имени Трампа этические нормы? По-моему, нарушают.

Но я был в меньшинстве. Юристы покивали и сказали, что ситуация скользкая. Вот вам и юридическая этика.

Ранее в тот же день я обедал в Минюсте с Биллом Барром, которого я знал с середины 1980-х годов, еще до прихода к власти администрации Буша-старшего. Барр вернулся на пост генерального прокурора в середине февраля, и с тех пор мы пытались пересечься и поболтать о жизни в администрации Трампа. Я хотел обсудить вопросы улучшения координации в случае конфликта интересов национальной безопасности с прокурорскими нормами. Нам нужны были сознательные решения о приоритетах США в таких мероприятиях, а не случайные решения. Как человек, ратовавший за интересы ведомств, обеспечивавших безопасность, Барр был полностью согласен на улучшение рабочих отношений между вовлеченными департаментами и агентствами. В частности я проинформировал его о склонности Трампа оказывать личные услуги диктаторам, которые ему нравились — в связи с уголовными делами в отношении турецкого «Халкбанк», китайских телекоммуникационных гигантов ZTE и потенциально «Хуавей» и Бог знает, кого еще. Барр был очень обеспокоен словами Трампа Эрдогану в Буэнос-Айресе на встрече G20 о «Халкбанке», тем, что он сказал Си Цзиньпину о ZTE, и другими сообщениями.

Я недавно уже целый час высказывал все это Чиполлоне и Айзенбергу 22 января (вскоре после того, как Чиполлоне заменил Макгана 10 декабря 2018 года). Тогда мы обсуждали «Халкбанк», ZTE, арестованного Израилем турецкого агента, которого освободили после разговора Трампа с Нетаньяху, вопрос об отмене санкций США против российского олигарха Олега Дерипаски (что было сделано в начале апреля), «Хуавей», последствия для торговых переговоров с Китаем, личные юридические трудности Трампа и прочее. Нет, конечно же я не пытался оспаривать данные Президенту по Конституции полномочия расставлять приоритеты среди конфликтующих обязанностей исполнительной власти, таких как обеспечение правопорядка и национальная безопасность, но… Но, в лихорадочной атмосфере Вашингтона, вызванной обвинениями в сговоре с Россией, было нетрудно увидеть, как все это будет характеризоваться с политической точки зрения. Скрывалось ли под поверхностью что-то еще более тревожное, никто из нас не знал. Чиполлоне ранее не проводил брифингов по этим вопросам, и он был явно ошеломлен подходом Трампа к правоохранительным органам — вернее отсутствием подхода.

Еще раньше, 10 декабря, после высказываний Трампа на рождественской вечеринке о «Хуавей» и уйгурах, я поговорил с Помпео об этих проблемах, а также по вопросам урегулирования некоторых личных юридических вопросов Трампа. Его образ действий выглядел как препятствование правосудию — что было образом жизни, который мы не могли принять. Более того, снисхождение к китайским фирмам, нарушающим санкции США, обманывающим наши компании или ставящим под угрозу нашу телекоммуникационную инфраструктуру, можно охарактеризовать только как умиротворение наших противников, что полностью противоречит нашим интересам. Мы блуждали рядом с территорией страны под названием «отставка», говорил я и Помпео соглашался. Писать заявление «по собственному желанию» было может и рановато, но уже горели тревожные лампочки.

3 мая Трамп позвонил Путину. Почему-то он решил, что Путин “умирал” от желания поговорить с ним. На самом деле “умирал” от желания поговорить Трамп — у него не было реального разговора с Путиным с тех пор, как инцидент в Керченском проливе вынудил отменить их двустороннюю встречу в Буэнос-Айресе на саммите G20. Тогда Трамп объявил, что предметные встречи отменяются пока не будут освобождены украинские корабли и экипажи, но его звонок бесцеремонно отменил этот мораторий. Они кратко обсудили Украину, но без особого эффекта. Путин поинтересовался, вернет ли Игорь Коломойский свои украинские активы, учитывая его финансовую поддержку успешной кампании Зеленского. Зеленский, по словам Путина, был довольно хорошо известен в России благодаря своей телевизионной карьере, и у него там было много знакомств. Однако, как добавил Путин, ему еще предстоит проявить себя. Он сказал, что еще не разговаривал с Зеленским, потому что он еще не был президентом, и потому что окончательного результата еще не было. Имел ли Путин в виду судьбу существующей Рады или Зеленский назначит досрочные парламентские выборы, было неясно.

8 мая темпы событий на Украине начали ускоряться. Примерно в 13:45 Трамп вызвал меня в Овальный кабинет. Там уже была «сицилийская мафия» в полном составе — Джулиани, Малвани, Чиполлоне и, как я помню, кто-то еще. Говорили об Украине. Джулиани собирался встретиться с Зеленским, чтобы обсудить проводимое его страной расследование — его интересовали попытки Хиллари Клинтон повлиять на кампанию 2016 года, что-нибудь, связанное с Хантером Байденом и выборами 2020 года, а лучше, и то, и другое. Раньше я не обращал внимания на эти слухи — они всегда казались мне слишком неконкретными и запутанными. Даже после того, как они стали достоянием общественности, я с трудом мог отделить реальные ниточки от множества конспирологических теорий. Трамп ясно дал понять, что я должен позвонить Зеленскому и добиться чтобы он принял Джулиани в Киеве на следующей неделе. Джулиани клялся, что он не был вовлечен ни в какой конфликт интересов между клиентами, во что мне было трудно поверить, но я все еще надеялся избежать неразберихи. Увольнение Йованович уже попало в прессу, и визит Джулиани в Украину, несомненно, найдет свое отражение и там. А Джулиани продолжал — он сказал, что охотился за чиновником Госдепартамента по фамилии Кент, который, якобы, был в сговоре с Джорджем Соросом и очень враждебно относился к Трампу. Я уже слышал от него это имя, но не знал таких подробностей.

Меня отпустили минут через десять. Я был счастлив сбежать и вернуться в свой офис. Нет, я не стал звонить Зеленскому, надеясь, что все это окажется нелепым сном. Едва я устроился за столом, как ворвались Джон Салливан и Марк Шорт, заявив, что Трамп отправил их с еженедельного торгового совещания в комнате Рузвельта, чтобы поговорить о Кенте. (Я нашел эти еженедельные торговые собрания настолько хаотичными, что обычно отправлял вместо себя Купперману. Нет, он не заслуживал такого наказания, но жизнь тяжела). Салливан не лучше моего знал, кто такой Кент. Шорт, который просто показывал ему, где находится мой кабинет, сразу ушел, а я рассказал Салливану о последнем разговоре по Украине и попросил его поговорить с Помпео как можно скорее. Помпео должен был вернуться в Вашингтон к девяти утра следующего дня, и Салливан сказал, что сразу по прибытии он ему все передаст.

Вопрос о поездке Джулиани на Украину просачивался в течение нескольких дней без четкого решения. Чиполлоне и Айзенберг пришли ко мне 10 мая, когда увольнение Йованович получило больше освещения в средствах массовой информации (хотя основные издания проявили мало интереса), а сам Джулиани привлек к себе изрядное внимание. В интервью «Нью-Йорк таймс», опубликованном в печати в то утро, цитировались его слова:

“Мы не вмешиваемся в выборы, мы вмешиваемся в расследование, на которое у нас есть право… В этом нет ничего противозаконного… Кто-то может сказать, что это неприлично. И это не внешняя политика — я прошу их провести расследование, которое они уже проводят и которое другие люди советуют им прекратить. И я собираюсь объяснить им причины, по которым они не должны останавливать это, потому что эта информация будет очень, очень полезна моему клиенту и может оказаться полезной моему правительству.”

Мы трое согласились, что Джулиани нельзя пускать на Украину, но шумиха также сделала неясным, кто из администрации Трампа может присутствовать на инаугурации Зеленского, учитывая негативную огласку, которую она может получить.

Таким образом, участие Пенса выглядело сомнительным и сложным, поскольку точная дата инаугурации все еще не была установлена. Посольство в Киеве было весьма удивлено 16 мая, узнав, что Рада Украины выбрала 20 мая, что не оставило нам много времени, чтобы проверить расписание и выбрать делегацию США. К тому времени Трамп забраковал кандидатуру Пенса, а Помпео отказался от этой честии сам. К концу дня 16 мая решили отправить министра энергетики Рика Перри — это можно было объяснить значительными энергетическими проблемами Украина и важностью сотрудничества с Киевым перед лицом эксплуатации Москвой энергетических ресурсов по всей Центральной и Восточной Европе. Посол США в ЕС Гордон Сондленд настойчиво добивался, чтобы его включили в состав делегации США, но поскольку у него не было законных оснований присутствовать, я неоднократно вычеркивал его из списков делегации. Тем не менее, в конце концов, его все же включили — как мы узнали по настоянию Малвани. Нам было непонятно, почему Рада выбрала столь раннюю инаугурацию. Наши наблюдатели на местах полагали, что партия Порошенко решила, что готова рискнуть досрочными парламентскими выборами, в расчете на то, что Зеленский вряд ли сможет оправдать растущие вокруг него ожидания. Это оказалось просчетом советников Порошенко и огромным стимулом для Зеленского.

Фактически, инаугурация Зеленского 20 мая принесла еще один сюрприз: он разоблачил блеф Порошенко и назначил досрочные парламентские выборы. Точная дата не была установлена, но ожидалось, что голосование состоится где-то в июле. Также становилось все более очевидным — не только для меня, но и для других, включая Фиону Хилл, старшего директора СНБ по Европе и России — что Трамп полностью принял линию Джулиани о том, что нарратив о “сговоре с Россией”, придуманный внутренними политическими противниками США, был запущен через Украину. Другими словами, Трамп купился на идею о том, что Украина на самом деле несет ответственность за осуществление попыток Москвы взломать выборы в США. Это явно означало, что в ближайшее время мы не сделаем ничего хорошего для Украины, независимо от того, насколько это может помочь нам предотвратить дальнейшее продвижение России.

22 мая, после выступления на церемонии вручения дипломов Академии береговой охраны в Нью-Лондоне, штат Коннектикут, я вылетел в Японию для окончательной подготовки к государственному визиту Трампа, первому при новом императоре Нарухито. Два дня спустя, из Токио, я разговаривал с Купперманом, который присутствовал на брифинге Трампа ранее в тот же день (когда мы разговаривали, в Вашингтоне все еще было 23 мая). Окончательно в нашу делегацию на инаугурации Зеленского вошли Перри, Сондленд, Волкер и сенатор Рон Джонсон.

— Я, б…ь, не хочу иметь никакого отношения к Украине, — орал на брифинге Трамп, — Они, б…ь, напали на меня. Я не могу понять почему. Спросите Джо ди Дженова, он все об этом знает. Они пытались нае…ть меня. Они коррумпированы. Я, б…ь, не собираюсь иметь с ними дел.

Все это, по его словам, было одним сплошным планом семейства Клинтон и примкнувшего к ним Хантера Байдена нанести ущерб Трампу в 2016 и 2020 годах. Волкер попытался вмешаться, чтобы перевести разговор на саму Украину, но Трамп ответил, что ему насрать. Перри сказал, что мы не можем допустить, чтобы Украина стала «фейлд-стейтом»[27] где пало эффективное правительство. Трамп просто отослал его поговорить с Руди и Джо.

— Дайте мне девяносто дней, — снова попытался Перри, но Трамп оборвал его:

— Украина пыталась свергнуть меня. Мне, б…ь, нет ни малейшей выгоды, чтобы помогать им.

Впрочем, смягчившись он сказал, что Зеленский может посетить его в Белом доме, но пусть ему сперва точно разъяснят, что б…ь о нем и его стране думает Трамп.

— И я хочу от него этот е…й сервер DNS, — сказал Трамп, возвращаясь к драке. Потом добавил: — Хорошо, у вас есть эти девяносто дней. Но мне б…ь он не интересен.

После этого Перри и Купперман согласились, что Зеленского не следует приглашать до окончания июльских выборов в Раду, чтобы посмотреть, есть ли у него хоть какие-то шансы эффективно управлять страной. (Несколько ближайших лидеров, таких как венгерский лидер Виктор Орбан, считали перспективы Зеленского мрачными, что не противоречило сдержанным взглядам Путина). Ходили также слухи, что Перри покидает администрацию в ближайшем будущем, так что цифра “девяносто дней” соответствовала тому, что ему нужно время, чтобы чего-то добиться в Украине. Сенатор Джонсон сказал мне несколько недель спустя, что он был очень шокирован реакцией президента. Ну, для меня это был просто еще один день в офисе.

Тем не менее, в последующие недели Сондленд, которому, по-видимому, было недостаточно работы с Европейским союзом в его штаб-квартире в Брюсселе, продолжал настаивать на скорейшем визите Зеленского в Вашингтон. Помпео было плевать на Зеленского, но было ясно, что он не хочет связываться с Сондлендом, несмотря на то, что он не терпел, когда послы обращаются к президенту через его голову. Это было в порядке вещей в руководстве Помпео Госдепартаментом: избегать конфликтов. Трамп решил вопрос с визитом непосредственно перед отъездом в Англию в июне — не раньше осени. По мне, правильное решение. Ключевые европейцы также проявили осторожность в отношении перспектив Зеленского. И министр иностранных дел Германии Хайко Маас, и министр иностранных дел Франции Жан-Ив Ле Дриан посетили Зеленского в Киеве в конце мая, но не пришли к определенным выводам. Позже Макрон и Меркель, казалось, потеплели к Зеленскому. Однако, судя по недавнему разговору с Путиным, русские к нему серьезно не относились, и уж точно не перед выборами в Раду.

Следующая дискуссия с Трампом по Украине, насколько я помню, состоялась только 25 июня. Я был в Израиле для встречи с Нетаньяху и для трехсторонней встречи с Патрушевым и Бен-Шаббатом, но я присутствовал на заседании СНБ по видеоконференцсвязи из нашего бывшего иерусалимского консульства. Встреча, состоявшаяся в Вашингтоне в зале заседаний с участием обычной команды, должна была обсудить другие вопросы, но в какой-то момент Трамп высказался по поводу “Северного потока-2”, пожаловавшись на “наших великих европейских союзников» и низкие расходы Германии на оборону:

— Ангела [Меркель] сказала, что она достигнет [двух процента ВВП] к 2030 году, помни об этом, Джон. Я прислушиваюсь к своим советникам, несмотря на то, что думают люди. — он хохотнул, я тоже, а затем он снова заорал: — Все обманывают нас в торговле. Это будет лучший июнь за последние годы. Из-за тарифов вливается много денег.

Затем он перешел к Украине и программе помощи в размере 250 миллионов долларов на закупку оружия.

— Вы одобряете это, Джон?

Я сказал, что это было указание Конгресса, которым занималось Министерство обороны.

— Насколько это глупо? — спросил Трамп. — Германия не тратит деньги на соседние страны. Ангела говорит: «Мы не тратим деньги, потому что это соседняя страна». Джон, вы согласны с помощью Украине?

Я не ответил прямо. Меня беспокоило, что вдруг заставило Трампа обратить внимание на эту конкретную военную помощь. Вместо этого я предложил, чтобы Эспер поднял вопросы о распределении бремени между НАТО и Украиной на встрече министров обороны НАТО, запланированной на ближайшие дни. Пожалуй, это был первый раз, когда я услышал, что помощь в области безопасности Украине ставится под сомнение, но реальная проблема заключалась в том, как Трамп узнал об этом и кому пришла в голову идея использовать это в качестве рычага давления на Зеленского и его новое правительство. Я так и не узнал ответов на эти вопросы, но Малвани, в его нынешнем качестве директора административно-бюджетного отдела, безусловно, был одним из возможных источников. Ключевой момент, который я вынес из этого разговора, заключался в том, что помощь Украине в обеспечении безопасности рискует быть поглощенной фантастическими конспирологическими теориями.

10 июля я встретился в своем офисе с моим украинским коллегой Александром Данилюком, новым секретарем их Совета национальной безопасности и обороны. Данилюк был прозападным реформатором. Бывший министр финансов при Порошенко, он ушел в отставку, потому что не верил, что правительство Порошенко привержено реальным реформам. Перри, Сондленд и Волкер попросили разрешения присутствовать (да проводил ли вообще Сондленд какое-то время на своем рабочем месте в Брюсселе?) И сразу стало ясно, что все трое пытались заставить меня пригласить Зеленского в Белый дом перед июльскими парламентскими выборами. Поскольку я знал, и они должны были понять после их встречи в Овальном кабинете с Трампом 23 мая, что он не хотел иметь ничего общего с украинцами любого толка (под влиянием, той чепухи, которой его кормил Джулиани), я не подыгрывал. Данилюк, очевидно, хотел более тесных отношений с нами, которые я всячески поддерживал и о которых было гораздо легче говорить. Данилюк был удивлен и смущен тем, что я не сразу согласился на визит Зеленского, что было вызвано непрекращающимся активизмом других участников встречи, но я не собирался объяснять иностранцам, что они втроем выезжали за пределы своей полосы. Чем больше я сопротивлялся, тем больше Сондленд давил, вторгаясь на территорию Джулиани, которую я считал недопустимой.

На более поздних слушаниях в Конгрессе Фиона Хилл точно засвидетельствовала, что после встречи и совместной фотосессии с Данилюком и толпой американских чиновников на встрече я сказал ей пойти на встречу Сондленда с украинцами. Я был ошеломлен простодушием настаивать на личной встрече Трампа и Зеленского, на которой можно было бы решить “проблемы Джулиани”, — подход, который, как оказалось, Малвани разделял из-за своих частых встреч с Сондлендом. Я сказал ей, чтобы она передала все это дело в офис юрисконсульта Белого дома. Она точно процитировала мои слова: “Я не участвую в какой-либо сделке по продаже наркотиков, которую готовят Сондленд и Малвани”. Я думал, что все это дело было плохой политикой, сомнительным юридически и неприемлемым как поведение президента. Было ли это фактором моей последующей отставки? Да, но как одна из многих “соломинок”, которые способствовали моему уходу. Ранее, по свидетельству Хилл, я назвал Джулиани “ручной гранатой, которая всех взорвет”, что звучит справедливо и по сей день. Перри и Сондленд, в частности, продолжали давить, в том числе на Данилюка, чтобы он надавил на меня, чтобы организовать хотя бы телефонный разговор Трампа с Зеленским перед выборами в Раду. Я продолжал отбиваться от них, опасаясь, что звонок может иметь неприятные последствия.

В субботу утром, 20 июля, за день до парламентских выборов, я отправился в Японию и Южную Корею, чтобы обсудить вопросы стоимости наших баз. Я позвонил Купперману из самолета. Теперь, когда было ясно, что любой звонок Трампа будет после выборов в Раду, надо было вежливо объяснить Данилюку, чтобы он перестал слушать Сондленда. Вскоре после этого Купперман сказал мне, что Данилюк был очень благодарен за эту новость, как и Билл Тейлор, наш поверенный в делах в Киеве, который, как и мы, знал, что Сондленд работает то ли на себя, то ли еще на кого-то, но точно не на првительство США. Самое интересное, что Данилюк сказал, что встреча (или звонок) Трампа и Зеленского была не его идеей, а Сондленда. Сплошной испорченный телефон. Сторонники Зеленского очень хорошо выступили на выборах, получив около 43 процентов голосов, что достаточно для того, чтобы дать его партии и независимым кандидатам-единомышленникам действующее большинство в Раде. Я надеялся, что это важный шаг на пути к возвращению дела в надлежащее русло.

Я вернулся из Азии вечером накануне ставшего знаменитым звонка Трампа Зеленскому от 25 июля. Я быстро проинформировал его перед звонком в девять утра, который, как я ожидал, будет повторением, по сути, формального поздравительного звонка Трампа, сделанного вечером в день победы Зеленского во втором туре президентских выборов. Я объяснил, что Украина только что захватила российский танкер и экипаж в отместку за российские захваты, которые привели к инциденту в Керченском проливе в 2018 году, что продемонстрировало настоящую выдержку со стороны Зеленского и его новой команды. Сондленд, которого я не пустил на брифинг (это был бы первый раз за все время моего пребывания в должности, когда любой посол принял бы участие в таком брифинге), через Малвани поговорил с Трампом в семь тридцать утра по Бог знает какой повестке дня.

“Запись разговора” между Трампом и Зеленским, которую я прослушал, как это обычно делается, составленная стенографистом от СНБ, которая теперь опубликована публично, не является “стенограммой”, подобной той, что составляется судебным репортером показаний в суде или в ходе дачи показаний. Вскоре после прибытия в Белый дом, 18 мая 2018 года, я встретился с Айзенбергом, чтобы обсудить процесс создания этих записей звонков и то, как он развивался. Мы решили оставить все как есть, чтобы избежать окончательной записи в соответствии с Законом о президентских отчетах документа, которые не следует хранить для потомков. Пока не разразился конфликт вокруг Украины, я не знал, что мы когда-либо отклонялись от этой политики, включая процедуры “хранения”. В то время я также не думал, что комментарии Трампа в телефонном разговоре отражают какое-либо серьезное изменение направления, но связь военной помощи с фантазиями Джулиани уже была заложена. Звонок был для меня не краеугольным камнем, а просто еще одним кирпичом в стене. Эта запись приводится ниже:

Дональд Трамп: Поздравляю со славной победой. Мы в США следили, вы отлично справились. Вы шли аутсайдером, в вас никто не верил, но вы всех одолели. Замечательная победа, мои поздравления.

Владимир Зеленский: Вы совершенно правы, господин президент. Мы одержали крупную победу и проделали большую работу. Мы славно потрудились, но я должен признаться, что многому мы научились у вас. Вы показали нам пример, и мы переняли у вас многие навыки и знания. Но все равно — это были уникальные выборы. Наша победа уникальна. Могу сказать, что первый раз вы звонили мне поздравить с победой на президентских выборах, а сейчас звоните поздравить с победой моей партии на парламентских. Думаю, мне надо чаще участвовать в выборах, и тогда вы будете чаще мне звонить.

Дональд Трамп (смеется): Хорошая идея. Думаю, у вас в стране все довольны.

Владимир Зеленский: Честно признаться, мы делаем все возможное. Мы ведь тоже пытаемся осушить наше болото[28]. Мы привели новых людей, это не старая гвардия, не рядовые политики. Мы хотим новое правительство, в новом формате. И вы для нас первоклассный учитель.

Дональд Трамп: Очень мило с вашей стороны. Хочу сказать, что мы много делаем для Украины. Мы тратим много времени и усилий. Гораздо больше, чем европейские страны, — а ведь это они должны вам помогать. Вот Германия, считай, ничего для вас не делает. Они только говорят и говорят. Мне кажется, вы должны с ними разобраться. Вот общаешься с Ангелой Меркель — она только и говорит, что об Украине, но ничего не делает. И другие европейские страны тоже, обратите внимание. Но Соединенные Штаты обращаются с Украиной хорошо. Не могу сказать, что это всегда взаимно, потому что иногда происходит всякое нехорошее, но США об Украине заботятся[29].

Владимир Зеленский: Да, вы совершенно правы, не на 100 процентов, а на 1000 процентов. Могу вам сказать, что я разговаривал с Меркель, мы с ней встречались. Виделись мы и с Макроном. Я им сказал, что они недостаточно делают по вопросам санкций, могли бы больше. Они не добиваются их выполнения. Для Украины санкции не работают, как должны. Если посмотреть логически, нашим крупнейшим партнером должен быть ЕС, но на деле США — гораздо важнее. И я вам очень благодарен, потому что Соединенные Штаты очень много делают для Украины. Гораздо больше ЕС, особенно в том, что касается санкций против России. Еще я бы хотел поблагодарить вас за поддержку в сфере обороны. Мы готовы сделать следующие шаги в нашем сотрудничестве. В частности, мы готовы закупить у США «Джавелины»[30] для обороны.

Дональд Трамп: Хочу, чтобы вы оказали нам услугу, потому что ваша страна многое пережила, и Украина многое знает об этом. Хочу, чтобы вы выяснили, что произошло со всей этой ситуацией, они говорят «Краудстрайк»[31]… Догадываюсь, один из ваших состоятельных людей… Тот сервер — говорят, что он у Украины. Многое произошло, вся эта ситуация. Я думаю, вы окружаете себя теми же самыми людьми. Хотелось бы, чтобы генеральный прокурор позвонил вам или вашим людям, мне хотелось бы добраться до сути. Как вы вчера увидели, вся эта чепуха закончилась очень слабым выступлением человека по имени Роберт Мюллер, некомпетентное выступление, но говорят, что многое из этого началось с Украины. Все, что можете сделать, очень важно, чтобы вы это сделали, если это возможно.

Владимир Зеленский: Да, это очень важно для меня, как и все то, что вы упомянули ранее. Для меня как для президента это очень важно, и мы готовы к любому сотрудничеству в будущем. Мы готовы открыть новую страницу в нашем сотрудничестве, в отношениях между США и Украиной. В связи с этим я отозвал нашего посла из США, и он будет заменен очень компетентным и очень опытным послом, который будет упорно работать над сближением наших стран. Я бы также хотел и надеюсь, что он заслужит ваше доверие, а также наладить с вами личные отношения, чтобы мы могли еще больше сотрудничать. Лично скажу вам, что один их моих помощников разговаривал недавно с господином Джулиани, и мы очень надеемся, что господин Джулиани сможет приехать на Украину, — и мы еще раз встретимся, когда он приедет на Украину. Я просто хотел еще раз заверить вас, что среди нас у вас — только друзья. Я сделаю все, чтобы в моем окружении были лучшие и самые опытные люди. Я также хочу сказать вам, что мы друзья. Мы большие друзья, и у вас, господин президент, есть друзья в нашей стране, так что мы можем продолжать наше стратегическое партнерство. Я также планирую окружить себя замечательными людьми, и вдобавок к этому расследованию я как президент Украины гарантирую, что все расследования будут вестись открыто и откровенно. В этом я могу вас заверить.

Дональд Трамп: Хорошо, так как я слышал, что у вас был очень хороший прокурор, а его уволили, что очень несправедливо. Об этом говорят многие — как убрали вашего очень хорошего прокурора, и к этому были причастные некоторые очень плохие люди. Господин Джулиани очень авторитетный и уважаемый человек. Он был мэром Нью-Йорка, замечательным мэром, и я бы хотел, чтобы он с вами поговорил.

Я попрошу его позвонить вам и генпрокурору. Руди[32] очень хорошо знает, что происходит, и он очень талантливый человек. Будет хорошо, если вы сможете с ним поговорить. Бывший посол США — женщина, неприятный человек, и люди с которыми она общалась на Украине, тоже были плохими, и хочу, чтобы вы об этом знали. И вот еще что. Много говорят о сыне Байдена и о том, что Байден закрыл уголовное дело, и многие люди хотят об этом узнать, поэтому все, что вы с генпрокурором сможете сделать, было бы отлично. Байден везде хвастается, что он закрыл дело, так что, если бы вы могли разобраться с этим…. Мне это все кажется ужасным.

Владимир Зеленский: Я хотел сказать вам о прокуроре. Во-первых, я понимаю, и я знаком с ситуацией. После того как наша партия получила большинство в Раде, новый прокурор будет стопроцентно моим человеком, моей кандидатурой, которую одобрит парламент, и он откроет новое дело в сентябре. Он или она разберется с ситуацией, особенно с той компанией, о которой вы говорили. Вопрос расследования этого дела фактически является вопросом восстановления честности, поэтому мы об этом позаботимся и займемся расследованием дела. Кроме этого, я бы попросил вас предоставить нам какую-нибудь дополнительную информацию, если она у вас имеется. Это помогло бы нам в проведении расследования и позволило бы нам осуществить правосудие в нашей стране в отношении посла Украины в США, насколько я помню, ее фамилия Йованович. Хорошо, что вы первым сказали мне, что она была плохим послом, потому что я полностью согласен с вами. Она относилась ко мне не лучшим образом, поскольку восхищалась предыдущим президентом и была на его стороне. Она не очень-то признавала меня как нового президента.

Дональд Трамп: Что ж, ей придется пройти кое-какие испытания. Я попрошу господина Джулиани позвонить вам и генерального прокурора господина Барра тоже попрошу позвонить, и мы разберемся. Уверен, что вы решите этот вопрос. Я слышал, что с прокурором поступили плохо, и что он хороший, порядочный прокурор, так что удачи вам во всем. Я предполагаю, что экономика вашей страны будет улучшаться. У вас огромные ресурсы. Это великая страна. У меня много друзей-украинцев. Это необыкновенные люди.

Владимир Зеленский: А я, в свою очередь, хотел бы вам сказать, что у меня довольно мало украинских друзей, которые живут в США. На самом деле, когда я в прошлый раз приезжал в Соединенные Штаты, я останавливался в Нью-Йорке возле Центрального парка в «Трамп Тауэр». Я бы хотел с ними пообщаться и надеюсь увидеться с ними снова в будущем. Также я хотел бы поблагодарить вас за приглашение в Соединенные Штаты, в особенности за приглашение в Вашингтон. Кроме того, хотелось бы заверить вас, что мы очень серьезно отнесемся к этому делу и проведем расследование. Что же касается экономики, то у наших двух стран в этом отношении есть большой потенциал, и один из главных вопросов заключается в том, что для Украины очень важна энергетическая независимость. Полагаю, мы будем вести очень успешную совместную работу, чтобы добиться энергетической независимости. Мы уже развиваем сотрудничество. Мы покупаем американскую нефть, но я надеюсь, что мы еще будем встречаться по этому вопросу. У нас будет больше времени, чтобы обсудить все эти возможности и узнать друг друга получше. Я бы хотел поблагодарить вас за поддержку.

Дональд Трамп: Хорошо. Да, спасибо большое, и я очень ценю это. Я скажу Руди и генеральному прокурору Барру набрать вам. Спасибо. Когда бы вы ни захотели посетить Белый дом, вы всегда можете позвонить. Только назначьте дату, и мы об этом подумаем. Жду с нетерпением встречи.

Владимир Зеленский: Спасибо большое. Я буду рад приехать и встретиться с вами лично и… узнать вас получше. С нетерпением жду нашей встречи. Также я хотел бы пригласить вас посетить Украину и Киев — это прекрасный город. У нас чудесная страна, которая с радушием вас примет. Кроме того, я надеюсь в сентябре приехать в Польшу, и мы сможем там увидеться. После этого вам, возможно, как раз было бы удобно приехать на Украину. Мы могли бы полететь на моем самолете или на вашем, он у вас, наверное, гораздо лучше моего.

Дональд Трамп: Хорошо, мы над этим подумаем. Жду с нетерпением нашей встречи в Вашингтоне и, возможно, в Польше, потому что, думаю, мы оба будем там в это время.

Владимир Зеленский: Спасибо большое, господин президент.

Дональд Трамп: Поздравляю вас, вы проделали фантастическую работу. За этим следил весь мир. Не думаю, конечно, что ваша победа стала такой уж неожиданностью, но все равно поздравляю.

Владимир Зеленский: Спасибо, господин президент, до свидания.

Когда в 1992 году сторонники Буша-старшего предложили ему обратиться к иностранным правительствам за помощью в его провалившейся кампании против Билла Клинтона, Буш и Джим Бейкер полностью отвергли эту идею. Трамп поступил с точностью до наоборот.

На следующей неделе Госдепартамент и Министерство обороны настаивали на передаче Украине почти 400 миллионов долларов помощи в области безопасности, призывая к встречам на высоком уровне, как это рефлекторно делают бюрократы. Конечно, бюрократы не знали, что Помпео, Эспер и я некоторое время тихо обсуждали эту тему, прилагая усилия, чтобы выбить из Трампа эти деньги, но тщетно. Если бюрократы верили, что СНБ сможет преодолеть жадность Трампа, то они так ничего не поняли в этом человеке за два с половиной года. Я сказал Тиму Моррисону, преемнику Фионы Хилл, чтобы Госдепартамент и Министерство обороны перестали сосредотачиваться на встречах, но я хотел иметь средства наготове на случай, если Трамп согласится их выделить. Чтобы это произошло, нам нужно было подготовить необходимые документы, чтобы быть уверенными, что мы сможем предоставить помощь в области безопасности до 30 сентября, когда завершится финансовый год. В соответствии с давними бюджетными правилами, применимыми к законодательству о выделении этих средств, они будут вычеркнуты из бюджета, если к этому моменту не будет принято решение об их использовании. Вот почему бюрократия начала проявлять признаки волнения. Конечно, кто-то может спросить, почему бюрократия не начала агитировать раньше, вместо того чтобы ждать до конца и обвинять в своих потенциальных проблемах кого-то другого. Кто-то, кто не знает, что именно так и устроена бюрократия: она все делает мучительно медленно, а когда упускает время, ищет кого обвинить.

1 августа я разговаривал с Барром, чтобы проинформировать его о том, что Трамп сказал Зеленскому о Джулиани, и ссылках Трампа на самого Барра. Я предложил ему попросить кого-нибудь обуздать Джулиани, пока он полностью не вышел из-под контроля. Мы также обсудили статус «Халкбанка» и все еще нерешенный вопрос о введении санкций против Турции за покупку российских систем ПВО С-400. Барр сказал, что ждет ответа от адвоката «Халкбанка» по последнему предложению Министерства юстиции об урегулировании. (15 октября, сразу после того, как я покинул администрацию, Министерство юстиции вернуло громкое обвинительное заключение против «Халкбанка» в Нью-Йорке, очевидно, сочтя предложение адвокатов банка об окончательном урегулировании неадекватным.)

Эспер, Помпео и я продолжали думать о том, как убедить Трампа предоставить помощь Украине до 30 сентября. Мы могли бы напрямую противостоять Трампу, пытаясь опровергнуть теории Джулиани и утверждая, что недопустимо использовать правительственные власти США для личной политической выгоды. Да, мы могли бы это сделать — почти наверняка потерпев неудачу, и, возможно, также создав одну или несколько вакансий среди старших советников Трампа. Правильным курсом было разделить украинскую безопасность помощь от украинских фантазий, получить одобрение военной помощи, а потом разобраться с Джулиани и фантазиями. Я думал, что на самом деле я уже инициировал второе направление, связанное с Джулиани, с офисом юрисконсульта Белого дома, а затем с Биллом Барром. Также не было смысла поощрять более бесплодную работу на более низких уровнях бюрократии. Ничто из этого не окажет никакого влияния на принятие решений Трампом и может лишь привести к появлению в прессе историй, которые еще больше настроят Трампа против выделения помощи. Такова, по крайней мере, была моя оценка в то время, и я полагаю, что Эспер и Помпео согласились с ней.

Мы полностью осознавали последствия приближающегося крайнего срока, но мы также знали, что наше пространство для маневра ограничено. Мы избегали говорить о причине вслух — это были безумные конспирологические теории о выборах 2016 и 2020 годов, которые роились в голове у Трампа. Было крайне важно вынести этот вопрос на его решение только в нужный момент, ибо неправильный выбор времени может обречь помощь раз и навсегда. Например, когда Трамп поднял вопрос об Украине во время обсуждения Афганистан в Бедминстере в пятницу, 16 августа, спрашивая, сколько мы там тратим, я был обеспокоен тем, что в пылу спорной афганской дискуссии помощь Украине может быть потеряна навсегда. Эспер удивил меня своим ответом, сказав, что исполняющий обязанности директора административно-бюджетного отдела Расс Воут “остановил это” — остановил попытки не допустить выделения помощи. Это означало, что решение было принято и дальнейшее обсуждение исключено, во что я определенно не верил. К счастью, Украина вошла в свободный монолог Трампа и вышла из него без дальнейших инцидентов.

Административно-бюджетный отдел, конечно, к тому времени вошел в курс дела — якобы по бюджетным соображениям, но мы подозревали, что Трамп использовал Малвани, чтобы не позволить Госдепартаменту или Минобороны перевести средства из собственных фондов. АБО также пытался остановить выделение более 4 миллиардов долларов стандартной ежегодной внешней экономической помощи, направляемой Госдепом за границу. Как и в 2018 году, бюджетники в конечном счете отступили, главным образом потому, что началась бы открытая война с Конгрессом, если бы Трамп решил настаивать на отмене. Малвани и другие позже утверждали, что спор по поводу помощи Украине в области безопасности был связан с отменой экономической помощи, но это было полностью объяснением постфактум.

Поскольку время поджимало, я предложил Помпео и Эсперу еще раз посмотреть, под чьим влиянием находится Трамп, и затем мы втроем согласовали наши графики, чтобы вместе поговорить с президентом. На следующее утро, 20 августа, я прозондировал настроение Трампа по поводу помощи Украине в области безопасности. Он сказал, что не собирается ничего им давать, пока не будут переданы все материалы расследования «русского следа», связанные с Клинтон и Байденом. Это может занять годы, так что, похоже, не было большой надежды на то, что военная помощь продолжится. Тем не менее, поскольку время поджимало, я сказал, что Эспер, Помпео и я хотели бы встретиться с Трампом по этому вопросу позже на этой неделе. Он согласился. Из-за трудностей с расписанием для Помпео и Эспера, а также из-за того, что я уехал в пятницу утром на саммит G7 в Биаррице, 23 августа Купперман встретился со мной, чтобы обсудить Украину. К сожалению, это было во время встречи, на которой Трамп в очередной раз решил ничего не предпринимать после того, как иранско-хуситский отряд сбил еще один американский беспилотник, третий за последние месяцы. Обсуждение вопроса об украинской помощи было кратким. Трамп сказал, что подумает об этом пару дней. Эспер, собирающийся принять участие в заседании министров обороны НАТО, сказал, что будет настаивать на том, чтобы другие члены сделали больше для Украины, что также может помочь. Могло быть и хуже, но время все равно ускользало.

На G7 казалось, что Франция и Германия были более оптимистичны в отношении того, что Путин может предпринять шаги по снижению напряженности в отношениях с Украиной, такие как обмен заложниками и экипажами судов, задержанных в ноябре. Однако из-за того, что Биарриц был чреват опасными промахами в отношении Ирана, Украина сыграла относительно незначительную роль (хотя большинство других членов G7 решительно выступали против приглашения России на саммит G7, который пройдет в США в 2020 году). После Биаррица, будучи близок к отставке, я вылетел в Киев, чтобы лично встретиться с Зеленским, а также с ключевыми членами его новой команды. Я надеялся на то, что предстоящая встреча Зеленского и Трампа в Варшаве, которой нельзя было избежать, будет успешной. Летя в Киев 26 августа, я поговорил с Волкером о прошедшем недавно Дне независимости Украины, где Зеленский выступил хорошо. Волкер подчеркнул, что Зеленский не хотел быть втянутым в наши внутренние дрязги, хотя он был рад провести расследование того, что могло произойти в 2016 году, до его прихода.

В Киеве я снова встретился с Данилюком в сопровождении временного поверенного Билла Тейлора и нескольких должностных лиц СНБ. Мы дали рекомендации по работе украинского СНБО и о том, как вести себя с русскими по поводу Крыма и на Донбасса. Затем мы с Тейлором возложили венок к мемориалу примерно тринадцати тысячам украинцев, погибших в продолжающейся войне с Россией. На следующий день мы завтракали с Иваном Бакановым, тогдашним и.о. председателя СБУ (несколько дней спустя он был утвержден в должности). Баканов отвечал за реформирование спецслужб. Это было непростой задачей, но сотрудники нашего посольства считали его подходящим человеком для этой работы. Большая часть нашего разговора, как и с Данилюком накануне, была посвящена «Мотор Сич» и «Антонову», двум ключевым аэрокосмическим компаниям, которым грозила опасность перехода под китайский (или другой иностранный) контроль, что сделало бы практически невозможным сотрудничество США с ними. Эти фирмы (и многие другие) были наследием советских времен, их без особой причины разместили там опытные коммунистические экономические планировщики, но они оставили независимой Украине значительные активы, которые она не хотела потерять. Теперь это был стратегический интерес, который должен был быть главным приоритетом для лиц, принимающих решения в США.

Затем была встреча с министром обороны Андреем Загороднюком, который был полон решимости провести значительные реформы в вооруженных силах Украины в разгар продолжающегося вооруженного конфликта с Россией и ее прокси на Донбассе. Он высказался за использование ожидаемой помощи США в области безопасности не только для покупки оружия у американских фирм (хотя он, безусловно, хотел это сделать), но и для получения помощи США в наращивании институционального потенциала вооруженных сил Украины. Поступая таким образом, он рассчитывал приумножить эффект от помощи в будущем. В конце дня я также встретился с генералом Русланом Хомчаком, начальником Генерального штаба Украины, с которым я подробно обсудил Донбасс и Крым. Хомчак также был активным сторонником военной помощи США: он подчеркнул необходимость изменения культуры вооруженных сил Украины, в том числе путем предоставления обучения на английском языке и других реформ, чтобы освободиться от влияния Москвы. Он также был очень обеспокоен российскими усилиями по наращиванию военной мощи в регионе, что стало бы прямой угрозой как для Польши, так и для Украины. Это были серьезные вопросы, к которым, как я обнаружил, и Загороднюк, и Хомчак относились серьезно.

Затем мы поехали в здание Администрации президента на встречу с главой администрации Зеленского Андреем Богданом и одним из его заместителей Русланом Рябошапкой. Богдан был адвокатом Зеленского в частной жизни, а также представлял интересы олигарха Игоря Коломойского. Была заметная напряженность между Богданом и Данилюком, который присоединился к нам чуть позже, предвещая отставку Данилюка в середине сентября с поста советника Зеленского по национальной безопасности. Приезд Данилюка также привел на встречу Ивана Баканова, министра иностранных дел Вадима Пристайко и Айвараса Абрамовичуса (главу государственной холдинговой компании, которая фактически контролировала украинский ВПК, включая «Мотор Сич» и «Антонов»). Богдан подчеркнул, что Украина рассчитывает на поддержку программы реформ со стороны США. Хотя у Зеленского было абсолютное большинство в Раде, большинство новых парламентариев, наряду с собственным ближайшим окружением Зеленского, вообще не имели опыта управления государством. Кабинет министров, соответственно, был отобран на основе технического опыта и включал людей из ряда других политических партий, а также некоторых карьерных чиновников, таких как Пристайко, который в то время занимал пост посла Украины в НАТО и добивался включения Украины в альянс.

После встречи я провел сорок пять минут наедине с Пристайко, обсуждая внешнюю политику. Интересно, что Украина непостижимым образом додумалась до того же, что и юрисконсульт Госдепа — что наш выход из Д РСМД означает, что срок действия всего договора истек. Соответственно, как государство-преемник СССР и, следовательно, ранее теоретически связанная договором, Украина теперь могла свободно разрабатывать свои собственные ракетные системы, не соответствующие требованиям РСМД. Учитывая ситуацию с «аннексированным» Крымом и находящимся под угрозой Донбассом, это было немаловажным вопросом для Украины, Европы или Соединенных Штатов. Что бы ни думали западноевропейцы, у Украины и других восточноевропейских государств были свои представления о том, как реагировать на российский ракетный потенциал средней дальности.

Перед Пристайко я также поговорил наедине с Рябошапкой. Он почти ничего не говорил во время основной встречи, что, как я надеялся, свидетельствовало о его благоразумии. Рябошапка, как будущий эквивалент Генерального прокурора США, был чиновником кабинета Зеленского, который, скорее всего, должен был заниматься конспирологией Джулиани, а также тем самым украинским чиновником, к которому Билл Барр обратился бы по любым правовым вопросам между правительствами. Это было единственное и к счастью очень краткое упоминание теорий Джулиани во время визита. Я убедил Рябошапку говорить напрямую с Барром и Министерством юстиции, как только он вступит в должность, поскольку это лучший способ не допустить, чтобы фантазии превзошли реальность. Я сделал паузу после слов «фантазии» вместо имени “Руди Джулиани”, надеясь, что умному достаточно. Время покажет.

Встреча с Зеленским началась в половине двенадцатого и продолжалась примерно до двух. На украинской стороне были в основном все те, кто участвовал в предыдущих встречах. Билл Тейлор, чиновники СНБ и несколько сотрудников посольства представляли американскую сторону. Зеленский был впечатляющим во всем, он очень хорошо разбирался в вопросах. Он начал с того, что поблагодарил нас за сохранение наших санкций в отношении Крыма и за наше неизменное непризнание его присоединения к России. Если бы он только знал, как мы были близки к тому, чтобы все это отдать! Мы обсуждали Крым, Донбасс, провал мирного процесса в «Нормандском формате» и его желание добиться большей активности США и Великобритании в разрешении российско-украинского конфликта. Внутри страны Зеленский заявил, что борьба с коррупцией, которая является центральным элементом его президентской кампании, является его высшим приоритетом. В его партии “Слуга народа”, названной в честь его телешоу, было 254 члена Рады, и он сказал, что, когда откроется новая сессия, они внесут 254 законопроекта о реформе, по одному на каждого члена партии. Зеленский подчеркнул, что время давать обещания прошло — теперь время выполнить данные во время кампании обещания.

Он сказал, что причиной его первого звонка Путину была попытка добиться освобождения украинских моряков. Он был полон решимости вернуть Донбасс как можно скорее и положить конец войне в рамках Минских соглашений. У Зеленского были очень конкретные идеи относительно прекращения огня, начиная с одного конкретного города, а затем расширяя его. По его словам, с его стороны не будет никаких дипломатических игр, но Украине нужно видеть ответные шаги со стороны России: он хотел решить этот вопрос, а не позволить ему затянуться на годы. Мы также обсудили сложный вопрос о том, что произойдет, если будет решен вопрос Донбасса, но не Крыма. Ни у кого, включая США, не было способа обойти эту дилемму, но Зеленский подчеркнул, что Запад в целом должен сохранить санкции, привязанные к проблеме Крыма, а не только к прекращению войны на Донбассе. Потом обсуждались Беларусь и Молдова, а также их общие проблемы с Россией и коррупцией. Мы не касались Хиллари Клинтон, Джо Байдена или чего-либо еще с охотничьих угодий Джулиани. Если уж это не продемонстрировало, каковы реальные интересы Америки и что Зеленский должен обсудить с Трампом в Варшаве, я не знал, что еще сделать.

Я покинул Киев в уверенности, что Зеленский понимает масштаб стоящей перед ним задачи, как дома, так и за рубежом, как и его новая команда. Это были люди, с которыми мы могли бы работать, если бы не нас не затянула трясина. Тейлор, который присутствовал на всех моих встречах, за исключением краткого разговора с Рябошапкой, поговорил со мной наедине перед моим отъездом в аэропорт, спросив, что ему делать с паранойей Джулиани. Я сочувствовал его бедственному положению, поэтому убедил его написать Помпео “телеграмму от первого лица” с изложением того, что ему известно. “Телеграммы от первого лица” — это редкие прямые послания от главы миссии непосредственно Государственному секретарю, приберегаемые для чрезвычайных обстоятельств. Здесь были именно такие обстоятельства. Кроме того, давно пора было активно вовлечь Помпео в драку. Последующие показания Тейлора Конгрессу сделали его одним из самых важных свидетелей в расследовании импичмента Палаты представителей.

29 августа я вылетел из Киева в Молдову и Белоруссию, продолжив свои путешествия по бывшим республикам СССР. Я хотел показать России, что мы постоянно фокусируемся на ее периферии и не довольствуемся тем, что просто оставляем эти борющиеся государства один на один с Москвой. Если бы я остался в Белом доме подольше, у меня были бы более серьезные планы относительно отношений США с бывшими советскими государствами, но этому не суждено было сбыться. Особенно в Минске, несмотря на далеко не блестящий послужной список Александра Лукашенко в области прав человека, я хотел доказать, что США не будут спокойно наблюдать, как Беларусь будет вновь поглощена Россией, что Путин, похоже, всерьез рассматривал. Одним из аспектов моей стратегии была встреча, организованная поляками в Варшаве в субботу, 31 августа, с участием советников по национальной безопасности Польши, Беларуси, Украины и Соединенных Штатов. Пусть Кремль немного подумает об этом. Я имел в виду гораздо больше, чем просто проведение дополнительных встреч — это был сигнал другим бывшим советским республикам о том, что ни мы, ни они не должны быть пассивными, когда сталкиваемся с российской воинственностью или угрозами их внутреннему управлению. Было много того, что мы все могли бы сделать как в дипломатическом, так и в военном плане. После того как я ушел в отставку, Администрация и другие, казалось, двигались в том же направлении.

Летя из Минска в Варшаву, я позвонил Помпео, чтобы проинформировать его о поездке в Украину, Молдову и Беларусь. Я передал конкретно то, что Тейлор откровенно сказал мне в Киеве: он покинул частный сектор, чтобы временно присоединиться к правительству в качестве временного поверенного в делах в стране, где он был послом (редкий случай, если это когда-либо случалось раньше), из-за того, насколько сильно он поддерживал тесные украинско-американские отношения. Если мы проявляли безразличный или враждебный подход к Украине, он говорил: “Я здесь не твой парень”, что, как подтвердил Помпео, Тейлор также недвусмысленно сказал перед вступлением в должность весной, после смещения Йованович. Ни у Помпео, ни у меня не было никаких сомнений в том, что отставка Тейлора была почти неизбежна, если военная помощь не будет оказана.

Я спросил, можно ли было бы принять решение о выделении фондов до того, как Трамп приедет в Варшаву. Помпео подумав решил, что можно. Кроме того, у него будет еще один шанс прямо на борту ВВС № 1, который вылетит с базы Эндрюс в пятницу вечером и прибудет в Варшаву в субботу утром. Встреча с Зеленским была назначена на утро воскресенья, так что в Варшаве тоже будет хоть какое-то время. Джим Инхоф, председатель Сенатского комитета по вооруженным силам, пытался связаться со мной, и мы с Помпео рассмотрели несколько вариантов от Капитолийского холма, которые могли бы отодвинуть крайний срок 30 сентября. Обычно в конце финансового года такое невозможно, но подавляющая двухпартийная поддержка Украины давала такой шанс.

В ту ночь мы узнали, что Трамп не поедет в Польшу из-за приближения урагана «Дориан» к Флориде, и что вместо него прилетит Пенс, который приземлится только в воскресенье утром. И Помпео, и Эспер отказались от поездки, и график Варшавского саммита был нарушен. В частности, встреча с Зеленским теперь должна была состояться после церемонии, посвященной восьмидесятой годовщине нападения нацистов на Польшу, а не до этого. Все это можно было бы сделать, но это, очевидно, означало, что решение Трампа о военной помощи Украине снова было отодвинуто на задний план. Время утекало.

В пятницу вечером по варшавскому времени, 30 августа, я находясь в Варшавы участвовал в видеоконференции СНБ по Афганистану с Трампом и большинством остальных в зале заседаний. Как я уже описывал, дискуссия по Афганистану была настолько увлекательной, что Трамп уже выходил из комнаты, прежде чем я понял, что встреча заканчивается. Я почти закричал в экран:

— Подождите, а как же Украина?

Все снова сели. Трамп сказал:

— Мне насрать на НАТО. Я готов сказать: «Если вы не заплатите, мы не будем их защищать». Я хочу, чтобы триста миллионов долларов [что означало, что двести пятьдесят миллионов долларов из помощи, предназначенной для Украины] были выплачены через НАТО.

Конечно, все это было физически невозможно, что отражало продолжающееся непонимание Трампом того, что это были за средства и как они были выделены, но в этом не было ничего нового.

— Украина — это стена между нами и Россией, — сказал он, имея в виду, я думаю, барьер на пути к более тесным отношениям между Москвой и Вашингтоном. Затем он сказал Пенсу: — Позвоните [Генеральному секретарю НАТО] Столтенбергу и попросите его заплатить. Скажите: «Президент за вас, но деньги должны поступать от НАТО”.

Никакого смысла.

— Подождите до встречи НАТО в декабре, — продолжил Трамп, подразумевая, по крайней мере, на мой взгляд, что он собирался объявить о нашем выходе.

Это было плохой новостью, хотя Купперман сказал мне, что сенатор Инхоф разговаривал с Трампом почти тридцать минут после заседания СНБ, работая над вопросом о помощи в области безопасности. Трамп наконец сказал ему, что Пенс смягчит его послание, что бы это ни значило. Сенатор Рон Джонсон сказал мне несколько дней спустя, что он также разговаривал с Трампом и высказал политическую точку зрения о том, что поддержка Украины в Конгрессе была почти единодушной. Он не был уверен, что сдвинул Трампа с места, но я знал, что число членов Палаты представителей и Сената, готовящихся позвонить или встретиться с Трампом, быстро растет. Грубая политика все же может лучше подействовать на Трампа, чем аргументы по существу. В любом случае встреча закончилась безрезультатно.

Пенс позвонил в субботу вечером, когда летел в Варшаву, чтобы обсудить Трампа:

— Мне показалось, я слышал, как он сказал, что он знает о конце финансового года, и не было никакого предварительного уведомления [Украине], что мы хотели бы сократить деньги, но у него были реальные опасения. Я думаю, что знаю президента достаточно хорошо, чтобы он мог сказать: ”Давайте сделаем это, но заставим наших союзников делать больше в будущем «.

Я надеялся, что именно это послание он передаст в Варшаве. Однако никто из нас еще не знал. Пенс приземлился в Варшаве в воскресенье утром, немного раньше запланированного срока, незадолго до десяти утра. К моему удивлению, Сондленд тоже летел на борту ВВС № 2[33] и также умудрился сорвать брифинг, организованный сотрудниками вице-президента, несмотря на усилия передовой группы не допустить его. Позже Сондленд свидетельствовал, что его “пригласили в самую последнюю минуту”. Он буквально напрашивался на то, чтобы охрана вице-президента, чтобы не пустила его силой. На брифинге я в сокращенной форме рассказал Пенсу о своей поездке в три восточноевропейские страны, особенно о моей встрече с Зеленским и другими украинцами в Киеве. Впоследствии Сондленд показал, что на этой же встрече он сказал, что помощь Украине была связана с “расследованиями”, которых хотели Трамп и Джулиани, и что его комментарий был “должным образом принят к сведению” Пенсом. Я не помню, чтобы Сондленд что-то говорил на той встрече.

У нас было мало времени, прежде чем мы должны были отправиться на площадь Пилсудского, место проведения церемонии, где папа Иоанн Павел II отслужил знаменитую мессу 1979 года, которая, по мнению многих поляков, ознаменовала начало конца холодной войны. Мы вернулись в отель только в половине третьего, сильно отстав от графика из-за сложной логистики для всех присутствовавших национальных лидеров. Сондленда не было и я объяснил вице-президенту, что должен был покинуть встречу с Зеленским (которая началась в 15:30, почти на час позже запланированного) не позднее 15:45. Мы с Пенсом сосредоточились на вопросе помощи в области безопасности, и он признал, что у нас все еще нет хорошего ответа. Как только Зеленский прибыл, толпа прессы ввалилась внутрь, задавая вопросы на эту тему, от которых Пенс уклонялся так ловко, как только мог. Я ускользнул вместе с прессой, чтобы мой самолет не потерял время для взлета в переполненном аэропорту Варшавы. Поэтому я узнал только позже, когда позвонил Моррисон, что Зеленский занялся пакетом мер безопасности, как только пресса ушла. Пенс танцевал вокруг этого, но он не мог уверенно ничего пообещать и это было видно всем. К счастью, Сондленд не стал передавать Зеленскому вопросы от Джулиани, к чему призывал нас. Однако позже, по словам Моррисона, Сондленд схватил одного из советников Зеленского, Андрея Ермака, который занимался “делами США” и который ранее встречался с Джулиани. Моррисон не был полностью осведомлен о том, что обсуждали Сондленд и Ермак, но я сомневался, что это имело отношение к Крыму или Донбассу, не говоря уже о последствиях прекращения действия Договора о РСМД. Позже Моррисон подтвердил — да, с Ермаком обсуждалось расследование Джулиани.

После спокойного трудового дня я провел вторник в Белом доме, наверстывая упущенное. Когда Хаспел и группа инструктажа по разведке прибыли до встречи с Трампом, она сказала:

— Вы не можете сделать это снова!

— Что именно? — спросил я.

— Уехать на неделю.

Все рассмеялись. 4 сентября я разговаривал с Пенсом, все еще находившемся в Европе, на гольф-курорте Трампа в Дунбеге, Ирландия. Это скандал стал последним. Пенс был впечатлен Зеленским и сообщил об этом Трампу, заключив, что его рекомендация и консенсусная рекомендация советников президента заключается в том, что мы продвигаемся вперед с 250 млн. долларов. Пенс также настаивал на том, чтобы Трамп встретился с Зеленским на Генеральной Ассамблее ООН, и сказал, “ между нами, девочками”, что ему кажется, что Трамп искал новостную привязку, чтобы принять правильное решение.

— Зеленский не совсем закрыл спор [на их встрече], поэтому я закрыл его за него, — сказал Пенс. Это прозвучало позитивно.

Тем временем пресса начала вынюхивать связь между отказом от военной помощи Украине и одержимостью Трампа ролью Хиллари Клинтон и Джо Байдена на выборах 2016 и 2020 годов. Двухпартийная оппозиция на Капитолийском холме отказу от помощи продолжала расти (что, как я надеялся, при всех прочих неудачах приведет к правильному результату). Однако только в конце сентября средства массовой информации начали осознавать, что происходило задолго до звонка 25 июля.

В минувшие выходные состоялся обмен захваченными украинскими и российскими моряками, что само по себе было позитивным событием, и которое, как указал Трамп, могло быть достаточно, чтобы заставить его отказаться от помощи в области безопасности. Помпео и я обсуждали это утром 9 сентября, а Эспер и я говорили об этом по телефону позже в тот же день, в обоих случаях продолжая настаивать, чтобы законодатели предоставили больше времени. В среду днем Трамп решил выделить Украине деньги.

К тому времени я уже был частным лицом. Примерно в 14:15 в понедельник, 9 сентября, Трамп вызвал меня в Овальный кабинет. Мы были одни. Он пожаловался на освещение в прессе событий в Афганистане и отмену встречи в Кэмп-Дэвиде с талибами, не говоря уже о крайне негативной реакции среди республиканцев, как на сделку, так и на само приглашение талибов. Конечно, большую часть негативной реакции он сам навлек на себя своими опрометчивыми твитами. Он был в ярости, что его выставили дураком.

— Вы не нравитесь многим, Джон, — сказал он — Кое-кто говорит, что вы не склонны к игре в команде. И склонны к утечкам информации.

Этого я спускать никому не собирался. Я сказал, что в течение последних нескольких месяцев я подвергался кампании негативных утечек информации против меня, которые с удовольствием подробно опишу. И еще я с удовольствием расскажу ему, кого считаю истинным виновником утечек (Кто сказал Помпео и Малвани?)

Что касается обвинений в том, что я допустил утечки информации, я посоветовал ему поискать все благоприятные истории обо мне в «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост» и других изданиях, которые часто раскрывали, кто был их источником. Моего имени там он не нашел. Трамп спросил конкретно о встрече с талибами, и я напомнил ему, что тогда я сказал, что талибы просто должны пройти через рамку металлоискателя.

Затем он обвинил меня в том, что у меня есть мой собственный самолет. Нет, у меня его не было. В официальных поездках я использовал самолеты ВВС, так же как все мои предшественники и многие другие высокопоставленные чиновники, занимающиеся вопросами национальной безопасности. Не я писал эти правила, я им следовал. Я знал, что это обвинение исходило от Малвани, который вообще был источником многих подобных глупостей.

— И еще вы набрали [в штат Совета национальной безопасности] черт знает кого! — сказал Трамп. Еще одна кляуза Малвани. Конечно, Трамп, как всегда, подумал, что в аппарате СНБ было слишком много людей “глубинного государства”.

— Если вы хотите, чтобы я ушел, я уйду, — сказал я, вставая со стула.

— Давайте поговорим об этом утром.

Это был мой последний разговор с Трампом. Я покинул Овальный кабинет примерно в половине третьего и вернулся к себе. Я рассказал Купперману и Тинсли об этом разговоре и сказал, что на этом все, больше меня здешние дела не касаются. Короткое заявление об отставке было написано еще несколько месяцев назад и я просто передал его Кристине Самуэлян, моей помощнице, чтобы она распечатала его на фирменном бланке Белого дома. Мне хотелось выспаться этой ночью. Я был готов уволиться с завтрашнего дня.

Кстати, на следующий день Купперман рассказал мне, что Дэн Уолш, один из заместителей Малвани, звонил ему поздно вечером, возвращаясь с Трампом на борту ВВС № 1 с политического митинга в Северной Каролине, на который Трамп отправился сразу после разговора со мной. Трамп все еще был возмущен моим использованием военных самолетов и велел мне передать, что я не имею права использовать самолеты без специального одобрения президента.

Этот комментарий Трампа демонстрирует, что поздно вечером в понедельник он все еще думал, что я собираюсь делать запросы на использование самолетов ВВС!

Во вторник, 10 сентября, утром я пришел в свой обычный ранний час, выполнил несколько оставшихся мелких дел и ушел. Я собирался встретить разразившуюся огненную бурю дома. Я попросил Кристин отнести письмо во «Внешний овал», а копии передать Пенсу, Малвани, Чиполлоне и Гришэму в 11:30 утра. Я уверен, что Трамп этого не ожидал, его пост в твиттере около 11:50 с его версией истории появился только 20 минут спустя. Мне следовало нанести упреждающий удар — урок мне на будущее, — но я удовлетворился контратакой в твиттере с фактами. Я знаю, чем это на самом деле закончилось. И на этом я снова стал свободным человеком.

Томас Гоббс (1588 — 1679) — английский философ, один из основателей современной политической философии, теории общественного договора и теории государственного суверенитета (Прим. ред.)

Адам Смит (1723 — 1790) — шотландский экономист и философ-этик, один из основоположников экономической теории как науки. Считается основателем классической политэкономии. (прим. ред.)

Эдмунд Берк (1729 — 1797) — публицист эпохи Просвещения, родоначальник идеологии консерватизма. Был членом Палаты общин британского парламента в 1766 — 1794 годах (прим. ред.)

Записки федералиста (1787 — 1788) — сборник из 85 статей в поддержку ратификации Конституции США (прим. ред.)

Дин Ачесон (1893 — 1971) — Госсекретарь США в 1949 —1953 годах (прим. ред.)

Джон Фостер Даллес (1888 — 1959) — Госсекретарь США в 1953 —1959 годах (прим. ред.)

Барри Голдуотер (1909 — 1998) — ультраправый политик, выдвигавшийся в кандидат в президенты от Республиканской партии на праймериз 1964 года (прим. ред.)

Резиденция Д.Трампа во Флориде (прим. ред.)

Высший военный колледж армии США (прим. ред.)

Обзорно (фр.)

Закон о защите пациентов и доступном здравоохранении (2010), неоднозначно принятый в США (прим. ред.)

ПОТУС — President of the United States (прим. ред.)

В оригинале использовано более жесткое выражение, неприемлимое для печати (прим. перев.)

Группа республиканцев в Палате представителей (прим. авт.)

Брент Скоукрофт (1925 — 2020) — советник по национальной безопасности США в 1975 — 1977 и 1989–1993 г.

Организация, запрещенная в России.

Конец 1944 года(прим. ред.)

Смерть С. Магнитского, арестованного по обвинению в соучастии У.Браудеру в уклонении от уплаты налогов наступила в тюрьме «Матросская тишина» по медицинским причинам.

В русской стенограмме интервью ошибочно сказано «Дэнкас».

Обвинения США основаны на утверждении о том, что якобы Россия развернула крылатые ракеты 9M729 (по обозначению НАТО SSC-8) — сухопутную версию морской КР «Калибр». Никаких доказательств этому предъявлено не было.

11 ноября 1918 г. — день перемирия в Первой мировой войне.

The Hundred-Year Marathon — книга американского китаеведа Майкла Пилсберри, посвященная долгосрочной стратегии Китая по замене США в качестве мирового гегемона (прим. ред.).

Байден (прим. ред.)

Американская компания по разработке и исследованию беспроводных средств связи (прим. ред.)

Вице-президент в 1989 — 1993 г. (прим. ред.)

Несостоявшееся государство (прим. перев.)

«Осушить болото» — один из лозунгов президента Рейгана и позднее Трампа, намек на историческую борьбу с малярией.

Теория заговора Джулиани! (прим. автора)

Переносной противотанковый ракетный комплекс.

CrowdStrike — киберкомпания, обеспечивавшая безопасность взломанных серверов Демократической партии США (прим. ред.)

Джулиани. —Прим. ред.

Борты № 2 перевозят вице-президента (прим. ред.)

https://www.kommersant.ru/doc/3778456

30.11.1981 г. Аллен, формально оставаясь в должности, взял отпуск из-за «неподобающего поведения» (подозрений в коррупции) (прим. ред.)