Роберт Рождественский:

«Когда он выходил на эстраду, то в любом, даже самом светлом зале становилось ещё светлее. Светились его песни. Светилась его душа. Радость его светилась. Радость жизни. Радость преодоления. Тысячекиловаттный талант!

Он всегда пел самозабвенно. Будто последний раз в жизни. Сжигая себя постоянно. И без остатка. Ничего не хотел оставлять на потом.

Оттого-то и отвечал ему зал шквалом оваций. Ибо Женя Мартынов был частью этого зала, и высота сцены была для него не пьедесталом, а местом, с которого легче видеть счастливые глаза людей.

Тех людей, которые никогда не забудут Евгения Мартынова».

Евгений Мартынов в компании с Александром Ширвиндтом и Михаилом Державиным

Звёзды эстрады и звёзды футбола.

Слева направо: Евгений Мартынов, Александра Пахмутова, Валентина Толкунова, Лев Лещенко, Генадий Хазанов, Олег Блохин, Леонид Буряк

Юрий Антонов:

«С первого появления на советской эстрадной сцене Евгений Мартынов привлёк к себе внимание слушателей прежде всего искренними, задушевными мелодиями, своим профессионализмом, а также открытым русским лицом. Евгению была свойственна душевная щедрость, выражающаяся и в его музыке, песнях, которые знала вся страна. Вспомним такие песни, как “Лебединая верностьˮ, “Алёнушкаˮ, “Яблони в цветуˮ… Не было, наверно, дома в Советском Союзе, в котором не звучали бы эти мелодии. Это говорит о том, что слушатель любил и ценил песни Евгения Мартынова.

Мы, коллеги Евгения, с большим уважением относимся к его творчеству и верим, что никакие экстрамодные движения в современной музыке не заставят забыть его прекрасные мелодии».

Геннадий Хазанов:

«Женя был настоящий художник – наивный, чистый, искренний. Возраст, в котором он покинул землю, – лишнее подтверждение тому, что 42 года – это возрастной предел для многих по-настоящему одарённых Богом людей».

Николай Озеров:

«Евгений Мартынов – замечательный композитор и артист! Мы, люди спорта, горячо любили и любим Женю, потому что он наш – и по духу, и по темпераменту, и по своим бойцовским качествам на пути к успеху. Он дружил со многими – в том числе выдающимися – спортсменами, бывал на многих крупнейших соревнованиях, в частности на Олимпиадах. И везде его искусство оказывало магическое воздействие на наших спортсменов. Его песня “Отчий домˮ в трудные для наших ребят минуты придавала необходимые для победы силы и уверенность. Разве можно забыть Женину “Алёнушкуˮ, припев которой вместе со слезами радости вырывался из его души каждый раз после забитых нами победных шайб и голов!..

Женя всегда с радостью участвовал в концертах и встречах, посвящённых людям спорта, вместе с другими мастерами искусств бескорыстно даря своё творчество друзьям-спортсменам. Он был готов для нас петь весь вечер, целый день, под аккомпанемент оркестра и фортепьяно, с микрофоном и без него, на эстраде и в раздевалке. И в любых условиях Евгений Мартынов творил мастерски – с одержимостью игрока и лёгкостью профессионала. Его звонкие, неувядающие песни помогали и помогают нам работать и отдыхать, соревноваться и побеждать!»

Александр Градский:

«Доброта – это то качество, которого так не хватает людям! А у Евгения Мартынова этого качества было в избытке. И слушатели чувствовали на себе влияние его доброго сердца.

К сожалению, судьба была к Евгению несправедлива, как часто она бывает несправедлива к добрым людям».

Андрей Дементьев:

«Да, цифра “42ˮ стала какой-то роковой. В сорок два года погиб Владимир Высоцкий, в этом же возрасте ушёл из жизни Джо Дассен, убит Джон Леннон… Евгению Мартынову тоже было сорок два, когда остановилось его сердце.

Я хорошо помню, как и когда писалась каждая из наших с ним песен. Помню, как до поздней ночи просиживал Женя у нас дома за пианино и всё играл и играл рождавшиеся в нём мелодии. Иногда он на ходу изменял что-то, прислушивался, вновь возвращался к первоначальному варианту и непременно напевал то, что получилось. И лишь потом, когда он завершал эту часть работы, я, наполненный его музыкой, начинал думать о стихах. В большинстве случаев наши песни сочинялись именно так – сначала мелодия, затем стихи. Нередко слова рождались сразу, а чаще на поиски темы, на писание стихов уходило много дней и даже недель. Женя терпеливо ждал, но я-то видел, как внутренне он торопится. Ему не терпелось скорее отдать песню людям, записать её на радио и телевидении, почувствовать, что и на этот раз пришла удача.

Евгений Мартынов был удивительно весёлым человеком. Он дурачился по-юношески искренне, придумывал какие-то хохмы и в такие минуты казался беззаботным мальчишкой. С годами эта заразительная непосредственность его отношений с миром, с жизнью, с друзьями не исчезла. Наверное, потому многие так и продолжали звать его по имени – Женя, – хотя он уже стал известным композитором, лауреатом разных премий и конкурсов, популярным певцом и просто авторитетом в своём жанре. Мне он постоянно напоминал Сергея Есенина – белокурый любимец муз и баловень судьбы, но, так же как и наш с ним любимый поэт, испытавший на своём коротком веку немало бед и огорчений. Я знал его в минуты разочарований и отчаяния, когда кто-то не хотел признавать мартыновского таланта, когда зависть и недоброжелательность закрывали перед ним двери в Союз композиторов, диктовали разгромные статьи, не пускали на телеэкран. Я видел его слёзы, слёзы очень ранимого человека, когда его несправедливо обижали, били по самому больному – по творчеству, без которого он не мог жить. Может быть, поэтому он иногда обращался к драматическим темам, писал печальные песни, такие, например, как “Лебединая верностьˮ, “Заклятьеˮ…

Мне кажется, Женя предчувствовал, что с ним должно случиться что-то страшное. Конечно, о смерти он не думал. Но всё же… И тогда он порой впадал в депрессию. Я вспоминаю об этом, потому что у многих его поклонников и слушателей, которые наблюдали за блестящим успехом своего любимого артиста и радовались взлёту этой незаурядной личности, создалось впечатление, что всё у Мартынова легко, красиво и просто. Нет. Бывало всякое – и отчаяние, и неверие, и разочарование. Наверно, так же, как у всех талантливых людей.

До сих пор не верится, что мы никогда уже не услышим новых песен Евгения Мартынова, не увидим его на концертной эстраде, не порадуемся его прекрасному голосу. Но осталась музыка, остались знаменитые песни. Жив в моей душе образ Леля, пришедшего в нашу жизнь, чтобы добавить ей красоты и волнения. И спасибо судьбе за то, что она ниспослала нам эту, к сожалению очень недолгую, радость общения с ярким талантом, с человеком одарённым и красивым, каким остался в памяти тысяч и тысяч своих поклонников Евгений Мартынов».

Алла Пугачёва:

«Когда умирает талантливый человек – это для меня всегда трагедия. Но покуда помнят человека – он не умер! Таких людей, которые помнят и любят творчество Евгения Мартынова, очень много. Это и есть творческое бессмертие.

Пусть будут живы Женины песни!»

Тончо Русев:

«Искусство Евгения Мартынова покорило меня на конкурсе “Золотой Орфей-76ˮ, где я был членом жюри. Полётный, проникновенный голос “русского соловьяˮ заворожил зал сразу же, с первых звуков. Всем было ясно, что Россия подарила эстрадному миру яркий талант, а его победы на представительных международных конкурсах в Болгарии и до этого в Чехословакии – отличное подтверждение тому. Евгений потом не раз приезжал к нам и на своих концертах всегда убеждался, что болгарские слушатели его знают и любят не меньше, чем советские.

Меня, как коллегу-композитора, подкупает в Жениной музыке необыкновенная широта дыхания: его мелодии парят в эфире, словно лебеди в небе. И как исполнитель Евгений никогда не изменял своим эстетическим принципам: его сценический имидж очаровывал публику сразу и навсегда, любую аудиторию Женя покорял ещё до пения – своей солнечной улыбкой и сердечным русским поклоном “до землиˮ.

Я дорожил дружбой с Женей и навсегда сохраню в душе самые добрые воспоминания о нём – о человеке и творце, несущем людям радость и свет».

Эдита Пьеха:

«Будем откровенны: мы очень мало говорим хорошего о коллегах при их жизни и здравии, словно специально храня добрые слова для эпитафий. Потому, слыша о Евгении Мартынове лестные высказывания сейчас и сама говоря о нём в прошедшем времени, я чувствую неловкость от таких запоздалых и теперь уже, наверное, лишних слов, поскольку само творчество и его народное признание полнее всего говорят о личности творящего.

А что касается конкретных моих воспоминаний, то они относятся к самой ранней заре творчества Евгения, когда он ещё в 1973 году предложил мне первой только что им написанную “Балладу о материˮ. К сожалению, по ряду причин я так и не исполнила эту прекрасную песню, за что себя и поныне упрекаю, так как это могло бы стать фундаментом нашей творческой дружбы (такой, например, как у Жени с Софией Ротару, ставшей первой исполнительницей и “Баллады о материˮ, и “Лебединой верностиˮ, и многих других его замечательных песен, к которым я отношусь с большой симпатией и уважением). В 1985 году нам довелось вместе с Евгением в составе творческой делегации представлять советскую эстраду за рубежом, выступать в одном из самых престижных концертных залов мира – Карнеги-Холле в Нью-Йорке. И там интерес к его творчеству был велик: я постоянно видела Женю в компании с известными артистами – и зарубежными, и нашими земляками, уехавшими за рубеж…

Сейчас стало нормой (и почти модой) отдавать должное деятелям культуры вдогонку, post factum, не скупясь на соболезнования, восхищения и премии. Получи столько внимания при жизни, не умирали бы наши любимые артисты в 42 года. Однако я уверена, Евгений Мартынов никогда не чувствовал себя обделённым судьбой. И как артистка знаю, что Жене дороже любых громких похвал и высоких званий была та любовь, которую ему дарили многочисленные поклонники его таланта».

Юрий Саульский:

«Евгений Мартынов… Талантливый, лиричный – от Земли – человек, создавший так много прекрасных песенных мелодий!

Я помню его первые шаги в песне, помню и то, как он, уже популярный в народе композитор-песенник, долго-долго не был признан официальными музыкальными кругами. Да один ли он? И всегда ли мы чутко и вовремя поддерживаем талант? Невольно такие невесёлые мысли приходят, когда вспоминаешь Женю, его искреннее творчество, его удивительное умение донести свои песни до слушателя. И хотя в дальнейшем он стал членом Союза композиторов, признанным мастером песни, мне кажется, что горький осадок от переживаний своей творческой молодости у него сохранился на всю жизнь.

Я хочу верить, что вдохновенные песни Евгения Мартынова ещё очень долго будут согревать человеческие сердца».

Арутюн Акопян:

«Кто бы мог подумать, что об этом талантливейшем, молодом, красивом композиторе придётся сказать жестокое слово “былˮ?!

В последний раз мы с Женей выступали в одном концерте в Колонном зале Дома союзов. Он очень любил фокусы и, как ребёнок, восторгался ими. При каждой нашей встрече ему персонально за кулисами я показывал свой новый фокус. Лицо Жени озарялось при этом необыкновенно счастливой улыбкой. Таким я его и запомнил…

А его прекрасная, светлая, певучая музыка навсегда останется в “золотом фондеˮ наших сердец».

Людмила Зыкина:

«С Женей Мартыновым мне довелось впервые встретиться на песенном фестивале в Нижнем Новгороде (тогда – Горьком). Молодой, обаятельный певец с красивым, нежным голосом проникновенно исполнял песни, которые покорили всех в зале и за кулисами. Я не могла даже предположить, что этот светловолосый юноша к тому же композитор, автор спетых им песен. А песни действительно были настолько красивы и целомудренны, что сразу запали в душу. Обычно это происходит от искренних и душевных слов, а здесь было наоборот – от мелодии.

Вечером в гостинице Евгений робко подошёл ко мне, наговорил много лестного в мой адрес и вдруг, улыбнувшись, сказал:

– А ведь я не бескорыстно, я хотел бы предложить вам свои песни.

И когда он стал петь, я ему честно призналась:

– Ваши песни лучше вас никто не споёт!..

Вот так состоялось наше знакомство, так завязалась наша творческая и человеческая дружба. Впоследствии я перепела в концертах много Жениных песен, снялась с ними в кино и на телевидении, записала их на радио, включила в свои грампластинки. И неизменно от работы над ними испытывала истинное духовное удовлетворение, потому что эти песни открыли мне широкий простор для моего творческого самовыражения.

О Евгении Мартынове – композиторе и певце – можно говорить и писать много и с удовольствием. Но скажу коротко. Он жил, как творил – красиво и просто, ярко и талантливо. Он любил людей и отвечал добром на добро, неся людям свет и надежду. Горько и досадно осознавать то, что чудесный Женин голос не будет больше звучать на концертных эстрадах, давая крылья новым песням. Но я уверена, что его прекрасные, похожие на русских лебедей песни, разлетевшись по свету, будут дарить людям радость, а артисты и слушатели новых поколений найдут в них ещё больше красоты и достоинств, чем Женины современники. Ибо в этих песнях есть всё: и любовь, и верность, и боль, и улыбка. А самое главное, в них есть любовь к той Земле, которая его родила, – к России».

С Людмилой Зыкиной, поэтом Михаилом Пляцковским и народным артистом РСФСР Виктором Гридиным

После съёмок «Песни-87».

Слева направо: Марина Мигуля, Владимир Мигуля, Наталья Пляцковская, Оскар Фельцман, Евгений Мартынов

Иосиф Кобзон:

«Женя, мой дорогой земляк! Я вспоминаю фестиваль в Донбассе: мы все молодые, народ гостеприимный, доброта светится на лицах. От друзей узнаю, что тут же выступает какой-то молодой певец и композитор – по их словам, “музыкант – просто конец света!ˮ Я решил посмотреть на это чудо. И вот пришёл мой земляк (мы с Евгением выросли в Донбассе) – молодой, красивый, улыбчивый, запел свои песни. И сразу же стал близким и родным. Уж очень он был открытым и, я бы даже сказал, распахнутым для всех!..

Мне кажется, сердце Жени не выдержало сегодняшней озлобленности в обществе, чёрствости и равнодушия. Он жил для добрых людей и аккумулировал их доброту в своём творчестве. Погас источник света. Но, я думаю, в наших сумерках голос Жени, его песни помогали и помогают многим жить, бороться и надеяться».

Валентина Толкунова:

«С Женей мы были знакомы с 1972 года. Наша первая поездка, помнится, была на Дальний Восток. А концертная бригада состояла из молодых Жени Мартынова, Вали Толкуновой, Льва Лещенко, Светланы Моргуновой и Геннадия Хазанова…

Женя всегда был очень импульсивным, весёлым и добродушным человеком. Он умел ладить с людьми, умел шутить, умел быть коммуникабельным и иногда ужасно смешным.

Сейчас у нас очень мало положительной, “симпатичнойˮ энергии идёт от певцов и музыкантов. От Жени Мартынова такая энергия шла. И она вселяла в души людей огромную надежду на смысл и радость существования».

Илья Резник:

«Именно с ним – с Евгением Мартыновым – написал я свои счастливые песни, – так уж сложилась их “биографияˮ. На берегу Адриатического моря на чудесную Женину мелодию я сочинил “Яблони в цветуˮ, которые принесли нам с Женей первую удачу. Ко всему, что связано с этой песней, применимы слова “перваяˮ, “впервыеˮ: с неё мы начали своё сотрудничество, Женя первый из советских представителей участвовал в международном конкурсе эстрадной песни “Братиславская лираˮ, и впервые “золотоˮ присудили посланцу нашей страны. А потом была наша песня “Я тебе весь мир подарюˮ, которую спел в Сопоте Яак Йоала, и она тоже принесла победу… И так получилось, что последнюю песню Женя создал тоже на мои стихи – шутливую, милую, игривую “Марьину рощуˮ.

Последняя песня. Как тяжело это произносить! Как трудно поверить, что Женя, этот “большой ребёнокˮ, трогательный своей добротой, наивностью, непосредственностью восприятия мира – таким я всегда его видел – больше никогда не будет обсуждать со мной творческие и житейские проблемы, спорить, соглашаться. Никогда не раздастся в моём доме телефонный звонок и не прозвучат в трубке характерные Женины интонации: “Илюша, здорово! Давай увидимся – у меня классная мелодия для тебя!ˮ

Нет. Последняя песня… Последняя страница жизни…»

Владимир Мигуля:

«Говорят, что сквозь сердце поэта проходят все трещины мира. Женя в своём творчестве был истинным поэтом, и потому его сердце болело обо всём, что происходило вокруг.

В его песнях поёт наше время, наша молодость. В них поёт наша жизнь».

Римма Казакова:

«Женя – светлый, как ребёнок, – очаровал меня. Мне хотелось с ним работать. Чтобы хоть так прикасаться к чуду его творчества и восприятия мира.

Я любила его и люблю – как умного, сильного, доброго и добро творящего.

Я никогда не слышала от него плохого слова о товарищах по “ремеслуˮ. Он не умел завидовать – он восхищался чужим успехом!..

Только одну песню я успела написать с ним – “Медовый августˮ. И в этой песне так много доброты и тепла!»

Лев Лещенко:

«Я был свидетелем творческого начала Жени Мартынова, когда он, совсем молодой, покорил нас всех своим необыкновенно мягким, тембристым голосом, виртуозным владением фортепьяно. Громадной неожиданностью было ещё и то, что он пел для нас “своиˮ песни: писал их “на себяˮ, а пела их вся страна.

Личность по-настоящему талантливая, Женя находился в непрерывном поиске гармонии души и музыки – и это у него выходило великолепно.

Однако самым большим для всех нас являлось то, что он был красивым и нежным человеком».

Владимир Винокур:

«С Женей у меня связаны самые светлые минуты моей жизни. Потому что он, несмотря на своё величие и громадную популярность, был человеком “земнымˮ и обладал огромным чувством юмора – тем, что редко присуще людям с больным самолюбием (значит, у него оно было здоровым). Будучи в делах и творчестве человеком очень серьёзным, Женя не просто понимал шутку, но с удовольствием в ней сам участвовал, даже если она касалась его самого.

Женя навсегда останется в моей жизни и памяти светлым и добрым человеком – человеком с музыкой в душе и улыбкой на лице».

София Ротару:

«Я благодарю Бога за то, что Он подарил мне Женю Мартынова и его удивительные, чистые песни. Такие песни не забываются, так же как навсегда в моём сердце останутся те тёплые, дружеские отношения, которые связывали нас с ним по жизни.

Для меня Женя – это “Яблони в цветуˮ, “Отчий домˮ, “Баллада о материˮ… Для меня Женя – это моя “Лебединая верностьˮ».

Александр Серов:

«Первое прикосновение к творчеству Евгения Мартынова для меня произошло в 1975 году. Как человек глубоко эмоциональный, я был тогда просто потрясён его песнями “Яблони в цветуˮ и “Лебединая верностьˮ. Наверно, причина этого заключалась не только в достоинствах самих песен, но и в яркой исполнительской индивидуальности их автора, творчество которого, как певца, мне было очень близко – родственно и по манере исполнения, и по эмоциональной наполненности. Его пение буквально пронзило (образно выражаясь) мою душу!

Спустя 8 лет я познакомился с Евгением лично и до сих пор глубоко признателен ему за то, что он доверил мне, почти никому не известному тогда певцу, исполнение на Центральном телевидении своей песни “Эхо первой любвиˮ. Это фактически преобразило вскоре всю мою жизнь, заставило меня поверить в свои силы, помогло мне состояться как личности в эстрадной музыке.

Я благодарен Жене ещё и за то, что он всегда, до последних своих дней проявлял неподдельную заинтересованность и человечность по отношению ко мне и моему скромному творчеству.

Евгений Мартынов – это моя молодость, это мой путь, это для меня образец вдохновения и профессионализма на эстраде».

Екатерина Шаврина:

«Когда думаешь о Жене и его солнечном творчестве, душа наполняется теплом и светом.

Попросту говоря, Евгений Мартынов – это, без преувеличения, Есенин советской эстрады!

И пожалуй, к сказанному можно ничего больше не добавлять».

Прежде чем представить вниманию читателя последние публицистические записки брата, никогда до времени написания этих строк целиком не публиковавшиеся, я сделаю некоторые пояснения относительно причины их появления на свет и истории оформления в окончательном, то есть приводимом здесь, виде.

Летом 1990 года главный редактор журнала «Пульс» (правопреемника «Комсомольской жизни») предложил нам с Женей поделиться с читателями журнала своими раздумьями о происходивших тогда перестроечных процессах в советском искусстве и музыкальной эстраде в частности. Наш довольно объёмистый публицистический труд планировалось поместить в двух ближайших выпусках. Однако по объективным причинам – горьким для сотрудников журнала и трагическим для авторов – в начале сентября редакции пришлось спешно втиснуть «горящий материал» в уже верстаемый номер журнала вместо какого-то другого материала (наверно, только «дымящегося»). И наша статья-диалог вышла в очень сжатом, наскоро откорректированном виде и с Жениным портретом в траурной рамке. О том, в каком цейтноте верстался октябрьский выпуск «Пульса», можно судить по портрету: он был напечатан в обратной фотопроекции, или, говоря проще, с правым пробором на Жениной голове вместо левого.

Впоследствии, вчитываясь в исчёрканные конспективно-черновые записи, сделанные рукой брата и мной с его слов, отбрасывая свои, в данном случае не столь ценные мысли, я почувствовал, что слово Евгения Мартынова может быть так же интересно и полезно людям, как и его музыка, а «неопубликованные записки» по прошествии лет после смерти их автора остались не менее актуальными, чем были в год своего рождения. Поэтому я решил заново их скомпоновать и вынести на свет божий, адресовав как поклонникам Евгения Мартынова, так и всем почитателям отечественной эстрады и ценителям русской песни.

До настоящего издания «записки» не раз публиковались в сокращённой форме (в частности, общенациональной газетой «Культура» в 1991 году), выборочно цитировались в статьях, теле– и радиопередачах, посвящённых памяти и творчеству композитора, а также частично использовались при составлении буклетов и написании аннотаций к различным мемориально-культурным акциям, связанным с именем артиста.

Перестройка в политике, перестройка в экономике, перестройка в обществе, перестройка в культуре… Вольно или невольно участвуя в происходящих перестроечных процессах, мы всё серьёзнее и трезвее глядим на их результаты, словно дегустируем их плоды: так ли они сладки, как предвкушалось, и вообще, те ли это плоды, которые взращивались… Слов и проектов в воздухе всё больше, а дел и реализаций в жизни пока не так много, как хотелось бы. В прошлом многое наболело, а сегодня болит ещё сильнее. Старые ботинки, извините, жали, а новые еле на ногу налезают. Растопчутся ли? Станут ли новые песни милее старых? И кто творцы этих новых песен, ботинок, стратегий, идеологий?..

Как хочется верить, что наш нынешний разлад – реальность объективная и закономерная, но временная и переходная: весенний ледоход и паводок, после которых река жизни войдёт в своё естественное русло и её берега зазеленеют буйными травами и густой листвой, украсятся душистыми цветами и плодоносными деревьями! А люди, счастливые от воцарившейся гармонии и красоты, в ладном ансамбле друг с другом тоже запоют красивыми и стройными голосами красивые и чистые песни…

Душа мечтает, а разум – хочешь не хочешь – сомневается. Ибо если верно марксистско-ленинское определение искусства как «зеркала жизни», то, посмотрев вокруг, ловишь себя на мысли: недалеко же мы ушли от послевоенной разрухи «донэповских» времён! И песни почти те же, и побирающиеся инвалиды – как в «революционных» кинофильмах, и шапка для сбора подаяния – словно сохранившаяся с тех времён, и всё такое же вокруг безразличие к судьбе «нищего музыканта» – как со стороны Советов, так и со стороны Комитетов.

Сейчас, из-за множества трудностей, внезапно свалившихся на головы советских людей, из-за проблем самых разных, включая совершенно мелочные, ранее перед нами не стоявшие, как то: дефицит мыла и сахара (а также нотной бумаги), карточно-талонная система распродажи товаров, железнодорожный и воздушно-транспортный бум, – сейчас из-за всего этого интерес людей к серьёзному искусству заметно ослаб, и в эстраде усталые люди всё больше ищут временного забытья от житейских неурядиц, порой требуя только развлечений, увеселений и внешне эффектных зрелищ. Такая обстановка способствует восхождению фиктивных эстрадных «звёзд», дефективных рок-бунтарей и духовно бедных поп-идолов, которых, в свою очередь, искусственно раскручивают «акулы» нового бизнеса, интернационально именуемого «шоу», и преследуют при этом единственную, теперь даже не скрываемую цель – прибыль и только прибыль, любой ценой.

Убеждён, что на нашей почве – это недолговечные, преходящие явления, большей частью произрастающие не от родных корней, а занесённые к нам лихим ветром (вполне возможно, раздуваемым диверсионными спецслужбами из-за кордона, как ни покажется это кому-нибудь неправдоподобным). Но лучше пусть это будут просто издержки роста и происходящей перестройки – те самые щепки, которые летят при рубке леса.

Если же более конкретно и критически попытаться проанализировать современные процессы в эстрадном искусстве, сравнить сегодняшние и вчерашние «плюсы и минусы» в песенной культуре, то опять-таки однозначные выводы пока что делать трудно. В общем разбросе мнений, личных симпатий и антипатий, бытующих в стане моих коллег, для меня смешна позиция тех, кто с пеной у рта утверждает, будто вода в наше время была мокрее, а огонь горячее. Глупа и позиция других, утверждающих, что «совок» навсегда канул в Лету как хлам и профанация – вместе со своей культурой. Истина же, как ей и положено, всегда находится посередине. Она есть центр всех крайностей и ось всех круговоротов.

Ни в коей мере не противопоставляя себя обществу, а наоборот, чувствуя себя его неотъемлемой частицей, я полагаю, что нашему обществу (и человечеству в целом) не хватает прежде всего духовного богатства. Не открою новой истины, если скажу: человек богат добротой, а счастлив любовью. Этому учат и древние заповеди святых мудрецов, и трактаты философов, и классические произведения искусства. Однако многие концерты, призванные очищать и возвышать души, всё чаще превращаются в лучшем случае в дискотеки, а в худшем – в погромы после рок-фестивалей.

Эстрадные артисты нового поколения («новой волны», как теперь выражаются) всё реже ищут свой идеал в искусстве или пытаются создать имидж положительного героя в своём видении и понимании мира. Их творчество порой замыкается в кругу образов зла и насилия, глупости и вульгарности. Даже такие чисто профессиональные критерии и требования, как наличие голоса у певца или присутствие мелодии в песне, сейчас стали почти архаичными и вовсе необязательными. Ещё недавно слушатель, оценивая творчество исполнителя или автора, мог критически заявить: «Да у него же нет голоса» или «В этой песне нет мелодии». И такой слушательский приговор был чем-то вроде естественного отбора – отсева, начинавшегося уже с дворовой и школьной самодеятельности.

Сейчас же, когда на слушателей с эстрады обрушился буквально шквал хрипа и крика, шума и стука, я затрудняюсь утверждать, в какие времена было легче эстрадному артисту или автору-песеннику: в 70-е годы, когда я начинал свою карьеру, или нынче, когда, казалось бы, для свободного творчества нет преград. То были годы жёсткой цензуры, полновластия бюрократической машины, но одновременно, как ни странно, и годы компетентных художественных советов, большого внимания к художественным процессам, происходившим в обществе, внимания как «сверху», так и «снизу».

Хочется верить, что государственный эксперимент «Впервые без намордника» (прошу прощения за резкость) закончится в конце концов победой светлых сил, рождением нового, свободного, национального искусства. Однако это «новое» всё больше равняется на нэповские образцы типа «Мурки» или «Цыплёнка жареного», творческая свобода у некоторых артистов венчается снятием на сцене штанов (а то и нижнего белья), а понятие «национальное» для многих вообще звучит как «кантри» или «кантруха» и связывается скорее с прошлым, чем с настоящим, а тем более будущим. Да и русский язык многие поп– и рок-исполнители уже называют «совковым», считая языком будущего, конечно же, английский, а вернее – американский в вульгарно-уличном варианте.

«Национальное» в русском искусстве всегда было открытой и болезненной проблемой. Причём проблемой не для деятелей искусства – художников различных национальных корней и разного социального происхождения, слагавших и слагающих единую, «безгранично-многогранную» культуру, – а проблемой «деятелей вокруг культуры», опутывавших и продолжающих опутывать искусство призывами и лозунгами, разоблачениями и развенчаниями, классовостью и партийностью, самоокупаемостью и хозрасчётом, – бог знает какой ещё ерундой!

В моей судьбе были казусы, не укладывающиеся в сознании здравомыслящих людей, глядящих на артистический мир со стороны.

Помню, в конце 70-х – начале 80-х годов меня стали усиленно «вырезать» из телепрограмм. То есть снимали, но при монтаже или на просмотре руководством готовой программы мой номер вдруг «не вписывался в общую канву», и его «вырезали». Я решил докопаться до истинной причины этого явления и выяснил, что кому-то «не нравится ямка» на моём подбородке, кому-то моё лицо кажется «слишком русопятым», а одна высоко сидящая особа вообще считает, что «у Мартынова лицо не артиста, а приказчика, и до революции ему бы в полосатых штанах в трактире служить»!

Невольно вспомнилась фраза из есенинского письма, написанного в разгар бухаринской борьбы с националистами в искусстве. «Стыдно мне, законному сыну России, в своём Отечестве пасынком быть!» – в сердцах признался тогда поэт.

Однако я себя в обиду никогда не давал и на следующий же день, едва войдя в кабинет одного из членов правительства (курировавшего вопросы культуры) и отвечая на его вопрос: «Какие у тебя проблемы?» – сразу выпалил:

– Нам в России что – уже нужно стыдиться своей национальности?!

Ничего не поделаешь: «силу гнёт сила» – так учит древняя поговорка русских воинов. И часто самые известные мои песни приходилось защищать почти кулаками, ища поддержки в борьбе с чиновниками у ещё более высоких чиновников. Тут нет ничего удивительного: у каждого времени свои правила. И наверно, все мои коллеги по эстраде получили достаточно синяков в драках с «деятелями вокруг культуры» – борцами за «идеалы», ими же, деятелями, выдуманные и не имеющие никакого отношения ни к творчеству, ни к искусству.

Хотя, откровенно говоря, не всегда хватало сил для драк, и порой приходилось мириться с чем-то, даже если душа протестовала и сам был прав на все 100 %. Показательный пример тому – запись песни «Отчий дом» в 1977 году. Тогда очень важный и влиятельный редактор присутствовал при наложении мной голоса на фонограмму в студии звукозаписи, проявляя своим присутствием заинтересованность в хорошем творческом результате. И во время записи припева он вдруг стал отчитывать меня за незнание русского языка. Мол, ты поёшь: «где б я ни был», – а нужно петь: «где б я не был»! Его неправота была очевидна, но я не решился в присутствии других людей его обидеть, уличив в неграмотности, и лишь пытался возразить, что и так и этак возможно, а мне якобы удобнее петь «ни». Но редактор твёрдо стоял на своём. После некоторых колебаний пришлось сдаться и записать припев с «не»…[4] Потом мы с Андреем Дмитриевичем Дементьевым, автором текста «Отчего дома», обсудили все «за» и «против» в сложившейся ситуации и решили не связываться. Ибо через этого редактора всё равно не переступить, а победив его в масштабе «не – ни», проиграешь в более крупном плане – вообще в эфир не попадёшь. В таком виде и пошла в жизнь моя фондовая (то есть для Телерадиофонда) запись. А я её воспринимаю как характерный штрих той эпохи, когда оказывался прав тот, у кого было больше прав.

Однако сейчас ситуация вряд ли намного улучшилась. Если раньше всё решал главный редактор, то теперь он бывает вообще «не у дел», предпочитая в текущие дела редакции не соваться: идёт работа – и пусть себе идёт. В 1975 году нам с Андреем Дементьевым удалось убедить главного редактора музыкальной редакции Центрального телевидения в том, что сюжет «Лебединой верности» не имеет даже отдалённого отношения к проблеме еврейской эмиграции из СССР. А буквально вчера ассистент режиссёра (даже не редактор) наставлял меня, что и как сейчас нужно сочинять, чтобы «толпа торчала от кайфа» (придерживаюсь его лексики).

– Выигрывает на нашей эстраде сегодня тот, – утверждал мой новоявленный наставник, – кто может соединить «Мурку» с «Битлзом». То есть надо взять за основу стиль «семь-сорок» и приукрасить его современной электроникой. А тексты пусть будут на грани с жаргоном, что естественно направит и манеру исполнения в современное, свежее русло. Вот, Женя, сам проанализируй, что сейчас толпа хавает: «Колдовское озеро», «Атас», «Путана», «Мысли-скакуны», «Хвост-чешуя» – всё «ýм-ца, ýм-ца»! Пойми, чем меньше в тебе останется от члена Союза композиторов, тем лучше! Ведь сейчас парень с гитарой вроде прораба перестройки, а членство в творческом союзе – олицетворение творческого застоя…

С Андреем Дементьевым на съёмках «Песни-77»

Да, культурный уровень штатных сотрудников художественных редакций гостелерадио, концертных организаций и студий звукозаписи на сегодняшний день порой настолько низок, что когда удаётся встретить компетентного редактора (или режиссёра), имеющего способности и образование, соответствующие занимаемой им должности, то это просто счастье! Основная же масса представителей «новой волны» редакторско-режиссёрского цеха каким-то непонятным образом попадает в центр эстрадного круговорота прямо с улицы: после десяти классов – в администраторы, через годок – в ассистенты режиссёра, ещё через год – в режиссёры или редакторы, потом – в заместители главного… Не было бы во всём этом беды, если бы такое продвижение по служебной лестнице сопровождалось столь же стремительным самообразованием и повышением профессионального мастерства. Но увы!.. Мало того, добрая половина этих «культурных работников» имеет ещё и авторские претензии – и не только как авторы программ, но и как композиторы и поэты. Это само по себе, казалось бы, тоже неплохо. Однако кто же будет своими непосредственными обязанностями заниматься? И где должны искать работу молодые профессионалы, имеющие высшее специальное образование, если все места сплошь забиты дилетантами?.. Вот и наущают горе-редакторы чудо-авторов, как нужно писать, чтобы толпа «хавала», и что в народе «хиляет», а что нет. Результаты в эфире не заставляют себя долго ждать: каковы источники, таковы и реки…

В сложном хитросплетении взаимосвязанных проблем, вставших на пути нашей эстрады, хотелось бы выделить одну, волнующую меня более всего. Я имею в виду стремительную, не побоюсь сказать, бешеную коммерциализацию искусства, превращение эстрады в бездушную индустрию шоу-бизнеса. Истинно духовные категории – вне области предпринимательства и бизнеса, вернее выше их. Молодые профессиональные музыканты, отдав по 10–15 лет учёбе в музучилищах и консерваториях, оказываются отрезанными от своего слушателя, так как вследствие принципов хозрасчёта остаются без поддержки государственных концертных организаций и музыкальных редакций и, следовательно, не могут на должном техническом уровне воплотить на сцене и в эфире свои творческие замыслы. Поэтому неудивительно, что качество нашей эстрадной музыки всё ниже опускается на самодеятельный уровень, – уровень, всецело зависящий от возможностей импортных электронно-музыкальных «игрушек», обладатели которых именуют себя теперь не иначе как композиторами, хотя многие из них вообще не знают нотной грамоты и потому принимают за художественные откровения те эффекты, которые выдаёт их синтезатор.

Я много раз бывал за границей – в Европе и Америке – и почти везде имел возможность наслаждаться музыкой на любой вкус: симфонической, оперной, народной, эстрадной… Всё уживается друг с другом, всему есть своё место в эфире, «рок» и тот имеет свои отдельные телеканалы и радиоволны. И всё звучит технически настолько совершенно (даже оркестры русских народных инструментов, которых в Америке гораздо больше, чем в России), что чувствуешь одновременно и крылья за спиной, и пропасть под ногами. Ту самую пропасть, перед которой мы находимся вместе с нашей родной эстрадой. Замечу, однако, что касаюсь сейчас не духовной, а именно технической и акустической стороны вопроса. В нашей стране есть хорошие футбольные и хоккейные команды, пока ещё есть высокопрофессиональные коллективы академической и народной музыки, есть у нас передовая наука и техника с колоссальными достижениями в космической области, но нет ни одного приличного по международным меркам эстрадно-симфонического оркестра. Нет не музыкантов – нет денег на содержание таких оркестров и поддержание в них высокого профессионального и технического уровня! Известно, скупой платит дважды, и за сегодняшние грехи отцов, за нежелание правительства повернуться лицом к проблемам культуры и искусства завтра придётся платить нашим детям.

Вообще, в советском эстрадном искусстве мне видится весьма странная особенность: с возрастом оно как будто не мудреет и не крепчает, за 70 лет оно не создало своей школы – с корнями и традициями, классическим наследием и авторитетом умудрённых опытом мастеров. Каждое новое поколение легко отказывается от родного, предпочитая черпать современные ему формы (и нередко даже содержание) «из-за бугра». А ведь на самом деле мы имеем и традиции, и корни, и своё лицо, и мастеров-профессионалов, и свой классический багаж. Но всё это находится в каком-то полуразобранном, даже растоптанном состоянии.

Может быть, одна из причин этого явления – отсутствие мощных общественно-культурных фондов, обладающих возможностями и полномочиями накапливать и мудро расходовать финансовые средства, направляя их на развитие культуры, а не чего-то иного. Может быть, другой важной причиной является то, что в условиях слишком заидеологизированной социалистической экономики выдающиеся деятели нашей культуры не имели возможности создать свои, экономически независимые от государственного бюджета институты (если уж государство оказалось несостоятельным), опирающиеся на собственные средства самих деятелей – тех же Героев Социалистического Труда, например, или лауреатов Ленинских премий. Ведь в иных, разумных экономических условиях деятельность мэтров нашей эстрады (и культуры в целом) могла бы приносить те финансовые и материальные плоды, которые легли бы в основу создания новых – общественных и, может быть, даже частных – школ, филармоний, фирм звукозаписи, телевизионных каналов и радиостанций. И эти новые структуры, существующие параллельно с традиционными, ответственные перед государством и не обделённые его вниманием, изначально создавались бы на базе объективного авторитета – культурного и общественного, – а не сомнительного коммерческого и тем более мафиозного (к которому прослеживается тенденция сегодня).

Мне порой хочется помочь молодому исполнителю или автору, подсказать ему что-то, поделиться опытом, но очень часто обратная реакция такова: сейчас, мол, пение и артистизм никому не нужны, нужно работать на свой имидж, – любой, но свой (хоть дурака, хоть убийцы, хоть проститутки), а облик интеллигентного человека, профессионализм и артистизм на эстраде, извините, теперь ассоциируется с «пафосом застоя». Кстати, замечу о «застое»: именно в этот злосчастный, однако не самый худший период советской истории появились те силы в нашем искусстве – эстрадном, в частности, – которые сегодня пытаются и творческой, и общественной деятельностью изменить положение эстрадных дел к лучшему. Это Людмила Зыкина, Иосиф Кобзон, Раймонд Паулс, Евгений Дога, Александра Пахмутова, Булат Окуджава, Николай Губенко, Александр Градский, Юрий Антонов…

И вообще, мне кажется, высказываясь о чём-то критически, нужно помнить слова Достоевского: «Самоуважение нам надо, а не самооплевание». Нельзя обходить молчанием то доброе и талантливое, что произрастает вокруг нас. Ведь оно – доброе и талантливое – во все времена было, есть и будет, и нужно бережно к нему относиться, защищая его от бездарности и нахрапистости, как злаки от сорняков.

Я хотел бы заметить, что музыкальная общественность пока в недостаточной мере поддерживает молодые кадры, которые формируются на немногочисленных, но столь необходимых современной культуре эстрадных факультетах наших вузов, например в музыкально-педагогическом институте имени Гнесиных, где опытнейшие педагоги и артисты (такие как И. Кобзон, Г. Великанова, Л. Лещенко, В. Толкунова и другие) воспитывают и выпускают в свет профессионально подготовленную, а главное, талантливую молодёжь. Но сможет ли «молодая завязь» дозреть до «спелых плодов», если сразу же за стенами института начинается пресловутая «самоокупаемость», а мифических меценатов и спонсоров (о которых мы все наслышаны, но которых лично в жизни почему-то не встречали) днём с огнём, как говорится, не сыщешь? Все упования на «богатого дядю» лишь ещё больше обнаруживают неспособность правительственных чиновников исполнять свои должностные и гражданские обязанности. Безусловно, благородна и полезна личная, частная инициатива состоятельных людей и богатых производственно-финансовых структур, но – и ещё раз НО! – проблема развития и поддержки талантливой молодёжи должна решаться в первую очередь на уровне государственных программ с обязательным бюджетным, целевым финансированием. Ибо решение этой проблемы выражает общенародные, общегосударственные и, если хотите, общечеловеческие интересы!

Талант – величайший дар богов человеку, и велика ответственность общества за становление и развитие одарённой личности. Чем самобытнее талант, тем труднее ему раскрыться. Пусть это утверждение не покажется кому-то странным. Ведь душа талантливого человека очень ранима, а в юности все мы, как правило, полны сомнений и колебаний, особенно в отношении своих способностей.

Оглядываясь на пройденный мной путь, вспоминая молодость, могу с уверенностью сказать, что вряд ли эстрадная фортуна была бы ко мне благосклонна, если б не встретил я на своём пути чутких, добрых и истинно талантливых людей. Само появление таких людей в жизни уже нужно рассматривать как улыбку судьбы. В моём сердце навсегда останутся: Б.П. Ландарь (истинный педагог-наставник, который повёз меня, почти мальчишку, в Киев, подготовил к поступлению в консерваторию, всячески содействовал раскрытию творческой потенции всех своих питомцев), Е.В. Сурженко (доцент Донецкого музыкально-педагогического института, вкладывавший в занятия с учениками всю свою душу и творческую энергию, давший нам, его воспитанникам, осознание своей индивидуальности), М.В. Кристалинская (не побоявшаяся впервые исполнить песню неизвестного парня с Украины и тем самым позволившая мне поверить в свои композиторские способности), М.Л. Таривердиев (поддержавший меня на первом в моей жизни художественном совете на студии грамзаписи фирмы «Мелодия» и выразивший желание «поработать вместе с автором над непринятыми сочинениями», чтобы в следующий раз представить их художественному совету в более совершенном виде) и многие другие люди, искренне помогавшие мне как в творческих, так и в чисто житейских делах.

Слушатели, почитатели эстрады и любители песни, должны осознавать, что в искусстве, как и во всём обществе, идёт непрестанная борьба. И, как везде, эта борьба ведётся не всеми «борцами» по правилам – не одними лишь силами творчества. Потому жизнь талантливого человека почти всегда подвиг. Однако нельзя надеяться на успех в этой борьбе, если те, кому артист или автор адресуют своё творчество, останутся в роли зевак. Только с поддержкой слушательской и зрительской аудитории, с желанием публики помочь одарённому человеку горячими аплодисментами или доброжелательной критикой, с общественным стремлением слышать и видеть не только «фирменную», но и нашу родную эстраду и песню на должном художественном и техническом уровне я связываю свои надежды на улучшение дел в советском эстрадном искусстве.

Думаю о требовательности публики и недоумеваю, почему люди позволяют обманывать себя: покупают дорогие билеты на концерты «поп-звёзд» и затем вместо выступления артистов слушают их фонограммы – те самые, что звучат по радио, на кассетах и грампластинках?..

Мне тоже порой приходится выступать в силу разных причин нашего времени не под аккомпанемент оркестра или ансамбля, а под звучание инструментальной фонограммы, где записан оркестр или ансамбль без голоса певца. Многие артисты вынуждены сегодня идти на такой, надеюсь, временный компромисс и петь под «неживой» аккомпанемент магнитофона. Однако на тех же концертах некоторые певцы и ансамбли работают под полную фонограмму – с записанным в студии голосом. Причём многие из этих «некоторых» именно такую форму выступления избрали для себя единственно приемлемой. Мало того, такая «работа» становится уже общепринятой нормой: певец может вообще не раскрывать рта и лишь подтанцовывает на эстраде, а рок-группа, дёргаясь на сцене, кроме цветного дыма, никаких иных художественных откровений предложить публике не в состоянии. Бывает, что весь концерт заранее монтируется на одной магнитофонной бобине и потом в течение нескольких дней прокручивается уважаемой аудитории.

Подобные действа именуют «концертами победителей хит-парадов» (или как-нибудь ещё более громко) и разыгрывают на центральных концертных площадках, превращая громадные залы в дискотеки и отучая молодых артистов в самом начале их творческой карьеры от радости живого общения с публикой посредством пения, игры и импровизации, отучая от стремления достичь совершенства во владении голосом, телом и нервами, находясь лицом к лицу со слушателями. Я понимаю, устроители концертов и музыканты идут лёгким, кратчайшим путём: залы наполняются, сбор есть, пока с голоду не помрём, а там посмотрим. Однако для артиста это губительный путь – короткий в восхождении и стремительный в падении…

Анализируя все эти проблемы, я, как и все наверное, пытаюсь найти какой-то выход (а то и компромисс), определить свою позицию в сегодняшнем мире как артист и просто человек, преодолеть желание отстраниться от непонимаемых процессов, иногда просто пугающих. Мне кажется, что ждать разрешения всех наших проблем сверху или со стороны безнадёжно: небесная манна – вот так, вдруг – на нас не посыплется. Благодаря гласности должно стать очевидным, что за всеми нами, нашим обществом и его руководителями слишком много уже осознанных и ещё не осознанных грехов, чтобы искупление пришло столь внезапно и безболезненно, как хотелось бы. Легко искать виновных вокруг, но трудно беспристрастно посмотреть со стороны на себя.

Пусть нам, деятелям культуры и эстрады в частности, в это противоречивое, переломное время единственным судьёй и наставником в жизни и творчестве будет совесть, – совесть неподкупная и бескомпромиссная. Потому что сейчас, возможно, лишь она одна способна уберечь наше эстрадное искусство и песенное творчество от падения в бездну пошлости и продажности, беспроблемности и бездуховности.

ЕВГЕНИЙ МАРТЫНОВ

Август 1990 г.

Наш отец, музыкант-самоучка, азы музыкальной грамоты постигал прямо на сцене, в общении с профессионалами, ещё до войны играя вместе с ними в духовых, народных и эстрадных оркестрах. Почти на любом инструменте он мог подобрать к песне гармонию, подыграть и, если требовалось, подпеть второй голос, поддержать ритм. Вернувшись с войны инвалидом 2-й группы и кавалером ордена Красной Звезды, отец, чтобы содержать семью, был вынужден работать (и подрабатывать) в нескольких местах одновременно: утренники в детских садиках озвучивать, уроки пения в школе вести, с фабрично-заводской самодеятельностью заниматься, в воскресные и праздничные дни на танцах и парадах играть (а при случае – и на похоронах). Помимо того, он успевал столярничать и плотничать: почти вся наша домашняя мебель была сотворена его умелыми руками.

О нашем деде, Иване Ивановиче, знаю немного: лишь то, что он был стекольных дел мастером, до революции ремесленничал в собственной мастерской, а после того как «пьяно-красномордые бандиты-комиссары» (со слов отца) экспроприировали весь его «буржуйско-куркульский» скарб вместе с кованым сундуком, полным «керенок» (об этом с улыбкой, негромко и только в родственном кругу иногда вспоминали «дiдовi дiти»), разорённый мелкобуржуазный собственник на правах вольного пролетария подался на Бахмутский (теперь Артёмовский) стекольный завод, где и погиб в горячем 1918 году в результате пожара («вчадiв», как по-украински говорила наша баба Дуня, то есть угорел). Гражданская война застала бабушку с шестью детьми Ивановичами на руках, все – мал мала меньше. Судьбы детей сложились по-разному: Ивана, самого старшего, 1911 года рождения, убили в уличной драке – зарезали, – о нём почти никогда не говорили; Павлик (имена называю так, как их произносили старшие родственники) погиб в Великую Отечественную, – поначалу, подобно многим сгинувшим, зачисленный в пропавшие без вести; Вася умудрился и «на зоне» побывать, и передовиком производства стать; Шура почти всю жизнь проработала телефонисткой на Донецкой железной дороге, во время войны служила штабной радисткой, заслужила как ветеран войны и труда почётные награды Родины; Мария с середины 30-х до 70-х годов была «во власти», в военные годы сражалась на трудовом фронте (сначала в Казахстане, а с освобождением Донбасса – в Артёмовске), затем 30 лет в исполкоме горсовета работала, также заслужив высокие награды за многолетний доблестный труд. Дальняя наша родня разбросана по Донецкой области: в Артёмовске, Донецке, Карл-Либкнехте, Кондратовке… Баба Дуня, оставшись в лихое, смутное время одна с детьми, крутилась, чтобы прокормить малышей, как могла, батрача порой на самых чёрных, неженских работах. Живя после войны с дочерью Марией, она ушла на пенсию с «высокого поста» уборщицы железнодорожного вокзала и благополучно дотянула до 1969 года, оставив этот свет в восьмидесятидвухлетнем возрасте.

Никто из братьев и сестёр отца профессиональных устремлений к музыке не испытывал. Зато Григория, по рассказам бабушки, в детстве всегда тянуло к цыганскому табору, распевавшему неподалёку от их дома (на улице Мариупольской) песни под бубен, скрипку и гитару, к армейскому духовому оркестру, игравшему по праздникам популярные вальсы и революционные марши, к украинским уличным гулянкам, разливавшимся по округе «дзвiнкими пicнями й веселими танцями».

Отец родился в 1913 году, а мама появилась на свет в 1924-м, став третьим по счёту ребёнком у родителей, но вторым в семье (первенец Николай умер в раннем детстве).

Маминых родителей – людей «рабоче-служивого» сословия, тем не менее грамотных и якобы довольно образованных, – мы с Женей не знали: наша родная бабушка, Таисия Матвеевна (1898 года рождения), умерла от воспаления лёгких ещё в 1931-м, голодном году, и дедушка, Трофим Иванович, некоторое время самостоятельно воспитывавший двух детей, вскоре женился на подобной ему «родительнице-одиночке» с трёхлетним сыном Владимиром на руках Клавдии Васильевне, произведя с ней на свет ещё двух дочерей – Валентину и Тамару. Для вечно голодавшего и бунтовавшего Поволжья, в годы Гражданской войны попавшего в центр «революционно-контрреволюционной круговерти» и вследствие этого потерявшего миллионы людских жизней, были характерны составные семьи с отчимами и мачехами, пасынками и падчерицами, сводными братьями-сёстрами и приёмными детьми. Вот и Трофим Иванович Бреев (мамин отец) сам вырос в такой семье и детей своих от подобной участи не уберёг. Всю жизнь он проработал на нефтебазе и во время войны, как классный специалист своего дела – старший мастер-механик, необходимый в тылу, – был «забронирован» от призыва в армию, несмотря на неоднократные попытки и искреннее желание уйти на фронт вслед за сыном Виктором (старшим братом нашей мамы). А Виктор в июне сорок первого должен был отслужить срочную службу и возвратиться домой, но вместо этого с первых же дней войны угодил в самое пекло, и от него до конца Второй мировой не было никаких известий.

Жадно вслушиваясь в радиосводки о положении дел на фронте, дед всякий раз при очередных сообщениях о форсировании какого-либо стратегически важного объекта приходил в возмущение от непонятного ему термина «форсирование».

– Что это за слово такое?! – горячился он. – Почти каждый день то наши, то немцы что-нибудь форсируют. Только как прикажете это понимать?.. Вот и сейчас: «активно форсировали Днепр…» Ну и?.. Переправились-таки через Днепр или нет, в самом-то деле?! Почему не скажут прямо?!

Виктор с войны не вернулся. О том, что он был убит в 1943-м, стало известно лишь в сорок шестом благодаря активной разыскной деятельности бабы Клавы. Не дождался Трофим Иванович и дочери Нины: она-то вернулась (поклон небесам!), но отца в живых не застала. Он умер в победном мае сорок пятого от язвы желудка – в больнице, не поднявшись после операции. Было ему 52 года от роду.

Так что мы с братом называли бабушкой Клавой не родную мамину мать, а её мачеху, дожившую до 1976 года и в своей трудовой биографии, подобно бабе Дуне, не миновавшую «институтов» сторожей и уборщиц. Волжские наши близкие и дальние родственники живут в Волгограде, Камышине, Липовке и ещё каких-то небольших окрестных городках. Из всей маминой рабоче-крестьянской родни никто сколь-нибудь серьёзной тяги к искусству не имел, так же как и «сваты» из Донбасса. Хотя Трофим Иванович хорошо пел, умел играть на балалайке, а Таисия Матвеевна, будучи домохозяйкой, играла в рабочем театре и пела в таком же «рабочем» хоре клуба нефтяников.

Наша мама, видать, от родителей унаследовала страсть к самодеятельному творчеству и до 1953 года, пока не получила инвалидность вследствие порока сердца, вызванного активной донорской деятельностью во время войны, занималась в различных художественных кружках и пела-играла в самодеятельных коллективах. По окончании восьмилетки, в 1939 году, она поступила в Камышинскую школу медсестёр (теперь – медицинское училище) и с июня 1942 года до сентября 1945-го служила в эвакогоспиталях 3-го Украинского фронта, где и познакомилась с раненым Григорием Мартыновым, своим будущим супругом (до госпиталя – командиром стрелкового взвода 333-й дивизии).

Григорий Иванович не был новичком на Отечественной войне: она для него началась с 1939 года Финской кампанией и ознаменовалась обморожением рук, ног и лица, двусторонним воспалением лёгких. Кстати, рубцовые изменения лёгочных тканей, образовавшиеся в результате «финской» пневмонии, в конечном итоге сыграли свою роковую роль 52 года спустя, став причиной воспаления и отёка лёгких, от которого отец и умер. Хотя, конечно, самой сильной болью, резко состарившей отца и укоротившей его жизнь, была неожиданная смерть сына. До этого трагического потрясения отец был довольно бойким, жизнелюбивым и, можно сказать, весёлым человеком.

С войны родители вернулись в октябре 1945 года и, не найдя себе пристанища в Артёмовске, вскоре уехали в Камышин, где 1 апреля 1946 года официально зарегистрировали свой брак. О том, сколько мытарств пришлось испытать родителям в поисках своего жилья, можно написать отдельную книгу. Но их лишения в те послевоенные годы вряд ли были чем-то особенным на общем фоне хозяйственно-экономической разрухи и всенародного трудового напряжения, пришедших на смену военному лихолетью и беспримерному ратному энтузиазму. Можно только догадываться, как тяжело было им – молодым супругам с подорванным войной и лишениями здоровьем – самим выстоять, да ещё поставить на ноги одного, а потом и другого сына: воспитать их, выучить – да так, чтобы не было за них стыдно ни дома, ни в столице, чтобы не тяготились их сыновья своим глубинным, народным происхождением, а, наоборот, гордились им!

Женя родился в Камышине 22 мая 1948 года[5]. Ничего сверхъестественного при рождении не произошло: не зажглась над ним новая звезда, не было на новорождённом рубашки, не улыбался он и не пел песен. Разве только доносить его полные 9 месяцев мама не смогла, и потому ей пришлось более трепетно выхаживать слабенького младенца, весившего всего 1 килограмм 900 граммов, постепенно доводя его до нормальной земной кондиции.

Хочу заметить, что мама – хоть и вернулась с войны отличником медицинской службы – была специалисткой ещё в одной области: она хорошо печатала на пишущей машинке и могла вести делопроизводство. И так сложилось, что после госпиталя она уже в медицинских учреждениях не служила, а работала секретарём-машинисткой на нефтебазе, в школе, суде – до тех пор, пока не стала домохозяйкой-пенсионеркой по причине ранней трудовой инвалидности (о которой я уже упоминал).

Помаявшись 5 лет в Камышине и Сталинграде, поменяв несколько мест работы и не видя для себя перспектив, родители с двухлетним Женей снова переезжают в Донбасс. Переезжают, наверно, несколько громковато сказано: просто возвращаются в Артёмовск с двумя чемоданами и железной кроватью – всем нажитым имуществом. Некоторые из сослуживцев и знакомых, кстати, не скрывали порой своего недоумения: как же так – вернуться с войны и не привезти из-за границы никаких трофеев? Ведь иные умудрялись почти вагонами «мародёрствовать», привозя и рояли, и золото, и картины, и мебель… Ну да бог с ними, мародёрами! У отца и мамы были честно купленные в Венгрии позолоченные швейцарские часы (наручные), которыми они очень дорожили и которые ходят до сих пор (уже более пятидесяти лет), – вот и все военные трофеи. Но главное и самое дорогое, что они привезли с этой войны, – это они сами, их любовь и верность друг другу. Верность, которую они пронесут сквозь всю свою долгую и нелёгкую супружескую жизнь, целиком посвящённую детям.

Камышинский роддом на улице Советской в доме № 31 первым услышал голос Евгения Мартынова. Снимок 1997 г.

Самый первый в жизни документ с печатью

Женины музыкальные способности проявились сразу. Звучание отцовского аккордеона заставляло сынишку бросать свои детские игры и с восторгом вслушиваться в музыку. Женя быстро схватывал услышанные мелодии, без принуждения пел, танцевал, выстукивал ритмы танцев и песен. А кроме того, он ещё рассказывал стихи и монологи, услышанные в клубе и кинотеатре, звучавшие по радио.

Позже – в школьном возрасте – в Жене обнаружился дар к рисованию, затем он страстно увлёкся фокусами и охотно показывал их на школьных концертах. Учился Женя хорошо, без особого труда, но музыка постепенно вытеснила все остальные увлечения и пристрастия, включая футбол, в который брат был влюблён с самого раннего детства, подобно всем мальчишкам.

Сначала отец понемногу учил сына играть на баяне, потом на аккордеоне, внимательно следя за симпатиями и наклонностями ребёнка. Когда Жене исполнилось 11 лет, ему (а заодно и отцу для работы) решили купить профессиональный аккордеон. Сколько готовились к этому событию! Обсуждали достоинства и недостатки разных марок инструмента, их размеры, количество регистров, тембровые качества, цены… Но вот аккордеон дома: не старый отцовский, разбитый и постоянно ремонтируемый и не маленький красный, взятый на пару часов у соседа, а свой – с полной клавиатурой, множеством тембровых регистров, мраморного цвета, немецкий!

Закончились отцовские университеты. Появился профессиональный учитель-аккордеонист, известный в городе музыкант, – человек, ставший для Жени первым артистическим кумиром. Имени и фамилии его я, к сожалению, не помню. Знаю, что он закончил Артёмовское музыкальное училище по какой-то другой специальности (не как аккордеонист) и уехал из нашего города.

Должно быть, именно в эти отроческие годы в творческом сознании брата впервые явно проявились эстрадно-песенные наклонности: он стал с удовольствием, без лишних вопросов музицировать перед однокашниками и соседями, словно набираясь опыта для будущих концертных выступлений. Именно тогда Женя получил первые профессиональные навыки музыкальной импровизации и овладел основами техники аккомпанемента в разных тональностях – ибо ему постоянно приходилось подстраиваться под чьё-то «народное» пение и сходу подыгрывать поющему даже в тех случаях, когда звучащий материал был ему совсем неизвестен.

Женя любил аккордеон, любил поиграть на нём и позже – в годы своей славы. И этот замечательный инструмент не стихал в нашем доме в течение двадцати лет, пока отец, «переквалифицировавшись в пианиста», не продал его по дешёвке соседу, не преминув при этом обучить соседского сынишку азам музыкальной премудрости.

Глава III

Но детские вёсны быстро пролетели, и выпускной 8-й класс принёс в семью новые проблемы. Как быть дальше: ехать в неблизкое Ростовское музыкальное училище – поступать в класс аккордеона – или остаться дома и поступить в Артёмовское музучилище на дирижёрско-духовое отделение, где были недоборы духовиков, а класс аккордеона вообще отсутствовал?.. Остановились на втором варианте.

И вот дома совершенно незнакомый инструмент – кларнет: рассохшийся, отечественного заводского производства, шипящий в низах и «киксующий» в верхах. Женя стал приносить новые ноты и книги, зазвучала новая музыка, зашипели старые пластинки на ещё более старом, не помню откуда взявшемся и куда в конце концов подевавшемся патефоне. Появились новые учителя и товарищи.

Громко и не очень стройно отыграл школьный духовой оркестр туш на выпускном вечере, последний раз выступил перед одноклассниками Женя, наполнив спортзал разливами своего аккордеона, и открылась новая глава в биографии: 4 студенческих года в классе преподавателя-кларнетиста Бориса Петровича Ландаря, сыгравшего большую роль в дальнейшей судьбе Евгения.

Как-то Женин сокурсник (теперь заведующий отделом духовых и ударных инструментов музыкального училища) пошутил: «Музучилище – это 4 года мучений, 20 минут позора (на госэкзамене) и ярмо на всю жизнь». Возможно, в этой шутке есть определённая доля истины в отношении кого-то. Но для брата годы учёбы оказались не бесплодными мучениями. Полчаса его выступления на госэкзамене были – не побоюсь преувеличения – праздником и для экзаменационной комиссии, и для слушателей! И не ярмо почувствовал Евгений после защиты диплома, а крылья за спиной – от переполнявшей его душу жажды творчества, от готовности отдать всего себя музыке, сцене, сочинению…

А страсть к сочинению заявляла о себе сильнее и сильнее: Романс для кларнета и фортепиано, Скерцо для кларнета и фортепиано, Прелюдия для фортепиано… Чуткий педагог Б.П. Ландарь сразу оценил талант хрупкого, скромного юноши, каждое утро приходившего в родной подвал музучилища (где обычно разыгрывались духовики), успевавшего иногда подрабатывать на разных «халтурах» и всецело поглощённого музыкой – классической и своей, вырывавшейся из сердца почти неосознанно и интуитивно. Учитель сделал большее, что мог сделать в той ситуации: стал планомерно готовить Женю к поступлению в консерваторию, повёз его в Киев, где когда-то сам учился, показал своим консерваторским педагогам и маститым композиторам. И Борис Петрович не обманулся в своих ожиданиях: одарённость молодого музыканта из провинции признали все, кто его слушал.

К 4-му курсу Евгений вырос в уважаемого всеми музыканта: его фотография красовалась на студенческой доске почёта, ему выплачивали повышенную стипендию, как отличнику учёбы, он стал лауреатом училищного конкурса на лучшее исполнение произведений советских композиторов, ни один праздничный или показательный концерт АГМУ не обходился без его выступления.

Значительных успехов добился брат и в игре на фортепиано, получая неизменно отличные оценки на экзаменах и академконцертах и внутренне сожалея о том, что судьба не предоставила ему возможности заниматься игрой на этом инструменте с самого начала его музыкальной карьеры. Женя до конца жизни был просто влюблён в фортепиано и даже тосковал, когда по каким-либо причинам вдруг оказывался на несколько дней оторванным от объекта своей любви – инструмента, дарившего ему гармонию и красоту, творческое вдохновение и духовное удовлетворение.

Однако, когда пришло время поступления в вуз, дома не было единого мнения, куда же подавать документы. Доска почёта в Артёмовске и похвалы в Киеве – это хорошо. Но вступительные экзамены, где может быть до семи человек на место, – это совсем другое дело. Отец доказывал, что в Киеве «не хватит места своим», а уж тем более Жене, приехавшему в столицу из мало кому известного города Артёмовска, потому лучше ехать в Донецк, Харьков или Ростов… Но Женя рискнул, азартный он был парень.

Помню, как почтальон приносил телеграммы из Киева, сообщавшие об очередной отличной оценке на вступительных экзаменах…

И наконец пришла телеграмма, которая заставила маму заплакать от радости:

«ПОСТУПИЛ ЕДУ=ЖЕНЯ».

Да, это была первая большая семейная радость, которую Женя подарил родителям и мне – десятилетнему брату, только начинавшему что-то понимать в жизни и ещё смутно осознававшему значительность происшедшего. Отец не скрывал гордости – и он имел на это полное право. Столько сил и заботы он вложил в сына! Практически все, небольшие, но громадным трудом собранные сбережения пошли на пошив концертного костюма, поездку в Москву за хорошими кларнетами (немецкой системы «А» и «В»), покупку пианино… И вот сын – студент прославленной консерватории имени П.И. Чайковского!

Глава IV

Но уже в сентябре того же 1967 года из Киева пришла тревожная, отчаянная телеграмма, в которой Женя неожиданно для всех просил:

«ПАПА ПРИЕЗЖАЙ С ПЕНСИОННЫМИ ДОКУМЕНТАМИ ПОМОГИ ПЕРЕВЕСТИСЬ…»

Речь шла о переводе в Донецкий музыкально-педагогический институт.

Отец тут же надел все свои ордена и медали, взял свои и мамины инвалидные и пенсионные удостоверения и отправился в Киев.

Было от чего отчаяться сыну и отцу: новое общежитие на окраине Киева всё ещё не построено, другое тоже далеко от консерватории, и в нём даже кроватей нет, старое общежитие (в центре) переполнено, снимать квартиру или комнату Жене не по карману. Обстановка в общежитской комнате, где сын пока ютился, предстала отцовскому взору во всей своей неприглядности: воздух сизый от сигаретного дыма (а брат и никто в нашей семье не курил и не курит), горы пустых бутылок, колонии тараканов, кровати без белья и два пьяных соседа-студента… Вывод был один – идти к министру культуры Украины и добиваться разрешения на немедленный перевод в Донецк!

Такая уж порода у Мартыновых: если решат, что надо, значит, надо, – вздохнут, сожмут кулаки и от своего не отступятся.

Донецк встретил киевского студента значительно приветливее и стал для брата третьим (после Камышина и Артёмовска) родным городом. Здесь талант прилежного студента Мартынова раскрылся ярко и многогранно. Евгений успешно выступил на республиканском конкурсе исполнителей на духовых инструментах, о Мартынове заговорили как о прекрасном кларнетисте и саксофонисте, перспективном дирижёре, интересном и самобытном композиторе и… очень даже неплохом певце. Женя с годами учёбы всё сильнее увлекался эстрадной и джазовой музыкой (помимо классической, разумеется) и как-то между прочим, но всё более настойчиво стал появляться на эстраде с микрофоном в руках.

Будучи простым в общении и добродушным парнем, он, отвечая на похвалы друзей в адрес своего вокала, всегда весело улыбался и, гордо расправив плечи, в шутку представлялся:

– Том Джонс в таблетках!

И для смеха, принимая атлетическую позу, мог ещё добавить:

– Геракл в засушенном виде!..

А Том Джонс действительно всю жизнь был у брата любимым эстрадным певцом, чей репертуар он почти весь перепел на студенческих концертах, вечерах и танцах тех юношеских лет, прожитых им в Донецке.

Однако необходимо отметить, что увлечение зарубежной эстрадной и джазовой музыкой отразилось в творчестве брата лишь внешними, стилистическими чертами, характерными для эстрады той, конкретной, эпохи рубежа 60–70-х годов, времени Жениной молодости. Основной же родник, питавший творческие корни таланта Евгения Мартынова, – это, безусловно, русские и украинские народные песни, которые он слышал, играл и пел буквально с самого своего рождения. А наиболее совершенными художественными формами профессионального песнетворчества, являвшимися для брата направляющим ориентиром, были песни советских композиторов – Б. Мокроусова, В. Соловьёва-Седого, М. Фрадкина, А. Пахмутовой, Г. Пономаренко – и, конечно же, песни и романсы М. Глинки, П. Чайковского, Н. Лысенко, Ф. Шуберта, Э. Грига…

Женин педагог, доцент Евгений Васильевич Сурженко, сам отличный, «играющий» кларнетист, привил своему ученику вкус к точной фразировке, чистейшей интонации и максимальной эмоциональной наполненности исполняемого мелодического материала. Позже, когда Евгений Мартынов «вовсю распоётся» на нашей эстраде, мастерство и культура его звуковедения будут ярко выделять его из среды окружающих эстрадных певцов, в большинстве своём, наверное, вообще не знающих, что такое «фразировка», «динамика», «агогика», «окраска и филировка звука» и тому подобные академические тонкости. Защищая диплом об окончании ДГМПИ, Женя исполнил на госэкзамене Концерт для кларнета с оркестром Моцарта, Рапсодию для кларнета и фортепиано Дебюсси, Фантазию для кларнета Гидаша, Патетическое трио для кларнета, фагота и фортепиано Глинки, а также своё Скерцо – «на десерт». Это был 1971 год. А осенью 1970 года в Донецке состоялся областной фестиваль комсомольской песни, на котором с успехом были исполнены две самые первые Женины песни-баллады на стихи его институтских сокурсниц Л. Жидель и Т. Киреевой – «Баллада о комсомольцах Донбасса» и «Песня о Родине». Правда, на этом фестивале, посвящённом VI областному слёту студенческих отрядов, песни исполнил не автор, а студент вокального отделения института В. Козак.

В апреле славного 1970 года в адрес родителей пришло письмо из института.

Уважаемые Нина Трофимовна и Григорий Иванович!

Сердечно поздравляем вас с великим юбилеем – 100-летием со дня рождения В.И. Ленина – и благодарим за хорошее воспитание вашего сына.

Евгений является примером для студентов в учёбе и общественной жизни института, хорошим комсомольцем. Желаем вам доброго здоровья, счастья в жизни и успехов в работе. Надеемся, что и впредь своим родительским влиянием будете оказывать нам помощь в воспитании сынов и дочерей нашей Родины.

Ректор, и. о. профессора Б. Манжора

Секретарь парторганизации М. Овчинникова

Секретарь комсомольской организации Г. Киреев

Председатель профкома Ю. Филатов

У брата в институте была примечательная кличка, которая нравилась всем и ему самому, – Подарок. И родилась она с первого дня появления Жени в Донецке. Сам факт перевода в институт киевского студента был воспринят ректоратом как подарок судьбы, ибо, при всём уважении к музпеду, киевские консерваторские наборы были классом выше донецких. И Подарок действительно не разочаровал ни товарищей, ни педагогов.

Вся семья и сестра мамы Тамара Трофимовна (крайняя слева). Самый «важный», на табуретке, – будущий автор этой книги. Август 1958 г.

В нашем домашнем архиве хранится документ, относящийся к заключительному периоду Жениной учёбы в Донецке. Вот его содержание.

ВЫПИСКА

из протокола № 3 заседания Совета Донецкого государственного

музыкально-педагогического института

от 30 октября 1970 г.

СЛУШАЛИ: Заявление студента IV курса оркестрового факультета тов. Мартынова Е.Г. о досрочном окончании института.

ПОСТАНОВИЛИ: В связи с успешной учёбой разрешить студенту Мартынову Е.Г. досрочно выполнить учебный план и сдать госэкзамены в 1971 году.

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА, и. о. проф. МАНЖОРА Б.Г.

УЧЁНЫЙ СЕКРЕТАРЬ, доцент БИЛЫК В.Ф.

Музыкально-педагогическую пятилетку – в 4 года! Женя цель поставил и достиг её, успешно и досрочно закончив институт и получив рекомендацию для поступления в аспирантуру по специальности – кларнет.

И опять распутье: аспирантура Киевской, Ленинградской или Московской консерватории (где Мартынова уже знали и ждали как первоклассного кларнетиста), дирижёрский или композиторский факультет столичных консерваторий (куда Евгению настойчиво советовали поступать донецкие музыканты за отсутствием таковых факультетов в ДГМПИ[6]) или… эстрада. Этот третий путь был заманчивым, новым и для Жениных педагогов неожиданным, хотя брат уже не впервые менял, а вернее, расширял свой творческий профиль: аккордеонист, кларнетист, саксофонист, дирижёр, композитор и наконец – эстрадный певец в Государственном концертно-гастрольном объединении РСФСР «Росконцерт».

Правда, период вышеупомянутого распутья, приведший в конечном итоге к Росконцерту, продлился больше года. В течение этого времени брат руководил эстрадным оркестром Донецкого Всесоюзного научно-исследовательского института взрывобезопасного оборудования. Профессиональным или самодеятельным был этот оркестр, сказать трудно. Дело в том, что в те годы любая крупная и богатая организация стремилась иметь в своём штате хороший художественный самодеятельный коллектив: часто это были духовые и симфонические оркестры, большие хоры, драматические театры, ансамбли народных песен и танцев… И, как правило, больше половины состава (а то и весь состав) таких коллективов «народного творчества» комплектовался из профессионалов. Порой в штат рабочих заводов, шахт и фабрик вводили целиком оркестры студентов музучилищ или консерваторий, чтобы таким образом занять на смотрах самодеятельного творчества почётные призовые места и тем самым поднять авторитет предприятий и их руководителей, якобы воспитавших мастеров культуры из мастеров отбойного молотка. Так или иначе, Женя в Донецке со студенческих времён подрабатывал (а выражаясь по-студенчески, подхалтуривал) руководителем самодеятельных музыкальных коллективов и за 4 года работы в этой сфере, можно сказать, вошёл во вкус: его подопечные становились лауреатами городских, областных и даже республиканских конкурсов; он почувствовал, какие песни люди охотнее поют, чему отдают предпочтение в выборе репертуара; сам познакомился с неизвестным ему пластом современного народного песнетворчества; услышал, как звучат его собственные песни в самодеятельной среде и как их принимает публика.

Однако сокровенные творческие устремления и надежды заставляли молодого музыканта ехать в Киев, Ленинград, Москву – себя показывать и знаменитых музыкантов слушать, брать уроки у столичных профессоров и продолжать заниматься и заниматься, не представляя, однако, в какую сторону эти «спонтанные движения» выведут.

Песня пересилила как-то сама собой – легко, естественно и бесповоротно. Словно иначе быть и не могло.

Глава V

По рекомендательному письму донецкого дирижёра, имя которого, увы, стёрлось в моей памяти (кажется, брат называл фамилию Хаславский), Женя едет в Москву, к Майе Кристалинской – очень популярной в те годы эстрадной певице. Майя Владимировна тепло встретила парня из Донбасса и не только на словах оценила достоинства его песен и голоса. Женя рассказывал, что, когда весной 1972 года Кристалинская впервые исполнила его песню «Берёзка» на стихи С. Есенина и представила молодого композитора публике в знаменитом столичном театре эстрады, он ощутил от горячих аплодисментов и добрых улыбок в свой адрес такое счастье, которого до тех пор не испытывал.

Видя успех «Берёзки», певица предложила брату положить на музыку стихи Марка Лисянского «У песни есть имя и отчество», что Женя быстро и успешно сделал. Удовлетворённая результатом, Майя Владимировна записала новорождённую песню на Всесоюзном радио, и появление этого опуса в популярной воскресной радиопередаче «С добрым утром» стало для брата важным событием.

Именно Майя Кристалинская, чей эстрадный авторитет был тогда очень высок, направила «хорошо поющего композитора» в Росконцерт, предварительно отзвонив кому следовало и сделав талантливому парню самую лестную рекомендацию. Прослушивание в Росконцерте прошло успешно: Женю решили испытать в качестве солиста-вокалиста в сборной эстрадной программе, предложив, однако, поработать пару месяцев бесплатно (что было обычным явлением, когда дело касалось новичков из провинции). В первые свои гастроли – по Сибири и Дальнему Востоку – Евгений Мартынов поехал в июне 1972 года вместе с другими восходящими звёздами советской эстрады: молодыми Львом Лещенко, Валентиной Толкуновой, Светланой Моргуновой, Геннадием Хазановым (и только что созданным Владимиром Чижиком джазовым ансамблем «Мелодия», тогда ещё существовавшим автономно внутри эстрадного оркестра ВР и ЦТ под управлением В. Людвиковского).

Судьба тут же связала брата с московскими поэтами Павлом Леонидовым и Давидом Усмановым, с которыми он написал свои первые «московские» песни. Песенный багаж, привезённый Женей из Донецка, был внешне невелик, но в этом багаже уже имелись такие песни, как «Колыбельная пеплу» (на стихи Ю. Марцинкявичюса) и «Баллада о матери» (на стихи А. Дементьева), а также уже отмеченные мной «Берёзка» и «У песни есть имя и отчество». Кроме того, ждали своего часа неподтекстованные мелодии, которым предстояло в скором времени, соединившись со стихами, стать популярными песнями. Я помню, как в донецкий период своего творчества Женя, погрузившись в поэтические сборники, пытался найти стихи, созвучные его песенным замыслам. И вот однажды, в 1971 году, в его руки попало стихотворение Андрея Дементьева, потрясшее молодого композитора своим острым и глубоким сюжетом, простым и точным языком, эмоциональной открытостью и публицистично-репортажной динамичностью, свойственной больше не поэтическим формам, а газетной хронике военных лет… Песня «Баллада о матери» – это, без преувеличения, шедевр советской песенной классики. Она быстро зазвучала на самых различных концертных площадках (сначала в Донбассе, а затем по всей стране), буквально ворвалась в телерадиоэфир, была записана на грампластинки многими исполнителями – в том числе и молоденькой певицей из западноукраинского села Маршенцы Софией Ротару. Именно в её исполнении «Баллада» впоследствии прозвучала на заключительном концерте всесоюзного телефестиваля «Песня-74».

Интересно вспоминать те годы сейчас, вспоминать отношение к эстрадному феномену Евгения Мартынова различных инстанций, редакций, конкретных людей «сверху», пытавшихся причёсывать все и вся под одну стандартную гребёнку, ставить всех достойных, но молодых в конец длинной очереди именитых авторов, увешанных множеством званий, орденов и медалей, дававшихся в те годы ветеранам в самом обильном количестве. Даже Тихон Николаевич Хренников, который потом не раз помогал Жене (в частности, ходатайствами и письмами в различные «высокие» организации, от которых зависело решение жилищных и бытовых проблем), помогал и после смерти Евгения его семье, – даже он не сразу оценил «Балладу о матери», высказавшись в своём докладе на Объединённом пленуме правлений Союза композиторов СССР и Союза композиторов РСФСР о Мартынове как о «композиторе, не лишённом способностей», но «упорно культивирующем надрывно-душещипательные мелодические обороты» и «мелодраматизм». Примечательно, что на съёмках вышеупомянутого концерта телефестиваля «Песня-74» Женю обозвали Николаем, а потому при монтаже программы чужое имя пришлось вырезать, и в результате только один автор в концерте оказался безымянным и к тому же без звания «композитор» – Мартынов.

А до этого, в 1973 году, Евгений Мартынов был официально зачислен в штат артистов московского эстрадного оркестра «Советская песня» при Росконцерте. Тарификационная комиссия установила ему разовую концертную вокальную ставку солиста оперетты и эстрады в размере 13 рублей, а также разовую инструментальную ставку артиста эстрадного ансамбля в размере 6 рублей. Хоть ставки за концертные выступления (в смешанном концерте) были, мягко говоря, невысокими, но Женя с удовлетворением воспринял тот факт, что стал «вокалистом первой категории»… В июне того же года он завоевал звание лауреата Всесоюзного конкурса исполнителей советской песни в Минске, исполнив там песни «Тёмная ночь» (Н. Богословского на слова В. Агатова), «Летят перелётные птицы» (М. Блантера на слова М. Исаковского) и свою «Балладу о матери», благодаря которой получил также и приз зрительских симпатий.

В работе конкурсного жюри принимали участие очень авторитетные деятели культуры, среди них: И. Лученок, Ю. Силантьев, Э. Хиль; председательствовала А. Пахмутова. Следует заметить, что «Баллада» к тому времени была уже широко известна любителям эстрады, прежде всего по удачному выступлению на всесоюзном телефестивале «Алло, мы ищем таланты!» молодой исполнительницы из Днепропетровска Людмилы Артёменко, ставшей лауреатом престижного молодёжного телетурнира. Желанная и в результате минской победы осуществившаяся поездка в Берлин на X Всемирный фестиваль молодёжи и студентов (в июле – августе 1973 года), куда Евгений Мартынов отправился в качестве председателя музыкального салона советской делегации, позволила брату ощутить ещё большую уверенность в правильности выбранного им пути. Последовавшие после фестиваля обширные гастроли по стране, успешное выступление на телевизионном конкурсе «Молодые голоса», участие в телепередачах и радиопрограммах, первые публикации песен в популярных нотных и журнальных изданиях, лестные отзывы в печати – всё это укрепляло брата в его творческих дерзаниях, он буквально на глазах превращался в «красивого лебедя» (хотя «гадким утёнком» он никогда не слыл).

Открытые в себе недюжинные вокальные данные вдохновляли брата и на серьёзные занятия вокалом. Он ещё в институте брал неофициальные уроки пения у своих товарищей-вокалистов, студентов дирижёрско-хорового факультета. Теперь же, имея профессиональную школу дыхания (она у вокалистов и духовиков, по сути, одинакова), распевшись на эстраде, получив официальный статус вокалиста, подтверждённый лауреатским дипломом и, главное, принятый и поддержанный широкой слушательской аудиторией, – теперь Женя стал брать уроки у профессиональных московских педагогов, у известных певцов и даже у солистов Большого театра. Помнится, голос брата настолько окреп, что от его верхних «соль», «ля-бемоль», «ля» резонировали стёкла в окнах и плафоны на люстре, а когда данные ноты брались в полный голос (forte), у меня даже уши закладывало.

Женя регулярно распевался, делал специальную гимнастику и физические упражнения для разогрева и тренировки дыхательно-голосового аппарата… Однако в ноябре 1973 года в работе этого – очень чувствительного и ранимого – аппарата произошёл неожиданный для брата сбой: врачи диагностировали «переутомление голосовых связок с предузелковыми образованиями на них» (все вокалисты знают, чем сие чревато). Было предписано полное двухнедельное молчание и трёхмесячное воздержание от пения. Женины вокальные наставники и до этой «осечки» убеждали своего неопытного юного коллегу пройти консерваторскую школу пения, чтобы стать настоящим оперным певцом (лирическим тенором), ведь все способности к тому были налицо. А теперь они почти требовали бросить «эстрадную самодеятельность» – пока не поздно – и после выздоровления идти прямым ходом в консерваторию.

Озадаченный, брат приехал помолчать в Артёмовск, а заодно подлечиться у очень хорошего местного ларинголога Д.Г. Соловья (который за полгода до того филигранно вырезал мои большие гланды, мучившие меня 16 лет). Но дома Женя дольше двух недель не задержался, полечился в Москве ещё месяц и начал понемногу входить в форму под наблюдением лор-врача поликлиники Большого театра. Перспектива консерватории и исполнителя партии Ленского в «Евгении Онегине» брата, скажу откровенно, не очень привлекала, но выводы кое-какие он для себя сделал: не стал лезть в предельно верхнюю тесситуру и силой втискивать свой характерный баритональный тенор (или лирический баритон) в строго регламентированные академической школой диапазонные рамки, предъявляемые оперному певцу, перестал форсировать звук, облегчил его в нижнем регистре, не пел – как это бывало прежде – без распевки и на протяжении нескольких часов подряд, впредь не пытался подогнать тембр голоса и манеру исполнения под чужие – «звёздные» – образцы, стал намного профессиональнее, требовательнее и бережнее относиться к своему вокалу. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло.

К февралю 1974 года наш лауреат 3-й премии всесоюзного конкурса вернулся, полный здоровья и энергии, в «концертный строй». По молодости ему ещё было в удовольствие кататься гастролёром по необъятным просторам Родины, постоянно «скакать» через часовые пояса, запросто пересекать параллели и меридианы, почти каждый день просыпаться на новом месте, в новой гостинице.

На вечере интернациональной дружбы студент 3-го курса ДГМПИ Евгений Мартынов блистал и как инструменталист, и как вокалист

Первые песни – и первое их признание. 1970 г.

На Всесоюзном конкурсе исполнителей советской песни в Минске. Июнь 1973 г.

Чтобы читатель мог явственнее ощутить тот режим деятельности, в котором творили артисты-филармонисты в 70-е годы, обнародую одно из коротких писем Евгения Мартынова (пространные письмена брат не писал).

1 февраля. (1974 г.)

Здравствуйте, дорогие Мама, Папа и Юрочка. У меня всё хорошо; целый месяц мотался, продвигал песни и различные записи. Снялся в передаче «В добрый путь». Обязательно смотрите эту передачу – очень интересная. Она где-то будет идти в конце февраля (25–27 февраля). Там мои песни будут петься. Сейчас я пишу из Челябинска, у нас здесь пересадка по дороге на Читу.

План гастролей: Чита – 2–5 февр.,

Благовещенск – 7–10,

Южно-Сахалинск – 19–28,

Владивосток – 2–11 марта,

Улан-Удэ – 13–16,

Иркутск – 17–23,

Красноярск – 25–31.

Если будешь писать мне, пиши на главпочтамт до востребования.

На этом краткое письмо кончаю. До свидания.

Целую Всех.

Женя

Сейчас организовать и осуществить подобные концертные турне, в которых были бы задействованы 40–50 гастролёров (с инструментами, аппаратурой, сценической бутафорией, кофрами), никакому российскому учреждению не под силу. Да и нынешней эстрадной молодёжи такой график работы ни за что не осилить, тем более на условиях оплаты по государственным концертным ставкам (впрочем, таковых теперь вообще не существует)… Но оставим пока что новые времена и снова перенесёмся в песенные семидесятые.

В 1973 году поэт П. Леонидов эмигрировал в США, тем самым перечеркнув своим творениям дальнейшую жизнь в СССР (в годы холодной войны иначе быть не могло). Женя, помаявшись с песнями на его стихи и везде встречая «опущенный шлагбаум», был вынужден сделать новые подтекстовки под мелодии леонидовских песен. Мне очень нравилась тогда «свежеиспечённая» песня на стихи Леонидова «Когда был май», претендовавшая по всем признакам на шлягерную популярность. И музыкально, и поэтически она предвосхищала весеннюю цветущую образность, которая пару лет спустя станет характерной для творчества Мартынова. Это ясно прочитывается в четырёх строках припева той, ни разу не спетой на публике, но запомнившейся мне песни:

Когда был май, цвела хмельная,Цвела обманная сирень.И я сама не знаю,Зачем влюбилась вдруг в тот майский день.

Впоследствии, после новой подтекстовки, сделанной Андреем Дементьевым и Давидом Усмановым, мелодия старого проекта зазвучала в песне «Твоя вина». Хорошо исполняли эту песню Аида Ведищева, София Ротару, Нина Бродская, Ирина Понаровская, однако уход из «цветущей» поэтической сферы в узкопсихологическую несколько сковал мелодию (на мой взгляд и слух, разумеется) и в общем результате, возможно, сыграл «в минус».

Пришлось перетекстовывать даже те песни, которые были уже известны слушателям. Так, например, «Моя любовь» – из репертуара джазовой певицы Гюли Чохели, – прозвучавшая в 1972 году по Центральному телевидению (первая мартыновская «телеэфирная ласточка»), стала песней «Я жду весну», войдя в репертуар Анны Герман, Валентины Толкуновой, эстонской джазовой певицы Хейди Тамме. А София Ротару, выпустив «Мою любовь» на своей дебютной долгоиграющей пластинке (тоже первая для брата «ласточка» – теперь граммофонная), включила в свой второй диск-гигант – «Я жду весну». Эта песня стала началом активного творческого содружества Мартынов – Дементьев, до этого бывшего, если можно так выразиться, пассивным и имевшего в своём арсенале помимо «Баллады о матери» лишь песню «А я без Волги просто не могу!», тоже написанную Женей на готовые стихи, но взятые им уже не из журнала (как «Баллада»), а из подаренного поэтом авторского сборника.

Андрей Дмитриевич охотно писал песенные стихи и в соавторстве с другими коллегами по перу – Д. Усмановым (как в примере с песней «Твоя вина») и А. Пьяновым. Если Давид был другом Жени, соратником по концертно-гастрольной деятельности (конферансье в оркестре «Советская песня»), то Алексей Пьянов был другом и земляком Дементьева, его заместителем по работе в журнале «Юность».

Много песен написано Женей с этими поэтами в период с 1973 по 1978 год: «Трубка мира», «Если сердцем молод», «Письмо отца», «Ты приносишь мне рассвет», «Царевна с нашего двора», «Страна моя, надейся на меня!», «Расскажи мне, мама…», «Ах, как хочется влюбиться!», «Так держать!», «Летом и зимой», «Праздник юности»…

Но если быть объективным, то нужно признать, что ни одна из них по своей популярности не может соперничать с «Лебединой верностью» – визитной карточкой Мартынова и Дементьева. Долго пристреливались к своему «лебединому» замыслу авторы, пока не воплотилась их идея в драматическую песню-балладу о любви и верности – песню, со сказочной быстротой прославившую своих создателей.

На творческом вечере в Центральном доме литераторов впервые исполненные песни «Лебединая верность» и, на бис, «Яблони в цвету» (стихи Ильи Резника) были так горячо приняты слушателями, что Женя, как он потом признался, «окончательно и бесповоротно поверил в свою эстрадную звезду – и как композитор, и как певец»!

Глава VI

Вот и подошли мы к году 1975, – году, ставшему Олимпом для Евгения Мартынова, явившему советской эстраде обладателя «Золотой лиры-75» – «Гран-при» X международного конкурса эстрадной песни «Братиславская лира». Впервые победу на этом конкурсе одержал представитель СССР, исполнивший свою песню «Яблони в цвету». А ведь поездке в Братиславу предшествовала нешуточная баталия с военным комиссариатом, постоянно присылавшим свои повестки, несмотря на Женино законное право на отсрочку «по семейным обстоятельствам». Но тогда, в 1975-м, брату исполнялось 27 лет, и для военкомата, имевшего свои планы и нормативы, оставалась последняя возможность отправить-таки призывника в армию – весенний призыв. Музы, говоря коротко, победили (правда, не без содействия сильных мира сего).

Первая пластинка-миньон с песнями Евгения Мартынова в авторском исполнении (в которую вошли песни: «Лебединая верность», «Яблони в цвету» и «Наш день», на стихи А. Дементьева) вышла несколькими, огромными для тех лет, тиражами и принесла молодому композитору и певцу всенародную популярность и объективное признание эстрадного мира. Неожиданно для самого автора его песни стали исполнять зарубежные артисты. Из ВААПа (Всесоюзного агентства по авторским правам) стали поступать извещения об исполнении песен Мартынова в самых различных частях света: во всех социалистических странах, в Финляндии, Испании, Англии, Канаде, США, Японии…

В следующем, 1976 году – новая победа: серебряная медаль на международном конкурсе исполнителей эстрадной песни «Золотой Орфей» в Болгарии, где Женя исполнял две болгарские песни и свою «Алёнушку» (на стихи А. Дементьева). Помимо того, лауреатские звания сопровождались специальными дипломами и призами к ним: «За элегантность», «За артистическое обаяние», «За телегеничность»…

Это был успех! Успех с большой буквы. Круто изменивший атмосферу вокруг имени Евгения Мартынова, но не изменивший самого Евгения и не устранивший почти никаких его житейских неудобств. Всё так же брат снимал комнату (а потом квартиру) без пианино. Всё так же записывал где-то в дороге и в гостиницах ноты на клочках ненотной бумаги. Записывал, чтобы, добравшись наконец где-нибудь к инструменту, выплеснуть из души чудесную мелодию, давно просившуюся наружу и заявлявшую о себе навязчивой попевкой; чтобы по приезде в Москву или Артёмовск быстренько «набросать» клавир, удивлявший совершенством и законченностью, хотя для его «шлифовки» у автора, казалось, не было ни времени, ни возможностей.

Генеральный директор фирмы грамзаписи «Мелодия» В.В. Сухорадо, бывший в те годы заведующим отделом культуры ЦК ВЛКСМ и принявший большое участие в судьбе будущего лауреата премии Ленинского комсомола, однажды с улыбкой рассказывал:

– Женю не надо упрашивать что-либо спеть или сыграть. Он сам набрасывается на фортепиано и музицирует взахлёб, словно боится, что его вдруг отнимут от инструмента. Играет и поёт, предваряя песню фразой: «А вот ещё новая песня»…

Нужно сказать, что Жене везло на друзей и доброжелателей, несмотря на сильный отряд недругов в редакциях телерадио и в Союзе композиторов. Брат всегда с благодарностью и уважением говорил о писателе Борисе Полевом (до 1981 года занимавшем должность главного редактора журнала «Юность»), Евгении Тяжельникове (тогда пребывавшем на посту генерального секретаря ЦК ВЛКСМ), Владиславе Казенине (заместителе председателя правления Союза композиторов России в 70–80-х годах, первом заместителе министра культуры СССР), Юрии Саульском (очень известном песенном и джазовом композиторе, дирижёре и музыковеде), Людмиле Зыкиной (поистине народной артистке, авторитетной и, наверное, самой титулованной в нашей стране), генерал-полковнике бронетанковых войск СССР Д.А. Драгунском (дважды Герое Советского Союза), подполковнике Л.В. Мее (потомке знаменитого литератора XIX столетия, заместителе военного комиссара Москвы в ту пору), об Иосифе Кобзоне…

В адрес своего друга и старшего коллеги по эстраде И.Д. Кобзона Женя часто говаривал добрую шутку:

– Самый русский еврей Советского Союза.

Для брата понятие «русский» действительно объединяло в себе самые возвышенные и добрые качества. Женя был патриотом от русого волоска на своей голове до отчаянного, почти испоконвечного, риторического вопроса, не раз вырывавшегося из его уст в последние месяцы жизни:

– Что же делать?.. Русская песня гибнет, «рак-музыка» и «Утренняя пошлость» (передача «Утренняя почта») её окончательно доконают. «Песня года» совсем превращается в «Песню гадов»!..

Однажды, поздним вечером, после записи Жениной песни на радио Кобзон спросил композитора:

– Подбросить тебя куда-нибудь? Я на машине.

Женя, устало улыбнувшись, ответил:

– На Курский вокзал, если можно.

– Куда уезжаешь?..

– Да нет, я сегодня там ночую…

И это не было шуткой. На следующий же день Иосиф повёл Евгения к секретарю ЦК ВЛКСМ Б.Н. Пастухову, затем – к зампреду Моссовета С.М. Коломину. И дальше квартирные дела пошли как по маслу: буквально через неделю Женя внёс деньги в жилищно-строительный кооператив, а через полгода получил ордер на новую двухкомнатную квартиру.

13 лет спустя Иосиф Давидович, народный артист СССР, депутат Верховного Совета СССР, возвратившись в Москву из США после гастролей, сразу позвонил по телефону в осиротевший Женин дом и спросил Эллу – жену (а теперь вдову) Евгения Мартынова:

– Нужна ли моя помощь? Я, к сожалению, узнал о вашем горе в Нью-Йорке, из тамошней газеты, и потому не мог быть на похоронах и помочь чем-нибудь сразу же. Я завтра собираюсь поехать к Жене на кладбище, мне сказали, что он на Новокунцевском, прямо у входа…

А тогда, в 1978 году, Женя, счастливый, въехал в свою квартиру на втором этаже дома № 32 на Большой Спасской улице, – квартиру, куда в первую очередь он ввёз кабинетный рояль, предмет своих многолетних мечтаний.

– Теперь можно и жениться, – в шутку и одновременно всерьёз сказал брат.

19 августа 1978 года – день его свадьбы с девятнадцатилетней, симпатичной, – можно даже сказать, красивой, – горячо и верно им любимой девушкой из Киева – Эвелиной (в девичестве Старенченко, как мы уже знаем из «Автобиографии»). Зеркальный зал ресторана «Прага» буквально ломился от гостей, цветов, улыбок, поздравлений! Женя весь вечер прикасался к бокалу только символически, потому что в конце торжества должен был петь сам: так он для себя решил и держал в тайне этот сюрприз для всех. И вот Женя поёт! Поёт самозабвенно, переполняемый любовью и радостью. Поёт для счастливой супруги. Для друзей и близких, искренне желающих ему счастья и удачи в семейной жизни – следующей главе в судьбе…

Женя любил делать сюрпризы. Рад был удружить всем и всегда. Предлагал услугу сам, первый, не дожидаясь просьбы об этом. Элла часто рассказывала, как супруг эффектно преподнёс ей сюрприз «умения плавать». Дело в том, что он долгое время не умел плавать (как и я, между прочим) и очень тяготился этим своим недостатком, решив-таки научиться во что бы то ни стало. Научился. Но как: чтобы никто из близких об этом не знал… И наконец, летом 1988 года, приехав с женой в Сочи и сразу придя на пляж, Женя с разбегу бросается в воду и плывёт «в море»! Ужасу супруги нет предела: то ли кричать, звать на помощь, то ли самой в море бросаться?! А он сделал круг, спокойно вышел на берег, как ни в чём не бывало, и лёг загорать. Мол, а что тут особенного?..

Появился свой дом, появились новые друзья, новые поэты-соавторы, новые песни. Содружество Мартынов – Дементьев продолжало являть на свет свои откровения: «Отчий дом», «Натали», «У Есенина день рождения», «Прости», «Ласточки домой вернулись»… Самые именитые и популярные поэты предлагали молодому композитору свои стихи и охотно подтекстовывали его мелодии. Это И. Кохановский, В. Харитонов, А. Вознесенский, С. Островой, Л. Дербенёв, М. Пляцковский, Н. Добронравов… Повсюду звенели Женины песни: «Я тебе весь мир подарю», «Соловьи поют, заливаются…», «Начни сначала», «Чайки над водой», «Весёлый зонтик», «Песня о моей любви»… Не смолкали и «старые мартыновские шедевры» (сейчас бы сказали: вчерашние хиты), порой мешая новым опусам зазвучать в полный голос.

Август 1978-го

«Сколько тебя я лет искал!..»

(Е. Мартынов)

Появились поклонницы с чемоданами и раскладушками, ночевавшие прямо у двери квартиры № 404. Смешно и трогательно вспоминать тех девушек, звонивших и писавших брату, признававшихся ему в любви, доказывавших мне со слезами на глазах, что такой верно любящей женщины, как она, Женя нигде никогда не найдёт, и потому умолявших меня помочь им встретиться с их возлюбленным и недоступным идеалом. Чего только в посылках не присылали: и вязаную одежду, и варенье, и пироги, и сувениры, и Женины портреты, и альбомы, посвящённые любимому артисту, и стихи о нём и для него!..

Телефон не смолкал. Женя к нему не подходил, отвечала Элла, я и родители.

Неизвестные голоса вещали мне в трубку:

– …Евгений, не обманывайте, это вы, я вас ни с кем не спутаю!..

А с Эллой разговаривали твёрдо и решительно, требуя незамедлительно позвать к телефону мужа:

– …Я знаю, он дома!.. Не надо ничего передавать, дайте ему трубку!.. Кто я? Я его знакомая, но по имени он меня не знает!..

Приходилось Жене, иногда всё-таки бравшему трубку, и подлости выслушивать:

– …Эллы нет? А вы знаете, где она?.. – И голос с другого конца телефонного провода подробно и «добросовестно» докладывал, где, зачем и с кем сейчас Женина супруга.

А Элла сидела рядом, безмятежно склонив голову на плечо мужу, и, ничего не подозревая, смотрела телевизор. Бывало и наоборот: подобное кто-то рассказывал Элле, а её безгрешный муж всё это с интересом слушал в другую трубку, находясь в соседней комнате, хотя, по рассказам телефонного «агента-абонента», должен был находиться там-то и там-то, у такой-то и с такой-то…

Глава VII

Когда я впервые приехал из Донецка в Женину новую квартиру – поздним вечером, накануне его 30-летия, – брат серьёзно и значительно сказал Элле (я запомнил даже тон сказанного):

– Кис, дай Юре лучшее бельё, новое одеяло и самую большую подушку!.. Это мой родной брат.

Женя никогда не забывал обо мне, из всех своих поездок и гастролей обязательно привозил что-нибудь младшему брату.

Между делами, негромко и деликатно, он не забывал спросить меня – и при этом упредить мой ответ:

– У тебя деньги есть?.. Возьми сам, сколько тебе надо. Ты знаешь, где они лежат. Не экономь.

Но самое главное, конечно же, не деньги и не заграничные вещи. Женя искренне считал меня куда более талантливым, нежели он сам, говоря всем об этом! Хотя каковы у него были основания к тому, я очень смутно представлял, несмотря на свою природную заносчивость и юношескую задиристость.

– Мой брат должен учиться в Москве! – сказал Женя и всё со своей стороны сделал, чтобы так это и было: повёл меня на прослушивание к композитору Игорю Васильевичу Якушенко, представил в отделе культуры ЦК ВЛКСМ, организовал встречи с заведующим кафедрой композиции института имени Гнесиных Николаем Ивановичем Пейко и с заведующим такой же кафедрой в Московской консерватории Альбертом Семёновичем Леманом, следил за моими занятиями с ними до поступления в консерваторию и за творческими успехами в бытность мою уже московским студентом.

Я с удовлетворением смотрел на Женю, когда после отчётного концерта студентов консерватории во Всесоюзном Доме композиторов к нему подходили коллеги и поздравляли с «достойным братом», а он, искренне и чистосердечно радуясь похвалам в мой адрес, отшучивался:

– Моя, мартыновская порода!.. Но, правда, настырный, чёрт!..

Когда же после исполнения оркестром Вероники Дударовой моей дипломной симфонии Женя публично – под аплодисменты слушателей, в Большом зале консерватории – вручил мне букет цветов (улыбаясь, но одновременно стараясь выглядеть как можно серьёзнее), я был истинно счастлив, хоть и скрывал «по-деловому» свои чувства.

До последнего своего дня брат искренне переживал за меня, за мою неустроенность в 33 года, всё делал, чтобы помочь мне в решении жилищных проблем, постоянно висевших над моей головой дамокловым мечом и до писания этих строк так окончательно и не разрешившихся.

– Как там у тебя дела с квартирой? Что-нибудь движется? – это был его традиционный ко мне вопрос в последнее время.

Регулярно знакомясь с прогнозами гороскопа и моими в соответствии с ним перспективами на предстоящую неделю – месяц – год, Женя часто и неподдельно сокрушался:

– Когда же это закончится: трудности, проблемы, испытания на прочность?.. А главное, в результате всё останется без изменений и, как пишут, вернётся на круги своя!..

Об отношении брата к родителям коротко не расскажешь. Но о них он помнил постоянно, не жалея для отца с матерью своего внимания, времени и средств.

Мама до сих пор хранит короткие, но регулярные телеграммы, которые Женя посылал во время гастролей при переезде из города в город, типа:

«ВСЁ ХОРОШО ЖИВУ ГОСТИНИЦЕ УКРАИНА=ЖЕНЯ».

Поначалу подобная периодично-серийная корреспонденция даже вызвала на почте подозрение: уж не шпионские ли это шифровки?.. Да, впервые демонстрировавшийся по ЦТ телефильм «Семнадцать мгновений весны» невольно провоцировал людей и на такие «детективные» мысли. Что поделаешь…

Хранится и телеграмма, датированная 11 июня 1973 года. Второй раз в жизни Женино послание заставило маму расплакаться от радости:

«ЗАВОЕВАЛ ЗВАНИЕ ЛАУРЕАТА ВСЕСОЮЗНОГО КОНКУРСА ИСПОЛНИТЕЛЕЙ СОВЕТСКОЙ ПЕСНИ УРА=ЖЕНЯ».

Это было после конкурса в Минске. Через 3 дня пришла ещё одна телеграмма, в которой Женя сообщал:

«ПОЛУЧИТЕ ПОСЫЛКУ ОТКРЫВАЙТЕ ОСТОРОЖНО ПРИЗ ХРУСТАЛЬНАЯ ВАЗА ЧИТАЙТЕ ТАМ КОМСОМОЛКУ=ЖЕНЯ».

Уже приз зрителей, учреждённый пресс-центром конкурса и доставшийся по воле трёхтысячного зрительского жюри Евгению Мартынову, стоял дома (в Артёмовске), газета «Комсомольская правда» с многократно прочитанной заметкой о конкурсе лежала рядом с ним, и конкурс в записи транслировался по телевидению, но мама, впервые видя сына на экране, так разволновалась, что, когда тот чуть не уронил на сцене свой хрустальный приз, буквально вскрикнула:

– Держи уж! Не разбей!..

Свой первый авторский гонорар брат получил в 1970 году от Артёмовского алебастрового комбината, державшего в штате большой духовой оркестр. Этот оркестр, укомплектованный на все 100 % студентами музучилища, исполнил на республиканском смотре самодеятельного творчества наряду с классическими произведениями и Женину песню «Баллада о комсомольцах Донбасса» – и стал победителем. Долго думать, на какие нужды истратить гонорар, брату не пришлось. Он тут же купил в Донецке красивую радиолу «Беларусь» и привёз её в Артёмовск.

– Юрке нужно пластинки слушать, а отец будет футбол ловить. Сколько можно с такими проблемами ходить к соседям? – таков был Женин сказ.

Навестив родительскую семью летом 1976 года и глядя на то, как всматривается в старенький «Рекорд» неважно видящий отец, Женя тихо дал мне 700 рублей и попросил купить большой цветной телевизор:

– Сделай это сам, у меня, к сожалению, нет времени. И главное, чтобы родители до срока ничего не узнали. А то поднимут шум, будто им черно-белый больше нравится, а от цветного якобы только глаза заболят.

Когда во двор нашего дома въехал грузовик и я вышел из кабины, мама, увидевшая эту картину из окна второго этажа, тут же кликнула отца:

– Гриша! Юрка, кажется, телевизор привёз… Точно! Я как чувствовала, что их тайные разговоры этим закончатся… Да зачем же такой здоровый-то комбайн?!

На всех издательских договорах и исполнительских счетах брат ставил артёмовский адрес и направлял причитавшийся ему гонорар Мартыновой Нине Трофимовне. Когда в 1980 году на имя мамы пришёл огромный по тем временам (и по меркам наших родителей) перевод в полторы тысячи рублей, переполошились все – и родители, и сотрудники почты. Первых волновал вопрос: нет ли тут какой-нибудь ошибки? Вторые признавались, что из почтовой кассы таких больших сумм никому никогда на руки не выдавали. Созвонились с Москвой. Всё верно, никакой ошибки не произошло: это действительно был гонорар – от издательства «Музыка» – за издание авторского сборника песен Евгения Мартынова.

Да, много хлопот и волнений у родителей было связано с сыном, но радости и гордости за него было неизмеримо больше. Я помню телефонный звонок июньским вечером 1975 года. Плохо слышно, кто звонит и откуда… А звонил Андрей Дементьев, звонил из Москвы в Артёмовск, чтобы сообщить нам:

– Женя в Братиславе получил «Гран-при»!..

С 1978 года Женя в родительском доме побывал всего несколько раз, проездом. Я тоже тогда учился в Москве и к родителям приезжал только на каникулы. Зато отец с мамой стали наезжать в столицу всё чаще и порой на месяц – на два, благо у Жени была своя двухкомнатная, а с 1987 года аж четырёхкомнатная квартира! Приезжая в Москву, родители всегда везли с собой ящики и сумки с овощами и фруктами из Украины. Женя просил их ничего с собой не брать, но они, конечно же, поступали по-своему, по-родительски.

– Вам давно уже надо отдыхать, сидеть спокойно на одном месте, а не таскаться с чемоданами туда-сюда, – говорил задумчиво Женя.

Он давно искал варианты переезда родителей в Москву, но попытки обменять артёмовское жильё на московское так и не увенчались успехом. Обменные дела тогда были полулегальными и вокруг них крутилось много жулья – особенно много, если дело касалось людей состоятельных. Все наши «манёвры» неизменно приводили к сомнительным вариантам, от которых приходилось отказываться. Женю эта затянувшаяся на десятилетие проблема сильно тяготила, особенно когда на неё наложились и мои жилищные скитания.

Брат очень волновался за состояние здоровья стареющих родителей, всегда переживал, когда они болели, были не рядом. До последнего своего часа он проявлял сердечную заботу о родных, об отце, которому предстояло сделать операцию в Институте глазных болезней им. Гельмгольца… В тот памятный и горький день отца нужно было везти в клинику. Как назло, накануне сломалась машина! С восьми утра Женя пытался «вызвонить» каких-то мастеров, нервничал, собирался идти к знакомому таксисту, жившему где-то по соседству (у того телефон не то отсутствовал, не то брат не знал его номера). Откладывать «больничное мероприятие» никак не хотелось, к тому же машина нужна была для разъездов: на тот день ещё были назначены неотложные дела по загранкомандировке, планировалась важная встреча с адвокатом, ведь завтра предстояло третье по счёту судебное слушание дела о невыплаченном концертном гонораре в 10 000 рублей (очередная нервотрепка). Со вчерашнего, воскресного, дня гудела голова: алкоголь, выпитый на дне рождения у друзей, пришёлся совсем некстати перед «самым тяжёлым» днём недели и вовсе не снял напряжения, как ожидалось и как, по уверениям гулявшей компании, должно было произойти. Ночь прошла – «и сон и стон», без димедрола не обошлось. Поутру сердце колотилось, ломило под лопаткой, и машина никак не слушалась – не заводилась. А тут ещё звонок от адвоката: обязательно надо встретиться, дело осложняется и приобретает уголовную окраску! У брата были случаи, когда после гастрольной недели с двумя концертами в день организаторы-кооператоры вдруг исчезали, не выплатив артистам ни копейки. Но теперь, после десятидневного концертного турне по Рязанской области[7], оказавшись опять обманутым и не получив обещанного гонорара, Женя обратился в суд.

Уговоры друзей «не связываться» никак не повлияли на брата. Он был непреклонен в своём желании добиться справедливости, когда говорил:

– Я им не мальчик и могу постоять за себя!

По мере разбирательства стали выясняться неожиданные факты: кооператива, с которым заключён договор, вообще в природе не существует; паспорта руководителей этого лжекооператива чужие и в паспортном столе значатся утерянными; настоящие «руководители» просто рецидивисты с солидным тюремным стажем и, если не ошибаюсь, находящиеся в розыске… Женя и сам понимал, что тягаться с такими «зубрами» в условиях нашей юриспруденции – дело почти гиблое. Но он вошёл в азарт и на предостережения людей, ранее пострадавших от этой кооперативной шайки, смело отвечал:

– А мне чего бояться? Я по всем статьям прав!.. К тому же вся московская милиция – мои, наверно, самые близкие друзья…

С «Гран-при» Международного фестиваля эстрадной песни «Братиславская лира-75»

Поздравление с победой от звезды чехословацкой эстрады Карела Готта

Итак, глотнув успокоительного, Женя отправился вроде бы к таксисту, однажды помогавшему брату чинить его новую, но постоянно барахлившую «Волгу». Потом мама вспоминала, что даже не заметила, как он выскочил из дома: это было где-то в 15 минут десятого. Заскочил в отделение милиции, находящееся прямо во дворе у подъезда: переговорил с приятелями-милиционерами, на машину и на жизнь пожаловался, анекдот рассказал, в шутку спросил, нет ли у ребят рюмки водки – а то «сердце ноет и день начался наперекосяк». Водки не оказалось. Кому-то звонил, не дозвонился. Уходя, сказал, что спешит к автослесарю. Все улыбались, желали брату не принимать проблемы близко к сердцу.

Понедельник, 3 сентября… Вот уже полтора часа, как Жени не было дома. Отец всё это время в боевой, точнее, больничной готовности выглядывал сына в окно, высматривал с балкона…

И вдруг раздался телефонный звонок…

Глава VIII

Однако я рано привёл своё повествование к последнему дню жизни брата, перескочив через целое 10-летие бытия и творчества. Позже я продолжу прерванную цепь событий того «чёрного» дня. А пока мне хочется вновь возвратиться в счастливые и звонкие для брата 70-е годы, к рубежу 70-х и 80-х годов.

Я тогда учился в консерватории, писал свои сонаты и кантаты. Элла поступила в Московский заочный педагогический институт, тоже прилежно училась. А Женя занимался большой пластинкой: мучился с поэтами над подтекстовками, «пробивал» песни на худсоветах, вместе с таллинским аранжировщиком Тынисом Кырвитсом (приезжавшим работать в Москву и жившим у Жени дома) корпел над партитурами. Нужно сказать, что работа над пластинкой представляла собой многоэтапный процесс. И этот начальный, «бумажно-творческий» этап для брата (и вообще для авторов) был очень ответственным, во многом определяющим, но в конечном счёте лишь первым в числе других, не менее важных, так или иначе влиявших на судьбу нового диска и песен, на нём записанных. За данным этапом наступал следующий, наверно самый хлопотный: роспись партитур на партии, репетиции с оркестром и запись фонограмм в студии, наложение голоса и сведение фонограмм с широкой плёнки на узкую. Потом снова худсовет – плёночный, – ОТК (отдел технического контроля). Далее, если всё нормально, фотограф, художественное оформление, рецензия, репроцентр… На всех стадиях работы Женины мытарства верно делила редактор Анна Николаевна Качалина – мудрый и высокопрофессиональный наставник, продюсер (говоря современным языком) большинства мартыновских пластинок, начиная с самого первого миньона.

Для авторов и исполнителей, серьёзно относившихся к перспективам своей популярности, работа над песней и пластинкой не заканчивалась в студии грамзаписи, а, по существу, только подходила к своему пику. После фонограммной стадии следовала ещё более важная, трудная и, возможно, решающая стадия «эфирной раскрутки». Песня может зазвучать или не зазвучать, подхватиться «снизу» или не подхватиться, но в любом случае она сначала должна быть хорошо заявлена «сверху». Порой хватало одного точного попадания в эфир, чтобы песня сразу же пошла в народ. Однако если она «не пошла», не зазвучала после хорошей и мощной «засветки», тогда уж никто никого не винил: значит, таков материал и такова у него судьба. Соответственная судьба, понятное дело, ждала и пластинку, в которой не было шлягеров. Но главное, повторюсь, сначала пробить песню в эфир, любой ценой добиться, чтобы её услышали, иначе она может оказаться «мертворождённой». На этой стадии большинство артистов и авторов «сходили с дистанции»: тут нужен и особый талант, и простое везение, и божье благоволение.

Перед Евгением Мартыновым эфир открылся почти что сам собой, Женя в него вписался естественно и красиво, словно такого артиста давно уже все ждали и предвкушали его появление. Так было года четыре, начиная с 1975-го – с «Братиславской лиры». Несмотря на старания злопыхателей и завистников, «закрыть рукой солнце» никто не мог: захлопывалась перед Мартыновым одна дверь – ему тут же отворяли две другие, едва появлялось в печати чьё-то нелестное высказывание о нём – как популярнейшие журналы отвечали куда более вескими контраргументами на нескольких страницах да ещё с цветным портретом на развороте и клавиром песни в конце. И хоть Женина творческая результативность требовала гораздо большего эфирного простора, в сравнении с другими «молодыми» он был, наверное, самым слышимым и видимым.

Между тем к началу 80-х годов эфирные проблемы стали всё более касаться и брата. Песни Женя писал с завидной плодовитостью, и они невольно вступали в соперничество друг с другом, не позволяя автору сконцентрировать энергию на «раскрутке» одного-двух шлягеров. Почему одного-двух?.. Потому что артисту редко удаётся за год «раскрутить» больше двух песен. Причина этого кроется в законах психологического восприятия слушательской аудитории и в специфике конкурентной борьбы за эфир. Брат записал для большой пластинки 10 песен, но и в пластинку не смогли войти все, и в эфире им было тесно. Даже такая песня, как «Скажи мне, вишня…» (стихи В. Харитонова), ставшая благодаря певцу Ф. Киркорову очень популярной в 90-е годы (после смерти её авторов) и получившая звание лауреата телефестиваля «Песня-93», – даже она не смогла тогда пробиться в эфир. В фонотеку Всесоюзного радио эту песню в Женином исполнении я принёс в 1991 году. А в 1979-м, когда «Вишню» показал на худсовете сам автор, её «зарубили» как материал «бесцветный и к тому же пошлый». Подобная судьба постигла и песню «Ласточки домой вернулись». Брат тогда очень переживал, переполняемый новыми замыслами, за судьбу песен, которые считал лучшими и более совершенными, чем «Яблони», «Лебединая» и «Алёнушка», но которые не становились такими же популярными. Ибо это были действительно прекрасные песни: «Звучи, любовь!», «Натали», «У Есенина день рождения», «Свадебный вальс», «На качелях», а также написанные ранее – «Твоя вина», «Чудо любви», «Колыбельная пеплу»…

До гиганта за время с 1975 года у брата вышло в свет 5 авторских миньонов с одинаковым названием «ЕВГЕНИЙ МАРТЫНОВ ПОЁТ СВОИ ПЕСНИ». Все тиражи этих миньонов почти моментально раскупались, и часто сам композитор, щедро раздаривавший пластинки своим поклонникам, не мог их приобрести ни в магазинах, ни на складах. Долгоиграющие пластинки производились не так оперативно, как маленькие и гибкие, к ним было более серьёзное отношение со всех сторон, и стоили они, разумеется, в два-три раза дороже последних. Женина долгожданная большая пластинка появилась только в самом конце 1979 года[8], она тоже называлась «ЕВГЕНИЙ МАРТЫНОВ ПОЁТ СВОИ ПЕСНИ». Эффект от её выхода был явно менее ярким по сравнению с самым первым Жениным миньоном. И впредь брат никогда больше не соглашался на выпуск нового гиганта, предпочитая выдавать песни не десятками, а по три-четыре: оперативно, большими и недорогими тиражами, включая в пластинки только тот материал, который претендовал на «тотальную» популярность и «рыночный» спрос (раз уж грамзапись идёт в народ через магазины, а не через эфир или ещё как-нибудь).

Готовя материал для большой пластинки, Женя попросил широко известного московского поэта и признанного песенника Роберта Рождественского подтекстовать пару мелодий. Песни «Звучи, любовь!» и «Свадебный вальс» положили начало дальнейшей творческой дружбе маститого поэта и молодого композитора. В начале 80-х годов этот дуэт подарит слушателям такие вдохновенные песни, как лирико-драматическая баллада «Эхо первой любви», проникновенная исповедь «Песня, в которой ты», идиллически-светлый вальс «Добрые сказки детства». По-новому раскрылась, благодаря сотрудничеству с Робертом Ивановичем, индивидуальность Евгения Мартынова в гражданской тематике, – индивидуальность и как композитора, и как исполнителя. В 1982 году Женя вдруг решил сам исполнить песню, повествование в которой ведётся не от лица молодого влюблённого героя (что было наиболее естественно для сценического облика брата), а от лица ветерана с поседевшими висками. Я имею в виду песню «Встреча друзей» («Посидим по-хорошему»), ставшую в определённой степени поворотной для Мартынова, олицетворившую начало нового «немолодёжного» периода в его творчестве. Такая же история и с песней «Марш-воспоминание», которую Женя в 70-х годах вряд ли взялся бы исполнять лично, предложив её, скорее всего, Иосифу Кобзону. Но брат исполняет её сам (не забыв, конечно, и о Кобзоне, и о Краснознамённом ансамбле Советской армии), – исполняет сам и на заключительном концерте телефестиваля «Песня-84». Примечательно, что во всех случаях до этого в финале «Песен года» брату петь не позволяли: за него его песни исполняли София Ротару, Карел Готт, Миро Унгар, Бирута Петриките, Валерий Топорков…

Коснувшись «Песен года» образца 70–80-х годов, хочу заметить также, что между авторами посредством воздействия на музыкальных редакторов всегда велась скрытая, но яростная борьба за популярных исполнителей. В результате чего исполнителям навязывались совсем «немилые» им песни авторов-классиков, а авторам популярных песен – такие же «немилые» исполнители, стремившиеся в свою очередь с помощью всё тех же редакторов удачно для себя «перекрёстно опылиться». Раскладывал этот «пасьянс» Его величество Редактор, и не подчиняющийся Его воле, как правило, вообще не попадал в эфир. По поводу того, кто будет представлять песни Мартынова в программах этого престижного телефестиваля, у брата постоянно возникали острые трения с редакторами. В арсенале Жениных исполнителей были признанные и популярные мастера эстрады (как советские, так и зарубежные), но музыкальная редакция упорно предлагала свои варианты – новых, неизвестных певцов. Случалось, дело даже доходило до скандалов и отказов брата от участия в программах с «левыми» исполнителями его песен, которых пыталась навязать ему всесильная редактура.

Глава IX

С 1976 года Женя в Росконцерте как штатный артист не работал: строгий гастрольный график стал сковывать творческую свободу брата, не позволяя сконцентрироваться на композиторской деятельности в первую очередь. Официально Женя числился теперь музыкальным консультантом (а позже – музыкальным редактором) издательства ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Журнал «Комсомольская жизнь», для последней странички которого брат подбирал популярные молодёжные песни, не требовал большой отдачи творческой энергии, но и платил соответственно: 6 рублей в месяц. Так как совсем «не работать» в советские годы было нельзя, то, чтобы не попасть под статью за тунеядство, а также чтобы к пенсионному возрасту накопить официальный трудовой стаж, нужно было обязательно иметь трудовую книжку, значиться членом какого-нибудь профсоюза и состоять где-либо в штате, «активно» участвуя в общественной жизни коллектива. В таком положении были почти все «свободные художники» – не члены творческих союзов (хотя встречались, безусловно, исключения, но это уже ближе к декадентам, а речь сейчас не о них). Работа в «Молодой гвардии» оставляла брата, с одной стороны, свободным, а с другой стороны, открыла двери в широкую молодёжную аудиторию. Участвуя в творческих мероприятиях, организуемых отделом культуры ЦК комсомола, брат объехал, наверно, все ударные стройки той трудовой эпохи, ныне пренебрежительно именуемой «застойной», исколесил в составе творческих агитбригад Сибирь и Дальний Восток, Урал и Казахстан и, конечно же, легендарную Байкало-Амурскую магистраль (стройку века – так её величали в семидесятых)!

В те времена трудового романтизма Женину песню «Если сердцем молод» («песню бомжей», как её между собой называли сами авторы) распевали повсюду. Её пели и студенты-стройотрядовцы, и солдаты-призывники, и вокально-инструментальные ансамбли на танцплощадках, и популярные артисты на эстрадных подмостках. Помню, в периоды выпускных школьных гуляний под окнами всю ночь слышалось:

Я сегодня там, где метёт пурга,Я сегодня там, где поёт тайга.Я сегодня там, где друзья близки,Нет причины для тоски!..

Артистическая эстрадная среда условно и негласно делилась на деятелей, кочующих по трудовым молодёжным объектам (это были артисты, «кормящие таёжных комаров»), и на деятелей, участвующих только в престижных праздничных концертах, посвящённых юбилеям и съездам комсомола и партии (это были элитно-номенклатурные артисты). Женя участвовал в мероприятиях и нижнего, и верхнего рангов согласно общепринятому тогда лозунгу:

«Партия сказала: надо!Комсомол ответил: есть!»

Платы за эту общественно-концертную деятельность никто ни от кого не требовал (кормили в поездках – и то уже хорошо), но на её основе складывались отношения и мнения, рождались рекомендации и ходатайства, существенно влиявшие на судьбы людей, задействованных в подобных мероприятиях. Комсомол отметил «заслуги Евгения Мартынова в деле нравственного воспитания советской молодёжи» (эта классически типовая формулировка фигурирует почти во всех многочисленных грамотах и дипломах, вручённых брату различными комсомольскими органами за более чем двадцатилетний период соприкасания его с комсомолом): в 1979 году Женя стал лауреатом премии Калининского обкома ВЛКСМ (вместе с А. Дементьевым – за их совместное песенное творчество), в 1980-м – лауреатом премии Московского комсомола (за личный вклад в развитие молодёжной комсомольской песни), а в 1987-м в итоге – лауреатом премии Ленинского комсомола. Вся «денежная начинка» этих премий, как и полагалось по неписаным законам, была перечислена на строительство важных объектов народного хозяйства. Такое «целевое» направление лауреатских премий было почти общепринятым явлением, и никто из лауреатов этим не бахвалился.

Авторское прочтение «Лебединой верности» в популярной программе «Артлото» было так горячо воспринято телезрителями, что Мартынов сразу же стал «всесоюзным девичьим кумиром»

Для многих людей, знавших Мартынова до его стремительного взлёта на Олимп эстрадной популярности и смотревших на его триумф со стороны, было непонятным и загадочным то «везение», которое, казалось бы, действительно его сопровождало. На их вопросы о причинах своего успеха Женя, как правило, отвечал шутками: мол, он племянник Олега Кошевого, зять трижды Героя Советского Союза Александра Ивановича Покрышкина, герой ташкентского или ашхабадского землетрясения, лауреат совминовского домоуправления и т. п. И некоторые люди верили его шуткам, всерьёз доказывая другим, что Мартынов женат на внучке Покрышкина, что прославленный маршал авиации подарил ему самолёт, и он теперь на этом самолёте летает на дачу к Брежневу, так как генсек ему во всём покровительствует. Хотя, конечно же, за успехами брата ничего сверхособенного не скрывалось помимо его солнечного таланта, искренней доброжелательности и расположения к людям, а также смелости и азарта в действиях по достижению поставленных целей. Если было необходимо, Женя не боялся и не гнушался ответственных закрытых прослушиваний и открытых концертных баталий, выхода на уровень очень высоких должностных лиц и прямого контакта с неблаговолящими ему людьми, опасных самолётно-вертолётных передвижений от одной концертной площадки к другой и «полулевых» ночных работ в студиях звукозаписи. Раз нужно, брат умел и за себя попросить, и со своей стороны удружить. Если цель оправдывала средства, он шёл и на фиктивный брак (до женитьбы на Элле), и на вступление в партию (в 1980 году), действуя по принципу Сократа: «Где отступает гибкость, там наступает старость».

Женина жизненная позиция вообще была активной, и по своим внутренним – волевым и умственным – качествам брат во многом был не похож на своё внешнее лирическое «Я». Не побоюсь сказать: Евгений был бойцом, даже если сам этого не осознавал, признавая в себе лишь игрока. Он был полон энергии, в частности творческой, горел ею и даже перегорал, не находя возможности реализовать её полностью. Да, в той, оставшейся позади, эпохе было много высокого и героического, красивого и крепкого, но при всём при том наша система не давала возможности реализовать себя хотя бы на 50 % (правда, это отнюдь не мало), если ты хотел остаться независимым. Система тебя взращивала, хомутала, «ставила на тебя», погоняла, баловала пряниками и одаривала милостями, но вожжей из своих рук никогда не выпускала. Ты был вечным пролетарием, наёмной рабочей силой: беги, тяни, надрывайся – и не задумывайся о том, кто извозчик, в чьих руках вожжи. Реализовать свои собственные проекты не позволяли ни высокие связи, ни крупные (по советским меркам) авторские гонорары… Хотя эти козыри – связи и гонорары – внешне и создавали иллюзию творческого удовлетворения, личностного самостояния и духовного восхождения.

Я коснулся такой составляющей в судьбе творческого человека, как авторские гонорары. В 70–80-е годы, когда авторское право в нашей стране было защищено государством, основным источником существования для авторов-песенников было начисление гонораров за исполнение песен на концертных и танцевальных площадках (платных) и в ресторанах. Если песня была очень популярна и исполнялась повсюду, то она одна могла приносить композитору (у поэтов ставки были пониже) от трёх до пяти тысяч рублей в месяц. Если популярных песен у композитора было несколько сразу, то в пик своей популярности эти песни способны были дать месячный доход в 10–15 тысяч рублей, и даже более. Но, я повторяю, это в пик популярности, и популярности тотальной. По поводу объёмов чьих-то «с неба падавших» гонораров постоянно шептались неудачливые шлягерописцы, переполняемые догадками, завистью и злостью. Нужно заметить, что для большинства завистников и борцов за «чистоту песни» главным критерием отношения к авторам и песням были не творческо-художественные достоинства последних, а их гонорарно-коммерческий успех. Именно «слишком зажравшихся» авторов критиковали на съездах и пленумах союзов композиторов и писателей. Когда же удачливый автор постепенно выходил из пика своего успеха и его авторские гонорары падали до средних размеров, интерес к нему со стороны «секретарей-блюстителей» тут же пропадал. Какие он теперь писал песни, никого попросту уже не интересовало.

Евгений Мартынов занимал первое место по авторским гонорарам среди композиторов всего Советского Союза в течение примерно двух с половиной лет начиная с конца 1975 года. Он отодвинул на второе место бывшего лидера – Давида Тухманова. А до Тухманова первую строку в этой устной табели о рангах уверенно занимал Арно Бабаджанян. Брата же с первой позиции оттеснил Александр Зацепин, «экс-чемпион», а того – давно прорывавшийся Раймонд Паулс… Женя, кстати, с большим интересом следил за творчеством перечисленных мной композиторов и всегда отзывался о них с искренним уважением – как об очень крупных творческих фигурах. Примечательно, что Мартынов, Тухманов, Зацепин, Паулс, назову также Юрия Антонова, – все были (и сейчас, помимо Жени, остаются) профессионалами, почитаемыми друг другом, однако держащимися друг от друга на расстоянии, словно сохраняющими определённую производственную автономность. Наверно, это ещё раз подтверждает тот факт, что бездарности и безличности группируются и объединяются куда более успешно, чем люди талантливые и личностные.

Глава X

Коснувшись гонорарно-доходной стороны композиторской деятельности, я вспомнил о соприкасающихся с этой стороной некоторых фактах из жизни брата.

Когда молодой, популярный и очень доверчивый (поначалу) композитор Евгений Мартынов попал в московскую, внешне элитную, среду, он даже несколько растерялся от того, что все у него просят денег взаймы, и притом не 200–500 рублей на месяц, а 5–10–20 тысяч на неопределённый срок.

Женя недоумевал:

– Вроде, у людей есть всё: большая квартира, импортная мебель, машина, дача… У меня всего этого нет, и неизвестно, когда будет. А взаймы не я у них прошу, а они у меня. Помощи не я у них прошу, а они у меня. И как они собираются такие большие деньги отдавать? Где их вообще можно взять, если зарплата у людей – 200 рублей, а аппетит – на 20 тысяч? Вчера, наверно, заняли у Тухманова, сегодня просят у Мартынова, завтра будут клянчить у Антонова.

Кто только не просил у Жени денег взаймы! Кого только брат не выручал: от новых киевских родичей до людей едва ему знакомых! Очень известные граждане, взяв в долг крупные суммы ещё в 70-х годах, так и не вернули Жене денег до конца его жизни.

– Не буду же я на них в суд подавать! – говорил брат. – Тем более что некоторых уже и в живых нет, а их жёны вроде вообще тут ни при чём… Да и расписок-то я от них не требовал, а те расписки, что есть, давно уже недействительны.

Трудно было Жене понять людей, каждый раз при встрече обещавших ему вернуть долг на следующей неделе – и снова пропадавших на год. Необязательность, как категория этическо-нравственная ли, профессиональная ли, бытовая – любая, душе брата была не только чужда, она была просто непостижима! Взять – и не отдать, пообещать – и не сделать, свои же обязанности – и проигнорировать: против этих «приёмов» Женина «защита» не срабатывала. До конца жизни если брата выводило что-то из себя, то в первую очередь людская непорядочность, безответственность, непунктуальность, необязательность, из-за которых многие Женины планы порой оказывались под угрозой срыва, а сложные многоходовые комбинации грозили в конечном итоге распасться.

Фамилии некоторых уважаемых должников я знаю. Эти люди всегда избегали лишних встреч с Женей, а после его смерти вообще «выпали в осадок», никогда даже по телефону не поинтересовавшись, как живёт Женина вдова с малолетним сыном и его больные, всё более стареющие отец и мать. Хотя выпали в осадок разве одни только должники? Многих Жениных «друзей» после похорон как ветром сдуло. А брат был радушным и щедрым человеком, гостеприимным и хлебосольным. Сам любил погулять и гостей всячески старался уважить, не скупясь на обильные застольные угощения и доброе, искреннее внимание к друзьям и близким. Потому и деньги у него в карманах не задерживались надолго.

Мне запомнился случай в Феодосии, где мы с Женей и Эллой отдыхали летом 1977 года. В магазине детских игрушек его восемнадцатилетняя невеста увидела красивые большие плюшевые игрушки, они ей очень понравились. Женя, недолго думая, купил Элле все игрушки, что стояли на прилавке! И мы потом никак не могли уехать с ними в гостиницу: такси не вмещало сразу и нас, и плюшевое зверьё. Пришлось добираться на грузовом такси. Когда же подошло время уезжать домой, Женя предложил оставить половину тигров, львов и медведей в гостинице, но Элла, обняв своих братьев меньших, жалобно заявила, что они без неё здесь попросту пропадут от голода и обиды. В результате весь этот зверинец пришлось на «рафике» подвозить к поезду и давать телеграмму в Киев, чтобы там были готовы его вынести из купе и приютить дома.

У брата была ещё одна особенность: он не выносил одиночества. Потому и в ресторан почти никогда не ходил в одиночку, даже если нужно было просто пообедать или поужинать (это относится прежде всего к холостому периоду жизни брата). Причём ему доставляло удовольствие угощать своих приятелей. Чаще всего Женя посещал ресторан «София» (он располагался через дорогу от станции метро «Маяковская», на первом этаже того же здания, где находилась и находится ныне редакция журнала «Юность»). В этой редакции долгое время работали Андрей Дементьев и Алексей Пьянов – активные Женины соавторы, уже упоминавшиеся мной. Мало того, Женю так любили все работники «Софии», что вход в ресторан и место в нём были в любое время обеспечены брату и всем его спутникам.

Однажды под вечер летом 1979 года зазвонил телефон.

Женя берёт трубку и, скривив рот, чтобы изменить голос до неузнаваемости (на случай звонка навязчивых поклонниц), спрашивает:

– Вам кто нужен?

– Женя нужен. Это телефон 280-47-57?..

– Володя, ты, что ли?..

– О, Женька, здорово! Я тебя не узнал, у тебя голос какой-то странный. Не заболел?

– Да это я просто от дураков скрываюсь. Сплошная достача! Тут меня так одни полюбили, что решили достать окончательно: из другого города откуда-то приехали, телефон и адрес три дня искали, теперь под дверью на раскладушке спят, говорят, что не уедут, пока меня не заполучат!

– Ну так это хорошо! Бери их и давай сейчас же к нам в «Софию». Мы здесь почти все, олимпийцы, гуляем: Лёвка, Генка, Додик, комсомольцы, девчонки… Короче, тебя только нет.

– Да тут ещё один дурак приходил сегодня утром, всё настроение испортил! Мы думали, это те девки, не открывали. А он стал стучать и без перерыва звонить в дверь, говорит: «Не уйду, пока не поговорю с Евгением Мартыновым». Три часа доставал под дверью. Наконец Юрка его впустил, а я в другой комнате спрятался. Тот нагло вваливается, говорит: «К вам пришла судьба человеческая», – вытаскивает изо рта вставную челюсть и кладёт её на стол. «Не уйду, – говорит, – пока не дадите на жизнь и пропитание бедному калеке». Мне уже давно уходить нужно было, люди в Останкино ждут, а этот калека два часа сидит, со слезами рассказывает, какая у него жизнь трудная, и то вынимает, то вставляет обратно свою челюсть. Элка, видя такое, пошла в туалет вырвать. А он упёрся: «Если вам жалко 200 рублей, вызывайте милицию, сам я никуда от вас не пойду, только вы мне можете помочь. Буду ждать, – говорит, – Евгения Григорьевича». Кое-как Юрка от него откупился. Эллу до сих пор тошнит. А я вообще хотел с балкона спускаться на верёвке. Еле успел в Останкино – редактора надо было поймать, у меня же завтра съёмка!

– Ха-ха-ха! Я этого типа знаю: плешивый, грязный такой, в спортивных штанах и с пустой авоськой. Судьба человеческая!..

– Точно! А ты откуда его знаешь?

– Он же и у меня был, и у Дода Тухманова, и у Жорки Мовсесяна, и у Таривердиева, он всех композиторов, поэтов и певцов уже облазил! Всем свою челюсть показывал. Только к тебе вот что-то «запiзнився». Представляю, сколько он уже башлей нашибал у таких дураков, как мы! Ну, довольно! Бросай всё, без тебя скучно! Когда приедешь?..

– Так… Ладно. Но только я сегодня «пас» – у меня завтра съёмка, мне нужно быть в форме.

– Жека, само собой: все всё понимают! Короче, давай через пятнадцать минут сюда – с Эллой и своими девками. Замётано?.. Ждём!

Жека приезжает. Компания уже в «располз» пошла, но Мартынова встретила дружным «ура!» – а потом как-то незаметно растворилась в пространстве, словно дырка от съеденного бублика. Женя не обиделся на своих друзей и приятелей, когда понял суть и смысл этого «горячего» приглашения. Оставшись наедине с «объеденным» столом, он сам расплатился с официантом, поблагодарил за чудесный вечер и впоследствии не высказал ни одного слова в упрёк весёлым членам той компании, откровенно использовавшим и подставившим его по простоте и доброте «Женькиной души». Хотя, конечно, трезвые выводы об истинности дружеских чувств своих довольно многочисленных приятелей Женя делал не единожды.

Так, в 1979 году (если не ошибаюсь) в Москву приезжала популярнейшая англо-ямайская поп-группа «Bony-М». Ажиотаж вокруг этого события был страшный! Где достать билеты в концертный зал «Россия»? Как попасть на концерт? Поговаривали, что на «чёрном» рынке «левые» билеты продавали приезжим фанатам за 100–120 рублей! Женя попросил своего друга, имевшего доступ ко всему «закрытому», помочь в этом деле, выразив готовность заплатить за билеты «любые», как он сам выразился, деньги. И тот достал 3 билета. Правда, истолковал дружескую просьбу и выражение «любые деньги» недвусмысленно. Восторженно потрясая билетами над нашими головами и затем лукаво пряча их в свой карман, он в течение трёх часов рассказывал, как вырвал эти драгоценные квитки из чьих-то недостойных лап специально для Женьки Мартынова – его величайшего и ближайшего друга.

Супруги Мартыновы и Мовсесян в баре Центрального дома работников искусств (ЦДРИ)

На заключительном концерте телефестиваля «Песня-78». Рядом с Евгением Мартыновым – Андрей Дементьев, правее – поэт Кайсын Кулиев, сзади – Владимир Мигуля, Илья Резник, Александр Журбин

Наконец, когда уже было много выпито, съедено, спето и рассказано и пришло время по домам расходиться, друг, умилённо вздохнув, объявил сумму, которую брат должен был заплатить за билеты:

– Семьсот пятьдесят.

– Ну серьёзно: сколько? – устало улыбаясь и держа в руках деньги, ещё раз переспросил Женя.

– Семьсот пятьдесят рублей – и эти билеты твои.

– В смысле?..

– По двести пятьдесят за билет. Три билета. Как ты сам просил: за любые деньги…

– Нет, вы что, серьёзно, что ли? Или разыгрываете меня?

– Ну какой тут розыгрыш, Женя? Группа классная! В мире равных нет! Билетов вообще нету ни на один концерт! Вот только для тебя, Эллы и брата твоего три штуки выцарапал! Все просят меня! А я – никому, только тебе, как обещал.

– ?!

– Недёшево, конечно… Но мне ведь ничего не надо! Цены такие… Дешевле ты вряд ли где достанешь… Это уж и то – по такому блату!..

– Да-а… Три билета по пятёрке – хотите, чтобы я купил за семьсот пятьдесят рублей! Да вы что?!. На хрена мне такие ласки!

– А я-то тут при чём, Женя? Цену они мне назвали, не я же её поднимаю. Ты пойми!..

– А вы сами-то идёте на концерт?

– Конечно!.. С женой…

– И вы за два своих билета пятьсот рублей отдали? Вы это хотите сказать?..

– Ну… Да… Гм…

– Значит, так… Передайте вашим блатным друзьям, что Мартынов, возможно, дурак, но не до такой степени, как им хотелось бы. За такие деньги нужно три месяца грузчиком вкалывать или полгода – дворником. Вы хотите, чтобы вся Москва меня на смех подняла?

– ?..

– Ну, по двадцать пять, ну по пятьдесят, ну по сто рублей, в конце концов! Но не за двести же пятьдесят!.. Трам-тарарам-там-там (нецензурными словами)!..

Вечер закончился неприятным конфузом, эдаким «пикантным казусом». Надломленный, озадаченный и отрезвевший, друг пообещал завтра же сурово поговорить с «владельцами» этих трёх злополучных билетов и доказать им, что для Мартынова надобно цену снизить. В результате билеты, на которых значилась государственная цена «5 рублей», брату удружили за сто пятьдесят: по полтиннику за каждый. Иными словами – дружить дружи, а своего интереса не упускай!

Глава XI

Окончание самого звонкого и плодотворного этапа творчества ознаменовалось для брата довольно огорчительным и, в определённом смысле, поворотным событием: разрывом творческих и дружеских отношений с Андреем Дементьевым. Это произошло несмотря на их почти семилетнюю дружбу, несмотря на то, что Женя всегда с благодарностью отзывался о поэте, сыгравшем огромную роль в его судьбе. И это было тем обиднее, чем популярнее и значительнее становились фигуры Дементьева и Мартынова в советской культуре. Ведь стремительная популярность, народное и профессиональное признание были результатом их совместного творчества, совместного в первую очередь, что они сами открыто признавали. И тем не менее после выхода в свет большой Жениной пластинки этот звонкий и удачливый дуэт перестал существовать, к огорчению его многочисленных поклонников и скрытой радости врагов.

Двадцатилетняя разница в возрасте одновременно разъединяла и сближала Женю с Андреем Дмитриевичем. Они дополняли друг друга и уравновешивали, начиная опять-таки с возраста и, соответственно, жизненного опыта и кончая темпераментом и исходящим из него мироощущением. Едва познакомившись с молодым провинциальным музыкантом, московский поэт и опытный редактор почувствовал, что судьба свела его не с музыкальным прохожим, а с даровитой личностью, с талантом, которому предстоит вскоре раскрыться, и раскрыться очень ярко. Женя сразу стал членом семьи Андрея Дмитриевича, не побоюсь так сказать: он часто свои вещи оставлял в квартире Дементьевых, нередко оставался ночевать сам, по вечерам музицировал за дементьевским пианино, тут же распевая только что рождённые поэтом стихотворные строки. Творили вдвоём увлечённо и легко, периодически интересуясь мнением Гали – супруги поэта, – хлопотавшей на кухне в заботах о здоровье и сытом чреве творческих людей.

Когда Женя въехал в свою квартиру на Большой Спасской, они с Андреем Дементьевым радостно предвкушали: скоро, мол, будем творить в полную мощь, ибо станем соседями! Действительно, осенью 1978 года поэт переехал в просторную квартиру в новом доме в Безбожном (ныне Протопоповском) переулке – это буквально в пяти минутах ходьбы от «мартыновского» дома. Но почему-то близких соседей тянуло друг к другу теперь значительно слабее, чем вчерашних близких друзей. А я вообще не видел Дементьева в гостях у брата и знаю, что заходил он всего пару раз. Это, возможно, связано с тем, что Андрей Дмитриевич во время пылкой влюблённости Жени в Эллу не выказывал восхищения от намерений своего младшего друга жениться на юной киевлянке, не видя в предмете Жениной страсти той верной спутницы жизни, о которой в песнях мечтал кумир миллионов женских сердец, так высоко воспевший любовь, верность и преданность. Если быть до конца откровенным, то следует признать, наверное, что кроме меня, как это ни странно, почти никто из Жениного окружения не прочувствовал и не поддержал тогда «брачного хода» Евгения Мартынова.

Многие наши приятели и знакомые аж до 1990 года лукаво спрашивали меня при случае:

– Как там Женя? Не развёлся ещё с Эллочкой-людоедочкой?..

Соавторы Андрей Дементьев и Евгений Мартынов в Центральном доме литераторов

С заместителем председателя правления Союза композиторов РСФСР Владиславом Казениным (впоследствии он – первый заместитель министра культуры СССР, а затем председатель Союза композиторов РФ)

Брат был благодарен своему старшему другу-соавтору за участие, откровенность и искренность, но, зная его личный семейный опыт, далеко не на все 100 % успешный (о чём Дементьев так же искренне делился с Женей), решил поступить самостоятельно, а вернее, отдаться судьбе и вдохновению.

Существовала и другая причина постепенного отдаления друг от друга вчерашних удачливых соавторов. Женя в своём восхождении на эстрадно-песенный Олимп был значительно азартнее как игрок и плодовитее как песенник, он набирал высоту и пытался всячески ускорить обороты, вкладывая все свои силы и средства в творческое производство и воспроизводство (если применить экономическую терминологию). Брата не привлекали перспективы строительства двухэтажной дачи или покупки автомобиля и гаража к нему: этим заниматься ему было просто некогда. Он удовлетворялся только творческим успехом и огорчался творческой неудаче. Андрей Дмитриевич – как более мудрый, спокойный и трезвый человек – плоды своего поэтическо-песенного успеха был не прочь воплотить в материальные формы, в ту же дачу например. Это понятно и естественно, ведь он имел семью и детей, занимал пост секретаря Союза писателей и вынужден был тянуться к советской поэтической элите духовно и материально, внутренне и внешне. К его редакционной занятости в журнале «Юность» прибавились дачные дела, требовавшие сил и денег. Андрей Дмитриевич тогда занял у Жени очень крупную сумму и обещал вскорости вернуть долг, надеясь, вероятно, на авторский доход от песенных проектов.

Однако новые песни сами по себе популярными и, извините, доходными не становятся (они, кстати, могут быть совершенно недоходными несмотря на свою популярность). Я уже говорил, что песня на пути к слушателю после формального рождения должна пройти ещё несколько стадий: инструментальную аранжировку, вокальное «впевание», публичное исполнение, магнитофонную запись и, наконец, эфирную «раскрутку» с обязательной «засветкой» в популярных телепередачах. Кроме того, она должна быть заранее на полгода – год (с учётом сроков производственных процессов) отдана в грамзапись и печать. Сейчас, правда, эта схема претерпела некоторую корректировку, но суть её остаётся неизменной. Особенностью же советского времени являлось то, что на всём своём пути песня, словно на шлагбаумы, постоянно натыкалась на художественные советы, которые необходимо было успешно пройти или как-то тихо обойти. Как правило, в процессах «пробивания» песен участвовали оба автора, а лучше, если им помогал ещё и исполнитель. Вдвоём-втроём заслоны брать легче, чем в одиночку, это бесспорно. Когда присутствуют все соавторы, тут уж не скажешь композитору, что мелодия его песни прекрасна, а стихи отсутствующего поэта бездарны, или наоборот – в том же духе. Если было необходимо, композитор дорабатывал свои «недоделки», а поэт доделывал свои «недоработки» соответственно пожеланиям худсовета или мнению главного редактора. Именно на эту деятельность к 1980 году Дементьева уже не хватало: Женя ходил по советам и редакторам сам, и песни, записанные им для большой пластинки, «рубили» из-за стихов, а точнее, из-за отсутствия при этом их авторов. Так, почти совершенно «застряли» песни на стихи Андрея Дементьева «Натали», «У Есенина день рождения», «Прости», «Ласточки домой вернулись», «Летом и зимой». Женя докладывал по телефону своему соавтору о тех претензиях к текстам и вообще к темам песен, которые высказывались в музыкальных редакциях телерадио. Поэта необоснованные придирки оскорбляли (и его можно понять), но от походов в Останкино и на улицу Качалова (сегодняшняя Малая Никитская), где в доме № 24 располагалась Главная музыкальная редакция Всесоюзного радио, он отказывался и переделывать что-либо по чьей-то глупости тоже не горел желанием. Таким образом, круг замкнулся.

Поэт, со своей стороны, был прав:

– Сколько можно нам ходить по редакциям, как мальчикам, доказывать дуракам, что лебедь не в Израиль хотел улететь, а ласточки домой вернулись тоже не из эмиграции!..

А с другой стороны, Женю такой «эпилог» никак удовлетворить не мог. Брат использовал все свои ресурсы, чтобы обойти заслоны, но вокруг него уже появились новые сильные игроки, пробивавшие свой материал втроём (а не в одиночку, как Женя) и делавшие это успешно и, главное, своевременно, без пробуксовки.

Вовремя «проскочил» популярный опус Э. Ханка на стихи И. Шаферана «Песня первоклассника» («То ли ещё будет!..») из репертуара Аллы Пугачёвой. А за фразу из этой песни «Лев Толстой в мои года не писал такого» досталось рикошетом Мартынову и Дементьеву!

На худсовете, в ответ на представленные композитором песни «Натали» (о любви А.С. Пушкина к Н.Н. Гончаровой) и «У Есенина день рождения», главный музыкальный редактор Центрального телевидения Л.Э. Кренкель раздражённо заявила:

– Зачем трогать классиков?! Только что нам от Лапина за Льва Толстого влетело, а тут ещё Пушкин с Есениным! С нас довольно!..

Тем, кто не знает, поясню: С.Г. Лапин руководил Государственным комитетом по телевидению и радиовещанию, был, как говорят, суров, но справедлив и периодически устраивал подчинённым нагоняи и взбучки за их производственные или идеологические просчёты.

И вот однажды летом 1980 года Женя договорился о встрече с самим председателем Гостелерадио. Брат позвонил Андрею Дементьеву, изложил свои планы и попросил поэта пойти на приём к Лапину вместе с ним. Во время разговора Женя был очень возбуждён и, когда услышал от соавтора, что тот не может присоединиться к нему по своим причинам, а сейчас собирается идти на концерт какого-то негритянского певца-гастролёра (не помню, кого именно), то вдруг со слезами и матерной руганью бросил телефонную трубку, а потом и телефонный аппарат на пол и быстро удалился в другую комнату, громко хлопнув дверью.

Отец с мамой, гостившие тогда у Жени, услышав из кухни такую громкую развязку телефонного разговора, перепуганно бросились к сыну со словами:

– Что случилось?! Женя, в чём дело?.. Успокойся. Разве можно так нервничать?..

В тот день, вечером, выйдя из дому очень хмурым, брат с досады… напился: на этот раз он в «Софии» был один, без приятелей, и метрдотель позвонила нам, сказав, что у Жени, видно, неприятности и что нам бы следовало подъехать забрать его, ибо она своего любимого артиста таким никогда не видала и он ещё, чего доброго, совсем свалится с ног.

Когда мы с Эллой везли Женю домой в такси, отчитывая «разгулявшегося повесу» за недостойное его славе поведение, он твердил об одном, разражаясь то бранью, то слезами:

– Я столько сил трачу на пробивание песен, даже по ночам уже не сплю и не отдыхаю, ища поддержки у посторонних сильных людей и доказывая, что стихи в песнях, как и их авторы, гениальны, но хоть кто-нибудь из поэтов помог бы мне! Ведь рубят песни не из-за моей музыки (я с ней все проблемы решаю сам), рубят из-за текстов, достоинства которых должны отстаивать сами поэты, а не композиторы – их соавторы. У всех манера: дал текст, подтекстовку сделал – и гора с плеч! После только звонят и спрашивают: «Когда будет по телевизору? Скоро ли авторские пойдут?..» Я музыкант, а мне некогда было на концерт этого негра сходить: неделю целую пришлось добиваться приёма у Лапина. Ведь время идёт, песни стареют, пора уже новые выдавать, а тут с этими два года валандаешься, доказываешь, что «мир без песен тесен» – это хорошая строчка, а Чармен, великий редактор, говорит, что по отношению к Пушкину – это вообще не стихи! А за слова «летом и зимой, в стужу или зной… я живу тобой», – говорят, якобы мне должно быть стыдно! Только мне почему должно быть стыдно? Это я их, что ли, сочинил?!

Да, брата я понимаю. Поймут его все композиторы, знакомые с песнетворчеством и «советоборчеством». Женя со своей стороны был тоже прав, и та стрессовая ситуация сложилась отнюдь не беспочвенно, а была обоснована субъективными и объективными реалиями. Но факт остался фактом: бывшие друзья-соавторы взаимообиженно отдалились друг от друга, и их пути до смерти Жени практически не пересекались. Созванивались Галина Александровна с Эллой и нашей мамой, общался с Андреем Дмитриевичем я (как автор музыки к его стихам), но Женя, насколько мне известно, кроме нескольких контактов с Дементьевым относительно возвращения долгов, никаких других частных сношений с поэтом не имел. Такое состояние было закреплено и фактом резкого сближения Дементьева с Владимиром Мигулей – композитором и исполнителем, находившимся всегда в положении конкурента по отношению к Евгению Мартынову. К слову, данное конкурентное положение большей частью искусственно создавалось и подогревалось редакторствующими и режиссирующими «доброжелателями», окончательно бросившими своё «доброе» дело только со смертью Евгения и Владимира.

Брат же вскоре крепко сошёлся с Михаилом Пляцковским и Робертом Рождественским, о чём я уже говорил, – и это наверняка в глубине души задевало Андрея Дементьева (соавторские чувства, как ни криви душой, сходны с супружескими). Показательным в этой связи было появление песни Мигули – Дементьева «Чёрный лебедь» (после мартыновского-то супершлягера о верности лебедя белого!). Рождение тогда грустной песни о чёрном лебеде не осталось не замеченным никем из вышеупомянутых «доброжелателей». Каждый из них то ли возмущался, то ли восхищался, но сам факт отметить телефонным звонком Жене почти никто не преминул. Хотя брат, если говорить откровенно, на сей авторский альянс смотрел скептически и с улыбкой, осознавая, что он «эту дистанцию» прошёл первым и с куда более высокими показателями и что, хочешь не хочешь, но не его сравнивают с конкурентом, а «вечного конкурента» постоянно сравнивают с ним (не в обиду тому будь сказано).

А по поводу сопоставления Мартынова с Дементьевым или, наоборот, Дементьева с Мартыновым признаюсь, что даже сейчас живы и «доброжелательствуют» типы, пытающиеся поддерживать звучание давно уже отзвучавшего диссонанса прошлого разлада. То они начнут меня вдруг убеждать, что, не встреть Дементьев Мартынова, никто в народе о нём бы не узнал, то предполагают обратное: если б не помог Дементьев Мартынову в самом начале, не было бы Мартынова… Казалось, зачем им эти глупые теоретизирования вокруг «если бы», никакого отношения не имеющие ни к творчеству поэта, ни к творчеству композитора, ничего практически не прибавляющие к их совместному творческому наследию и ничем не умаляющие их общепризнанных заслуг в отечественной песенной культуре?.. Ну да бог с ними, «доброжелателями»! Остались песни – и их немало, – они чисты и искренни, любимы многими людьми (верно любимы в течение уже четверти века!), а это важнее всего.

Разрыв дружеских отношений с Дементьевым привёл к укреплению обычных, до того приятельских отношений брата с Георгием Мовсесяном. И хоть дружба между двумя людьми одной творческой профессии явление редкое, лет шесть Мартынов и Мовсесян, можно сказать, крепко дружили семьями, нередко вместе отмечая личные, семейные и официальные праздники. Только летом 1985 года на всесоюзном творческом семинаре композиторов и поэтов, посвящённом проблемам современной песни и проходившем в армянском Доме творчества «Дилижан», между Мартыновым и Мовсесяном – участниками того форума – произошёл внешне безобидный, даже в некотором роде весёлый, но для брата довольно неприятный «эксцесс», в котором невольно оказался задействован и Т.Н. Хренников, бессменный первый секретарь Союза композиторов СССР. В результате этого Женя по своей инициативе, мягко, но уверенно «дистанцировался» от Георгия, должно быть усомнившись в искренности дружеских побуждений своего коллеги.

Коснувшись темы дружбы, отмечу, что среди множества людей, в течение семнадцати лет московской деятельности брата приближавшихся к нему и по каким-либо причинам впоследствии от него отдалявшихся, лишь Александр Шишов – Женин «молодогвардейский» должностной руководитель – был с момента знакомства с Мартыновым (в 1978 году) до осени 1990 года другом действительно близким, совершенно бескорыстным и всегда готовым поспешить на зов любимого им человека и артиста. Дружны были также их супруги – Элла и Люба. Может быть, некоторую роль в такой семейной близости играло украинское происхождение всех четверых. Кстати, и Георгий Мовсесян родом из Харькова – почти что из Донбасса…

Глава XII

Женя по своей натуре был однолюбом, хоть порой засматривался, а возможно, и заглядывал «налево». Я приношу извинения за некоторое «заземление» общего тона своего повествования; однако людям всегда интересно знать об их кумире не только официальные факты биографии, но и всё то, что остаётся за рамками публичной информации. Потому остановлюсь коротко на интимной стороне жизни брата.

Сразу скажу, что, в отличие от большинства эстрадных звёзд времён «молодой российской демократии», Женя не был ни гомосексуалистом, ни импотентом, ни садистом, ни мазохистом. Слава богам, и прежде всего Роду: никакие сексуальные и психические аномалии его не коснулись! Не был он также и ловеласом. А до женитьбы на Элле вёл «неопределённо-беспорядочный» образ жизни (как сказали бы урологи, венерологи или сексоневрологи). В ранние студенческие годы брат, правда, был довольно сдержан в отношениях с женской половиной человечества по причине своей худобы, вернее худощавости, внушавшей ему сознание некоторой неполноценности по сравнению с окружавшими его товарищами. Эту общую для Мартыновых генетическую черту физиологии (имеется в виду худощавость) Женя решил исправить и в Донецке преобразился в солидного «мэтра», чем очень гордился до тех пор, пока не стал московским эстрадным певцом. Сцена и телеэкран предъявляли артисту требования во многом отличные от имиджа «солидного» композитора, и у брата вновь изменился облик на стройный и лёгкий. Если Женя в таком внешнем «амплуа» больше нравился женщинам с материнскими, зрелыми чертами физиологии и психики, то он сам более предпочитал и ценил женщин девичьей физиологической конструкции с «дочерним» складом психики. Брату было естественнее в женщине видеть наивную девушку, почти ребёнка, чем взрослую серьёзную мать. Потому и в любовном лексиконе у него преобладали уменьшительно-ласкательные слова, и общее отношение к женщине было соответствующим. Венерическими болезнями брат тоже, к счастью, не болел (конечно, если не считать уретрит, грозивший стать хроническим и сильно мучивший его года полтора – как раз во время женитьбы и «медовой» поры).

Я упомянул об однолюбстве как характерной черте Жениной натуры, а наверное, как душевная потребность, оно свойственно всем нормальным людям. Ведь, если человек нашёл свою любовь, вряд ли он будет мечтать о чём-то более пикантном или экзотическом. Другое дело, если любви и гармонии в жизни нет. Тут уж каждый поступает по совести и по обстоятельствам. Но чаще всего вопрос «есть или нет?» остаётся открытым долгие годы, а то и всю жизнь. Самые счастливые и внешне гармоничные пары могут регулярно воспламеняться семейными ссорами и скандалами, во время и после которых супругов снова и снова будут терзать традиционные вопросы: «Любовь ли это? Не нужно ли, пока не поздно, развестись? Не обманываем ли мы друг друга в течение многих лет?..» Всё это известно каждому. И в отношениях брата с Эвелиной подобное, разумеется, тоже было (мало того, началось ещё до официального супружества и закончилось вместе с Жениной жизнью). И душа композитора в такие периоды не всегда рождает красивые грустные песни. Обычно для человека искусства семейный разлад оборачивается разладом творческим, а порой и кризисом с временным творческим бесплодием. И в таких случаях, пожалуй, правы поклонники и ревнители чьего-либо таланта, говоря, что супруги творческих деятелей ответственны за талант последних (который, кстати, по словам Ленина, вообще «принадлежит народу» – нравится это кому-либо или нет). Но это теоретически. А практически, в жизни: все супруги всех самых великих людей тоже люди и отстаивают свои человеческие и супружеские права, достоинства и принципы с не меньшим рвением, чем их «великая» половина, а то и с гораздо большим, чтобы хоть на этом поприще быть под стать дистанционно близкому, но в своём величии почти недосягаемому семьянину.

Примечательно, что разлады в подобных брачных союзах, как правило, безболезненными разводами не заканчиваются. «Слабая половина», оказываясь не в состоянии выдержать тот жизненный темпоритм, в котором вертится её деятельный супруг, никак не хочет «просто так» оставить своего деятеля в покое и уйти из его жизни тем же путём, каким пришла. Она, эта половина, всегда претендует если уж не на всё в семейном мироздании, то как минимум на материальную часть его.

Мой московский друг, очень популярный эстрадный артист, посвятил меня однажды в свои семейные «страсти». Вымотанный ими, он с недоумённо-грустной улыбкой поведал, что его совсем ещё «неоперившаяся» юная жена, едва прописавшись, извините, «из грязи» сразу в пятикомнатную шикарную квартиру мужа в центре столицы и поняв, что быть замужем за популярным артистом менее комфортно, чем думалось ей в девичестве, теперь не собиралась возвращаться к маме. Как можно! Она намерена была делиться и разъезжаться. Причём старшие подруги-советчицы надоумили её сделать полную перепись всего мужниного имущества, включая музыкальные инструменты, студийную аппаратуру и счета в банках, чтобы «своего» ничего не упустить.

– Ты от меня так просто не отделаешься! – многозначительно заявляла супруга. – Не для того я за тебя, негодяя, замуж выходила, чтобы после всего ни с чем уйти!..

Среди моих знакомых артистов нет ни одного (кроме «голубых», конечно), кто бы не изведал такой семейной «любви и верности», а также истинной «кротости», присущей «слабому, беззащитному» полу. Сильные, влиятельные в обществе мужчины, в частности популярные эстрадные артисты, всегда жаждут обрести в семье недостающий им тыл, который позволял бы восстанавливать и черпать силы для жизненных, внесемейных баталий. Но, увы, чаще всего семья оказывается не тылом, а вторым фронтом, супруга – пятой колонной (и, как назло, всё норовит подвернуться из пятого же пункта[9]). Милые жёны творческих людей очень быстро постигают, что малейший семейный диссонанс может сделать мужу домашнюю жизнь невыносимой. И этим прекрасная половина всегда пользуется, чтобы добиться своих, как правило далёких от творчества, целей взамен на «потепление» домашней обстановки. Глядя со стороны на подобные брачные союзы, я всегда вспоминаю мудрое и печальное изречение: «Мать жизнь даёт, а жена забирает».

От кого только (и от артистов, и от спортсменов, и от депутатов, и… от брата) я не слышал речей, подобных следующим:

– Завтра еду за границу. Жена такой список составила, чего ей там купить, что никуда ехать не хочется! Я прошлую поездку всю неделю по магазинам пробегал, ничего посмотреть не успел, всё экономил, в долг взял, себе даже ничего не привёз!.. А тут опять список на две страницы – всё тряпки, мазюкалки да побрякушки… Что у них, кроме этой требухи, ничего в голове нет, что ли?.. Я следующий раз вообще, наверно, откажусь от этой заграницы. Всё равно там свободного времени хватает лишь на магазины женской одежды, косметики и бижутерии…

Очевидно, Андрей Дементьев был в чём-то (или во многом) прав, когда делился с другом-соавтором семейным опытом, подчёркивая достоинства своей серьёзной и верной супруги Гали и, возможно, указывая на какие-то конкретные или общие недостатки Жениной невесты, по сути ещё «зеленой ягодки». Но судьба складывается по-своему: 15 лет спустя Андрей Дмитриевич развёлся с Галей, женившись на более молодой и внешне менее серьёзной (не берусь сказать, как на самом деле) женщине. Жёнам большинства великих или известных людей можно предъявить одинаковые претензии: не уберегли, не так любили (или вовсе не любили), не ценили, совсем не поняли, жизнь супругу поломали, раньше времени в могилу загнали… Но ведь сами «великие», несмотря на возможность широкого выбора, не отдали своего предпочтения опытной женщине-администратору, хваткой женщине-директору, хозяйственной женщине-коменданту или умной женщине-коллеге. «Великие» почему-то выбрали «маленьких», но любимых; наивных, но искренних; совсем неопытных, но чистых и «живых».

Элла была моложе Жени на 11 лет и познакомилась со своим будущим супругом в семнадцатилетнем возрасте. Её кавалер, успевший насмотреться на развратных малолеток, толпами лезших за эстрадные кулисы и в гостиничные номера к артистам, готовых на всё ради вожделенной близости с поп-звездой, – Женя, встретив наивную, искреннюю и чистую (в полном смысле слова), но отнюдь не глупую девушку, студентку 2-го курса фортепианного отделения Киевского музучилища, влюбился в неё (своего Оленёнка, как он её называл), хотя сам осознал это в полной мере не сразу. И влюбился так, что его «сексуальным рекордам» в супружеских отношениях медового периода дивился сам ас отечественной урологии Ю.А. Пытель (ныне – академик медицинских наук), у которого брат лечился в 1978 году.

Помню, решили супруги, что пора позаботиться о потомстве (мне Женя сказал о том по секрету летом 1983 года). Оба несколько месяцев не брали в рот ни капли спиртного, вели самый здоровый образ жизни и питались, как учит медицина: Элла ходила в бассейн, Женя регулярно делал физическую зарядку, вместе ездили на базар за овощами-фруктами, вдвоём готовили салаты, из одной салатницы ели, наполняясь витаминами. Как говорится, отнеслись к данному вопросу с большой ответственностью. И в результате Элла родила сына день в день по прошествии девяти месяцев.

Вдруг утром сказала мужу:

– Ой… Кажется, началось.

Женя быстренько усадил супругу в машину и на максимально допустимой скорости (однако стараясь не трясти охающую жену), как на крыльях, помчал к родильному дому. Эллу сразу же положили на кушетку для рожениц, и уже через 20 минут новорождённый Сергей Мартынов звонко – от души – кричал в руках опытной сестры-акушерки, кстати Жениной соседки по лестничной площадке. Заранее, негласно (чтобы, чего доброго, не сглазить) брат решил: если родится мальчик, назовём его Сергеем – в честь Есенина и Рахманинова, – а если будет девочка, пусть Элла назовёт как хочет.

И едва успел Женя по приезде домой выслушать по телефону счастливую весть о рождении сына, как тут же снова прилетел к роддому с ящиком шампанского и во дворе для всех женщин, любопытно глядевших на него из окон, во весь дух запел:

– Я тебя своей Алёнушкой зову.Как прекрасна эта сказка наяву!Как я счастлив, что могуПризнаться вновь и вновь,Что вечной сказкой стала нам любовь!..

Это было 23 июля 1984 года, в понедельник. Во вторник утром брат попробовал дозвониться в Киев, чтобы сообщить тестю и тёще радостную весть об их дочери и новорождённом внуке. Телефон то и дело «срывался». В ответ на Женины потуги стали пробовать дозвониться в Москву киевляне: тоже ничего хорошего не получалось.

С Серёжей у рояля. 1987 г.

Наконец, во время очередной попытки Женя успел произнести в трубку:

– Вера Даниловна! Я так счастлив!..

И опять связь оборвалась. Через несколько часов судорожные тиканья телефона возобновились – результаты дозвона из Киева. Вроде соединилось!

Женя, уже навеселе, бодро хватает трубку:

– Вера Даниловна, ну наконец-то! Я хочу сказать, что так счастлив! Моя лапочка, девочка роди…

И снова короткие гудки…

Вечером звонок из Киева – через телефонистку (эта связь оказалась и проще, и надёжнее, чем АТС). В трубке, словно совсем рядом, взволнованный, громкий голос Веры Даниловны:

– Юра! Что там у вас?! Хоть ты можешь сказать? Кроме того, что Женя счастлив, мы целый день ничего узнать не можем!

– Элла вчера родила! Всё нормально, – воодушевлено отвечаю я, едва успев закусить после рюмки водки.

– Кого?! Кого родила?!

– Мальчика!

– Как мальчика? Женя что-то говорил про девочку-лапочку, а теперь выясняется, что мальчика. Отец там далеко? Ну-ка, дай его!

Женя берёт трубку и сразу во весь голос разливается:

– Я тебя своей Алёнушкой зову! Как я счастлив этой сказке наяву!.. – И в таком же духе минуты три без перерыва.

Отпев и верхнее «ля» покорив, брат облегчённо «приземляется»:

– Вера Даниловна! Алло!.. Я так счастлив!..

И вдруг голос телефонистки «непокобелимо» (крылатое Женино словотворчество) прерывает отцовские признания:

– Ваше время закончилось!.. Извините, линия перегружена. Сегодня продлить разговор уже не удастся.

На следующий день, утром, снова раздаётся «нетерпеливый» междугородный звонок:

– Алло, Москва!.. Киев на проводе. Говорите.

Опять бедная Вера Даниловна пронзительным голосом взмолилась в трубку:

– Юра! Доброе утро! Скажи, в конце концов, кто там у нас родился! Вы все, видать, так счастливы, что сами толком не знаете кто!

– Мальчик родился! Серёжка! Элла себя чувствует хорошо, скоро будем её забирать, – откашливаясь ото сна, хриплым голосом говорю я.

– А как же девочка, лапочка?.. Я тебя своей Алёнушкой зову?..

– Да это же Элла у Жени – девочка и лапочка! А «Алёнушка» – это просто песня от радости. Женя её всегда поёт, когда во вдохновении и заводе, вы же знаете сами.

– Ладно. Передавай всем привет. Короче, мы завтра приедем и сами разберёмся: Серёжка там у вас или Алёнушка. На вас надежды нет. Если Женя сможет, пусть встретит: поезд – как обычно, седьмой вагон. До встречи!

Мартынов, почти целый год воздерживавшийся от спиртного, наконец расслабился. Да и как тут было устоять: он – один, а друзей, приятелей и соседей – много, и все, заходя с поздравлениями, приносят по две-три бутылки сорокаградусного зелья. Два дня – вторник и среда – в сплошном веселье! И вот в «пьяный» четверг, в 7 часов утра, я пробую разбудить брата: вставай, дескать, нужно ехать на вокзал, Эллиных родителей встречать. Он ни в какую! Не поймёт даже, о чём речь. Тогда я его силой волоку в ванную, заставляю умыться и всё прочее сделать. Но проку тоже пока мало. Заталкиваю его под холодный душ и минут пять не даю вырваться «на волю».

После такой процедуры Женя на глазах, словно проснувшись, приходит в божеское состояние и, вытираясь, причесываясь и бреясь, обиженно бормочет в мою сторону:

– Брат называется… Консерваторию закончил, в Союз композиторов документы подал… Тебе не композитором быть, а эсэсовцем. В гестапо тебе работать надо. Карбышева ледяной водой поливать…

Так или иначе, ещё через полчаса Женя уже сидел за рулём почти как огурчик (да простит его задним числом ГАИ): причесанный, побритый, наодеколоненный и, удивительное дело, трезвый.

Я же, пытаясь продолжить весёлую линию этого события, решил разыграть, сбить новоиспечённого отца с толку и серьёзно говорю:

– Вчера звонили из роддома, сказали, что Элка девочку родила, а с мальчиком они просто ошиблись – это не её мальчик был.

– Да, – улыбнулся в мою сторону брат.

Но я, устало и разочарованно глядя в сторону, стал «неподдельно» сожалеть, что девочка у нас вместо мальчика, а так, мол, хотелось мужика!..

– Да брось. Кончай такие шутки, – подозрительно стал поглядывать в мою сторону Женя.

– Я и сам сперва думал, что шутят. Соседка-акушерка потом домой заходила, извинялась за ошибку. Говорит, девочка – хорошенькая такая, – грустно продолжал я.

Через 15 минут серьёзного, массированного розыгрыша Женя и сам засомневался, хотел было позвонить в роддом, но время подгоняло: поезд уже прибывал на платформу. Встретили Веру Даниловну и Константина Николаевича вовремя, расцеловались, радостные.

– Ну так кто же тут у вас родился? Мальчик или девочка? – первым делом выпалила неугомонная со своим вопросом тёща.

– Да… вроде мальчик, – после некоторой паузы неуверенно, но с улыбкой произнёс растерянно-счастливый отец. – Правда, Юрка говорит, что вроде… как бы – девочка…

– Ну-у ребята, вы даёте! Вы хоть Эллу-то видали, были у неё после родов?

– Конечно! Несколько раз. Сначала я с ящиком шампанского ездил…

– Потом, – перебил я брата, – с ящиком Киндзмараули.

– Да, вчера… Или позавчера?.. И ящик чешского пива мы же ещё с тобой брали. А, кстати, куда он подевался?

– Всё с вами ясно, ребята! – твёрдо заявил до сих пор молчавший тесть. – Поехали сейчас же в роддом. Там разберёмся.

Я, смеясь, хотел было всё поставить на свои места, стал рассказывать про Серёжку и про розыгрыш, но вопрос Константина Николаевича застал меня врасплох:

– Юра, ты говоришь, что точно мальчик! А сам ты его видал? Мальчика этого?

– Женя мне сказал, что сын, что счастлив и всё такое… – начал я снова.

– Так Женя сам толком не знает, у тебя спрашивает!.. Всё! Поехали в роддом…

Вот такая была весёлая история.

Когда Эллу с младенцем привезли домой, Женя несколько дней подолгу смотрел на сына, время от времени просительно обращаясь к молодой матери-кормилице:

– Элла, я ещё девочку хочу. Такую же маленькую. Алёнушку…

– Дай с одним сначала разобраться. Вон какой прожорливый! Карапузик ненасытный…

Возвращаясь к истокам своих размышлений о супружестве вообще и о Жениной супруге в частности, признаюсь, что хотел бы вовсе не касаться этой темы, оттого и пустился поначалу в обобщённые умствования. Ведь, согласитесь, чужая интимная жизнь, несмотря на её относительную внешнюю обозримость, всё-таки потёмки, как и чужая душа (даже если она родная и близкая). Мало того, мемуарные жанры требуют определённого временного дистанцирования от описываемых событий и действовавших в этих событиях лиц: очень непростая задача оставаться правдивым, но в то же время никого не обидеть и не «задеть», ибо я не вправе выполнять функцию судьи в чьих бы то ни было личных взаимоотношениях, хоть и являлся когда-то их невольным свидетелем. Да ещё к тому же – покаюсь, – я ведь «как был… (мягко говоря, нехорошим человеком), так им и остался», – если верить сказанным мне уже после Жениной кончины словам Эллиного отца. И этот «нехороший» фактор, вероятно, может наперекор моей же собственной воле направить течение настоящего повествования в «субъективистскую заводь», где личные симпатии-антипатии будут превалировать над объективными фактами.

Таким образом, промучавшись над данной главой целых 4 месяца, терзаемый почти что гамлетовским вопросом «писать или не писать?», я решился наконец – с этого места и не мудрствуя лукаво – освободить душу соответственно своему настроению, чтобы двинуться дальше по теме, не слишком утяжеляя её семейно-бытовыми проблемами.

Михаилу Шолохову принадлежат такие слова: «Трудно писать правду, а ещё сложнее найти истину». Действительно, если верить всем официально-мемориальным высказываниям друзей, коллег и соратников известных деятелей, в молодом возрасте покинувших наш мир, то получается странная какая-то картина: все вокруг любили, обожали этих самых деятелей, помогали им, чуть ли не на руках их носили, а те – неблагодарные – почему-то страдали, пили, всё были чем-то недовольны и вдруг совершенно неожиданно умирали раньше времени. Как ни заостряй внимание на творческих проблемах деятелей искусства, их личная жизнь (и её интимная сторона) является неотъемлемой половиной всей их жизни и, как правило, даже частью их творчества. Я бы не вспоминал многого из жизни брата, если бы не старался понять причину его столь ранней смерти, жизненной неудовлетворённости и душевной усталости к сорока двум годам, если бы не пытался ответить в книге на те вопросы, которые интересуют многих Жениных поклонников.

Позволю себе вспомнить слова ещё одного великого писателя, Александра Дюма: «Если брак не стал для человека самым большим счастьем, то он всегда становится для него самым большим несчастьем». Весной 1990 года я (так, к слову) процитировал эту фразу брату – и она запала ему в душу, он её даже записал в свой блокнот.

Очень часто внутреннее отношение к супруге у Жени менялось на полярно противоположное. Он мог вслух восхищаться своей «кисулей» и «лапочкой», желать мне найти такую же спутницу жизни… А через пару дней поделиться со мной примерно следующим:

– Я знаю, что вся Элкина любовь ко мне держится только на материальном комфорте. Когда трезвый, это порой настолько ясно понимаешь, что тут же приходят в голову две мысли: или разводиться, или напиться…

Слушая подобные откровения, я со своей стороны взял себе за правило не только не вмешиваться в семейную жизнь брата, но и не реагировать на неё. Ибо имел уже опыт неудачных попыток корректировать супружеские отношения Жени с Эвелиной, и мои попытки, естественно, ни к чему, кроме Эллиного крика, не привели. Женина супруга сразу застолбила за собой роль «теневого лидера» в семье, и потому я и наши родители сообразили: раз это в какой-то мере Женю устраивает, лучше в их союз со своими инициативами не соваться. Хотя, что лучше, а что хуже, кому определять? Тем более если думаешь об этом сейчас, перешагнув через годы и горе.

Объективности ради следует также заметить: как супруг и глава семьи Женя вряд ли был идеален и нередко сам себя называл «не подарком для семейного гнезда». Любой женщине было бы с ним трудно, так же как и Элле. Но разве может быть лёгким супружество с творческим человеком, к тому же вынужденным постоянно бороться за лидерство?..

Оглядываясь в прошлое и не смея ни в чём упрекать чужую жену, я, однако, думаю, что Элла теперь, став просто-напросто старше, сама понимает, что была, наверное, когда-то в чём-то (как хранительница домашнего очага) неправа. Она сама теперь, я надеюсь, знает не хуже других (и без их подсказок), что и когда ей следовало бы сделать лучше, гибче, умнее и, главное, своевременней, дабы избежать многих семейных огорчений, а возможно, и самого большого несчастья.

Хотя опять-таки, кто знает, каковы по этому поводу думы Жениной вдовы?.. Я предлагал ей написать для книги всё, что она пожелает, всё, о чём она передумала теперь, оставив за спиной вёсны и ненастья. Но, как и предполагал, ей это просто ни к чему… И то верно: для чего заниматься книгами, нотами, телепрограммами, концертами памяти, если данные «занятия» даже сами себя не окупают в наше дурное время?

Но, что бы ещё ни было в жизни и как бы стремительно годы ни летели, нельзя человеку вычеркнуть из жизни свою, хоть и прошедшую, любовь. Не сможем мы – люди – перешагнуть через свои самые сокровенные и светлые воспоминания, через самые чистые надежды своей юности, через самые счастливые минуты гармонии и полёта, подаренные любовью и неразрывно связанные с человеком, которого ты шёпотом называл самыми нежными, только для него предназначенными словами. Тем более нельзя перешагнуть через любовь этого человека, воплотившуюся в детях: в данном случае – в Эллином сыне, удивительно похожем на своего отца. И, глядя в сыновние серые очи, Серёжкина мама, возможно, будет иногда вздрагивать от мысли, что ведь это он – её далёкий возлюбленный – глазами сына глядит на неё и голосом, ожившим в памяти (а может быть, долетевшим из другого мира), голосом до боли близким, но лишь ей слышимым, говорит, как в те счастливые годы:

– Серёжка – это моя лучшая песня! Самая вдохновенная из всех, сотворённых мной…

Глава XIII

Творческий путь Евгения Мартынова я условно делю на 3 периода (прежде всего потому, что троичность – основа русского и вообще арийского мировосприятия). Если вершиной и окончанием l-гo периода можно считать 1974 год – с «Балладой о матери» в заключительном концерте «Песни года», – то началом 2-го, «звёздного», этапа я считаю год 1975 – с «Братиславской лирой», «Яблонями в цвету» и «Лебединой верностью». Рубеж этого периода мне слышится в знаменитой балладе на стихи классика индийской поэзии Назрула Ислама «Заклятье» (в переводе с бенгальского Михаила Курганцева).

Киевлянка Эвелина – Женина избранница – молодая и обворожительная. 1979–1981 гг.

Эту песню в финале «Песни-81» исполнила молодая литовская певица Бируте Петриките, хотя помимо неё «Заклятье» исполняли такие популярные певицы, как Ирина Понаровская, Ксения Георгиади, Надежда Чепрага, а также сам автор. И справедливости ради надо сказать, что их интерпретации пользовались гораздо большим успехом у публики, чем оставшийся почти незамеченным вариант «Песни года», откровенно навязанный автору телередактурой. Тот «молодёжный» вариант отнюдь не молодёжной лирико-драматической баллады-исповеди появился на телеэкране из-за того, что И. Понаровская (первый претендент на исполнение «Заклятья» в заключительном концерте телефестиваля) очень не нравилась Сергею Георгиевичу Лапину, и известная редактуре председательская неприязнь поставила под сомнение сам факт участия песни Евгения Мартынова в параде лауреатов. Помню, для решения этого вопроса брату пришлось обращаться за поддержкой даже к Евгению Михайловичу Тяжельникову, занимавшему тогда пост заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС и в идеологическом плане курировавшему всю культурно-воспитательную политику страны. Песню удалось отстоять, только пойдя на компромисс в отношении исполнителя.

Однако всю эту информацию о перипетиях вокруг «Песни-81» я привёл вовсе не в укор хорошей певице Б. Петриките, достойно дебютировавшей в престижном телетурнире. Просто баллада «Заклятье» была не «её» песней (наверное, по причине слишком юного возраста певицы, не позволившего ей глубоко и полно прочувствовать данную тему и мастерски её воплотить на эстраде).

Но с другой стороны, возраст исполнителя не является основным критерием зрелости и мастерства. Так, на VII Всесоюзном конкурсе артистов эстрады в 1983 году совсем молодая выпускница московского музыкального училища им. Гнесиных Ирина Отиева, исполнявшая «Заклятье» в конкурсной программе, стала лауреатом 1-й премии. Её выступление было столь проникновенным, а с вокальной точки зрения таким совершенным, что слушавшие конкурсантку редакторы и музыканты тут же сообщили автору песни о существовании эдакого исполнительского феномена. Женя пришёл послушать молодую, но уже известную в эстрадных кругах певицу на концерт лауреатов и был буквально покорён и певицей, и её трактовкой популярной песни-баллады, – трактовкой смелой и точной, изысканной и одновременно простой, искренне женской и заставляющей даже мужчин почувствовать ком в горле от нахлынувших чувств. Спустя 7 лет после этого, на поминках по Евгению Мартынову, Ирина с грустной улыбкой и блестящими от сдерживаемых слёз глазами вспомнила своё выступление в Московском театре эстрады перед сидевшим в 3-м ряду композитором.

Она сказала тогда:

– Если в моей жизни были лестные отзывы обо мне как певице и факты признания меня как личности, то один из них навсегда останется не просто в моём сознании и памяти, а в душе и сердце. Ибо что для исполнителя может быть дороже глаз автора, из которых текут слёзы «в унисон» твоим, артистическим, слезам?.. Когда после своего выступления я, только ещё начинающая певица, увидела в зале глаза великого мэтра эстрады Евгения Мартынова (ещё более великого по моим тогдашним, почти школьным, меркам), увидела его слёзы, то впервые почувствовала себя не «мило поющей», музыкальной девушкой, а творческой личностью, которой люди не льстят, кривя душой, а открывают свои души, которую мэтры не похваливают со снисхождением, а чтут как ровню, ставя рядом с собой и одновременно признавая за ней право на свой путь и свою высоту…

Мы с братом ехали в машине – Женя сидел за рулем, – когда «Маяк» транслировал в записи концерт лауреатов этого конкурса.

Ира Отиева исполнила «Заклятье».

– Очень талантливая девка! – после небольшой паузы решительно произнёс Женя. – Её исполнение мне нравится больше, чем моё. Да, лучше её эту песню никто не поёт…

Исполняя «Заклятье», Ира стала лауреатом ещё двух конкурсов, помимо уже упомянутого. Она всегда называла и называет эту песню «своей» и, несмотря на бегущие годы и меняющиеся моды, поёт её с такой же трепетностью, как тогда – в театре эстрады.

Интересен и тот факт, что первым исполнителем «Заклятья» должна была стать София Ротару, успешно исполнявшая до этого многие песни Мартынова – «Балладу о матери», «Лебединую верность», «Яблони в цвету», «Я жду весну», «Начни сначала», «Твою вину», «Чайки над водой», «Отчий дом»… Но на этой песне пути композитора и певицы резко и навсегда разошлись. Увы, вслед за Дементьевым Женя потерял ещё одного творческого соратника – теперь уже исполнителя – Софию Ротару, вместе с которой он начинал своё восхождение (а восходили они оба, по сути дела, почти на одних и тех же песнях). Брат отдал певице свежий клавир «Заклятья», и София намеревалась в скором времени приступить к репетициям и «впеванию материала». Но однажды на концерте она вдруг услыхала эту песню в исполнении Надежды Чепраги, включившей «Заклятье» в свой репертуар куда более оперативно. Тут необходим комментарий: София, с тех пор как стала «звездой советской эстрады», принципиально не пела песен с чужого голоса, в то время как Мартынов раздавал свои песни хорошим исполнителям, не задумываясь о принципе «первой брачной ночи» и не заботясь о выгодах и преимуществах даже для себя как исполнителя. Никогда, замечу по ходу, с 1973 года он своих песен никому не продавал и не писал для исполнителей по заказу, что стали делать все в постсоциалистическое время.

– Пусть поют все, кто хочет. У кого будет лучше звучать, тот и застолбит за собой естественный приоритет. Ведь чем больше поют, тем популярней песня. Притом каждая новая трактовка будет создаваться с изначальным стремлением сделать свой вариант лучше и оригинальнее других, – делился своими соображениями брат.

Правда, если премьера песни происходила в рамках конкурсной программы телефестиваля «Песня года» и затем этот номер несколько раз должен был повториться в эфире в неизменном виде, Женя подходил к делу очень ответственно, не соглашаясь на случайный, наскоро слепленный, «сырой» вариант. Вот и тогда, в 1981 году, брат связывал своё участие в «Песне года» с именем Ротару. А певица, в свою очередь, рассчитывала на «Заклятье» как свой ударный номер в «Песне-81» – и вдруг Чепрага «перебежала дорогу»!.. Хотя тот концерт, в котором София услышала вариант Чепраги, был не центрального, всесоюзного значения, а регионального, она очень оскорбилась на Женю и вовсе отказалась не только от «Заклятья», но и от песен Мартынова вообще. В то время обе певицы имели звания заслуженных артисток Молдавской ССР и в своём регионе были конкурентками почти равными (С. Ротару, впрочем, была ещё и заслуженной артисткой Украины). Этот факт, видимо, тоже подогрел обиду Софии, которую она не замедлила излить композитору в довольно жёстком и принципиальном тоне. А Женя, не чувствуя себя в чём-либо виноватым, не стал со своей стороны рьяно оправдываться и искать путей сглаживания конфликта – и в конце концов тоже прекратил общение с певицей.

Четыре с половиной года спустя брат всё же предложил Софии Ротару свою только что сочинённую песню «Белая сирень». Речь снова шла о «Песне года», и поэт Анатолий Поперечный очень хотел услышать своё «сиреневое детище» именно в таком – женском – исполнении. Авторы вдвоём встретились с народной артисткой Украины, продемонстрировали ей свой будущий «шлягер-86 и -87»… Но она холодно ответила:

– К сожалению, эта песня не для меня.

Не знаю, были у С. Ротару еще какие-нибудь причины для столь демонстративного отстранения от Мартынова или нет, но после смерти Евгения София Михайловна никак не объявилась (ни телефонным звонком, ни телеграммой) и не приняла участия ни в одной из телевизионно-концертных акций памяти брата. Несмотря на то что я ей звонил каждый раз при подготовке концертов в Москве, Камышине и Донецке, ничем, кроме трёх коротких предложений для буклета в память об ушедшем из жизни композиторе, продиктованных мне по телефону супругом певицы, мои инициативы не ознаменовались. Ну что же?.. Бог всем нам судья. А, к слову, на «концертах памяти», состоявшихся в мае 1992 года в столичном театре эстрады, «Лебединую верность» исполнил Иосиф Кобзон, безуспешно попытавшийся было привлечь Ротару к этой акции.

Перед своим исполнением знаменитой песни артист сказал несколько нелицеприятных слов в адрес её первой исполнительницы, достал из кармана текст-шпаргалку и, предупредив публику, что исполняет эту песню впервые, запел:

– Над землёй летели лебедиСолнечным днём.Было им светло и радостноВ небе вдвоём.И земля казалась ласковойИм в этот миг.Вдруг по птицам кто-то выстрелил,И вырвался крик!..

В видеофонде «Клуба Евгения Мартынова» есть съёмка московского «концерта памяти» и выступления народного артиста СССР Иосифа Кобзона. Когда по щекам этого мужественного, отнюдь не сентиментального человека текли слёзы, никому не вспомнились прошлые критические выпады в адрес двадцатисемилетнего композитора, якобы «культивировавшего надрывно-душещипательные мелодические обороты» в своём творчестве для достижения «слезливого» успеха у нетребовательной, низкокультурной публики. А ведь когда-то, в 1975 году, разоблачаемый властными старшими коллегами, в том числе А.Я. Эшпаем и Т.Н. Хренниковым, в «нежелании исправлять свои профессиональные недостатки», Евгений Мартынов умудрился-таки «пробить» худсовет на «Мелодии» и записал с Софией Ротару свою трогательную балладу о любви и верности.

После записи он грустно поделился со мной:

– Соня, похоже, сильно больна… Такой слабой, как последний раз, я её ещё не видел. Она даже пела сидя… Но песню записала здорово – просто мурашки по коже!..

Как я уже говорил, 1975 год считаю началом 2-го творческого периода жизни брата, а год 1981 – его окончанием. И последняя песня этого этапа – «Заклятье» – не связана ни с мнимой семейной драмой, ни с грезившейся публике любовью Мартынова и Ротару, ни с творческо-дружеским разладом с Андреем Дементьевым – как это домысливалось почитателями творчества Евгения Мартынова, делившимися со мной своими соображениями и догадками. Дело обстояло гораздо прозаичней: стихи Назрула Ислама показал брату я, привезя из Донбасса некоторые из моих любимых поэтических сборников. Жене нравился мой романс на стихи Н. Ислама «Надежда», который, в частности, я представлял экзаменационной комиссии при поступлении в консерваторию. Позже, во время нашего разговора о песенных текстах и поэзии вообще, я поведал брату, что есть у этого поэта очень сильные стихи, но, как их практически использовать в музыкальной форме, мне пока что не ясно. Женя поставил стихи на пюпитр рояля – и дальше это было уже делом техники и вдохновения. В данном случае он в каком-то смысле «отнял тему» у меня, но, разумеется, никаких претензий и возражений с моей стороны не было, хотя свои критические замечания, касающиеся чисто композиторской стороны дела, я никогда не умалчивал.

Заканчивая тему о «Заклятье», добавлю, что после размолвки с Ротару брат позвонил Алле Пугачёвой и в тот же вечер поехал к ней домой с клавиром. Песня певице понравилась, но она высказала свои соображения относительно формы в целом и компоновки текста, предложив переставить куплеты местами и несколько изменить музыкальную стилистику. Женя тогда приехал домой довольный, но не столько от творческого результата поездки, сколько от символического ужина у Пугачёвой.

– Какой я у Аллы хлеб ел!.. – возгласил он, входя в дом. – Это просто сказка! Я такого никогда ещё не пробовал.

– Что же это за хлеб? – поинтересовалась мама и все домочадцы.

– Не знаю. Чёрный какой-то. Вкусны-ы-ый! – раскачивая головой, делился с нами полученным удовольствием вечно недоедающий артист.

– Женя, ты уже три месяца в рот хлеба не берёшь, боишься поправиться! Конечно, тебе и чёрный хлеб покажется вкуснее пирога, – остудила сыновний пыл мама.

На следующий день, когда Жене принесли по четвертинке разных сортов хлеба, выяснили, что такое восхищение у брата вызвал обычный московский «бородинский» хлеб.

А Элла добавила по этому поводу:

– Он и чай так же хвалил в поезде: мол, такой вкусный чай! Почему, говорит, у нас дома такой невкусный, хоть и индийский? Потом выяснилось: дома он пьёт чай без сахара, чтобы худеть, а в поезде попробовал вдруг с сахаром. Понятное дело, сладкие – и помои будут вкуснее горького индийского чая. Сидит на овощах и фруктах, всё время голодный, а в гости куда-нибудь сходит, съест что-то человеческое – и целую неделю в себя не может прийти от кайфа!..

А что касается дальнейшей истории с Пугачёвой и «Заклятьем»… Женя на следующий день покрутил туда-сюда текст, попробовал по-пугачёвски перестроить форму, попросил меня послушать и высказать свои соображения.

Я тогда брату сказал примерно следующее:

– Алла по-своему права, но её вариант уходит ещё дальше от поэтического оригинала, чем твой. Стихи изначально не предназначались для песни, и попытки урезать довольно объёмную драматическую балладу-исповедь до четырёх куплетов, да ещё и произвольно переставленных – это, наверное, то же, что пытаться сократить балет «Лебединое озеро» до одного «Танца маленьких лебедей». Данный драматический монолог – это выплеск энергии: стремительный, безудержный, отчаянный, возможно даже последний. Пугачёва же предлагает не выплеск, а конкретное состояние, пребывание в отчаянии, но не движение в нём. Хотя, конечно, если ты её правильно понял, а я – тебя. Не знаю, смотри сам… Но, если идти по её пути, нужно полностью отказаться от твоего замысла, изложенного в клавире. Отдай тогда весь текст и мелодическую строчку ей, и пусть она сделает всё сама и по-своему. Но будет ли она этим заниматься? Если будет, то когда? Ты же ставишь на «Заклятье» в этом году, а не в 85-м или 90-м!..

Одна из лучших исполнительниц мартыновских песен София Ротару и её поклонница Мария Ивановна Мартынова – наша тётя. Северодонецк, 1980 г.

В 5-й студии Государственного дома радиовещания и звукозаписи (ГДРЗ) идёт «живая» запись радиоконцерта

В результате, сохранив всё как было, брат решил сделать ставку не на чьё-то, а на своё исполнение. И в дальнейшем эту песню запели другие артисты с авторского голоса (против чего, как я уже говорил, всегда до 1984 года выступал редакторско-авторский худсовет «Песни года», и особенно композиторы-песенники классики).

Глава XIV

Итак, Женя вступил в свой 3-й творческий период в 1982 году, «обстрелянным бойцом», приобретшим опыт и славу, но и порастратившим в битвах прежнюю молодецкую удаль, растерявшим в пути друзей-соратников. И хоть этот, завершающий, этап не является однородным в своём музыкально-композиторском воплощении, однако в эстетическом и духовно-энергетическом планах я бы не стал выделять из него какие-либо годы и обособлять их, так же как не стану обособлять самый последний год жизни брата, который теоретически мог стать началом нового этапа, но, к великому сожалению, остался начальным только в предположительной перспективе.

Упомянув о растерянных в пути друзьях-соратниках, добавлю к сказанному, что, действительно, большинство Жениных исполнителей и соавторов предыдущего периода как-то незаметно отдалились от Мартынова, идя своими путями, и освободили место для других. Так, популярный эстонский певец Яак Йоала, очень хорошо записавший такие песни брата, как «Чудо любви», «Чайки над водой», «Песня о моей любви», «Натали», завоевавший с песней «Я тебе весь мир подарю» звание лауреата Сопотского фестиваля, после 1980 года стал искать новые пути самореализации и постепенно отошёл от Жени, а затем и от советской эстрады вообще. Почти то же произошло и с его земляком, талантливым аранжировщиком Тынисом Кырвитсом. Погрузились в свои чисто литературные дела Давид Усманов (вспомните: «Соловьи поют, заливаются, но не все приметы сбываются…»), Игорь Кохановский («Налево – солнце, направо – дождик, а между ними – краса-дуга…»), Андрей Вознесенский («Начни сначала, пусть не везёт подчас – не верь отчаянью, влюбись, как в первый раз!..»), Олег Гаджикасимов («На качелях ты опять со мной! Дай мне слово – быть моей весной!..»). Ушли из жизни Татьяна Коршилова («Кто сказал, что старятся песни? Кто сказал, что сердце не в счёт?..»), а потом Владимир Харитонов («Ты скажи, скажи мне, вишня, почему любовь не вышла…»). Всё реже приезжали к нам из-за рубежа Карел Готт, Лили Иванова, Ивица Шерфези, Мичел… Распались вокально-инструментальные ансамбли «Орэра», «Самоцветы», «Семеро молодых»… Изменилось многое и в чиновничьих, государственных структурах, порой не столь хорошо видимых стороннему глазу, как артистическое общество, но с не менее влиятельными деятелями в областях культуры и телерадиополитики, чем личности всенародно известные. В 1982 году умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев, и страна медленно и неотступно поползла в перестроечную эпоху, окончившуюся, как известно, крахом СССР. Смены лидеров страны тут же вызывали волны должностных смещений и структурных реорганизаций почти во всех государственных институтах, в частности в министерствах культуры, комитетах по телевидению и радиовещанию, в отделах культуры, идеологии и пропаганды органов КПСС и ВЛКСМ, в издательствах, филармониях…

Примерно тогда же, в первой половине 80-х, произошёл окончательный сдвиг технико-акустической стороны советской эстрады в электронно-синтезаторное качество. Со смертью крупнейшего отечественного музыканта, дирижёра и композитора Юрия Васильевича Силантьева в 1983 году звучание эстрадно-симфонической музыки стало приобретать всё более архаический характер. Надо признать, однако, что оттенок архаичности или вторичности всегда был слышен в игре наших эстрадных оркестров. Но после Ю.В. Силантьева ни Александр Петухов, ни Александр Михайлов, ни, позже, Мурад Кажлаев не смогли со своими коллективами подняться до уровня, отвечающего требованиям их времени. А ведь это были оркестры Всесоюзного радио и Центрального телевидения, дающие эфирный фон и озвучку всей эпохе, извините за высокопарность. Притом оркестры эстрадной музыки прибалтийских телерадиокомитетов, а также подобные коллективы Армении, Белоруссии, Украины и Ленинграда порой звучали «на голову выше» своих старших братьев из Москвы.

Евгений Мартынов был одним из последних эстрадных композиторов, чьи шлягеры в большинстве своём имели не электронно-ансамблевую аранжировку, а симфоджазовую, эстрадно-симфоническую или электронно-симфоническую. Женя был влюблён в струнную, особенно скрипичную группу и одобрял присутствие в оркестре вокальной группы – прежде всего женской.

Когда ему нравилась аранжировка и когда удовлетворяло качество звучания оркестра, он по-дирижёрски начинал жестикулировать руками и с улыбкой говорил окружающим:

– Рахманинов!.. Вторая симфония!.. – И далее, бывало, вырывалось наболевшее: – Какие тут могут быть разговоры об «электропогремушках» и «синтезаторных мыльницах», если играет симфонический оркестр – с живыми контрапунктами и тягучими педалями, дышащей агогикой и объёмной динамикой?!

А в минуты ещё большего откровения можно было от брата услышать и такое:

– Как же я ненавижу все эти электрические «бензотраблы»! Неужели вой электропилы, зуд бормашины, стук отбойного молотка, искусственные «хрюки» и «рыки» синтезаторов могут сравниться с живым оркестром, скрипками, медью, профессиональной партитурой? Недавно ещё – какие были в оркестрах солисты, аранжировщики, дирижёры, барабанщики! Теперь же по студиям сплошь ходят мальчики с ритм-боксами[10] под мышками, с фузами да квакерами[11] в дипломатах. «От фонаря», извините, у них вся аранжировка, но якобы «в голове» партитура. А на записи выясняется, что у ребят совсем образования нет и нот они вообще не знают. Аранжировщики-электронщики!.. Джино Ванелли послушали бы сначала, в «Теорию музыки» заглянули, да с проводами, наконец, разобрались – с джеками, штекерами, переходниками, распайками, – в студии полсмены уходит на поиски «входа-выхода». Столько риторики о новой электронной эпохе, а попросишь красивый тембр найти на их электродрелях, то всё «мегагу» какую-то предлагают!.. Артемьев, Рыбников, Тухманов, Зацепин тоже применяют электронику, ну так они прежде всего суперпрофессионалы-композиторы, а потом уже электронщики. А эти новые аранжировщики всё хотят на заводских, запрограммированных темброэффектах выехать…

Признаться, под этим ропотом – тогда – я не задумываясь подписался бы и сам. Женя во многом был прав, если знать, с каким трудом советская эстрада совершала техническое вхождение в новое электронное время. Ведь купить качественную электроаппаратуру или взять её где-то напрокат, в совершенстве освоить – в те годы было большой проблемой. Не было, естественно, и соответствующих профессионалов-техников. Лет десять, наверное, вся эта сфера музыки находилась почти в самодеятельном состоянии. Специфика данной области музыкального творчества не позволяет осваивать инструменты в течение длительного времени: через пару лет новая техническая волна полностью низведёт старые инструменты до архаики. Брат вынужден был ориентироваться в этом «техновороте», хоть его поэтичной душе это было в тягость. В 1981 году он купил в Финляндии синтезатор первого поколения «Yamaha-CS-5», в 1982 году привёз из Канады Fenderpiano. Если первый инструмент ему принёс больше разочарования, чем удовлетворения, то второй он, можно сказать, любил и покупал не как кота в мешке, а осознанно, без колебаний заплатив за него 5000 долларов. Кроме того, брат привёз из США гитарную приставку «Flanger-harmonizer», а также акустические инструменты: губную гармонику, губную клавишную «Мелодику», ударные «мелочи» и очень им любимый инструмент «Chines» – «китайские палочки», или «китайские колокольчики». За последним инструментом Женя охотился долго, так как здесь, в СССР, никто ещё такового не имел и не мог даже подсказать точно, как он называется (хотя «самопальные» аналоги были в некоторых джаз-группах и ансамблях ударных инструментов). С 1985 года почти во всех фонограммах песен Евгения Мартынова можно услышать этот инструмент, по своей функции в оркестре близкий глиссандирующей арфе, но удивительно гармонично сливающийся и с электроникой, и с симфоническим оркестром, и вообще с любыми инструментальными составами.

И тем не менее, повторюсь, в этом «электровале» брат чувствовал себя очень неуютно. Окружающая его гонка за модным акустическим звучанием фонограмм заставляла всех – и Женю в том числе – участвовать в «бегах», теряя в поверхностной, во многом пустой суете силы, время и нервы. Изменчивая мода и меняющиеся вкусы заставляли и музыкальную редактуру постоянно требовать от авторов «современности» звучания, дабы те не сошли с дистанции, уступив место молодым гонщикам. С 1985 года стали появляться «левые студии» звукозаписи с многоканальными магнитофонами, синтезаторами нового поколения и современной звукообработкой. Но доступ в эти места был открыт лишь некоторым, мало того, музыканты об этих точках умалчивали, дабы сохранить свои козыри и не допустить туда конкурентов, да и цены там были по тем временам «космическими». Таким образом, фонограммы стали записывать в обход худсоветам – в кардиологическом центре, мединституте, спортивном Олимпийском комплексе, на студии «Мелодия» по ночам, в каких-то физико-ядерно-оборонных институтах… Стали появляться простенькие полупрофессиональные студии в полуподвалах и на дому. Прошлое засилье художественных «советов-чистилищ» стало оборачиваться их полной неспособностью регулировать в эфире нахлынувший поток песенной продукции совершенно разного художественного и технического уровня. Интересно, что, натерпевшись в 70-х годах от всемогущих, теперь уже почти легендарных советов всякой несправедливости, в новое время Женя не бросился с разбегу в «левый поток» и до конца жизни ни одной песни не записал в неофициальном заведении. Если я, например, всё-таки вынужден был толкаться по всяким сомнительным студийкам, то Жене это было уже не к лицу, не к стати, не к авторитету и не к вдохновению. Да и не ему одному. Более старшее поколение композиторов-песенников и эстрадных певцов, в конце 80-х – начале 90-х годов неожиданно для себя оказавшись «затюканным» и уличённым в «застойничестве», практически потеряло доступ в центральные студии звукозаписи и в условиях «побеждающей демократии» было не в состоянии донести своё творчество до слушателей, проигрывая в конкурентной борьбе агрессивному юному поколению, не отягощённому регалиями, комплексами и принципами, – поколению уже даже не «эстрадников», а «представителей шоу-бизнеса».

Не нужно, однако, думать, что приведённые выше высказывания брата о музыкальной электронике выражают его принципиальное негативное отношение к ней и раскрывают его как ярого ретрограда и традиционалиста. Нет, Женины слова – это скорее возглас отчаяния, вызванный результатами неумелого использования электроники, неудовлетворённостью уровнем технического оснащения нашей эстрады, низкой профессиональностью исполнительских и инженерно-операторских кадров, работавших тогда в электронно-музыкальной сфере. Не будем забывать также, что Женя объединял в себе две ипостаси – композитора и певца, – потому на третью – электронного аранжировщика – его просто не хватало.

Я назвал две, всем отлично известные творческие ипостаси брата, а ведь в советское время у артиста, деятеля культуры была ещё одна, почти профессиональная сфера деятельности, вслух не называемая, – директорско-администраторская, забиравшая порой больше энергии и времени, чем основная творческая профессия. И успех или неуспех самых возвышенных начинаний в искусстве зависел во многом, а то и в основном от природной или приобретённой продюсерской «жилки» самого деятеля. Женя эту жилку имел изначально – в отличие от многих талантливых коллег, не умевших как следует за себя постоять и «себя подать», прочувствовать ситуацию и, в зависимости от неё, проявить гибкость или настойчивость. Каждый идёт своим путём: брат силой преодолевал барьеры и спешил реализовать свой творческий потенциал как можно скорее, для чего и впрягался в самопродюсерство, забиравшее львиную долю его энергии. А его менее удачливые в тот период коллеги-сверстники, возможно, предпочли не расходовать энергию на безуспешные для них конкурсные баталии, войны с худсоветами, вступление в Союз композиторов и тихо, сосредоточившись на художественных изысканиях, ждали более благоприятного времени, чтобы попытаться реализовать себя в новых условиях, хоть и с некоторым опозданием. Опять-таки, у каждого своя судьба, свой темперамент, свои стратегия и тактика. Женю нужно понять: он был не просто композитором, чьи сочинения могли ждать звёздного часа годами, он был композитором-песенником, да ещё и певцом, эстрадным артистом, чей «золотой» век – это молодость, а остальное время, говоря откровенно, – игра в молодость, более или менее успешная. И этот эстрадный профиль артистической индивидуальности заставлял брата форсировать процессы творческой самореализации, иногда даже в ущерб каким-то конкретным художественным результатам (Женя и сам это, случалось, признавал).

Посвятившие себя массовой культуре авторы и исполнители не могут всю жизнь успешно творить в одной стилистике и манере, явленных ими на свет однажды – в период их юности. Каждое поколение молодёжи, входящей в зрелую жизнь, рождает только этому поколению свойственные моду, манеру, стиль, символику, язык. И формирование эстрадного деятеля всегда происходит в соответствии с его временем и его поколением. Музыковедами подмечено, что в популярной музыке творческая молодость и актуальность эпохе может растянуться до пяти – семи лет, не более. Далее эстрадный деятель вынужден с трудом вживаться в новую молодёжную волну, агрессивно идущую на смену старой, порой просто сметающую на своём пути всё, что вчера ещё было модным и современным. Очень мало кто из «старых» может переродиться в «нового» и духовно, и телесно. Чаще удаётся преобразиться (тоже, однако, не многим) только внешне, умело манипулируя новой атрибутикой и вживаясь в современную поп-волну лишь формой, но отнюдь не содержанием.

Среди студентов Московской консерватории.

Крайний справа – композитор, доцент (теперь профессор) Роман Семёнович Леденёв; крайний слева – его ученик Юрий Мартынов. Май 1981 г.

Участники фестиваля советской музыки в Свердловске (Екатеринбурге), посвящённого 40-летию Победы.

Слева направо: композиторы Леонид Афанасьев, Евгений Мартынов, Давид Тухманов, солист Свердловской филармонии Валерий Топорков, композиторы Юрий Саульский и Геннадий Корепанов-Камский

Весь 3-й этап творчества брата начиная с 1982 года можно охарактеризовать как «вживание» в новые молодёжные волны – их было две. И если в первой волне Мартынов всё-таки смог ассимилироваться, хоть и был постоянно оттесняем с ведущих позиций, то вторая волна, начало которой по времени соответствовало наступлению перестроечного «чёрного» рока, примерно в 1988–1989 годах, повергла брата почти в растерянность. Тогда в творческом нокдауне оказались многие: постепенно сошли с композиторского эстрадного Олимпа, а потом и вовсе исчезли со сцены Зацепин, Тухманов и Паулс, покинули «высшую лигу» такие крупные фигуры, как М. Дунаевский, В. Мигуля, А. Мажуков, Ю. Саульский, А. Пахмутова, Г. Мовсесян, А. Морозов, О. Иванов, почти совсем смолкли классики.

Женя однажды исповедовался мне по телефону:

– Вчера отработал в подмосковной «сборной солянке»[12]… Знаешь, публика становится какой-то всё более чужой… Нельзя сказать, что я прохожу плохо… Но в зал лучше не вглядываться: глаза на тебя смотрят уже не те, лица тоже не родные, жвачку жуют, курят, разговаривают во время концерта, кричат что-то, ходят по залу… Правда, со мной выступали певцы и певицы какие-то левые – в цепях, полуголые, я даже имён их не знаю, а в зале такой гвалт и визг поднялся, что еле-еле милиция всех угомонила. Да, эта публика пришла уже не на Мартынова… Вот я и думаю: мы с тобой слушаем Уитни Хьюстон, Хулио Иглесиаса, Барбару Стрейзанд, восхищаемся их культурой пения и аранжировками песен, а ведь в нашей новой молодёжной эстраде к этому даже тяги нет… Только что прослушал опять пластинку Ширли Бесси. Это ведь конец света! Можно сказать, что люди творчеством занимаются. А тут же мрак, что стало твориться! Толпа вчера ревёт, на сцену лезет, милиция её оттуда сбрасывает… Сумасшедший дом какой-то и всё!..

Как видим, затронутые мной вопросы, касающиеся стилистики песенного и инструментального аккомпанемента, записи фонограмм, использования электроники и компьютерной техники в эстрадной музыке, являются лишь надводной частью айсберга композиторских проблем. Основы же этих проблем, остающиеся для публики вне поля зрения и слуха, кроются в сферах экономики, идеологии и социологии, в частности в области взаимоотношений отцов и детей, сосуществования и преемственности (а также антагонизма) поколений.

Глава XV

Немного о Союзе композиторов – членом которого я, кстати, являюсь – и о взаимоотношениях брата с этой организацией.

С конца 70-х годов Женя серьёзно задумался о вступлении в союз и стал планомерно двигаться к цели, взяв курс на максимально возможное сближение с организацией, объединявшей почти все профессиональные композиторские силы страны. Я выразился: максимально возможное сближение. Да, эта «возможность» определялась, как правило, формальным наличием диплома о композиторском образовании. Если такового у композитора не имелось, то его вступление в творческий союз рассматривалось как исключительное явление. Тем не менее в союзе подобных исключений было немало, особенно в стане песенников. К тому же инициатива на привлечение Мартынова к работе этой мощной и авторитетной организации исходила и из самого Союза композиторов: Женю стали всё более активно приглашать в концерты, организуемые песенной комиссией и Бюро пропаганды советской музыки, от чего эти концерты, разумеется, хуже не становились, а интерес к ним у публики увеличивался. Заслуженная популярность песен Евгения Мартынова постепенно делала своё дело в композиторской среде: как профессионала Женю признали практически все песенные авторитеты, почтенно здоровавшиеся с братом за руку и при встрече осыпавшие его комплиментами. Но до подачи заявления о приёме в союз дело дошло только в 1981 году, а реальное движение этого дела началось лишь в 1983-м.

Рекомендации на принятие Евгения Мартынова в члены творческой композиторской организации написали Марк Григорьевич Фрадкин и Никита Владимирович Богословский, довольно тепло относившиеся к Жене и его творчеству. Помню, брат рассказывал, что пригласили его однажды поучаствовать в шефском концерте где-то в Подмосковье (кажется, в Наро-Фоминске). Принимали участие все московские песенники-классики, и каждый должен был выступать лишь с одной песней. Дошло дело до Мартынова. Спел он «Алёнушку»… И неужели когда-либо и где-либо брата могли отпустить с одной песней?! Публика неистовствует, Женя то уходит за кулисы, то вновь возвращается поклониться. Аплодисменты и выкрики из зала – «Яблони!.. Лебединую!.. Соловьи поют, заливаются!..» – не смолкают уже около пяти минут. Брат садится наконец за рояль и под свой аккомпанемент выдаёт «Лебединую верность». Восторг в зале пуще прежнего!

Тут к сцене из-за кулис решительно подходит Н.В. Богословский и тихо, но сурово молвит безуспешно пытающемуся откланяться маэстро:

– Прекращай немедленно! На тебя и так все обозлены, а ты их дразнишь ещё больше! Я тебя всячески хочу приблизить к союзу, ты же, как мальчишка, сам себя от него отдаляешь!

– А я тут при чём, Никита Владимирович? – от волнения всегда чуть заикаясь, пытается возразить брат. – Вон что в зале творится! Не отпускают ведь…

– Ты бы лучше поинтересовался, что за кулисами творится и что будет твориться на твоём приёмном обсуждении! Там теперь тебя быстро «отпустят», ещё пинка под зад дадут за такие концерты!

– Да я-то уже давно ушёл… Только, слышите, ведущая опять на сцену вызывает.

– Женя! Уходи, пока не поздно, от греха подальше!.. Вот так-то будет лучше… А в зале поорут-поорут да перестанут. И ведущую твою не задавят, не бойся. Не им вступать в Союз композиторов, а тебе…

«А зачем вообще нужно было вступать в союз? – зададутся вопросом некоторые читатели. – Ведь можно же творить и без него, и вне его».

Действительно, Бах, Моцарт, Рахманинов не были членами творческих союзов, а музыку сочиняли не в пример, а словно в назидание всем «членам» (не в обиду никому будет сказано). Но у каждой эпохи свои законы и правила. Творческие союзы – это не только продукт Сталинской деятельности. В том или другом виде подобные организации сейчас действуют во всех странах, где существует профессиональное художественное творчество. Внешнее отличие таких организаций в одной стране от им подобных в других странах определяется двумя основными факторами: уровнем государственного идеологического диктата на творческие союзы и степенью той же государственной материальной поддержки, оказываемой союзам в целом и их членам в отдельности. В СССР на протяжении всего времени существования единых творческих союзов, пришедших на смену многим «раскольническим» организациям 20–30-х годов, оба этих фактора, как и всё в сверхдержаве, действовали в режиме «сверх»: почти абсолютная заидеологизированность и исключительно государственные источники материальных ресурсов. Быть вне союза практически обозначало: «пока» не в союзе, но имею высшую цель – стать его членом; или «уже» не в союзе, потому что изгнан из него коллегами как недостойный и развратившийся.

Когда мы в 70–80-х годах приходили, полные надежд, со своими сочинениями в редакции и на худсоветы, первое, о чём нас спрашивали, было:

– Вы член Союза композиторов?

Хотя по нашему возрасту и так было понятно, что «нет», этот вопрос неизменно задавался с надлежащей строгостью, чтобы сразу поставить молодёжь на своё место. И далее следовало почти соболезнование:

– Плохо. А песни ваши – на стихи членов Союза писателей?.. Не знаете?.. Так не знаете или не членов?..

Часто после такого предисловия музыку даже не слушали, а лишь пренебрежительно просматривали стихи и клавиры и многозначительно, не глядя в глаза, выдыхали:

– Работайте… У вас, юноша, ещё всё впереди.

Иногда, правда, «коса находила на камень» и подобные критиканы могли в свой адрес получить куда более резкий реверанс, чем их собственное хамство. Особенно когда творческий авторитет «затюканного юноши» был уже объективно признан. Так, например, не давали себя в обиду Юрий Антонов, Александр Градский, Георгий Мовсесян, многие авторы-исполнители и руководители популярных вокально-инструментальных ансамблей.

Я назвал Юрия Антонова – и вспомнил годовщину памяти брата, 3 сентября 1991 года. На Новокунцевское кладбище тогда пришли многие Женины соратники: Андрей Дементьев, Роберт Рождественский, Иосиф Кобзон, Андрей Вознесенский, Георгий Мовсесян, Олег Иванов, Ксения Георгиади, Юрий Антонов… Может быть, оттого, что я всегда любил песни Антонова, может быть, оттого, что они нравились Жене и он их, случалось, наигрывал и напевал, может, от осознания факта скоротечности жизни и оттого, что не всё в ней справедливо и так, как хотелось бы (подчеркну, дело было на кладбище), но что-то в моей груди всколыхнулось, подступило к горлу, и я подошёл к Валерию Ивановичу Петрову – другу Жени в его последние годы жизни, заместителю председателя песенной комиссии Союза композиторов Москвы (а вскорости и её председателю), стоявшему рядом с Антоновым и Ивановым.

– Валерий Иванович, можно Антонова наконец принять в Союз композиторов? – сразу, без вступления заговорил я. – Если его песни не достойны союза, то что говорить обо всех остальных, и наших в том числе? Если он не профессионал, чьи песни двадцать лет уже на слуху у всех, то кого тогда считать профессионалом-песенником?

– Да я никогда не рвался и не рвусь в ваш союз, – улыбаясь, перебил меня Юрий Михайлович. – Я ему не нужен – и он мне. Я без него счастлив – и он без меня!..

– А почему в Союз композиторов нужно «рваться» и «прорываться»? Хоть одного русского композитора можно принять по-человечески? Валерий Иванович, вы же теперь почти самый главный в песенной комиссии! Согласитесь, пребывание Антонова в нашем лагере – это честь не ему, а нам! – продолжал я.

– Антонова мы просто обязаны взять, – вступил в разговор Олег Иванов. – И, как бы сам Юра ни ухмылялся и ни уходил от разговора, этот вопрос сейчас можно и нужно решить, Валерий Иванович. Юра Антонов должен быть в союзе!..

Несколько растерянный, Валерий Иванович, прижав руки к груди, в сердцах произнёс:

– А я что, против?.. Давай прямо завтра созвонимся… Юрий Михалыч, ты понял? И займёмся этим вопросом. Только ты, пожалуйста, сам в сторону-то не уходи!..

Не знаю, как там было «завтра» или послезавтра и имел ли наш разговор какое-то практическое значение (помимо моего эмоционального выплеска), да только вскоре Юрий стал членом Союза композиторов. Вряд ли этот факт что-то прибавил ему в жизни, но в прежние, доперестроечные годы любой композитор сразу замечал потепление климата вокруг себя после получения красной «союзовской корочки». Эта корочка символизировала собой две стороны одной медали: первая – факт профессионального признания тебя композиторской элитой как своего коллеги, вторая – выход на определённые материальные блага (большей частью, однако, декларированные, чем гарантированные). Для кого какая из двух названных сторон была милее и важней – дело личностное и конкретное, но в советское время эта «медаль» имела объективно двустороннюю ценность. Хотя опять-таки следует оговориться: доступ к «пирогу» имели немногие, в основном придворная свита со своими семейными кланами. Все дележи и раздачи жилья, дачных участков, автомобилей и талонов на распродажу дефицита, распределение загранкомандировок и прочих благ происходили за закрытыми дверьми и без лишней огласки. Лично для нас, Мартыновых, эти двери так и не раскрылись, и нам выпало только со стороны наблюдать за вечной «тайно-шёпотной» суетой придворных слуг, «вносивших» кого-то в какие-то списки или вычёркивавших снова же «кого-то» из тех списков.

Мы с Женей пару раз пытались в шутку хотя бы выяснить: что там они всё время делят с таким озабоченным видом? Но ответы на наши почти «неуместные» вопросы были примерно следующими:

– А?.. Да это мы тут… так просто…

– Ну ясно, что просто, – понимающе разводили руками мы. – А нас-то можно куда-нибудь вписать, в очередь какую-нибудь? В самый конец хотя бы…

– Ой… Да тут, понимаете… было-то всего… Кончилось уже… Надо бы вам пораньше… чуть-чуть…

– Ну так впишите нас на «раньше», будем первыми, придёт время.

– Да-а… гм… Мы ведь и сами не знаем… когда теперь, что и как… сколько… А вообще-то очередь у нас большая… Но очерёдности, правда, как таковой нет… Заглядывайте… Позванивайте…

Технология вступления в творческую композиторскую организацию в «наше время», то есть в 70–80-е годы, была примерно следующей. Два члена Союза композиторов (желательно наиболее авторитетные) давали свои рекомендации на принятие в союз молодого композитора, подавшего личное заявление с просьбой о приёме его в члены Московской (или любой другой – по месту прописки) композиторской организации. Рекомендаторы, кроме того, писали рецензии на сочинения кандидата, предложенные им к прослушиванию. Жанровая комиссия (песенная, камерно-симфоническая, хоровая, джазовая и пр.) прослушивала и рассматривала приёмное дело первой. Если результат обсуждения и голосования оказывался положительным, приёмно-вступительные документы поступали в правление московской (или другой, как я говорил – по месту прописки) организации Союза композиторов. В случае успешного прохождения дела здесь, оно вместе с протоколами предыдущих слушаний и обсуждений поднималось на республиканский уровень (для москвичей – в приёмную комиссию СК России). Если голосование после прослушивания сочинений не выявляло негативной реакции комиссии, дело должно было попасть на утверждение в секретариат СК республики (для нас – РСФСР). И наконец, когда все эти барьеры оказывались пройденными, ожидало последнее утверждение – на секретариате Союза композиторов СССР.

Есть о чём помолчать двум хорошим композиторам, тем более что оба – Евгении: Мартынов и Крылатов

Участники фестиваля «Композиторы России – трудящимся города-героя Тулы». Апрель 1985 г.

Стоят, слева направо: композиторы В. Казенин, Л. Афанасьев, Е. Мартынов, П. Бюль-Бюль оглы, солистка Москонцерта М. Лукач, музыковед А. Медведев, композитор В. Рубашевский, диктор ЦТ Ю. Ковеленов; сидят – композиторы Р. Щедрин, П. Таривердиев, Я. Френкель

На каждом из перечисленных этапов дело могло быть «завёрнуто» или (при менее трагичном повороте событий) направлено не в сторону вступления в СК, а в сторону временного членства в Музфонде – то есть условного, кандидатского членства в Союзе композиторов в течение двух лет с пересмотром вопроса о дальнейшем статусе по истечении кандидатского срока. Кроме того, на каждом этапе могло быть рекомендовано «переслушание», когда вступающего просили показать другие сочинения – более яркие или не консерваторские. Для поборников демократических идеалов интересно будет знать, что в приёмных делах широко практиковалась апелляция. Композиторы, уверенные в своих творческих силах, нередко, в случае отказа в приёме какой-нибудь инстанцией, подавали апелляцию на пересмотр и повторное слушание своего дела в более высокую инстанцию и добивались успеха. При благоприятном стечении обстоятельств приёмное дело могло «проскочить» через все комиссии и секретариаты за год и даже полгода, а при возникновении сложностей могло «застрять» на несколько лет, нуждаясь в «подталкивании» сверху ходатайствами и звонками (если вступающий мог таковые организовать) либо снизу собственными усилиями того же вступающего.

Женя первый этап прошёл совсем гладко: песенная комиссия проголосовала единогласно «за». Далее дело обстояло посерьёзнее: московское правление было всегда самой труднопроходимой «зоной». Композиторы, представляемые песенной комиссией на предмет вступления в союз, как правило, «рубились» именно московским правлением. До Мартынова из всех песенников, вступивших в союз через песенную комиссию, последним был Давид Тухманов, но и у него на московской стадии не обошлось без «шероховатостей». Перед решающим заседанием правления, в 1983 году, брат встретил в Доме композиторов группу беседовавших друг с другом старших коллег по перу.

– Ну, Женя, послезавтра решающая пятница, – участливо произнёс М.Г. Фрадкин.

– Кровавая пятница, – уточнил В.И. Петров.

– Чья-то голова может и полететь, – добавил некто серьёзный, затягиваясь сигаретным дымом.

– Ну что ж? Будем биться за своих до конца, – поддержал с улыбкой Ю.С. Саульский.

– Я думаю, Женя, всё будет нормально, не волнуйся, – похлопал Мартынова по плечу Е.Н. Птичкин.

– С твоими-то песнями!..

– И всё-таки пятница будет кровавой, – по-солдатски подвёл итог В.И. Петров, бывший военный дирижёр, сын генерала.

Но пятница, несмотря на некоторые «вражьи происки», оказалась счастливой для брата. И все последующие этапы, подобно московскому правлению, были пройдены гладко, хоть и потребовали некоей предварительной «проработки» (вроде артподготовки перед наступлением). 22 октября 1984 года Евгений Мартынов стал членом Союза композиторов СССР, получив членский билет под номером 3430, подписанный, как и полагалось, Т.Н. Хренниковым.

Союзная баталия не была формальной, оторванной от творческого процесса кампанией. От кандидата на членство в творческом союзе требовалась чёткая гражданская позиция, ясно прочитывающаяся в его сочинениях. Особенно откровенно требование гражданского звучания предъявлялось песенникам. Мало того, вступающему в союз ставилось в укор наличие в его творческом багаже шлягеров, песен шуточных, танцевально-молодёжных, интимно-лирических. Проходящий вступительные инстанции песенник вынужден был временно воздерживаться от песен вышеуказанной тематики и популярной стилистики и демонстрировать свою творческую «зрелость», работая в патриотически-маршевом, лирико-гражданском и молодёжно-воспитательном направлениях. Официальная идеологическая установка сверху была направлена на создание массовых песен высокого гражданского содержания, объединяющих все поколения и сословия советского общества. В пример, как эталон для подражания, приводились песни братьев Покрасс, М. Блантера, И. Дунаевского, Т. Хренникова, В. Мурадели, А. Долуханяна, С. Туликова, А. Пахмутовой. Установка, возможно, была хороша, но время таких песен, увы, заканчивалось вместе с социалистическим энтузиазмом советского народа и его руководителей. Так или иначе, этот установочный жест по отношению к молодым композиторам, интересный в контексте мартыновской темы, открыто запечатлён и в предисловии-аннотации С.С. Туликова к сборнику песен Евгения Мартынова, выпущенному в свет издательством «Музыка» в 1986 году.

Вот эта небольшая аннотация, написанная Серафимом Сергеевичем по просьбе Жени.

Среди молодых композиторов мне наиболее близок по моим позициям в песне Евгений Мартынов. Е. Мартынов – не только композитор, он певец, артист, счастливо наделённый природным обаянием. Это всё, конечно, помогает ему с успехом исполнять свои произведения. Я бы сказал, что наиболее значительные его песни – песни гражданского содержания, такие как «Баллада о матери», «Отчий дом», «Встреча друзей», «Марш-воспоминание», «Земля цветов». Известны и многие лирические песни композитора: «Яблони в цвету», «Чудо любви», «Алёнушка», «Эхо первой любви», «Заклятье»… Все они отмечены широтой лирического звучания – мелодия в них раскована, красива.

Что можно пожелать Е. Мартынову? Вот сейчас стоит задача не только перед Мартыновым, но и перед всеми композиторами написать действительно массовую песню. Я бы очень хотел, чтобы такую песню создал и Евгений Мартынов. В этом я вижу перспективу его дальнейшего роста и желаю ему больших, настоящих творческих успехов.

С. Туликов

Если быть объективным, то нужно заметить, что эта корректировка творчества в сторону гражданского звучания оказывала на композиторов чаще всего деструктивное воздействие, нежели вдохновляющее и творчески мобилизующее. Это не секрет и должно быть понятно всем. Ведь никакие установки и директивы не способны заставить лирика мастерски писать батально-эпические увертюры, как и, наоборот, баталиста сочинять утончённые ноктюрны. Художник может кардинально поменять свои философские, гражданские и эстетические взгляды, и это естественно вызовет смену стилистических и жанровых черт его творчества. Но без духовного импульса, без внутреннего переворота нельзя творческому человеку из пессимиста превратиться в оптимиста, из поэта-меланхолика – в оратора-трибуна.

По этому поводу мне вспомнился случай из личной композиторской практики. Показывал я в 1987 году на репертуарно-редакционной коллегии управления музыкальных учреждений Министерства культуры СССР пьесу для симфонического оркестра «Рассвет». И вот после прослушивания моего сочинения, а вернее, когда уже все разошлись, заместитель главного редактора коллегии говорит мне, улыбаясь:

– Что-то нынешние композиторы стали сочинять «Рассветы» да «Закаты»?.. А недавно нам вообще предлагали «Последний день Помпей» и «Записки сумасшедшего»… Написали бы лучше какую-нибудь праздничную увертюру! Торжественную, радостную! И мы с удовольствием купили бы её и рекомендовали к исполнению.

– Да-а, – озадаченно вытянул я. – Где этот праздник? И где такое весёлое торжество, которому можно с радостью посвятить соответствующую увертюру?

– И то верно. Да только у нас директива сверху: приобретать оптимистические произведения – в тон происходящей перестройке.

– Тогда вам нужен именно мой «Рассвет». Как сочинить сейчас что-то более оптимистичное? – попробовал я перевести разговор в шуточный тон.

– Рассвет – он везде рассвет. Понимаете? – в противовес мне вдруг слишком серьёзно заговорила редакторша. – А нам нужно, чтобы была полная ассоциация с нашей перестройкой. С современной эпохой преобразований.

– Так это, извините, вам уже показывали – «Записки сумасшедшего» и «Последний день Помпеи». Вы сами только что говорили. Куда ещё больше ассоциаций с современной эпохой? Всё в точку, – уже почти смеясь, парировал я.

– Эх, молодёжь-молодёжь!.. Что с вами делать? – тоже засмеялась не хуже меня всё понимающая замглавного. – Несерьёзные вы люди, хоть и талантливые…

Да, установки тогда пронизывали всё: творческие союзы, министерства, редакции радио и телевидения, печать… Если кто-то помнит, в середине 80-х было множество песен и телепередач с тематикой и названиями типа: Фестиваль, Карнавал, Вернисаж, Маскарад, Ярмарка, Бал, Карусель… Это была «высокая» установка заморочить людям головы внешней круговертью, отвлечь их мысли от актуальных, глубоких проблем, обступавших наше общество всё более плотным кольцом. От артистов требовали «бодрячка», так же как в 1993–1996 годах требовали во что бы то ни стало «поддержать всенародно любимого президента». Если посмотреть на жизнь и творчество артиста с ракурсов ниспускаемых генеральных директив, то можно вообще сказать, что творческий путь деятеля культуры – это постоянное балансирование между старыми и новыми установками с целью «не вляпаться», но и «не упустить свой шанс».

Взятый братом курс на вступление в Союз композиторов заставил его с 1981 года творить в некоторой степени осторожно, дабы случайно не сотворить что-либо, не вписывавшееся в «гражданскую установку». Пришлось даже написать несколько песен «ситуационных» (выражение Д.Д. Шостаковича), посвящённых комсомолу, Фестивалю молодёжи и студентов, 60-летию образования СССР. Женя эти опусы рассматривал как экспериментальные, совершенно трезво их оценивая и определяя им соответствующее место в ряду других своих песен.

Так или иначе, в октябре 1984 года он вздохнул с некоторым облегчением, взяв очередной форпост. Его стали теперь приглашать на творческие совещания и даже на редакционные художественные советы – в качестве «профессионального эксперта». Однако эта, по сути, околотворческая деятельность была брату не очень мила, и он всегда искал причины увильнуть от навязываемой ему роли судьи чьих-то сочинений, нося в груди тяжёлые и противоречивые воспоминания о своих юношеских взаимоотношениях с подобными неформальными органами. Ещё через 3 года Женю выбрали в члены бюро песенной комиссии Союза композиторов Москвы, что, впрочем, никак не отразилось на его постоянно молчаливом и скромном поведении во время заседаний и слушаний этой комиссии (порой очень бурных и многолюдных в прежние, советские времена). Если он что-то на заседаниях произносил, то лишь в тех случаях, когда именно его о чём-либо спрашивали, и чаще всего он норовил ответить шуткой, всегда подхватываемой дружным смехом братьев по перу. Отныне Женя стал неизменным и желанным участником всех мероприятий, проводимых песенной комиссией – касалось ли это ответственных концертов, посвящённых съездам и пленумам Союза композиторов, престижных творческих встреч с зарубежными коллегами или простых шефских выступлений перед тружениками заводов и фабрик, колхозов и совхозов, воинами, учащимися, ветеранами.

Глава XVI

Мне видится примечательным факт, что судьба позволяла брату добиваться всего с первого раза, с первого захода, с первой попытки, в срок, определённый им самим, даже если это требовало больших усилий и длительного временного разбега, а то и просто удачи. Женя чувствовал тот удобный и, возможно, единственный момент, который мог привести к победе, и к нужному моменту он концентрировал свои усилия и все имеющиеся ресурсы (включая сторонние связи) для удачного исхода дела. В определённом смысле он был похож на штангиста, которому нужно воплотить плоды многолетних тренировок в три удачных подхода к штанге на официальном соревновании. Правда, концентрация усилий у брата была связана не столько с самими творческими процессами, сколько с делами «околотворческими», способствовавшими или препятствовавшими реализации его композиторской и исполнительской потенции. Сами же процессы сочинения и исполнения были для него столь естественными, что внешне, казалось, не требовали вообще никаких усилий.

Так, Женя никогда не «вымучивал» мелодии своих песен, они рождались у него, как правило, сами собой, исподволь. За вдохновенными импровизациями на рояле он порой забывал свои мелодии, рождая их одну за другой, не записывая на ноты или магнитофон.

Однажды, в день какого-то праздника (и, откровенно говоря, после пары бокалов шампанского) Женя сел за свой красно-коричневый «Petrof» и стал наигрывать и напевать что-то «предпесенное», просившееся из души наружу. Тогда была очень популярна песня А. Зацепина в исполнении А. Пугачёвой «Песенка про меня» – из кинофильма «Женщина, которая поёт» (если помните, припев: «Так же, как все, как все, как все, я по земле хожу, хожу…»). У этой песни был очень мудрёный для своего жанра размер в припеве: чередующиеся 5/4 и 4/4, то есть на слух нечётный размер в 9 долей сбивался привычным чётным размером в 8 долей (или в 4 доли дважды). И вот я говорю Жене:

– А тебе слабо сочинить что-нибудь эдакое на девять или семь четвертей, как у Зацепина? Но чтобы слушалось и пелось так же естественно, как у него.

– Элементарно, – улыбаясь, отвечает брат. – Считай вслух семь четвертей.

Самой отрадной для Жени была редкая возможность помузицировать в уединении.

Снимок для журнала «Смена»

Я, подобно дирижёру, отсчитываю пустой семичетвертной такт, и Женя сразу начинает играть музыкальный период. Затем он его повторяет несколько раз, напевая стихотворную «рыбу» в этом необычном для современной песни размере:

– Катится наша лодочка,Катится вдаль по реченьке.Ласково смотрит солнышкоНа тебя…

Поимпровизировав минут пять на тему «лодочки» в размере «семь четвертей», перебивающемся шестью четвертями, Женя вдруг зевнул, встал из-за рояля и, устало потягиваясь, сказал:

– Всё… Я пошёл спать. Спокойной ночи.

Мне приглянулась, а точнее сказать, прислышалась только что напетая братом мелодия, и я набросал её на нотную бумагу, сопроводив при этом гармонической цифровкой (так обычно делал и Женя, а я – по его примеру). Через несколько дней я наиграл и напел «Лодочку» её автору, высказав при этом своё мнение, что из данного материала может получиться что-нибудь интересное.

Брат очень удивился услышанному и недоверчиво, с улыбкой спросил:

– Это правда я сочинил?.. Точно?.. – И, услышав утвердительно-заверительные ответы, решительно взял с пюпитра мои нотные записи.

– Ну-ка давай сюда свою тетрадь! Может, там много чего моего записано?.. Я тут, оказывается, сочиняю, а сам о том и не догадываюсь!..

Так необычно родилась мелодия песни «Встреча друзей», чуть позже подтекстованная Р. Рождественским. «Посидим по-хорошему, пусть виски запорошены…» А до запорошенных, седых висков брату дожить, увы, не довелось… Зато песня осталась. И её любят и поют ветераны.

Как и процесс сочинения, исполнительство для брата тоже никогда не было в муку и в тягость. Подобным же непринуждённым образом происходили и записи голоса в студии, профессионально называемые «наложениями». Первый дубль, как правило, оказывался лучше, естественнее и цельнее, чем дальнейшие попытки что-либо переписать и улучшить. Обычно постоянный Женин звукорежиссёр Рафик Рагимов просил Женю порепетировать песню перед микрофоном, пропеть её под несведённую фонограмму от начала до конца без остановок, а сам без уведомления включал красную кнопку «запись». Автор, естественно, хотел продемонстрировать звукорежиссёру свой замысел новой песни наиболее понятно, просто и совершенно и потому максимально выкладывался уже на этой стадии работы. Рафик быстро делал предварительную простую звукообработку голоса и давал Жене прослушать «тайно» записанный им вариант, не скрывая своего искреннего восхищения:

– Женя, отлично! Слушай… Всё на месте: и интонация, и дикция, и манера, и верхушки, и форма, и кульминация… Я бы этот вариант оставил.

– Нет, Рафик, – азартно рвался в бой Женя, – давай поработаем. Поехали – всё сначала, по куплету, останавливай меня, когда что не так. Давай построже со мной, у нас ведь ещё три часа до конца смены.

– Как хочешь, – улыбался Раф, – но я этот вариант оставлю. Для себя, на память.

И Рафик был прав. После двух-трёх часов добросовестной работы прослушивали несколько дублей, и чаще всего (если брат и его голос были здоровы, конечно) лучшим оказывался самый первый вариант.

– А чего ты, Женя, удивляешься? – делился своим звукорежиссёрским опытом Рафик. – Ты же профессионал, тебе не подходит дебильный современный метод записи одной песни за три смены, по две ноты, по одному слову. Это солистов «фекально-менструальных» ансамблей (пользуюсь твоей терминологией!) пока запишешь, так весь азербайджанский мат про себя вспомнишь. После смены сам как выжатый лимон. Порой не поймёшь, на каком языке они петь собираются: русские ребята, а по-русски чисто слова сказать не могут, всё из себя «фирму» корчат. Представляешь, я их вынужден учить русские слова правильно выговаривать! Кошмар, да!..

Я уж не буду называть тех солистов и певцов, которые ненароком упоминались звукорежиссёром и действительно вымучивали (и вымучивают) одну песню за 12 часов, в упорном труде складывая по звуку удобоваримый для слуха вариант. Не о них сейчас речь, хотя среди этих тружеников есть нынешние «звёзды» эстрады, гордящиеся тем, что рождают свои «шедевры» в нечеловеческих, а вернее, непевческих муках. Профессиональные эстрадные музыканты хорошо знают имена псевдовокалистов, никогда на эстраде и в студии целиком песен не исполнявших, но зато преуспевших в производстве клипов.

Меня же всегда «умиляли» молодые исполнители, приходившие на запись совершенно неподготовленными, не знающими на память ни мелодии, ни слов. Весной 1989 года я записывал для музыкальной редакции радио свой лирический дуэт «Свет воспоминанья»: мужскую вокальную партию должен был исполнить брат, а женскую – популярная молодая певица (не хочу называть её имя). К началу записи она, как водится, опоздала, дома над песней совершенно не работала, но была почему-то уверена, что сейчас же своим пением осчастливит всех присутствующих. Накануне мы с ней репетировали, и её партия, как и песня в целом, показалась ей совсем простой, не требующей длительного впевания. Женя быстро, без особого труда записал мужскую партию и сидел в ожидании женского вокала. Когда стали записывать певицу, то стало очевидным или, правильнее сказать, «ухослышным», что она элементарно не справляется с материалом по всем показателям. И это было ещё более отчётливо слышно при одновременном звучании её голоса и уже записанного чистейшего Жениного пения, простого и искреннего по своей природе и подаче. Пришлось прекратить запись, но, чтобы никого не обижать, мы с редактором и звукорежиссёром постарались сгладить конфуз, обосновав его разницей возрастов и манер исполнения двух популярных артистов. На следующую смену я пригласил более профессиональную, правда, менее популярную певицу – молодую и очень красивую. Удивительно, но история повторилась: и опоздание, и неподготовленность, и несостоятельность. Милая девушка поняла и прочувствовала сложившуюся ситуацию и после неудачной записи впредь не объявлялась, а я её тоже потом никогда не видел и не слышал, хотя сделал с ней до того пару неплохих студийных записей. Чтобы больше не дёргать брата, я решил эту песню тогда записать сам – с певицей, гораздо ответственнее отнёсшейся к делу.

Ансамблевое и, в частности, дуэтное исполнение – дело непростое, и мало кто из эстрадных исполнителей силён в нём. Женя дважды, помимо вышеописанного случая, участвовал в дуэтных записях – с Ириной Понаровской и Анне Вески, – но петь в дуэте и в ансамбле на эстраде ему приходилось не единожды (особенно во время работы в Росконцерте). Брат легко аккомпанировал на фортепиано или аккордеоне всем артистам, с которыми выезжал за рубеж для встреч с соотечественниками, там живущими, и для поддержки спортсменов, выступавших на ответственных международных соревнованиях. Аккомпанируя, он одновременно мог легко подпеть вторым голосом самым различным певицам: Екатерине Шавриной, Валентине Толкуновой, Розе Рымбаевой, Кате Семёновой…

Брату, как правило, удавалось расположить к себе людей с первого контакта с ними. Он умел перейти барьер официальности и натянутости в отношениях с кем-либо незаметно, естественно и просто – к обоюдному облегчению и даже удовольствию сторон. Обращение к Жене по имени-отчеству не закрепилось ни в одной инстанции и ни в одной компании, с которыми ему пришлось иметь дело.

Валерий Иванович Петров, бывший в 80-х – начале 90-х годов заместителем главного редактора Главной редакции музыкальных программ Всесоюзного радио, вспоминал после смерти Жени:

– Его нельзя было не любить: настолько он был по-человечески красив, обаятелен, общителен и прост. Я поначалу обращался к нему по имени-отчеству, ведь он был так популярен, знаменит и авторитетен в песенно-композиторских кругах! А потом понял, что Евгений Григорьевич для меня как сын родной – просто Женя. Вот так, просто и тепло – Женя – его называли все и при разговоре с ним, и во время разговоров о нём. Да и сам он всем представлялся не иначе как «Женя Мартынов».

Это была уникальная Женина черта – легко находить контакт с людьми независимо от их возраста, должности, национальной принадлежности и социального происхождения. Мало того, к нему, как очень популярному артисту, всегда тянулись люди, и представить брата в обществе, но в одиночестве просто невозможно. И в отношениях со мной, когда между нами иногда возникали некоторые «трения», он всегда первым преодолевал грань молчаливого отчуждения, вызывавшего взаимный душевный дискомфорт, зная, что младший брат у него настырный и упёртый и сам первый шаг навстречу не сделает.

Женя даже шутил в таких случаях, указывая на изображение Овна (или попросту барана) в гороскопах:

– Вылитый Юрка!.. Смотри, как на тебя похож!.. И всё, что написано, ну точь-в-точь про тебя!

А Элла согласно добавляла:

– А ты на Петуха посмотри и почитай про него в восточном гороскопе. Там ещё больше сходства…

Брат же по гороскопам был Близнец и Крыса, а Элла – Водолей и Кабан. Их соответствие общим астрологическим характеристикам, наверное, тоже имеет место, хотя они подпадают ещё и под влияния пограничных знаков: брат – созвездия Тельца, а Элла – созвездия Рыб. Кто доверяет зодиакальной премудрости, может почерпнуть соответствующие сведения о Евгении Мартынове и его супруге самостоятельно и, возможно, что-то для себя прояснит или откроет.

Глава XVII

Жизнь артиста. Со стороны она кажется такой красочной и беззаботной! Однако лишь самим артистам, творческим людям, а также их родным и близким ведомо, сколько порой несправедливости, обид и унижений случается человеку искусства испытывать в жизни, несмотря на, казалось бы, всенародную любовь к нему и объективное признание его таланта. В нашей матушке-России к артисту всегда, или время от времени, относились как к скомороху (причём и «верхи», и «низы», пусть даже зачастую неосознанно): ну-ка повесели да потешь нас – начальников и чиновников, предпринимателей и трудящихся, народ и население разных мастей, – сидишь у государства на шее, в поле не пашешь, на заводе не вкалываешь, за танком не бегаешь и даже не торгуешь – и всё недоволен, всё норовишь песни грустные петь и режим хаять, упрямо уважения к себе и своему «творчеству» требуешь, лицедей никчёмный!..

Почти закономерно, что у любой организации, празднующей, к примеру, свой юбилей, автотранспорт всегда находится, когда нужно привезти артиста из дома на концерт (посвящённый этому юбилею), но после концерта и банкета на машинах развозят по домам лишь пьяное начальство, для которого данное мероприятие, собственно говоря, и устраивалось, а до «любимых» артистов уже никому, как правило, нет никакого дела. Все на банкете жаждут выпить, чокнувшись лично с человеком, известным каждому по телеэкрану. Однако, уговаривая любимца муз пить до дна, мало кто подумает о его завтрашнем рабочем дне (возможно, очень напряжённом), о его семье, жене, родителях, детях, дожидающихся дома. Мало кто осознаёт, что появление певца вместе с женщиной на банкете или в ресторане вовсе не означает его намерения петь для хмельной публики и благодарно осушать те бутылки коньяка, которые богатые господа и товарищи «с соседнего стола» имели наглость прислать в подарок «артистическому столу», сделав эдакий барский жест…

Однажды в ресторане «София» привязалась к Жене какая-то выпившая поклонница: спой для неё «Лебединую верность» и всё тут! Брат долго и вежливо объяснял ей, что зашёл в ресторан просто покушать, очень устал и, по правде, не к месту и некстати ему вдруг запеть в предприятии общественного питания.

Она в результате так оскорбилась, что, забыв о своих любовных излияниях, произносимых в Женин адрес ещё минуту назад, вдруг со злостью и корявой гримасой выдавила из себя:

– Тоже мне Шаляпин! Да я таких Шаляпиных видала, блин!..

Далее метрдотелю пришлось её удерживать и в конце концов вообще выпроводить на улицу.

Был ещё и такой случай. Женя вместе с супругой оформлял багаж перед отлётом в Тбилиси. К ним подошёл работник аэропорта Внуково, якобы издали узнавший Мартынова, и стал буквально со слезами на глазах восхищаться творчеством любимого певца и композитора. Растрогавшись вконец, он напоследок извинился и умоляюще попросил разрешения самому отнести Женин багаж в самолёт.

Элла рассказывала потом:

– Мы настолько были тронуты таким бескорыстным жестом, что не имели никаких сомнений в искренности товарища в лётной форме.

И только в Тбилиси, придя в гостиницу и открыв настораживающе полегчавший чемодан, мы обнаружили, что в нашем багаже хорошо порылись, забрав всё более-менее ценное – даже марлевые рубашки и простую футболку.

Афиша гастрольной поездки по Америке

Приятно козырнуть своим профессионализмом перед французским шансонье Шарлем Азнавуром и народным артистом СССР Анатолием Соловьяненко.

Во время гастролей, в Чикаго

В противовес этому хочу вспомнить другой случай. 1985 год, Канада… Женя вместе с хоккейной сборной СССР ожидал посадки в самолёт Оттава – Москва. Международная обстановка была напряжённая: холодная война, обострение отношений с США и всё такое прочее, если кто помнит. Рейс задерживался. Вдруг внезапно объявили, что самолёт подан и нужно срочно бежать на посадку! Как так вышло, но Женя в суматохе забыл один из своих чемоданов: простой, с молнией вместо замка, полный детских вещей для Серёжки! Оставил прямо в зале ожидания, понадеявшись на кого-то, кто был налегке. На следующий день в Шереметьево опечаленному брату пришлось, откровенно говоря, без надежд на положительный исход писать заявление с соответствующими объяснениями, связываться с Оттавой, укорять себя в нерасторопности… А ещё через день чемодан в целости-сохранности был доставлен в Москву – на удивление владельцу и таможенникам, а также на радость и потеху младенцу-Серёньке, для которого, как было сказано, чемодан с игрушками и обновками предназначался!

Произошла с Женей в 1978 году и такая, мягко выражаясь, неприятная история. Отужинал он однажды в ресторане «София» – на этот раз без сотрапезников, наедине с собой (я уже говорил, что подобное случалось крайне редко). Расплатился с официанткой и собирался было уходить. И вдруг подходит к нему разгорячённый поклонник – лет тридцати, с лицом неопределённой национальности.

– Евгений!.. Извините, не знаю вашего отчества…

– Ничего, – вставая, отвечает брат, – можно без отчества.

– Отлично. Вы для меня!..

Короче, речи привычные, ситуация знакомая. Но дальше поворот следующий:

– У меня сегодня родилась дочь. Мы с женой решили назвать её в вашу честь – Евгенией. Знаете, я так счастлив!.. И хочу вместе с вами выпить.

Женя от души поздравил молодого отца, поблагодарил его за оказанную ему честь и предложение выпить и попытался всё же уйти.

Но тот продолжал:

– Евгений, вы знаете песню Тома Джонса «Дилайла»?

– Ну-у! Ещё бы! Это моя любимая песня. И певец самый любимый.

– Ха-ха!.. Это классно! Там же словно про меня поётся: про то, как у отца родилась дочка и он назвал её Лайлой! Ну или про что-то в этом роде. «My, my, ту, Delilah!..» А я назвал свою дочь Евгенией! И вот надо же, вас встретил! Это судьба! Я вас хочу угостить, Евгений! Не откажите, я очень вас прошу!..

Тут уж брат не в силах был устоять: повстречал почти родную душу! Почему бы и впрямь не выпить с хорошим человеком по бокалу шампанского? Тем более у него такая радость!.. Тот сидел неподалёку и воодушевленно потащил Женю к своему пустовавшему столику. Женя, будучи совсем трезвым, негромко произнёс соответствующий данному случаю тост, чокнулись, выпили… А что было дальше, он потом вспомнить не мог: всё вокруг поплыло и закружилось.

Швейцар рассказывал, что тот молодой человек, никогда ранее в «Софии» не бывавший, вывел под руку качающегося Мартынова из ресторана и повёл его куда-то за угол… На следующий день Женя очнулся в сыром подвале, в совершенно незнакомом ему месте, без золотого перстня (приятного напоминания о «Братиславской лире»), швейцарских часов, кожаной куртки, американского ремня и, конечно же, без денег. Когда старший лейтенант милиции выяснял в ресторане подробности случившегося, то и метрдотель, и официантка говорили, что очень удивились, увидев пьяным Мартынова, буквально 5 минут назад пребывавшего в идеально трезвом состоянии и собиравшегося уходить домой. Кто был тот «молодой отец» с лицом неопределённой национальности, никто не знал, и после никто и никогда его здесь, разумеется, не видел.

На удивлённые, а для милиционера наивные Женины вопросы, чего могли ему подлить или подсыпать в бокал, старший лейтенант, улыбаясь, отвечал:

– Женя, в жизни всякое бывает! Успокойся. Мы-то с криминальным миром каждый день сталкиваемся. У них такое разнообразное меню для столь доверчивых людей, как ты! Считай, что тебе капитально повезло: жив, здоров… А всё, что украли, ты себе уже новое купил. Мы его, конечно, будем искать… Но ты сам теперь будь поумней! От их напитков можно в следующий раз не подняться.

Вот такая приключилась «Дилайла».

Помню, в конце 70-х брат в течение года получал письма «из зоны» от «пропащего зэка по кличке Трубач», как тот подписывался и как его якобы прозвали «на зоне» за громкий, почти трубный храп во время сна. Трубач оповещал, что скоро должен выйти на свободу, и, как только это произойдёт, он приедет в Москву к своему любимому певцу Мартынову – за помощью и денежной поддержкой на первое время. Для начала ему нужно было «немного» – тысяч двадцать, чтобы стать на ноги. А потом он всё вернёт с процентами и даже может взять любимого певца в своё дело: там доля Мартынова за начальную поддержку будет такой, что больше музыканту ни петь, ни играть, ни сочинять не придётся! С каждым новым письмом предвкушение свободы и долгожданной встречи в Москве становилось всё более агонизирующим, планы на будущее были однозначно шизофреничными. Накал напряжения в письмах возрастал, и было понятно, что Трубач сознательно нагнетает давление на психику своего любимца по принципу «чаплинских афиш» (перед прокатом новых фильмов Чарли Чаплина, как рассказывают, применялось такое рекламное действо: у кинотеатра выставлялся большой рекламный щит, на котором рисовали трость и подписывали: «СКОРО»; через несколько дней на этом же щите пририсовывали пару башмаков и дописывали: «ЕДЕТ»; ещё через несколько дней дорисовывали шляпу-котелок и добавляли: «К НАМ»; потом на щите появлялись усики с бровями и имя «ЧАРЛИ»; и на самой последней стадии, когда ожидание и предвкушение достигало апогея, на афише наконец дорисовывали фигуру и лицо знаменитого артиста и дописывали его фамилию «ЧАПЛИН»). Женя показал первые 3 письма своим друзьям из уголовного розыска. Те навели справки, отдали письма эксперту и успокоили брата: письмена были не из зоны, и писал их не зэк. Это была московская работа, и отправлялось «зэковское творчество» из Подмосковья. «Зонные» письма всегда прочитываются специальными сотрудниками (во всяком случае, так было в недавние годы) и отправляются в конвертах определённого образца, с соответствующим штемпелем. Будь в них подобное содержание, их бы сразу «завернули обратно» этому же Трубачу. Но, так или иначе, письма приходили, и их кто-то злорадно сочинял, трудился, стараясь доставить певцу побольше радости и удовольствия от общения с «истинным ценителем» его таланта, желая вдохновить артиста на высокое творчество и духовно поддержать его в трудах, поисках и дерзаниях.

Многие люди думают, что известному человеку, тем более артисту, все готовы оказать услугу, что перед ним все двери распахиваются сами собой. Это, увы, не так. Здесь действует известный закон: если к чему-нибудь что-то прибавилось, значит, это что-то от чего-нибудь отнялось. Если стало больше друзей, значит, стало больше врагов. Если артиста кто-то боготворит, значит, кто-то его на дух не переносит. И эти перепады от белого к чёрному и от любви к ненависти знакомы каждому популярному артисту, а также любому известному человеку и сколько-нибудь значительному деятелю, независимо от сферы его деятельности.

Мне вспомнился случай, происшедший в 1989 году с народным артистом СССР Евгением Леоновым, образно и впечатляюще рассказанный Николаем Караченцовым. Загруженный съёмками, весь в актёрских делах, Николай Петрович после репетиции в театре Ленинского комсомола прибежал на студию грамзаписи наложить голос на фонограмму моей песни. Я спросил его тогда, почему он как-то «не в духе» сегодня?

– Да, – ответил популярный артист, – не могу понять, что с людьми происходит. Все вокруг по-волчьи озлоблены друг на друга, недоброжелательны, надменно-циничны. Я в таком энергетическом поле чувствую себя как не в своей тарелке.

Подчеркну, это происходило ещё только в 1989 году. Тогда, словно весной, едва распускались «цветочки» на посаженных перестройкой заморских демократических деревьях, и никому не было ведомо, что за плоды вскорости созреют на диковинных тех деревах.

Сделав пару вокально-распевочных упражнений, Николай Петрович продолжил со вздохом:

– Вот сейчас разговаривал с Евгением Павловичем Леоновым. Милейший человек! Наверно, самый любимый в народе из всех актёров. И представляешь, он не смог приехать вовремя в Москву из Пырловки: ему билета на Пырловском железнодорожном вокзале не дали!.. В кассе был, как всегда, «лом», он подошёл к окошку дежурного по вокзалу. Виновато улыбаясь, тихо представился и попросил посодействовать ему в билетно-транспортной проблеме, так как завтра у него репетиция и спектакль в театре. А эта кобра из окошка отвечает: «Все билеты – в кассе и приобретаются в порядке живой очереди»! Он ей совсем робко: «Извиняюсь, красавица, за надоедливость. Рожа у меня всем знакомая, вон – и так уже весь вокзал пялится. Нестерпимо мне это, хочется куда-нибудь спрятаться. В очереди меня вообще засмеют, там ведь человек шестьдесят стоит, уже гогочут, пальцем сюда показывают… Может быть, войдёте в положение бедного артиста? А?..» И стерва эта, войдя в положение артиста, изрыгнула: «Рожу нужно иметь человеческую, это раз! А два – я вообще ненавижу артистов, шутов, клоунов и прочих дураков! А вас так больше всех остальных!» Представляешь!.. Это она кому сказала?! Евгению Леонову! Его же нормальный человек вообще не в состоянии обидеть: он ведь как ребёнок, сама доброта и наивность… Я не знаю, как он смог это нечеловеческое хамство выдержать: недавно из больницы, весь ещё на таблетках, с его-то ранимостью, да и возраст… Эх!.. А ты, Юра, спрашиваешь, почему я не в духе?..

Нечаянно наткнувшись на такую «любовь», известный человек не рискнёт ещё раз обращаться к незнакомым людям за содействием, а предпочтёт «проверенный вариант», даже если при этом придётся, например, из одного конца Москвы ехать в другой. Эксцессы, подобные вышеописанному, приключались и с Мартыновым. Так, однажды вечером брату нужно было срочно купить бутылку шампанского: после записи на радио выяснилось, что у редактора день рождения, но по служебным обязанностям ему предстояло пробыть на работе допоздна. В славные времена развитого социализма, как мы знаем, с прилавков магазинов периодически что-то куда-то пропадало. Тогда пропали алкогольные напитки. Велев редактору подождать 15 минут, Женя на такси заглянул в один магазин, другой, третий… Ничего подходящего в нужном плане там не наличествовало. Подъехали к «Софии»: как нарочно, санитарный день! Тронулись дальше, к центру. Тут в глаза бросилась вывеска ресторана, директор которого неделю назад, при случайном знакомстве, любезно зазывал брата к себе на чай, вручив при этом свою визитку. Вот хорошо, визитка на месте – лежит в записной книжке с тех пор, как её туда положили! Женя решительно подошёл к входу в ресторан и постучался в запертую стеклянную дверь. Человек десять, стоявших у двери в тоскливом ожидании свободного столика, дружно глянули исподлобья, не скрывая своего неудовольствия от появления шустрого конкурента на желанное место. Однако швейцар с той стороны сразу узнал Женино, не раз виденное на телеэкране лицо и тут же, как часовой, отворил дверь, впуская артиста и властным голосом оповещая всех остальных: «Столик заказан!». Артист, однако, тут же предупредил, что забежал на минутку, и спросил, где у них сидит директор. Фамилия директора была простая – Иванов, – потому я её и запомнил. Но теперь в кабинете директора искомого Иванова не оказалось. А гордо восседавшая в директорском кресле орлиноносая, пепельно-крашеная блондинка серьёзно заявила:

– Иванов здесь больше не работает. Так что можете выбросить его визитку в мусорную урну. А в чём, собственно говоря, дело?

Женя, как всегда приветливо и просто, объяснил причину своего визита, ведь кроме бутылки шампанского ему от орлиноносой ничего не нужно было.

Ответная реакция была столь неожиданной, что ошеломила брата, без преувеличения, на несколько дней:

– Здесь вам не винный погреб и не забегаловка! Кто вас сюда пустил?! Ну-ка, выйдите сейчас же отсюда! Как вы посмели войти без очереди?! Иванов им свои визитки пораздавал! Он с артистами на лёгкой ноге! Ваш Иванов уже допелся и доплясался! Освободите ресторан!..

Изумлённый брат пробовал что-то вставить в шквалом обрушившуюся гневную тираду. Но было бесполезно: пепельно-крашеная демонстративно подняла «хай» и решила самолично сопроводить артиста к выходу, норовя выпроводить его почти что за руку. Первая, естественная, мужская реакция на женский крик – ретироваться, отступить (что Женя инстинктивно сделал). Вторая, следующая реакция, на крик несмолкающий и дурной, – рукоприкладство (прости господи!). Может быть, орлиноносая хотела таким своеобразным, крикливым образом сразу утвердиться на новом месте, может, она Иванова очень не любила (как выяснилось потом, сама она имела фамилию Михайловская – тоже, кстати, простую), но её неврастеничное хамство перешло границу мужского терпения. У выхода из ресторана брат, оправившись от дебютного нокдауна, применил наконец «ограниченную» мужскую силу и тут же выдал Михайловской такого «смачного» мата, что та, открыв рот, замерла!.. Однако через несколько секунд её крик снова долетел до окна отъезжающего Жениного такси. Она что-то истерично орала про жалобы куда следует, про песни, про Союз композиторов, про Иванова и забегаловку, про очередь и совесть… За шампанским пришлось отправиться с непоправимо дурным настроением на край Москвы – в свою, «проверенную» точку.

А на следующий день брат обзванивал знакомых милиционеров, прося у них на полчаса… автомат. Иначе, объяснял он, Михайловская не одного Иванова со свету сживёт – всем Ивановым будет «крышка».

– Нет, если я её не пристрелю, давление моё не нормализуется, – вещал брат друзьям по телефону. – И с ними надо только автоматом или, ещё лучше, пулемётом! Как чапаевская Анка делала.

– Женя, выбрось из головы эту дуру, – успокаивал оскорблённого артиста Жора Лебедянский, капитан ОБХСС[13]. – Я на своей должности столько крика и рыданий слышал от подобных Михайловских! Подожди, пусть она поработает пару месяцев. Мы ей потом такую ревизию устроим, что ни автомат, ни пулемёт не понадобится! Она у меня будет, стоя на коленях, твои песни горланить!.. А ты говоришь: автомат.

Приятно после концерта сфотографироваться с красивой поклонницей, притом хорошо поющей

Вместе со съёмочной бригадой телепрограммы «От всей души» и её популярной ведущей Валентиной Леонтьевой Евгению довелось побывать во многих славных местах советской страны

Автомат с пулемётом – это, конечно, «чёрный юмор». Но орлиноносая и пепельно-крашеная Михайловская действительно выбила брата из колеи на неделю (это уж точно), а может даже и на две. Для творческих нервов подобные перипетии безболезненно не проходят. Так же как небезболезненно прошёл для брата и другой случай, похожий на предыдущий. Во время телевизионных съёмок в концертной студии «Останкино» к нему подошла женщина средних лет и представилась главным музыкальным редактором радиокомитета не то Марийской, не то Мордовской АССР (да простят Евгения Мартынова, и меня вместе с ним, граждане этих республик за нашу забывчивость и неразборчивость). Выразив своё восхищение Жениным творчеством, редактор попросила брата, если будет возможность, выслать ей записи его новых песен, так как в их фонотеку из Москвы песен Мартынова почему-то не присылают. Свой адрес и телефон она написала на пригласительном билете в концертную студию. Женя обещал помочь ей в этом вопросе, но билет с записанными координатами, к сожалению, потерял где-то за кулисами в процессе переодеваний и общений с коллегами, редакторами и поклонниками. Запомнив искреннюю просьбу красивой женщины и данное ей обещание, брат тем не менее не мог точно вспомнить её нерусского имени и, главное, названия республики, в которую предстояло послать фонограммы: Марийская или Мордовская – какая-то из них. Недолго думая, Женя узнал через Госкомитет по телерадиовещанию СССР адреса радиокомитетов этих двух республик и послал по большой магнитофонной бобине с записями своих песен в оба адреса, снабдив бандероли коротенькими записками-комментариями. Через две недели от одного адресата пришла обратная бандероль с Жениной бобиной и коротким письмом, написанным в таком возмущённом тоне, словно сочинял его знаменитый государственный обвинитель А.Я. Вышинский и адресовал злостному врагу Советской власти.

Приблизительное содержание письма было таковым:

Как вам не стыдно распространять свои песенки, минуя государственные органы распространения? Вы и так уже заполонили всё! Скоро включить утюг будет страшно: оттуда зазвучит ваш голос! Если бы ваши песни были достойны, их бы нам прислали из Москвы по официальному каналу, как все другие, а если они пошлы или несовершенны, тут уж, извините, помочь никто не сможет. И вообще, наше радиовещание призвано пропагандировать творчество своих, республиканских, авторов, а не московских. Я сообщу куда следует о вашей постыдной деятельности, будьте в том уверены!

Столь «доброжелательное» письмецо, мягко говоря, подпортило брату настроение. Впрочем, всего лишь на один день. На следующий же день пришло послание из другого радиокомитета – письмо совершенно противоположного тона, восторженное, благодарственное и приветственное. К нему были приложены стихи местных поэтов, которые предлагались Жене в качестве текстов для его будущих песен. Это, наверное, ещё одна иллюстрация закона сохранения энергии в единой энергосистеме: если где-нибудь температура понизилась, значит, где-то она должна повыситься.

Брат не был (слава богам!) «задавленным», «невыездным» артистом, потому не знал многих трудностей и унижений, известных некоторым его коллегам. А в эту категорию можно было «вляпаться» совершенно случайно и без каких-либо поводов к тому. Удивляться тут нечему, если знать, что в списке попавших в немилость власти Жениных современников были, например, такие популярнейшие и в политическом смысле безобидные имена, как Валерий Ободзинский, Галина Ненашева, Юрий Антонов, Нина Бродская, Александр Градский… На рубеже 70–80-х годов я учился в консерватории, живя в общежитии (хотя ночевал чаще всего у брата), и знаю, как бдительно сотрудники КГБ выслеживали среди студентов кандидатов в отщепенцы. Агенты внедрялись в консерваторскую среду в качестве совершенно официальных, правда, бездарных студентов, занимали должности председателей студсовета и профкома, секретарей комитета комсомола, жили среди нас, выпивали и танцевали вместе с нами, влезали в души и даже постели. А потом составляли списки: кто из наших дружит с иностранцами, у кого с иностранцами любовные связи, кто собирается вступить с ними в брак и тем самым «предать Родину»… Все более-менее заметные студенты подвергались «оперативной разработке на предмет возможного предательства». Впоследствии я по своим, близким к КГБ, каналам узнал имена этих разведчиков-оперативников, обхаживавших и меня на всём протяжении моей учёбы в Москве. Благодаря им, к удивлению своему и Жениному, я по результатам спецпроверки, длившейся 10 месяцев, оказался «неблагонадёжной личностью, активно общающейся с иностранцами». Такого определения хватило, чтобы моя кандидатура стала по политическим соображениям негодной для работы в молодом Кремлёвском оркестре, куда после консерватории и службы в армии меня рекомендовали авторитетные люди, в том числе и брат.

Приставали очень вежливые комитетчики и к Евгению Григорьевичу, несколько лет терпеливо доказывая ему, что если русский артист сотрудничает с органами, то в этом ничего постыдного и его порочащего нет. Они, по-своему, конечно, были правы, но Женя ловко уходил от их домогательств, каждый раз переводя встречи и разговоры с ними в обычные застолья и выпивки, сопровождавшиеся песнями и весёлыми анекдотами. Может быть, в результате совершенно очевидной Жениной простоты и открытости, личные общения чекистов с братом перешли в обычные приятельские, а в паре случаев даже дружеские взаимоотношения, не касающиеся каких-либо дел, связанных с госбезопасностью.

Глава XVIII

Проблемы «пробивания» песен в эфир я уже отчасти касался. Ей можно было бы посвятить отдельную книгу. Ведь битва за эфир, особенно за телеэкран, – характерная черта современной борьбы за жизнь на всех уровнях – от артистического до политического. Поход за эфирной победой – это сегодняшний путь сквозь огонь, воду и медные трубы. И как бы ни лукавили некоторые, заявляя, что им эфир не нужен, что они и без него известны, – они известны в любом случае благодаря всё тому же ненавистному «ящику», в котором нет места всем, в котором даже избранным тесно, а порой просто невыносимо. Какие только силы не участвуют в борьбе, чтобы одному артисту помочь «влезть» в телепрограмму, а другому помочь «выпасть» оттуда! Все, до самого верхнего эшелона власти, порой оказываются задействованными, например, в битвах за «Песню года» или за праздничные концерты в Кремле. Как будто своих – политических, хозяйственных, военных – проблем у правительственных чиновников не хватает.

Почти как суровый приговор судьбы можно было в 70–80-е годы расценивать изречения, исходившие из уст «высшей» редактуры гостелерадио и касающиеся Евгения Мартынова. Например, такие: «Ждановой не нравится ямка на твоём подбородке»; или: «Черненко сказала, что ты слишком поправился»; или вот ещё: «Лапин терпеть не может эту певицу, хоть она и поёт твою, хорошую песню»; а вот какая отповедь: «Народу нравится – это, извините, ещё ничего не значит, мы должны ваш народ воспитывать»; оригинален и следующий сказ: «Черкасов сказал, что, если ты, Женя, настаиваешь, он – по дружбе – готов отснять тебя с новой песней, только в эфир ты с ней всё равно не попадёшь»; и напоследок самое, наверно, глубокое изречение, из слыханных мной: «Стелла Ивановна говорит, что у Мартынова лицо не артиста, а приказчика и до революции ему бы в полосатых штанах в трактире служить». Как мы знаем, последнее высказывание глубоко запало в душу и самому Мартынову, если оно, произнесённое в 1976 году, вспомнилось брату в 1990-м, запечатлевшись, таким образом, в его публицистических записках.

Время бежит, многое в жизни меняется, да мало что в разгар перестройки поменялось в лучшую сторону. К 1990 году высшая власть словно махнула рукой на музыкальный эфир, культуру, эстраду… Наконец-то! Однако не тут-то было: власть в эфире перешла к людям попроще, но с обширными меркантильными интересами. Она незаметно рассосалась, утекла как вода между пальцев – от когда-то «высоких» главных редакторов куда-то вниз, к младшим, которые стали полными хозрасчётными хозяевами своих передач: к ним не подступиться, до них не дозвониться, им ничего не надо, у них уже давно (на год вперёд) всё свёрстано. Советы не проводятся, письма телезрителей и радиослушателей из редакций мешками выносятся в пункты приёма макулатуры – для получения талонов на дефицитные товары[14]. Я не случайно уже в который раз отклонился немного в сторону от конкретного биографического стержня, – я сделал это для того, чтобы было легче понять то положение, в котором когда-то находились и в 1990 году оказались артисты эстрады и авторы-песенники.

Женя настолько близко принимал к сердцу всё, что происходило с песней в эфире, что порой не мог смотреть и слушать теле– и радиоконцерты, говоря по этому поводу:

– Или я уже ничего не понимаю, или они там все с ума посходили.

Да, в 1975 году авторам «Лебединой верности» удалось убедить главного музыкального редактора ЦТ, что фраза «Улететь в края далёкие лебедь не мог» – никак не соотносится с проблемой еврейской эмиграции из СССР. А в разгар перестройки буквально всё в двух последних записанных Мартыновым песнях уже не выдерживало критики музыкального редактора и ассистента режиссёра. Особенно «уязвимыми» были тексты (хотя в вопросах профессиональной оценки литературного материала и музыкальный редактор и ассистент режиссёра компетентны постольку-поскольку).

– «Марьина роща – мой край хлебосольный», «жизнь вспоминаем, чаи попиваем», «я пирогов напекла», «серёжки из злата-серебра», «наряды, шаль с кружевами»… Женя! Посмотри вокруг! О чём ты поёшь? В магазинах нет ни муки, ни сахара, ни соли, ни дрожжей, ни чая – для пирогов и чаепитий. Нет ни злата-серебра, ни нарядов, тем более с кружевами! Кому сейчас нужны твои «васильковые глаза» и женские красоты, цветы и птицы, верная любовь, «синева» и «студёная вода»? В стране проституция и рэкет, инфляция и девальвация, отравленные реки и радиационные фоны, приближающийся голод и разруха!.. – отчитывали Евгения Мартынова Саша с Яшей.

Они же посоветовали брату взять в качестве примера для себя опусы Макаревича или Добрынина. То есть определиться: или уходить в политико-социальные мудрствования, или с размаху вляпаться в кабацкую «удаль молодецкую», но только не застревать где-то посередине.

Крутя баранку автомобиля по дороге на концерт, Женя, помню, рассказал всё это и добавил задумчиво:

– Может быть, действительно написать для них что-нибудь такое, о чём они просят?.. Они ведь меня этим Макаревичем достали уже!

– А чего?.. – подхватил «хорошую» идею ехавший с нами попутчик-конферансье. – Разве может Мартынов что-либо путное сочинить? Вот Макаревич или Шантрапович – это совсем другое дело! Сотвори чего-нибудь в их высоком стиле, и желательно на стихи некоего там Блохмана, Штейнвшица или Шикльклопера. Это будет класс! Им точно понравится.

Древнегреческая поэтесса Сапфо на упрёки, подобные вышеприведённым, – упрёки в несозвучности её творчества современной ей «эпической» эпохе – ответила стихами: «Жребий мой – быть в солнечный свет и красоту влюблённой!»

Теперь очевидно: таков был и жребий Евгения Мартынова, композитора и певца, до последнего дыхания верившего, что на красоте, гармонии и вдохновении держится мир…

Но исторические циклы не подвластны человеческой воле: реальность ломала, и брат всё более озадаченно делился со мной по телефону раздумьями:

– Как будем дальше жить? Надо что-то делать… Я сегодня опять был в Останкино – всё «облажали». Может быть, мы с тобой вправду чего-то не понимаем? Беляев из КГБ убеждён, что они от меня взяток ждут. Говорит, что компьютер, который они поставили якобы для подсчёта писем, на самом деле считает только деньги. Не знаю, как там другие, но я до сих пор никому ничего за эфир не платил, и у меня открыто – вроде – никто ничего не просил… Во всяком случае, дальше так унижаться невозможно: позавчера показал песни режиссёру, он послал меня к главному редактору, тот – к музыкальному редактору, а у последней не нашлось времени послушать две песни. Вчера целый день сидел в редакции, у всех на виду ждал её, она же вообще не появилась. Сегодня договорились встретиться в 12 часов – она пришла после трёх… Стыдно, я – музыкант с высшим образованием, лауреат стольких конкурсов, премий и «Песен года», член Союза композиторов, в конце концов, и не могу представить людям песню в таком виде, в котором её сочинил, пою и чувствую!.. Я уже устал от всего этого. Мои нервы не выдерживают… Не пойму только, каким образом наша новомодная, хрипящая, оборванная и безграмотная братия влезает в экран, совсем не имея музыкального образования, обходя конкурсы и худсоветы? Ведь большинство из нынешних «рок-бардов» и «шоуменов» элементарно профнепригодны! Или там действительно уже всё продано и раскуплено?.. Да, странно всё, что вокруг происходит… А самое главное – стыдно. Стыдно среди этого бурлящего дерьма толкаться, почти что кулаками отстаивая право своему… творчеству – хотел найти слово поскромнее – на место в эфире. Стыдно мне в 42 года думать, как удружить двадцатилетней девочке-редактору к Восьмому марта, не есть ни мяса, ни хлеба, чтобы режиссёру не показалось моё лицо полным, до бесконечности править с редактором тексты и по пять раз перенакладывать с новыми словами голос, выпрашивать у мальчиков для записей на «Мелодии» синтезаторы и ритм-боксы, которыми и так должны быть оснащены все профессиональные студии!.. Стыдно мне, Юра, вместо музыки в 42 года заниматься всей этой хренитенью. Я уже устал, так больше жить нельзя…

Визитная фотокарточка певца-конкурсанта

Женя признавался, что раньше был убеждён: имей он столичное композиторское образование, все его дела двигались бы легче и быстрее. Потому и заботился он когда-то о моём наисовершеннейшем профессиональном обучении. Но, убедившись на моём же примере, что ни самая высшая школа, ни раннее членство в Союзе композиторов не избавляют композитора от общей для всех рутины унижений и далёкой от творчества толкотни по редакциям, брат засомневался, стоит ли ему учить музыке сына.

Вначале в шутку, а затем уже и всерьёз он всё чаще говаривал:

– Я с музыкой, наверно, буду скоро завязывать. И Серёжку ни за что в это болото не отдам. Пусть будет кем угодно, только не музыкантом!..

Как я уже говорил, брат часто бывал за границей. Но испытывал ли он желание эмигрировать? До 1988 года однозначно – нет, хотя при встречах с Женей его бывшие соотечественники, преуспевшие за рубежом, всегда убеждали брата порвать с «совком» как можно скорее, пока ещё молод. Женя, однако, предпочитал трезво смотреть в глаза правде и понимал, что успех его выступлений в цивилизованных капиталистических странах – это успех у нашей же, эмигрантской, ностальгирующей публики. И все выступления советских эстрадных авторитетов «там» фактически не поднимаются на уровень сколько-нибудь заметных культурных событий для западных стран. Потому, в отличие от других отечественных звёзд, восторженно рассказывавших по приезде «оттуда» о своих триумфальных концертах, Мартынов, участвовавший в тех же или подобных концертах и имевший успех не меньший, чем другие наши «асы», предпочитал «не гнать понтяру», как он сам выражался.

С 1988 года брату стали предлагать длительные контракты (на несколько месяцев, полгода, год) и на очень заманчивых условиях. Эти условия были привлекательны, правда, лишь в материальном отношении, а в духовном (если это понятие сейчас уместно в контексте рыночных реформ) все предложения в основном сводились к гастрольным шоу-программам типа «Новая русская поп-культура» – по ресторанам, клубам, зонам отдыха, для тех же бывших соотечественников. Женя, поначалу с улыбкой относившийся к подобным перспективам, глядя на всё то, что происходит на родине, постепенно стал серьёзно задумываться над зарубежными проектами. В частности, интересны были итальянские и испанские предложения, и в последний год жизни брат часто поговаривал о возможности их реализации. Одной из основных причин нерешительности, сдерживавшей его пыл в отношении западных перспектив, была неопределённость положения инвалидов-родителей, одиноко старевших в неблизком городе Артёмовске. Родительская проблема переплеталась и с неопределённостью моего состояния: я никак не мог выйти на материально-обеспеченный уровень жизни в столице и потому не был твёрдой опорой отцу и матери во всё более ухудшавшихся условиях «перестроечной» жизни.

На мои провокационно-демагогичные заявления, что нужно отсюда «рвать к своим», в германские, белые страны, где ещё живы понятия «раса», «народ» и исходящие из них «государство» и «порядок», Женя почти всегда отвечал так:

– А ты о родителях подумал? Как они здесь сами останутся?.. Да и нас там никто не ждёт: я в «европах» бывал и знаю, уж поверь мне. А белых там, кстати, не больше, чем здесь, а то и поменьше.

Однако в конце жизни, будучи в издёрганном, озадаченном состоянии, брат и сам нередко поговаривал, вполголоса, словно себе же:

– Да, нужно что-то делать. Здесь оставаться больше нельзя.

Но я-то хорошо знал брата: на длительное концертное турне он ещё мог «расколоться», а на эмиграцию – никогда! Не «эмигрировал» он и из партии, когда оттуда побежали все идеологи коммунизма: не по душе и не к лицу была брату меркантильная суета бывших ленинцев. Да и такие понятия, как «верность» и «предательство», для брата не были пустыми словами – они были его сутью и его болью.

Кто не знает, что такое жизнь артиста, тому, вероятно, покажется неожиданной смерть в 42 года, тот не сможет даже отдалённо представить себе ту усталость, которую порой испытывает живущий творчеством человек, – усталость от, казалось бы, легко преодолеваемых препятствий. Столько духовной и физической энергии нужно истратить, чтобы свою тоску материализовать в мелодию, мелодию – в песню, песню очертить на нотной бумаге и, наконец, воплотить в фонограммном звучании и телевизионном видении! А помимо того – доносить эту песню с концертной эстрады: каждый раз заново и каждый раз, независимо от количества слушателей в зале, технически совершенно, выворачивая душу наизнанку, не разделяя публику на столичную и провинциальную!

И видать, не случаен тот факт, что примерно в одном возрасте покинули наш мир такие непохожие друг на друга артисты, как Элвис Пресли, Джо Дассен, Клод Франсуа, Джон Леннон, Владимир Высоцкий, Андрей Миронов, Олег Даль, Юрий Богатырёв… Евгений Мартынов… Ведь при всей своей непохожести и даже противоположности друг другу перечисленные мной артисты (а их список можно продолжать и продолжать), словно заговорённые, не смогли пересечь рубеж «41–44»… Нет, не случайно умирают талантливые люди в молодом возрасте, в расцвете сил, имея, на первый взгляд, всё необходимое для долгой и счастливой жизни. Ведь всё-таки любая случайность, ставшая причиной смерти, по-своему закономерна.

Мне не забыть ту «потерянность», «загнанность» душевного состояния брата в 89–90-м годах, словно специально подогреваемую со всех сторон участливыми воздыханиями: «не то сейчас надо писать», «не этого ждут люди», «совок канул в Лету, назад дороги нет»… Помню, работает на кухне Женин трёхпрограммник, как всегда включён «Маяк», брат задумчиво пьёт свой крепкий чай с мёдом. В эфире запел какой-то явно пьяный (на трезвое ухо) голос, хриплый и грубый.

Женя задумчиво, словно через силу, набирает телефон Валерия Ивановича Петрова (зам. главного музыкального редактора на радио – я о нём уже не раз упоминал) и после короткого приветствия, смеясь и чуть заикаясь, молвит:

– Валерий Иванович, вот вы сетовали на то, что я в «Белой сирени» пошлость сочинил, просили, чтобы подобную безвкусицу я больше не приносил на радио. А вы включите «Маяк», послушайте, там у вас вообще пьяный какой-то горланит.

Валерий Иванович включает «Маяк»: точно, судя по голосу – пьяный или бандит. Он тут же заходит в соседний кабинет – к главному музыкальному редактору «Маяка» Нэлли Юсуфовне Алекперовой: включите, мол, послушайте. Та включает, слушает, вызывает младшего редактора, ответственного за музыкальный эфир в тот день, – Ольгу Г. (не хочу называть её фамилию по причине того, что пребываю не в дружеских с ней отношениях):

– Оля, как это понимать? Что это за пьянь поёт в эфире?

– Это не пьянь, – отвечает Оля, – Это Александр Кальянов, звукорежиссёр Аллы Пугачёвой.

– Ну так пусть себе звукорежиссирует на здоровье! А к пению-то он какое отношение имеет?

– Он?.. Никакого. Понимаете, он инвалид, у него нога не сгибается… А голос – вот такой вот… хриплый…

– Ты на совете это показывала?

– Нет… Я думала, песня хорошая, по телевизору уже звучала… Инвалид всё-таки… У Пугачёвой… Нога…

Через 5 минут несколько озадаченный Петров звонит Жене:

– Женя, успокойся, это был не пьяный. Это инвалид, звукорежиссёр Аллы Пугачёвой. У него голос такой хриплый, нога не сгибается. Тут ничего не поделаешь. Редактор говорит, что очень талантливый человек. Совсем не бандит и не алкоголик, как мы думали поначалу, и даже не выпивший.

– Ну раз не выпивший, значит, точно талантливый! – смеясь, отвечает брат. – Тут среднего быть не может: или талантливый, или пьяный.

Да простит меня А. Кальянов, если что не так сказал. Никаких претензий к нему я не имею, ничего плохого мне или брату он не сделал, а рассказал я всё это просто как быль, связанную с темой настоящего повествования.

Правда, смехом дело не всегда заканчивалось. Так, в 1989 году снялся Женя в концертной телепрограмме у режиссёра В.С. Черкасова (не помню названия той программы). Перед эфиром выяснилось: Женин номер в общую канву «не вписался» по причине того, что брат поправился и не очень хорошо якобы выглядел на экране – режиссёр это «обнаружил» при монтаже программы. Смотрит, значит, Женя по телевизору программу, в которую не вписался и, соответственно, не попал. В разгар действа на сцене вдруг появилось «нечто толстое» и стало, припевая и пританцовывая, с себя снимать штаны, мучая при этом микрофонную стойку: то размахивая ею над головой, то бросая её на пол, то наступая на неё ногами, то буцая её, словно футбольный мяч. Дело, кстати, происходило в воскресенье, днём, а в субботу вечером Женя был оповещён об «отбое».

– Виктор Сергеевич, – устало звонит брат режиссёру, – вы говорите, что я поправился, для экрана уже не гожусь. А это что за боров сейчас без штанов по сцене бегает?

– Женя, это не боров, – добродушно отвечает режиссёр, – это Крылов. Он такой толстый и есть. Что с него взять? В этом его прелесть. И незачем тебе сравнивать себя с ним. Ты же Мартынов! С тебя совершенно другой спрос!..

(Да извинит меня и С. Крылов за упоминание о нём всуе!)

Продолжения разговора не последовало. Брат швырнул телефонный аппарат в телевизор, чудом не разбив при этом экран, удалился в другую комнату и через несколько минут набрал мой номер телефона:

– Приветик. Чем занимаешься?.. Слушай, у тебя коньяк есть? Я давно уже дома ничего не держу, а тут последнее время что-то сердце ломить стало…

Глава XIX

Сердце побаливало и раньше. Такая реакция главного мотора организма всегда являлась ответом на какие-то нервные перегрузки. Хронических болезней за братом не числилось. Хотя однажды, после концерта в Звёздном городке, друзья-космонавты посоветовали Жене пройти в их клинике реабилитационно-оздоровительный курс с целью очистки организма от внутренних биоэнергетических шлаков, укрепления нервной и сердечно-сосудистой систем, а также для детального обследования состояния здоровья. И брат прошёл этот курс, проведя в больнице полтора месяца. Это было зимой 1988 года. Толстая нотная тетрадь, взятая в клинику чистой, к концу «клинического» срока оказалась почти полностью исписанной нотами, стихотворными набросками, гармонической цифровкой и просто интересными, почти философскими мыслями. Взял с собой Женя и поэтические сборники, среди них был томик есенинских стихов.

Выйдя из больницы, брат очень хорошо себя чувствовал, в течение полугода не брал в рот ни успокоительных, ни сердечных средств, ни капли спиртного. Однако, как мы с ним тогда шутили, от себя уйти ещё можно, а от советской действительности не уйдёшь! Со временем снова на столе появились корвалол, валокордин, валидол, димедрол, валерианка, различные коробочки и пузырьки с какими-то сложными названиями. Женя работал, не сбавляя оборотов: выступал, сочинял, записывал, снимался, но… Но сам понимал, что в окружающем его перестроечном контексте он всё более теряется, словно чьей-то невидимой рукой отодвигается в сторону, – в сторону от аудитории, от музыки, от творчества, от идеала. Внешне, в обществе, оставаясь привычно-весёлым, простым и добродушным парнем, брат внутри себя был неспокоен: он мучительно анализировал, искал, боролся. Надеялся… Я это знаю, потому что мы с ним строили много совместных планов на будущее. Мы готовились к совместной работе над «полуакадемическим», по стилю песенным аудиоальбомом, где в качестве инструментального аккомпаниатора должен был выступать один лишь струнный симфонический оркестр, без меди и ритм-группы. Кроме того, я уже начал заниматься аранжировкой двух новых Жениных песен – «Жить привыкаю без тебя» и «Сыпь, тальянка, звонко!» (на стихи М. Танича и С. Есенина). Брат, как всегда, кипел, торопился; о домашних делах не забывал; чем мог, родным помогал…

А мне опять вспомнилась очередная Женина шутка, часто повторяемая им в последние месяцы жизни (извиняюсь, если кому-то покажется обилие шуток не совсем уместным). Женя, перефразировав известную идеологическую формулу современной эпохи, так излагал суть происходивших процессов:

– Современная эпоха ознаменована борьбой двух систем – социалистической и… нервной. Первая пока что побеждает.

Сейчас, по прошествии времени, стало всем очевидно, что первая система победила, хотя является она вовсе не социалистической. Истинное её название – антирусская. Такова же и суть её. Женя это чувствовал сердцем. Я понимал разумом. Чувствовать и пропускать сквозь сердце тяжелее, чем сухо констатировать факты холодным рассудком. Я всё чаще заставал брата в состоянии «на взводе». Люди искусства, спортсмены или политики хорошо знают, что такое быть постоянно или долго «на взводе», когда снять нервное напряжение, неизбежное в часы ответственных официальных выступлений, не удаётся затем ни ночью – для сна, ни в праздники – для отдыха (хотя для артистов именно в праздничные дни – разгар работы). Не секрет, что порой в таких случаях приходится прибегать и к ударным дозам транквилизаторов, и к снотворным, и к алкоголю, и даже к наркотикам. Это состояние, сознательно загоняемое внутрь и потому становящееся почти хроническим, исподволь, незаметно делает своё чёрное, разрушительное для организма дело.

В последний год жизни брат часто жаловался:

– Не сплю по ночам, не берёт снотворное! От него уже и парит, и трясёт, а уснуть не могу! Не знаю, что делать…

Конечно, ничего для здоровья не проходит даром. И за все вчерашние успехи, достигнутые в изматывающей борьбе, доставшиеся ценой большого (не всегда видимого со стороны) физического и психического напряжения, организм сегодня или завтра предъявит человеку счёт. И потому, может быть, судьба брата была до конца последовательна и по-своему логична, а смерть в 42 года… закономерна (как ни печально, жестоко, даже бесчеловечно это осознавать и писать).

Да, судьба позволяла Жене брать все этапные барьеры сразу. И свой последний барьер он преодолел также с первой попытки: без фальстарта, при прыжке даже не задев планку, не оставив никому каких-либо надежд, без всякой неопределённости…

Накануне того памятного, трагического понедельника, неожиданно резко разделившего моё восприятие действительности на «до» и «после», ничего из ряда вон выходящего в жизни Жениной, моей и всей мартыновской не произошло. Женя с Эллой и Серёжкой только что вернулись из туристской поездки в Венгрию. Я тоже неделю назад приехал из Дома творчества композиторов в Боржоми. Отец с мамой ко времени Жениной турпоездки прибыли из Донбасса в Москву: сыновний дом посторожить, Юрку немножко поддержать, а после Эллу чуть-чуть разгрузить по хозяйству да с внуком погулять.

На эстраде. 1989 г.

В воскресенье, 2 сентября, около шести часов вечера Женя на такси заезжал второпях ко мне, на несколько минут. Я тогда снимал однокомнатную квартиру у метро «Нахимовский проспект», что было не очень далеко от Жениного дома на улице Академика Пилюгина (недалеко по московским меркам, конечно). Брат с женой направлялись в гости, и им нужно было прихватить с собой чего-нибудь спиртного. У меня же это спиртное водилось всегда: наверно, потому, что сам я был к нему довольно равнодушен, но покупал на всякий случай, про запас, когда случайно в магазине набредал на алкогольно-дефицитный продукт. Женя быстро осмотрел предложенный мной ассортимент и остановил свой выбор на бутылке Советского шампанского и коньяке Арагви.

– Уже надо бежать, не люблю опаздывать, – глянув на часы, серьёзно сказал брат. – Сколько я тебе должен?

– Какие проблемы? Ничего не должен, – ответил я.

– Ну тогда, может, я тебе завтра отдам? Ты же придёшь завтра?

– Наверно.

– Ладно, полетел. До завтра.

И взяв бутылки, брат направился к выходу. Но в дверях он вдруг обернулся, снова поставил бутылки и, как-то непонятно улыбнувшись, произнёс, словно попросил:

– Нет. Лучше давай я тебе сегодня отдам…

Держа двадцатипятирублёвую купюру и закрывая за братом дверь на замок, я остался с чувством таким же непонятным, какой была Женина улыбка, виденная мной в последний раз…

Итак, утром 3 сентября Женя выскочил из дому и отсутствовал уже, наверно, полтора часа. Мама хлопотала на кухне с борщом, отец, готовый к поездке в глазную клинику, высматривал Женю с балкона, Элла встала поздно и занималась утренним туалетом. Самый младший Мартынов в это время загорал в Крыму вместе с бабушкой Верой и дедушкой Костей. Я же был у себя: ещё валялся в постели с тяжёлой головой, собираясь окончательно проснуться, но, так как лёг спать только на рассвете, никак не мог подняться резво. За всё время Жениного отсутствия телефон в его доме ни разу не дал о себе знать.

И вот раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте. Это квартира Мартынова? Милиция вас беспокоит, сто восьмидесятое отделение.

– Да. Это мама Жени.

– Да?.. Ну ладно… Мы вам чуть позже перезвоним.

– А что, случилось что-нибудь?

– Гм… Как вам сказать? Вы Евгения давно видели?

– Часа полтора назад. Он собирался скоро вернуться. С машиной у него что-то не в порядке.

– Да, мы знаем это. Он к нам где-то тогда же и заходил, сам рассказывал… И вот несчастье такое…

– Что, с Женей случилось что-то?!

– Да…

– Что случилось? Где он сейчас?!

– Гм… Должно быть, в больнице.

– Так что же с ним?! Жив он хоть?!

– Да… Мы вам перезвоним сейчас. Всё выясним и перезвоним чуть позже. Успокойтесь, пожалуйста…

Мама тут же взволнованно позвонила мне: с Женей что-то случилось, приезжай скорей! Прошло 10 минут, 15, 20… Ждать новостей от милиции стало невмоготу. Отец пошёл сам: отделение милиции находилось совсем рядом, и путь к нему был по силам отцу с его слабым зрением. Но вот каков был путь обратно, представить просто жутко: в милиции отцу сказали правду, как солдаты солдату, сказали тихо, ясно, просто и сурово.

Опустив глаза и обняв за плечи старого фронтовика, видавшего в жизни столько горя и смертей, что хватило бы на множество поколений, милиционеры не стали кривить душой и на растерянные вопросы отца ответили:

– Умер, отец… Женя… умер… Никаких недоразумений тут быть не может… Вот дежурная машина только что вернулась с объекта, ребята своими глазами всё видели: сами скорую помощь вызывали, сами труп, то есть Женю, гм… на носилки клали, сами свидетелей опрашивали и протокол составляли – вот он… Эх!.. Крепись, батя.

Плачущий, ещё не успевший осознать в полной мере всю трагичность случившегося, отец прибежал домой. «Женя умер» – эти страшные, непонятные, невозможные слова вдруг прозвучали в Женином доме! Прозвучали в стенах, в сердцах, в умах – и тут же были отринуты. Отринуты всей человеческой сутью: этого не может быть, это ошибка, недоразумение!.. Конечно же! Ну попал в аварию, ну покалечился, ну всё что угодно!.. Но только не то, о чём сказали в милиции! Эти слова просто не могут находиться рядом друг с другом: Женя и… умер! Нет!.. Надо что-то делать! Надо Юрке позвонить скорее: он должен разобраться в этом недоразумении!

Юрка после первого звонка был готов к неприятностям, но никак не к горю. Я внутренне даже успел посетовать на то, что разбиваются мои планы на день. Второй звонок заставил меня выскочить из дому с мокрой, только что вымытой головой, почти силой остановить первую же подвернувшуюся под руку машину и умолить водителя отвезти меня к гостинице «Спорт» (это рядом с Жениным домом) как раз за тот самый четвертной, который брат отдал мне вчера, забрав коньяк и шампанское. Не стану описывать душераздирающую атмосферу «шока», которую я встретил в Женином доме: она и так должна быть понятна любому нормальному человеку. Вызвав на дом врача Центральной поликлиники МВД Антонину Павловну Воронкову, друга нашей семьи, я между тем решил во всём убедиться сам: мало ли что… Мы с Эллой пошли в милицию, там узнали, куда «скорая» отвезла Женю (слово «труп», звучавшее из милицейских уст, мы отбрасывали от своего сознания инстинктивно и намеренно – одновременно). Мы сели в такси и приехали в приёмное отделение Института скорой помощи им. Н.В. Склифосовского. Три года до того мне пришлось иметь дело с клиникой этого института по причине несчастья, случившегося с моей девушкой. Тогда всё закончилось благополучно (слава богам!), и теперь я решил обратиться за помощью и содействием к тогдашнему благодетелю, «счастливому» для меня врачу, хоть он работал в совершенно другом отделении – токсикологическом. Но, к моей досаде, для Михаила Владимировича Кутушова тот понедельник был выходным после круглосуточного воскресного дежурства. Замедляя шаг, идя какими-то обходными путями, словно пытаясь увернуться от неотступного рока или хотя бы отдалить его, мы с Эллой таки пришли, затаив дыхание, в анатомо-патологическое отделение – к тому страшному для всякого живого человека месту, именуемому «моргом», куда (как было зафиксировано в клиническом журнале поступлений) в 11 часов 55 минут «был доставлен труп Мартынова Евгения Григорьевича». Элла, сморщившись и закачав головой, наотрез отказалась спуститься вместе со мной на лифте в подземное хранилище безжизненных человеческих тел. Но я не терял надежды на чудо до тех пор, пока не увидел на кушетке накрытое белой простынёй тело брата, а вернее, его лицо, показанное мне безучастными ко всему санитарами, – чистое, наивное, красивое и спокойное… Когда я поднялся снова наверх, Элла не стала меня ни о чём спрашивать, ей всё было понятно по моему виду, и только слёзы снова потекли из её глаз…

Только теперь и только здесь я наконец впустил в свою душу эти слова: «Женя умер». Только теперь и только здесь я принял их как факт, как объективную реальность – во всей ее жестокости, неотвратимости и непоправимости. Мы с Эллой молча брели «в никуда» по проспекту Мира, и я вдруг впервые в жизни сердцем почувствовал ту прозрачную и зыбкую грань между «был» и «не стало», о которой ранее много читал и рассуждал и которую теперь изведал своим личным горем. Вокруг кипела жизнь, гудели машины, спешили куда-то люди… Всё было как всегда, как будто ничего не произошло: мир не пошатнулся и ничему не удивился… Меня не будет и каждого вокруг не станет – жизнь не остановится, и солнце не погаснет. Часы Вселенной идут своим ходом, не обращая никакого внимания на наши мелочно-человеческие трагедии. Гибнут цивилизации, уходят в небытие народы, но для Космоса в этом нет никакой трагедии и никакой катастрофы! А горькие людские слёзы при таких параллелях воспринимаются никчёмными, смешными и вообще неуместными. Что они перед Вечностью? И что наши ничтожные земные проекты перед необъятным и непостижимым творчеством Создателя?!

Однако реальность земного бытия быстро опустила меня с высоких размышлений о космических парадоксах к моему личному – маленькому и необъятному – человеческому горю. Первым, кому мы с Эллой привезли свою страшную новость, был Валерий Иванович Петров. Он взял на себя начальную стадию мучительной кампании по организации похорон, тотчас включил в работу Союз композиторов и его Музыкальный фонд. К некоторому облегчению, сразу же объявился Саша Серов. Зная, что Женина машина неисправна, он предоставил в наше полное распоряжение свой автомобиль вместе с шофёром – на все предпохоронные дни и любые последующие. И действительно, со вторника до пятницы я был загружен организационно-похоронными делами с раннего утра до позднего вечера и всё это время провёл в разъездах на Сашиной машине. Мои попытки вызвонить кого-либо из Жениных авторитетных друзей или «властных меценатов», увы, не увенчались успехом: все как в воду канули или в осадок выпали. Потому такую сложную и экстренную задачу, как получение участка для захоронения на московском кладбище (и главное, на каком именно кладбище и в каком месте), мне пришлось решать на собственном авторитетном уровне и уровне моих друзей, опираясь при этом, конечно же, на ходатайственные письма Союза композиторов, которые, однако, сами по себе в разгар перестройки мало чем могли помочь. Многим казалось, и сейчас покажется странным, что самые обычные проблемы, касающиеся похоронного ритуала, приходилось разрешать колоссальными усилиями, несмотря на то что речь шла о памяти Евгения Мартынова. Тогда, в 90-м году, почти всё было в стране дефицитом – начиная от детской соски и заканчивая могильным венком. И хоть обычаи требуют предать тело земле на третьи сутки, в наших условиях – советских ли, российских – преодолеть все трудности, связанные с подготовкой гражданской панихиды, похорон, поминок, за два дня не всегда удаётся. Когда же дело касается личностей всенародно известных, то перечисленные выше мемориальные мероприятия откладываются всегда дней на пять: пока напишутся письма, пока рассмотрятся ходатайства, пока утрясутся организационные вопросы, пока решатся финансовые проблемы…

Да, действенной помощи «сверху» я не получил ни до похорон, ни после – практически ни от одной официальной инстанции, способной чем-нибудь помочь в вопросах, касающихся предоставления места на кладбище, сооружения памятника-надгробия, организации концерта памяти, издания посмертного нотного сборника и книги, съёмок телепрограмм и выпуска грампластинок. Но вокруг меня как-то сами собой сплотились люди: старые приятели и новые знакомые, «со стороны» и «снизу», люди, не обладавшие большими властными полномочиями и даже никогда с Женей не встречавшиеся, сами оказавшиеся в эпицентре тотального экономического развала и потому элементарно нуждающиеся, но которые вместе с немногими друзьями брата оказались вернее и сильнее многих Жениных «высоких» соратников. Именно с их помощью и с поддержкой многочисленных почитателей таланта Евгения Мартынова удалось осуществить те памятные мероприятия, которые, казалось бы, должны были состояться сами собой. В моей памяти навсегда отпечатался образ заведующей цветочным магазином, тогда находившимся рядом с метро «Преображенская площадь», которая сначала вежливо ответила нам, что «живых венков нет, есть только искусственные», а потом, когда узнала, что дело касается похорон Евгения Мартынова, просто побледнела вся и за сердце схватилась.

Поднявшись со стула, она испуганно переспросила:

– Как Евгений Мартынов?.. Певец Евгений Мартынов?!

– Да… Вчера умер, – грустно ответил ей директор Музфонда Союза композиторов Москвы Александр Павлович Красюк, зная, что мне рассказывать об этом было уже просто невмоготу.

– Разве это возможно? Это ведь Евгений Мартынов! Это же сама красота!.. Такой молодой! Как же так?..

– Сердце, сердце… – глядя в сторону, коротко объяснил Александр Павлович.

– Но у нас действительно нет ни цветов, ни ёлочных лапок… – растерянно произнесла заведующая. И вдруг, словно спохватившись, энергично заговорила: – Да что же мы для Мартынова цветов и ёлок не найдём, что ли?!

И она стала обзванивать своих поставщиков, коллег и начальников, прося у них цветы в долг, умоляя их помочь лично ей, порой переходя на брань в чей-то адрес, повторяя при этом, что дело касается похорон Мартынова, а не чего-нибудь другого:

– Да ведь это же для Евгения Мартынова! Вы что, не понимаете? Какие искусственные венки?! Живые цветы нужны, живые! У меня здесь родственники Евгения сидят… Ничего не знаю, чтобы завтра ты мне мои двести роз вернула! Я тебя выручала, теперь ты меня выручи!.. Доставай где хочешь. Чтобы завтра у меня были розы! Сосновые лапки я уже достала…

И в таком духе минут сорок. На следующий день заведующая сообщила нам, что всё необходимое для изготовления живых венков у неё имеется в изобилии и к нужному сроку она, как и обещала, всё сделает на высшем уровне. Помимо заказанного количества венков и корзин с цветами, она от себя лично и своего магазина передала нам большой венок с красными розами и такую же большую, пышную корзину цветов.

Мы с братом в гримёрной Концертного зала имени П.И. Чайковского. 1988 г.

Первый для родителей Женин день рождения без Жени. 1991 г.

Тем временем сотрудники милиции провели «проверку происшествия» и опросили всех его свидетелей. Эксперты патолого– анатомического «департамента» на основе результатов вскрытия и проведённых экспертиз на возможное отравление ядами сделали своё заключение, а вернее, компетентное предположение о причине столь внезапной смерти. Официально причина была сформулирована как «острая сердечная недостаточность». Эта же формулировка зафиксирована и в Свидетельстве о смерти. Неофициально были ещё некоторые нюансы и предположения, которые, однако, дальнейшего подтверждения не получили (как, впрочем, и отрицания). По собранным сотрудниками милиции показаниям свидетелей и очевидцев, а также на основе осмотра места происшествия выявилась приблизительно следующая цепь событий, начиная с того момента, как брат вышел из 180-го отделения милиции, примерно в 9 часов 30 минут утра: где-то в 9 час. 35 мин. его видели во дворе дома № 10, корпус 6, по улице Гарибальди (14-этажный дом, по форме – буквой F – подобен Жениному 22-этажному, расположен приблизительно в трёхстах метрах от отделения милиции – вглубь двора), в этом доме якобы должен был проживать тот самый таксист или автослесарь, которого Женя пытался найти; в 9:40 брат был около магазина и пункта приёма стеклопосуды (это ещё дальше во дворы, ул. Академика Пилюгина, 12А и 12Б), где часто, невдалеке от своих гаражей, собирались местные автомобилисты, визуально знавшие и Мартынова, и того самого – разыскиваемого – таксиста; двое мужчин (фигурирующих в милицейских протоколах как «свидетели», а в рассказах как «мужики») вызвались за 2 бутылки водки помочь исправить машину, а точнее, поставить вместо какой-то сломавшейся детали новую – брат её уже достал накануне; Женя дал им двадцатипятирублёвую бумажку, один из них тут же зашёл в магазин с чёрного хода и вернулся с двумя бутылками и закуской (поясню: тогда шла кампания «борьбы с пьянством» и официальная торговля спиртным начиналась с 11 часов, водка была дефицитом); мужики уверили брата, что для пользы дела лучше распить спиртное до работы, и попросили Женю хотя бы символически пригубить вместе с ними «за здоровье своей машины»; брат вот так, на улице, никогда не выпивал, но на этот раз, торопя мужиков и видя, что к ним стали подходить ещё какие-то «автомобилисты», жаждущие выпить, и что этот процесс может затянуться, согласился отхлебнуть первым (невнятно упомянув при этом что-то о суде, сердце и жене, как вспомнил впоследствии один из свидетелей); приблизительно в 9:55 Женя в сопровождении этих двоих «ремонтников» снова был во дворе дома № 10, кор. 6, по улице Гарибальди, гулявшая старушка обратила внимание на то, что самый пьяный из троих пытался спеть песню про «яблони в цвету» и спрашивал у другого: «Правильно?..»; у подъезда № 3 один мужик-свидетель остался покурить на улице, а другой вместе с Женей вошёл в подъезд, а затем в лифт; в лифте (по показаниям второго мужика, действительно профессионального водителя) брату стало плохо – он, взявшись то ли за грудь, то ли за живот, со стоном сначала опустился на колени, а потом упал; куда и зачем собирались подниматься на лифте и поднимались ли куда-нибудь, свидетель точно сказать не мог (якобы по причине сильного опьянения к тому моменту), но позже, в неофициальном разговоре со мной Владимир Б.С. припомнил, что вроде бы поднимались на 10-й этаж и тут же вернулись вниз, так как Евгению именно тогда и стало плохо; пьяный и перепуганный свидетель вытащил брата из лифта и попытался вместе с товарищем оказать Мартынову какую-то помощь, но, видя, что «артист совсем потерял сознание», они вдвоём перепугались ещё сильнее и скрылись с места происшествия (как они потом рассказывали, побежали узнавать адрес Мартынова или искать машину, чтобы его отвезти, а кроме того, их напугал какой-то местный жилец, которого они попросили вызвать скорую помощь, а тот стал ругаться и пригрозил позвонить в милицию для «наведения порядка в подъезде от пьяни»); в 10:05 пожилая жительница этого подъезда – из квартиры на первом этаже – выходила за покупками в овощной магазин («на местный рынок», как она выразилась) и увидела мужчину, лежавшего прямо у лифта, перед ступеньками, ведущими вниз – на улицу; через 20 минут (где-то в 10:25) она возвратилась обратно и обнаружила мужчину лежащим в той же позе, на том же месте, так же без движений; женщина зашла к соседке и, посоветовавшись, они через 3 минуты вызвали милицию (заметьте: не скорую помощь, а милицию – насколько глубинно в нас криминальное мировосприятие); в 10 час. 30 мин. милицейская машина прибыла на место, сотрудники милиции «сразу опознали Евгения Мартынова» и попробовали привести его в чувство, однако ни на потряхивания, ни на похлопывания брат не реагировал, хоть пульс у него прощупывался, дыхание было ровным и цвет лица оставался нормальным (опасно-настораживающим показалось милиционерам появление серого пеновыделения изо рта); в 10 час. 35 мин. вызвали скорую, её пришлось ждать относительно долго; примерно через 10 минут, заметив явно нездоровые изменения дыхания, температуры тела и цвета лица, один из милиционеров по своей инициативе быстро сбегал в находящуюся напротив этого дома детскую городскую больницу № 134 и привёл оттуда детского врача; врач, будучи неспециалистом в подобных ситуациях, что-то пытался предпринять, измерял давление, прослушивал сердце и лёгкие, «давал нюхать» нашатырный спирт, пробовал делать массаж сердца (или груди, как говорили очевидцы); состояние ещё более ухудшилось, что было и внешне видно по сильно побагровевшему, запотевшему лицу и спустившейся изо рта струйке крови; вскоре пропал пульс и выражение лица стало спокойным; в 11:05 наконец прибыла скорая помощь, её персонал несколько раз пытался восстановить работу сердца электроимпульсным дефибриллятором, но всё было уже тщетно; тут снова появился пьяный водитель-свидетель, который, как выяснилось, всё это время ходил поблизости «кругами», ища сбежавшего собутыльника, совершенно незнакомого ему до того дня; появление перепуганного плачущего мужика со словами «Это я убил человека» для милиции было очень кстати, однако тут же выяснилось, что «убил… потому что не вызвал сразу скорую, а ведь мог же!..»; обнаружив тем не менее подозрительно-пристальное к себе внимание и узнав о намерении милицейской бригады отправить его сначала в вытрезвитель, а затем посадить в КПЗ (камеру предварительного заключения), мужик умудрился опять сбежать.

На протяжении всего времени с момента прибытия на место вызова милицейская машина поддерживала радиосвязь со своим начальством, сообщая ему о положении дел и советуясь, как поступить дальше. Именно тогда, когда ждали скорую помощь, а детский врач тщетно суетился у находившегося в критическом состоянии Евгения Мартынова, в Жениной квартире раздался переполошивший всех телефонный звонок из отделения милиции. Именно тогда участковая дежурная бригада, в очередной раз выйдя на связь с «центром», сообщила, что с Мартыновым дела совсем плохи. Когда дома с нетерпением ждали второго звонка из милиции, скорая оказывала свою запоздалую и потому совершенно «беспомощную помощь». Её долгого присутствия и участия не понадобилось: через 5 минут после прибытия врач расписался в милицейском протоколе, дежурный участковый инспектор отметился в медицинской ведомости – и, выкурив по сигарете, сотрудники параллельных служб экстренной помощи разъехались по своим маршрутам.

Те два мужика, вызвавшиеся утром (ради похмелья) починить Женину машину, отыскались только вечером. Они были так пьяны и перепуганы, что всё время путались в пересказе случившегося, повторяя лишь: ничего не знаем, ничего толком не помним, много выпили, а совсем недавно ещё по бутылке добавили… Основной свидетель вообще так запил, что полторы недели не просыхал и никаких новых показаний от него милиции добиться не удалось. Выяснилось, правда, что эти приятели давно уже за руль автомобиля не садились, а уж к ремонту «ВA3-24», можно сказать, почти никакого отношения не имели. С мифологическим таксистом тоже ничего не прояснилось: он так и не обнаружился, но в том роковом для брата подъезде никаких таксистов не проживало. Вот, пожалуй, и всё, что касается «проверки происшествия», проведённой сотрудниками милиции и отчасти мной.

Кстати, к судебным тяжбам со злосчастными кооператорами, которые присвоили Женин гонорар, больше никто не возвращался. Я, признаться, в разговоре с Эллой однажды высказал свою готовность продолжить незаконченное братом дело и взять на себя мытарное бремя истца, но Элла тогда ответила довольно резким и категоричным тоном, очень редко применявшимся в общении со мной:

– Хватит с меня судов! Довольно!.. У меня сын растёт и он мне дороже этих денег!.. Я запрещаю тебе лезть в это дело! Понял?!

Новость о смерти «популярного советского композитора и певца Евгения Мартынова» сразу же прозвучала по всем телеканалам, о ней упомянули буквально все информационные программы радио и телевидения. И почти во всех сообщениях подчёркивалась криминальная причина смерти, связываемая с недавним сообщением газеты «Московский комсомолец» о бандитском нападении на «известного многим певца Евгения Мартынова» у его же собственного дома.

Действительно, 18 августа в субботнем номере «МК» появилась информация о том, что Мартынова избили и ограбили, отняв документы и имевшиеся при нём деньги – 50 рублей. Однако освещённое на последней газетной полосе ЧП приключилось с другим Мартыновым, по слухам – с артистом Московского академического театра имени В.В. Маяковского. Нам тогда звонили все знакомые, встревоженные газетным сообщением, но Жени в это время вообще в Москве не было.

Когда же по возвращении из Венгрии брат прочёл информацию «Комсомольца» сам, то с улыбкой произнёс:

– Гады… Опозорили. Получается, что у Мартынова в кармане денег больше пятидесяти рублей не водится и он такой бедный и жадный, что этот несчастный полтинник без боя отдать не мог.

Тем не менее телевизионные дикторы упорно продолжали связывать два события (смерть и избиение накануне) в продолжение нескольких последующих лет. К этим двум событиям постепенно приклеилась третья линия: тяжба с уголовниками и «прекращение искового дела вследствие смерти истца» за день до очередного (возможно, самого важного) судебного слушания. Таким образом, вся ретроспектива этого «криминального дела» в результате сообщений официальных и неофициальных источников информации невольно в головах Жениных поклонников выстраивалась в следующую, довольно интригующую цепь: Евгений Мартынов судился с уголовниками-кооператорами по поводу большого, невыплаченного ему гонорара; после очередного слушания дела он был жестоко избит и ограблен у подъезда собственного дома; за день до основного судебного слушания в том же подъезде, на первом этаже, был обнаружен его труп.

Естественно, за всеми разъяснениями и самой «компетентной» информацией по поводу смерти брата все обращались и продолжают спустя годы обращаться ко мне. Однако, выслушивая всё, что я могу сообщить «компетентно» (и, понятное дело, не очень охотно), люди чаще всего задумчиво и неудовлетворённо покачивают головой и высказывают своё мнение примерно такими словами:

– И всё-таки здесь что-то не так… Ещё что-то должно быть… Женя вроде не был таким болезненным, чтобы от первого сердечного приступа умереть. Даже если в его крови присутствовали взаимоисключающие лекарства, транквилизаторы и алкоголь, могущие отрицательно или усугубляюще повлиять на общее состояние… Нет, мне этот сердечный диагноз кажется малоубедительным…

Как знать?.. В любом случае вся правда известна лишь богам. К тому же в рождении или смерти народных кумиров почти всегда есть что-то загадочное.

Удивительно точно подметил один мудрый человек (если мне не изменяет память, Фридрих Шеллинг): «Настоящие поэты всегда умирают неожиданно, но и в их смерти нет ничего мёртвого».

Глава XX

Всё время со второй половины понедельника до пятницы погода была хмурой и дождливой. Мало-помалу за три тяжёлых и тягостных дня, прошедших, как я уже говорил, в сплошных для меня организационных хлопотах и разъездах по разным инстанциям на серовской машине (с Сашиным администратором, классным шофёром Юрой Мухаметжановым), наконец утряслись все предпохоронные проблемы.

Гражданская панихида и похороны были назначены на 7 сентября. Московские газеты, радио и телевидение сообщили об этом, уточнив, что панихида пройдёт в помещении Центра музыкальной информации и пропаганды советской музыки Союза композиторов СССР (начало в 11 час. 30 мин.), а похороны состоятся на Новокунцевском кладбище (в 14:00).

Центрмузинформ находился на улице Готвальда (нынешняя улица Чаянова), в доме № 10. Здесь в сталинские и хрущёвские времена квартировались все секретариаты, правления и комиссии Союзов композиторов СССР, РСФСР и Москвы. Но с постройкой новых жилых композиторских объектов на улицах Неждановой и Огарёва (теперь они снова стали переулками – Брюсовым и Газетным) всё начальство вместе с упомянутыми секретариатами, правлениями и комиссиями переехало ближе к Кремлю, оставив на улице Готвальда Музфонд и Центрмузинформ. Гражданские панихиды по маститым и известным композиторам (и музыковедам) обычно проводились и проводятся в помещении Всесоюзного Дома композиторов (на ул. Неждановой), но летом 1990 года там затеяли ремонт, и к сентябрю он только подошёл к своему пику. Потому панихиду нам пришлось перенести в Центрмузинформ, хотя свои услуги предлагали и другие организации, в частности Московский театр эстрады, Дом радиовещания и звукозаписи, ДК издательства «Правда», Центральный дом работников искусств, в ресторане которого, кстати, состоялись поминки.

Первая для Серёжки годовщина памяти отца на Кунцевском кладбище. На снимке – композиторы Юрий Антонов (слева) и Георгий Мовсесян (справа)

Людей было много. И притом не только на Готвальда, 10, а потом на кладбище, но и на Колхозной (Сухаревской) площади, 3, – у морга № 1 при Институте скорой помощи. Те, кто не могли отпроситься с работы (дело касалось прежде всего наших и Жениных друзей и знакомых), пришли к 8 часам утра на Колхозную, вернее на проспект Мира, 14–16, если определять по месту входа и въезда в морг. Сразу скажу, что в течение всего дня в моём распоряжении был дежурный наряд милиции, дорожная служба ГАИ, несколько милицейских машин и автобусов (помимо наших, музфондовских), а также при маме и отце постоянно находились два опытных врача Центральной поликлиники МВД – Т.Ф. Вишневская и А.П. Воронкова – с полным арсеналом медицинских средств «на всякий пожарный». В пятницу утром выглянуло долгожданное солнце: все в этом усмотрели некое божественное провидение и высокий, сокровенный смысл. На Колхозной первая часть траурного церемониала прошла без задержек, по-армейски чётко: печально, но торжественно и, конечно же, со слезами, цветами, венками…

Отсюда по намеченному в четверг плану мы отправились в сопровождении милицейских машин к Жениному дому, на улицу Пилюгина. Нам предстояло забрать оставшихся там родителей, вдову и родственников из Артёмовска, Камышина, Волгограда и Киева. Серёжа с «бабой Верой и дедой Костей», как он их называл, приехал из Крыма днём раньше, но Элла решила не посвящать его в семейную трагедию, чтобы не травмировать детскую психику, и он всю пятницу провёл в детсадике. Однако и в тот сентябрьский день, и после товарищи не раз задавали ему вопрос:

– Серёжа, у тебя что, папа умер?

Но удивлённый подобными вопросами мальчуган пересказывал им то, что слышал от мамы:

– Нет! Вы что?! Папа уехал за границу. Он сейчас на гастролях в Америке и на всяких там далёких островах. На Канарских, кажется, Гавайских или ещё каких-то…

Появление Серёжки дома в эти гнетущие предпохоронные дни было первым и, пожалуй, единственным лучиком света во тьме горя, нежданно-негаданно обрушившегося на нас.

Когда Женин сынишка, улыбающийся, поразительно похожий на отца, вошёл в дом, сразу попав в объятья и поцелуи своих старших родственников, я про себя почти радостно выдохнул:

– Ну наконец-то! Слава богу!.. Теперь будет чуть полегче.

Только год спустя семилетнему мальчишке рассказали, что папа не на островах, не болен и не в далёкой больнице, а… умер в прошлом году, когда все во дворе и в садике об этом знали и Серёжке о том говорили, а сам Серёжка всех их «отсылал на Канары»…

Въехали во двор дома № 26 (корпус 1) на Пилюгина и остановились у отделения милиции. После короткого совещания вынесли закрытый крышкой гроб с телом брата из автобуса на улицу. Мы сделали это отчасти наперекор Эллиному наказу не вносить гроб с телом в квартиру: вдова заверяла нас, что такого зрелища просто не вынесет. Гроб поставили на две табуретки и открыли… Четыре дня назад брат почти впопыхах выскочил из дому – и теперь вот так, никуда не торопясь, вернулся обратно. Как маме не хватало его все эти дни! Ей нестерпимо хотелось полететь туда, в чужое, холодное, страшное подземелье, где он так долго и одиноко лежал, лишённый заботы и любви. И вот наконец Женя «предстал» перед родительскими, супружескими и прочими заплаканными очами…

Прощание с домом, двором, соседями и вышедшими из своего отделения на улицу милиционерами продлилось минут шесть. Мы снова погрузились в автотранспорт и пополнившимся составом тронулись в центр – на улицу Готвальда. Может быть, тоже божественный промысел, но за поворотом на Ленинский проспект наш автобус забарахлил, из мотора пошёл дым, и мы вынуждены были остановиться и даже выйти наружу. Пока мужчины, покуривая и посматривая на часы, размышляли, как поступить, если автобус ещё через 5 минут «не станет на колёса», шофёр что-то подвинтил, заменил – и мы снова поехали. Однако наш путь прерывался ещё дважды – по той же причине неисправности мотора, – потому нам пришлось на всякий случай отправить милицейскую машину, одну, в Центрмузинформ. Она должна была предупредить о том, что мы можем задержаться, а затем, захватив с собой другой автобус – с Готвальда, – ехать нам навстречу строго по условленному маршруту (чтобы не разминуться в пути). Но – с горем пополам, а вернее с горем вдвойне – наш траурный эскорт прибыл на улицу Готвальда вовремя, где уже бурлил народ и милиция руководила порядком. С этого момента знакомые и незнакомые лица отложились в моей памяти беспорядочной чередой и сплошной стеной одновременно: композиторы, поэты, артисты, редакторы, друзья, родственники, люди, люди, люди… А помимо них – цветы, венки, соболезнования, слёзы, объятия, рукопожатия, музыка…

Накануне, при обсуждении технических деталей, связанных с проведением панихиды, похорон и поминок, я сказал Валерию Ивановичу Петрову:

– Женя любил пошутить, вы знаете… Были у него и мрачные шутки, в свой адрес чаще всего. Так вот, однажды он, с упоением слушая Вторую симфонию Рахманинова, поделился со мной: «Такая музыка, что жить и умереть хочется – всё сразу! Не знаю, как кому, но мне бы умереть хотелось под музыку Рахманинова».

Мы решили составить музыкальный фон этого самого грустного мероприятия «с участием Евгения Мартынова» из музыки Рахманинова и иной классики, уже собранной на бобинах и проверенной на подобных панихидах. Звучала красивая, печальная и строгая музыка, со сцены выступали друзья, деятели искусства, ответственные лица Союза композиторов…

Помню, композитор Евгений Николаевич Птичкин сказал тогда:

– Если вправду существует переселение душ и наша душа является на этот свет в человеческом облике не единожды, то в Евгении Мартынове, я думаю, воплотилась душа Сергея Есенина. И это значит, что когда-нибудь она вновь воплотится на Земле в какой-то возвышенной творческой натуре. Ибо наш мир держится на божественной гармонии, людской доброте и высокой красоте, творимой такими личностями, как Есенин и Мартынов…

Глядя на сидевших у гроба, сгорбившихся под тяжестью безмерного горя родителей, я вдруг вспомнил давний мамин сон, когда-то разбудивший ночью и её, и нас с отцом, услыхавших плач мамы. Мне было лет десять… Да… А Женя в это время сдавал вступительные экзамены в Киевскую консерваторию… Мама тогда волновалась за Женю, наверно, больше всех нас. И вот однажды ей приснился жуткий сон: будто вносят в наш дом гроб, а в нём – тело Жени!.. С трудом в ту ночь успокоил плачущую маму отец. Ещё несколько дней она была не в себе от страшного видения, но близкие мамины знакомые убедили её, что сон – это всего лишь сон. И она сама вскоре после Жениного возвращения из Киева победителем отстранила это ночное наваждение от своего сердца, объяснив его, как и все вокруг, просто материнскими переживаниями.

В моих же снах (как детских, так и нынешних) брат постоянно куда-то исчезает или удаляется, и я никак не могу его найти или догнать. После встреч с братом во сне я почему-то всегда просыпаюсь… Ну это так, к слову…

Монотонно-тягостное течение панихиды для меня внезапно прервалось. Остававшиеся в Жениной квартире родственники, исполнив свой христианский обряд мытья полов по выносу покойника из дому, дозвонились в Центрмузинформ и сообщили Вере Даниловне (матери Эллы), что никак не могут закрыть за собой входную дверь и потому не знают, что им делать, чтобы успеть на похороны. Эта проблема, разумеется, тут же была повешена на меня: квартирной охранной сигнализацией родственники пользоваться не умели, замок за собой закрыть не смогли, в милиции, находящейся «под боком», тоже никого не знали, чтобы просить покараулить квартиру на несколько часов (да и их никто ведь там не знал). Спустя годы с того «сумасшедшего» дня я понимаю, что решил ехать на Пилюгина сам, потому что в движении, гонке и преодолении моей душе тогда было легче и естественнее: физическое напряжение мне помогало сохранять психическое равновесие. Ещё вчера, сидя в кабинете директора Музфонда А.П. Красюка (тоже, кстати, донбассовца) и невольно поднимая трубку несмолкавшего телефона, чтобы ответить очередному Жениному поклоннику на вопросы о времени и месте панихиды и похорон (а также о причинах смерти артиста), я ощутил невыносимую тяжесть от пребывания в бездейственном, замкнутом состоянии даже в течение получаса.

И вот мы с капитаном милиции Виктором Бобанёвым мчимся по улице Горького (Тверской) на большой скорости, почти что летим над центральной – правительственной – полосой дороги, не обращая внимания на сигналы светофоров и регулировщиков: спешим на улицу Пилюгина, чтобы через 40 минут возвратиться обратно на Готвальда! Издали показались чёрные «Волги» с включёнными фарами, двигающиеся навстречу нам по той же центральной полосе. Справа дорога плотно забита ждущими зелёного света машинами, слева встречный поток посвободнее. Сворачиваем на крайнюю встречную полосу – надо ведь как-то пропустить правительственные машины! Наш шофёр, сжав зубы, буквально сросся с дорогой, ловко маневрируя между автомобилями, мигая фарами и изредка сигналя. Витя Бобанёв высунул левую руку с милицейским удостоверением из окна оперативного «жигулёнка» и несколько раз выкрикнул на перекрёстках шокированным регулировщикам: «Уголовный розыск!..» Ох и отчаянные ребята есть в милиции (помимо всяких прочих)! Возможно, оттого и были близки брату люди этой профессии. Да и в милиции Мартынова всегда считали своим парнем: простым, обязательным и безотказным в отношении шефских (то есть неоплачиваемых) выступлений для милиционеров любых рангов и служб…

Тем не менее при повороте с улицы Горького на проспект Маркса (ул. Моховую) наш путь перегородили-таки аж 3 машины ГАИ с категоричным требованием, громко прозвучавшим из мегафона:

– Машина 43–18, немедленно остановитесь! (данный номер «авто» приведён мной просто для иллюстрации, а настоящего я, естественно, не помню).

Все трое, мы быстро выскакиваем из машины.

Витя с поднятыми вверх руками и удостоверением, не дожидаясь вопросов, начинает:

– Ребята, мы свои! Знаем, что виновны по всем статьям, потому можете нас расстрелять тут же. Да только вот в чём дело…

После трёх минут объяснений нас отпускают по-хорошему с напутственными словами:

– Похороны Мартынова – дело, конечно, святое… Но смотрите на свои-то похороны раньше срока не попадите. Давайте, с богом!..

Уладив все проблемы на Пилюгина, мы молча сели в наш «стреляный и проверенный жигуль» и, поглядывая на часы, помчались обратно. Несколько изменённая водителем обратная траектория пути никак не отразилась на дефиците времени. Приехали где-то без двадцати два. Ясное дело, опоздали: минут семь назад траурная автоколонна отправилась на Новокунцевское кладбище, то есть на Рябиновую улицу. Взвыв при развороте почти конским ржанием, наш автомобиль снова помчался наперегонки со временем.

В чистом синем небе впереди нас показалась чёрная тучка, тяжело и неопределённо зависшая над горизонтом, словно обдумывающая свой дальнейший маршрут.

– Только бы дождя не было, – вслух подумал я, с опаской вглядываясь в чуть потемневший горизонт и от напряжения прикусывая губу.

– Нет. Не будет. Я деревенский парень и признаки дождя чую сразу, – ответил капитан.

– Не должно быть, – поддержал «ас шофёрского искусства» Иван Абрамов, – дожди уже прошли. Бабье лето.

В самом начале Можайского шоссе мы догнали нашу тяжёлую автоколонну, ведомую машиной ГАИ и подпираемую сзади оперативным милицейским «бобиком». Абрамов приветственно помигал своему коллеге фарами, и «бобик» ответил ему примерно тем же. А ещё минут через пять траурная процессия достигла распахнутых кладбищенских ворот.

Два дня назад мы приезжали сюда, чтобы осмотреть предложенное Моссоветом место для могилы Евгения Мартынова и оговорить с кладбищенскими работниками все детали, связанные с церемонией погребения. И я тогда сразу обратил внимание на то, что в здешний ландшафт неожиданно удачно вписались яблони: их спелые плоды не по-кладбищенски радушно красовались на ветвях – словно искушали всех своей нетронутостью. Сей факт был воспринят мной как некая закодированная информация свыше, лишь мне одному предназначенная. Когда же замдиректора кладбища, удивившись, что для захоронения Мартынова предложили не очень хороший, дальний участок, привёл нас к месту, где, по его мнению, следует похоронить «поистине народного певца России», я укрепился в своём внутреннем чувстве, что брат должен быть похоронен здесь. Это в десяти метрах от входа, с правой стороны от главной аллеи. А как раз напротив, слева от аллеи, свисали те самые яблоки, которые позже у всех вызывали ассоциации со знаменитой Жениной песней «Яблони в цвету». Такие ассоциации ещё сильнее в конце весны, когда цветущие яблони (а также сирень у самой могилы) встречают Жениных друзей и поклонников в день его рождения, 22 мая. Предложенное нам место понравилось (если этот глагол здесь уместен) всем, кто был со мной тогда на Новокунцевском.

В годовщину памяти Жени на Кунцевском кладбище – поэт и журналист Владимир Попков, Иосиф Кобзон и Георгий Мовсесян

Артистические и эстрадные звёзды рождаются, чаще всего, в глубинке. Зажигаются, как правило, в столице. А сгорев навсегда остаются светом: светом в душе народа

Имелась ещё одна причина, по которой я решил не возобновлять борьбу за место на Ваганьковском кладбище (тогда временно закрытом): Новокунцевское, официально, филиал кладбища Новодевичьего, а с последним было связано одно событие, невольно оставшееся в моей памяти. Суть его в том, что в апреле 1990 года умер очень известный советский композитор-песенник М.Г. Фрадкин, в своё время, как я говорил, рекомендовавший Евгения Мартынова в члены Союза композиторов. Женя за день до похорон Марка Григорьевича попросил меня уточнить время панихиды по народному артисту СССР, узнав о моих намерениях зайти в союз. Я действительно был в союзе и бегло прочёл некролог, висевший на стенде объявлений и афиш Дома композиторов. Однако нужное время каким-то непонятным образом проглядел, запомнив крупно написанное «15:00» и не заметив, что это время относилось не к началу панихиды, а к похоронам на Новодевичьем. Приехав на следующий день в Дом композиторов к 15 часам, мы по моей вине и невнимательности оказались в довольно неловкой ситуации, а для брата вообще огорчительной. В неопределённости, однако, пребывали недолго и быстро поехали на кладбище. Но, подъезжая к входу, издали мы увидели, что оттуда уже выходят все наши песенные классики… Женя был очень раздосадован и не знал, как поступить. Я предложил ему подождать в машине, пока все выйдут, а потом спокойно пойти и возложить цветы на могилу самим. Мы так и сделали. Сторож, собиравшийся в 16 часов закрывать ворота, любезно впустил нас, узнав знакомое лицо артиста. Он же указал, как пройти к участку, «где хоронят всех народных артистов», как он сам выразился.

– А не народные здесь есть? – спросил я.

– Нет, – серьёзно ответил сторож. – В советское время здесь хоронят исключительно артистов народных, героев Советского Союза и Социалистического Труда, членов правительства… Ну и врагов народа иногда.

Последняя фраза была произнесена так же серьёзно и веско, как всё остальное. Потому, шутка это была с его стороны или что-то другое, мы не совсем поняли, быстро удаляясь в том направлении, которое указал нам кладбищенский страж. Придя к свежей могиле композитора, мы положили свои цветы и молча постояли минуты три, а затем стали разглядывать окружающие памятники и вчитываться в надписи на них. Наверно, минут пятнадцать мы ходили между могилами известнейших в прошлом деятелей.

Женя с интересом смотрел на гранитные и мраморные монументы, на деревья вокруг (ещё не зазеленевшие), на гордо возвышавшиеся монастырские купола, на вековые кирпичные заборы и стены кладбищенских строений… А потом вдруг улыбнулся и негромко сказал:

– Знаешь, мне здесь нравится… А что?.. Спокойно, тихо, хорошо. Никаких тебе проблем… Надо тут местечко для себя присмотреть.

– Не светит, – холодно ответил я. – Ты ведь артист не только не народный, но даже не заслуженный.

– Да… Срочно нужно будет заняться званием народного, – продолжал мрачно шутить брат, – пока здесь ещё место есть.

– Твоя национальность в наше время позволяет тебе только врагом народа стать, но никак не народным артистом, – заключил я, незамедлительно поддержанный улыбкой брата и его согласными кивками головой.

– Это точно, – уже серьёзно выдохнул Женя через несколько секунд. Но потом опять лукаво улыбнулся и, словно подводя итог нашей короткой экскурсии по «новодевичьему усыпалищу», произнёс:

– И всё-таки здесь неплохо. Мне понравилось…

Около ворот Новокунцевского кладбища машины и автобусы разгрузились. И перед моими глазами снова засуетилось множество лиц и фигур, сквозь которые я постоянно высматривал маму и отца, периодически напоминая врачам, чтобы не отходили от родителей ни на шаг. Объявили последнее прощание с телом. Толпа заволновалась и закружилась вокруг гроба, плотным кольцом перекрыв все доступы к нему.

Раздался чей-то голос:

– Пропустите, пропустите родителей! Позвольте отцу и матери проститься с сыном!.. Дайте же дорогу родственникам!.. Расступитесь!..

Последовали ритуальные христианские пеленания (Женя был крещёным, хоть христианином себя никогда не признавал), крестики, молитвеннички, иконки и прочие обрядовые формальности, исходившие от знавших толк в подобных церемониалах и ревностно блюстивших обычаи украинских родичей. К моменту опущения гроба в могилу напряжение и ажиотаж людской толпы возросли до предела. Затем все в каком-то экстазе стали бросать пригоршнями в могилу землю, словно боясь, что земли на их долю не хватит. Как-то неожиданно и психологически кстати грянул духовой военный оркестр. Землекопы быстро, мне показалось, даже азартно – во время звучания Гимна Советского Союза – забросали землю в могилу… И вдруг, когда музыка уже стихла и все венки были собраны в огромный цветочный холм, над землёй прокатились вялые раскаты грома. Небо было прозрачно-синим, и только та самая, тяжёлая туча, видневшаяся над горизонтом полчаса назад, грустно проплывая над кладбищем, издала два одиноких громовых стона и обронила на землю несколько крупных дождевых капель-слёз…

Так закончилась земная биография русского музыканта, популярного артиста, самобытного композитора… Для любителей материальной статистики и собирателей физиологической информации об известных людях (и, возможно, для потомков) сообщу ещё некоторые – «сухие» – цифры и данные.

К моменту смерти тело Евгения Мартынова обладало следующими параметрами и характеристиками:

а) рост – 1 м 77 см;

б) вес – 72 кг;

в) размер окружности головы – 58 см;

г) размер воротника – 41 см;

д) размер одежды – № 48/3;

е) размер обуви – № 41;

ж) размер перчаток – № 9;

з) зрение – 100 %;

и) глаза – светло-серые (иногда с желтоватым оттенком);

к) волосы – русые, слегка курчавые;

л) характерная особенность лица – глубокая ямка на подбородке;

м) крупных родимых или пигментных пятен (а также бородавок) на теле не было.

Глава XXI

Были у брата какие-нибудь предчувствия или предвестники скорой смерти?.. Думаю, что были, даже если он их за таковые не принимал. Давид Усманов рассказал мне через несколько лет после Жениной кончины о тех странных переменах в поведении своего давнего коллеги-соавтора, которые бросились ему в глаза в июле 1990 года, во время их гастрольной поездки в Оренбург. Брат всегда перед выступлениями волновался, но тогда он был особенно беспокоен, потирал грудь и даже давал пощупать свой пульс, на удивление Давида очень частый. По возвращении в гостиницу Женя осторожно входил в пустой номер, где они жили вдвоём с Усмановым, с некоторой опаской (и, возможно, элементом игры) заглядывал во все комнатные закоулки и только после этого позволял себе раздеться и немного расслабиться, и то периодически оглядываясь и высказывая при этом не очень весёлые шутки. Однажды, совсем ранним утром, Дод (как называл брат Усманова) неожиданно проснулся и увидел своего соседа неспящим: тот сидел на кровати уже одетый и причёсанный, хотя накануне они легли спать довольно поздно.

– Жень, ты чего не спишь? – удивлённо спросил Давид, глянув на часы. – Куда ты в такую рань собрался?

– Знаешь, Дод, – задумчиво сказал Женя, – мне такой сон сейчас приснился… Будто я умер, лежу в гробу, а надо мной в Доме композиторов идёт панихида. Родные плачут, артисты речи произносят, похоронный марш Шопена звучит, венки пахнут цветами и ёлкой, свечи горят, и мой портрет стоит в чёрной рамке…

– Женя, хватит! – прервал Дод пересказ траурного сна. – Ты себя так совсем доконаешь! Побереги свои нервы и сердце, в конце концов! Вот что значит без бабы спать! Это же надо – такая ерунда в голову лезет!..

– Нет, Дод, правда, – продолжал Женя, – у меня ночью так вдруг заболело сердце, что я не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть! Не знаю, сколько я так пролежал, но только потом очутился на своих похоронах. А когда проснулся, сразу встал и оделся, чтобы в этот сон снова не впасть…

Примерно тогда же (теперь не вспомню – до оренбургской Жениной поездки или после неё), придя вечером к брату в гости, я застал его в совершенно неприглядном состоянии. Он почти голый лежал на полу в прихожей и стонал, словно никому не нужный и всеми забытый, тело его было покрыто аллергическими красными пятнами. Положив брата на кровать и отогнав пытавшегося пошалить Серёжку, я спросил Эллу, что произошло с мужем или между ними? Супруга ответила, что Женя приехал после какого-то выступления и последовавшего вслед за тем банкета выпившим и, чтобы он в таком состоянии не ходил «над душой» и не жаловался, что его от выпитого «мутит», она убедила его принять димедрол и заснуть (как делала и раньше), а ему на этот раз, видно, димедрол «пошёл не впрок»…

На мой недоуменный вопрос, зачем же алкоголь смешивать с транквилизаторами, ведь такое соединение может оказаться непредсказуемо опасным и токсичным, последовал ответ:

– А что? Он бы всю ночь бродил по квартире и стонал, что ему плохо!..

Я, недолго думая, позвонил своему верному врачу Тамаре Фёдоровне Вишневской, рассказал ситуацию. Она мне тут же объяснила, какие лекарства из имеющихся следует принять и какие процедуры проделать, добавив грустно:

– Ох, ребята, не бережёте вы своего Евгения!..

Через полчаса, пришедший в себя после предпринятых по совету доктора оперативных мер, Женя тихо сказал мне:

– Юра… Я после себя Элке ничего не оставлю, она меня не любит. Я умру – и всё тебе завещаю…

– Довольно молоть чушь! – оборвал я брата. – Ишь, в покойники уже записался, завещания сочинять надумал! Давай, мол, валить всё с больной головы на здоровую!.. Если перебрал немного, пойди в туалет вырви – и страданиям конец. А ты семье покоя не даёшь, димедролы с седуксенами пить повадился. В наркоманы заделаться хочешь?

– Да, всё ты правильно говоришь, – зевнув, выдохнул Женя. – Ну ладно. Буду спать. Завтра созвонимся…

Мотивы трагического предчувствия слышны и в творчестве брата. Взять, к примеру, одну из его последних песен «Сочиненье на тему», так и не исполненную им публично. Когда Женя впервые показал мне эту песню, я особенно удивился её фортепианному вступлению, проигрышу и заключению: настолько они были мрачными и тяжёлыми. Драматизм и трагизм имел место в Женином творчестве всегда, но никогда не был безнадёжно-обречённым и беспросветным. Вспомнить хотя бы «Балладу о матери», «Колыбельную пеплу», «Лебединую верность», «Письмо отца», даже «Заклятье». Во всех этих песнях жизнь всё-таки побеждала несмотря ни на что, и это слышалось прежде всего в музыке – её мелодике, ритмике, гармонической основе. Во вступлении «Сочиненья на тему» я сразу услышал «похоронный марш» и не замедлил высказать это брату. Он, улыбнувшись, согласился с моим замечанием и попросил совета, как бы уйти от ненужной аналогии. Быстро, по существу ничего не трогая в материале, я изменил регистр и фактуру всех инструментальных отыгрышей в песне, придав им более светлое и облегчённое звучание, – слушать стало не так тяжко. Но, хоть Женя принял все мои замечания и исправления, песня как таковая была явно не мартыновского – солнечного – духа, и сам автор это понимал, не зная, что с ней дальше делать. Одна только литературная основа песни уже говорит сама за себя: тот факт, что стихи Николая Доризо столь взволновали брата и заставили положить их на музыку, свидетельствует о многом в душевном состоянии композитора.

Приведу эти стихи, ставшие литературной основой неисполненной Жениной песни, полностью.

Дождь за окнами школьными капал,Умолкая в осенней листве.Сочиненье на тему «Мой папа»Было задано третьему «В».Тема близкая всем и простая,А в тетрадках – пустые листки.И молчат, отрешённо вздыхая,Даже первые ученики.Хоть бы слово одно или фраза!Почему же их нет, этих слов?Оказалось, почти что полклассаНа отшибе растёт, без отцов.Не погост, что солдатами вырыт,Не война, что в смертельной крови…Сколько их в наши дни, этих сирот,Этих маленьких сирот любви!Самолюбий, характеров схватки.Да, любовь – это бой, не парад.И с пустыми листками тетрадкиСиротливо на партах лежат.Дождь за окнами школьными капал,Гнулись ветви осенних рябин…Сочиненье на тему «Мой папа»Ты пиши, чтоб там ни было, сын!

Тут, как говорится, комментарии излишни. Да и обращение к общеизвестным стихам Сергея Есенина «Сыпь, тальянка, звонко!..» тоже невольно свидетельствует о кризисном душевном состоянии брата, едва ознакомишься с его музыкальным прочтением этой поэтической темы. Мне приходилось слышать немало песен, романсов, хоровых сочинений на эти стихи, но Женина композиторская трактовка самая грустная (оговорюсь на всякий случай: из слышанных мной). Я готовил аранжировку этой песни, переписал по-своему Женин клавир (и автору он понравился больше собственного), уже были готовы наряд-заказ и паспорт на запись песни в ГДРЗ (Государственном доме радиовещания и звукозаписи), заказаны смены в 3-й студии… Жене очень хотелось записать эту песню, ведь он её понимал и чувствовал в прямом – по отношению к себе – смысле…

Сыпь, тальянка, звонко, сыпь, тальянка, смело!Вспомнить, что ли, юность, ту, что пролетела?Не шуми, осина, не пыли, дорога.Пусть несётся песня к милой до порога.Пусть она услышит, пусть она поплачет.Ей чужая юность ничего не значит.Ну а если значит – проживёт не мучась.Где ты, моя радость? Где ты, моя участь?Лейся, песня, пуще, лейся, песня, звяньше.Всё равно не будет то, что было раньше.За былую силу, гордость и осанкуТолько и осталась песня под тальянку.

Случайно или нет, но уже песня «Марьина роща» – последняя из записанных Женей – писалась почти что «с кровью». Студийная работа растянулась на 6 смен. То выходил из строя звукорежиссёрский пульт, то никак не подключался к магнитофону ритм-бокс, то не «читался» пилот-сигнал, потом вдруг «сгорел» синтезатор, стала «фонить» электрогитара, при сведении фонограммы обнаружилось, что информация, записанная на одних дорожках, каким-то образом «просочилась» и на другие… Словно какие-то силы сверху (или ещё откуда-то) препятствовали брату. И после: на телевидении «зарубили» текст, Женя переписал несколько мест с изменёнными словами, склеили новые (переписанные) куски со старыми, стали слышны склейки, корректировали склеенный вариант на компьютере, решили всё переписать заново. Да только где это сделать? Ведь смены уже чужие, студии на неделю вперёд расписаны, а телевизионная съёмка должна быть завтра!..

«…Спелый хлеб закачается,

Жизнь, она не кончается…»

(Е. Мартынов)

Результатом этой работы было 9 магнитофонных бобин с надписями на них:

«Оригинал, самое первое сведение, старый текст»;

«Оригинал, второе сведение, старый текст, голос поярче»;

«Оригинал, монтированный, со склейками, новый текст»;

«Оригинал, с корректированными склейками, новый текст»;

«Оригинал, последний вариант, первое сведение»;

«Оригинал, последний вариант, второе сведение, голоса больше»;

«Дубль второго сведения, с новым текстом»…

У авторов есть ещё один признак приближения к какому-то рубежу: обострение интереса к своему архивному, неиспользованному или неудачно в прошлом воплощённому материалу, попытки его «реанимировать», не оставить брошенным. Иными словами, закончилось время разбрасывания камней, пришло время собирать камни. Так, ещё в 1983 году брат снова попытался «поднять» «Колыбельную пеплу» (на мой взгляд и слух, одну из лучших своих баллад) и «Этот май»; затем, в 1985 году, – «Чудо любви»; а в 1989-м – «Ласточки домой вернулись». Приноравливался он и к «Царевне с нашего двора», и к юношеской «Песне о Родине», но каждый раз неудовлетворённо отодвигал клавиры в сторону. В 1988 году Женя решил (по моему совету) подтекстовать мелодию, сочинённую ещё в 1976-м. Мне она очень нравилась, и я предложил брату свой образ песни и первую строку припева: «Давай зажжём на счастье свечи!» Так родилась песня на стихи А. Поперечного «Свиданье при свечах». Но судьба её была при жизни брата несчастливой: «свечи» тут же раскритиковали и «зарубили» в музыкальной редакции Центрального телевидения, и Женя больше к ним не возвращался. После смерти брата его друг и соратник по эстраде Александр Серов записал эту песню, многое изменив в её материале, особенно в тексте. Песня пришлась по душе слушателям и стала популярной, но я к её новой версии-трактовке отношусь несколько сдержанно и отстранённо, хоть и участвовал в записи инструментальной фонограммы. Да, это музыка – как материя – ещё мартыновская, но дух в ней уже серовский. Хорошо это или плохо – не берусь судить. Но тот факт, что в Жениной мелодии с 1976 года была скрыта жизненная энергия, раскрывшаяся только в 1995-м, интересен и по-своему замечателен.

Самые ранние сочинения (донецкие и даже артёмовские) со времени вступления брата в Союз композиторов всё чаще стояли на пюпитре его несмолкавшего рояля. Однажды, в 1981 году, издательство «Музыка» впервые обратило внимание не только на песни, но и на камерно-инструментальную музыку Евгения Мартынова, издав его Скерцо для кларнета и духового оркестра (то есть аранжированный вариант Скерцо для кларнета и фортепиано). Теперь же, в конце 80-х, Женя пытался найти применение и другим своим инструментальным сочинениям: выгрывался в них, делал исправления в клавирах, собирался оркестровать, советовался со мной, предлагал издательствам. Также и на старых, почти пожелтевших песенных клавирах пятнадцати-, двадцатилетней давности появились новые карандашные пометки и дописки с вариантами иного – музыкального или литературного – развития. Впоследствии мне пришлось этими дописками воспользоваться в процессе подготовки к изданию полного (или почти полного) собрания песен брата и во время работы над симфоническими инструментовками его фортепианной Прелюдии и кларнетного Романса.

У Жени остались неиспользованными многие грустные, но очень красивые мелодии. В последний год жизни он их часто наигрывал и напевал, что-то помечал в нотах, исправлял, менял гармонию, варьировал размер и темп, пытаясь «поймать» нужную стилистику. Правда, всё это Женя делал как-то между прочим, для души, без нажима и насилия над своими, пришедшимися не ко двору, печальными мелодиями. Словно ласкал и тешил своих незаконнорожденных детей, которых никак не решался вывести на люди. В результате подтекстовки одной из таких мелодий, осуществлённой Робертом Рождественским после Жениной смерти специально для концерта его памяти, родилась песня «Я ещё вернусь!». На сцене театра эстрады в мае 1992 года эту песню исполнил – неожиданно для многих – популярный артист разговорного жанра Михаил Евдокимов. Успешный певческий дебют очень вдохновил артиста, и вскоре он записал ещё две песни Евгения Мартынова, стал петь в концертах песни других композиторов и так вошёл в голос, что практически ни один свой концерт не мыслит теперь без песен.

Не могу не обратить внимания и на появление такой перемены в творческих принципах брата, которая в 1989 году позволила ему записать мою песню «Тройка счастья» (на стихи Е. Супонева). Так как Женя значительно доработал «под себя» мелодию и немного текст, я настоял тогда на констатации следующей формальности: раз музыка в песне уже на 50 % не моя, значит, её авторами должны считаться оба Мартыновых, а не я один. В начале 1990 года Женя записал мою песню «Васильковые глаза» (на стихи Ю. Гарина), причём сделал это настолько охотно и удачно, что выразил желание исполнить любые мои опусы. Почти годом раньше он записал на радио мужскую партию песни-дуэта на стихи А. Боброва «Свет воспоминанья». Но (как о том уже говорилось в Главе XVI) попытки записать женскую партию художественного успеха не имели, и я решил отказаться от затеи найти брату партнёршу, соответствующую его манере, эстетике и уровню вокальной техники. «Многострадальный» дуэт мне пришлось записать самому в паре с Аурикой Ротару, когда я собирал материал для своей большой пластинки, вышедшей осенью 1990-го. К слову, именно для этой пластинки Женя сфотографировался последний раз в жизни в профессиональной фотостудии: его лик я поместил на тыльной стороне конверта в ряду с восьмью другими исполнителями, чьи записи вошли в программу диска. А вспомнил я о собственных песнях потому, что брат со времени всесоюзного конкурса в Минске – с 1973 года – практически не исполнял публично «чужих» песен (разве только мог подпеть в общей массовке на сцене или изобразить что-нибудь из русско-советской песенной классики на каких-то общественно-культурных мероприятиях, аккомпанируя сам себе на фортепиано). И вдруг в конце жизни Женина принципиальная позиция по отношению к своему репертуару изменилась. На сей факт обратили внимание и друзья, и недруги, не преминув каждый по-своему на него отреагировать.

Брат же говорил мне спокойно и искренне:

– У тебя столько хорошего материала, что мне просто жаль и его, и тебя! Давай, если хочешь, я буду петь твои песни, раз другие не делают этого или ты им сам не доверяешь… Смотри, если тебе нужно, я с удовольствием исполню и запишу всё, что у тебя пропадает зря…

К великому сожалению, после «Васильковых глаз» Женя успел записать одну лишь «Марьину рощу». Все другие проекты остались только в планах и в моей памяти. Увы, но и записанная братом мужская партия вышеупомянутого дуэта не сохранилась, стёртая звукорежиссёром Тамарой Бриль по причине тогдашнего дефицита широкой магнитной плёнки для многоканального магнитофона.

Упомянув о своей пластинке, я вспомнил и о миньоне «А любовь права», выпущенном «Мелодией» в 1989 году. На этой пластиночке было по две наших с братом песни, а с её конверта глядели два улыбающихся мартыновских лица. Как-то так вышло, что ни я, ни Женя не отсмотрели фотослайды нашей съёмки перед отправкой материалов на завод, доверившись вкусу редакции. Увидав же себя на конверте готовой пластинки, Женя был очень недоволен своим лицом, показавшимся ему слишком полным.

Когда я вскользь в разговоре с редактором «Мелодии» заметил о Жениной реакции на наш миньон, то, помню, эта серьёзная и уже немолодая женщина удивлённо сказала:

– Ну и зря!.. Поверьте мне, такой совместной пластинки и такого милого слайда у вас с Женей больше не будет. Вот увидите, я почти никогда не ошибаюсь. Это очень хорошо, что мы выпустили ваш миньон!..

Не знаю, какой точный смысл редактор вкладывала в свои слова, но они мне запали в душу. К моему горькому удивлению, она оказалась права.

Права оказалась и продавщица из отдела часов ГУМа, когда я принёс ей обратно недавно купленные настенные часы, не желавшие идти. Эти часы я подарил брату в день его 40-летия, и они вроде бы оказались кстати в новой четырёхкомнатной квартире. Да только, будучи повешены над роялем, часы вскоре остановились, и пришлось их принести в магазин.

– Это не к добру, если дарили в день рождения или на новоселье, – между прочим, без особых эмоций заметила продавщица, выписывая мне квиток-направление в гарантийную мастерскую. Дважды или трижды эти часы побывали в гарантийном ремонте, но по возвращении домой неизменно останавливались, превратившись в результате просто в бутафорию.

Да, это было не к добру…

* * *

Однако, как ни больно думать о преждевременной смерти талантливых и близких людей, удивительно светлым и весёлым (порой до несерьёзности) человеком был Евгений Мартынов!

За день до своей кончины он шутил в гостях во время дружеского застолья:

– Жизнь – это затяжной прыжок из… живота в могилу…

Ох уж эти Женины шутки, афоризмы и анекдоты, изливавшиеся из него, подобно песням, сами собой! Мы с друзьями и приятелями брата часто их вспоминаем, хоть и встречаемся нынче всё реже: порой лишь дважды в году, и то у Жениной могилы. Для кого-то кажется странным, что, собираясь в дни рожденья и памяти Евгения Мартынова на кладбище, его коллеги, друзья и родственники улыбаются, шутят, поют, провозглашают тосты и с удовольствием вспоминают о жизнерадостном человеке и вдохновенном артисте, прах которого покоится совсем рядом – под светло-серым гранитным монументом. В 1990–1991 годах почитатели Жениного творчества со всего Советского Союза присылали мне денежные переводы с пометкой: «На памятник Евгению Мартынову». И хоть разорительная инфляция перечёркивала почти все планы и финансовые накопления в течение нескольких лет, я с гордостью думаю о брате и людской памяти о нём: его многочисленные поклонники остались верны своему кумиру даже в такое тяжелейшее время развала и беспредела, каким оказалось начало девяностых!

Мартынова искренне любили слушатели. И, судя по их письмам, адресованным матери композитора, мне, редакциям телевидения, радио, газет и журналов, его сейчас очень не хватает на нашей эстраде. Наверно, такие артисты, как Евгений Мартынов, приходят в эту жизнь, чтобы открыть людям глаза на чистоту цветущих яблонь и гроздьев белой сирени, чтобы подарить нам весь мир, неописуемой красоты которого мы вокруг себя не замечаем, чтобы наполнить добротой наши черствеющие в пустой суете души и обратить наши усталые, равнодушные взоры к отчему дому и маминым глазам, чтобы укрепить верностью ранимые сердца влюблённых, дабы были они во всём и до конца верны своей любви, – ибо нет в этом жестоком, но прекрасном мире ничего дороже и возвышеннее верности…

Передо мной письмо Жениной поклонницы, одно из многих, не требующих ответа. Пишет незнакомая мне учительница из далёкой Сибири, пишет о своём и о нашем, об общем и о конкретном. Пишет об искусстве, о музыке, о Жене.

…Нет, не умирают души, подобные душе Евгения! Он остался с нами и будет жить в нас, пока мы поём его добрые песни, слушаем в записях его чистый голос, видим на телеэкранах его светлый лик, пока горит в наших сердцах огонь любви к замечательному артисту и его незабвенному творчеству, ведь именно в этом нетленном пламени нашей любви отныне пребывает душа Евгения Мартынова. И покуда вместе с весенними цветами будут расцветать людские надежды, я верю: душа его пребудет с нами!

Родная улица Куйбышева, дом № 11. Место детских дворовых концертов будущего композитора. Снимок 1991 г.

Родители часто вспоминали, как пришли однажды в тот дом, чтобы занять свою долгожданную комнату (в двери которой даже не было замка), как пятилетний Женечка, вбежав первым в «новую» обитель, тут же радостным криком возвестил:

– А у нас небо видно!

Ветхая деревянная крыша оказалась проваленной, и сверху сквозь огромную дыру новосёлам радушно улыбалось весеннее солнышко.

Вспоминая этот период жизни, а также годы камышинско-сталинградских скитаний с ребёнком на руках, мама всегда с удовольствием рассказывала множество смешных историй, связанных с Женей – очень впечатлительным и увлекающимся малышом.

Так, стоило однажды в Сталинграде Жене увидеть на улице старика, просящего милостыню, как спустя полчаса соседи сообщили маме:

– Там, на углу, ваш Женька милостыню просит.

Мама бегом к указанному месту… И в самом деле, её сынишка сидит на корточках, положив перед собой бескозырку-матроску и, раскачиваясь, жалобно молит:

– Папати-мамати, нате! – что в переводе с детского обозначало: папаши-мамаши, подайте. А глагол «нате» объединял два значения: дайте и возьмите.

Увидит Женя инвалида-фронтовика на одной ноге, с костылём – и тут же, бросив прежние игры, давай подвязывать свою ногу: чтобы было как у того фронтовика и чтобы все знали, что Женя тоже воевал и потому скачет по двору на одной ноге, подпираясь палкой.

Но вот появляется жестянщик:

– Кому кастрюли-вёдра заклепать?!

Игра в инвалида закончена. Малыш, повесив на шею ржавую кастрюлю, уже расхаживает с гордым видом по двору и, громко ударяя палкой по своей посудине, как по барабану, так же громко возглашает:

– Кому кастлюли-вётлы залипать!

Но и эта игра ненадолго. К соседям приходит стекольщик – вставлять стёкла в новые, ещё не крашенные рамы. Теперь Женя весь в стеклянных интересах. Детские ручки собирают по двору битые разноцветные стекляшки, складывают их в консервную банку, стучатся в соседские двери с искренним желанием вставить в окно новое стекло. Но никто почему-то не открывает. Или никого, как назло, дома нет?.. Надо в окно постучать. Да высоко – не дотянуться! А вот и палка – как раз под руку. Давай вставим новое стекло в раму, которую только что стекольщик застеклил. Трах! Посыпались стёкла…

– Вам окно застеклить не надо?..

Появление Мартыновых на улице Куйбышева сразу внесло в жизнь обитателей их двора музыкальную струю. Заиграл на баяне отец, запели-заплясали голосистые и нередко, само собой разумеется, подвыпившие соседи. Вовсю распелся Женя. И как он только запоминал – с ходу – мелодии и слова только что услышанных по радио, в кино или на улице песен! Всё, что схватывал музыкальный слух ребёнка, крепко оседало в памяти будущего композитора без каких-либо усилий с его стороны.

– Женя! Ну-ка спой песню «Москва – Пекин»…

Полилась песня.

– Молодец! А теперь «Ах зачем, ах зачем в эту тёмную ночь»…

Нате вам про тёмную ночь.

– Хорошо! А «Выпьем за Родину, выпьем за Сталина» знаешь?..

Ещё бы – про товарища Сталина не знать!

– Вот это артист подрастает!..

Но Женя артистом быть не собирался. Только футболистом! Лет до десяти футбол являлся для него единственной настоящей страстью. Хотя были уже музыка, баян, рисование. Тогда, во дворе на Куйбышева, 17 (а потом – на Куйбышева, 11), каждый день Женя стучал мячом о деревянные стены сараев и эффектными вратарскими бросками ловил отлетавший от сараев мяч, сам себе комментируя ход игры, как радиокомментатор. Однако соседкам-скандалисткам Демяновне и Параське музыка и футбол Мартыновых пришлись не по душе.

Наблюдая за самозабвенно бросавшимся на мяч семилетним вратарём, они злорадно качали головой, поддакивая друг другу:

– Видно, больной ребёнок…

– Да. Весь в родителей…

А вообще-то, по родительским рассказам, Женя был мальчиком спокойным и неплаксивым. И в грудном возрасте тоже: положат его на правый бок – будет лежать так часами, не пикнет, перевернут на левый – будет так же спокойно лежать на левом, даже если давно уже пора менять пелёнки. Воспитатели в садике, врачи в больнице и те отмечали послушание, дисциплинированность и силу воли малыша, не плакавшего даже от уколов и никогда ни на что не жаловавшегося.

Женя у родителей не был первенцем. Первый плод мама носила, сильно болея: её порок сердца не позволил ребёнку родиться в срок и без акушерского вмешательства. Мальчик, однако, не прожил и двух минут. Маме очень хотелось иметь сына Юрочку, и решено было, если родится мальчик, назвать его именно так. Ещё до замужества фронтовые подруги называли маму Юркой. И после войны они в письмах и открытках всегда обращались к ней таким же образом: «Привет, моя Юрочка!..» Второго сына, чтобы не испытывать судьбу, решили назвать Евгением (он, кстати, родился семимесячным). А третьего, то есть меня, выношенного благополучно и родившегося в срок, всё же назвали Юрием – через 9 лет после рождения Жени. Замечу, что в нашей семье имена, отчества и фамилии не имеют чужеродных, нерусских корней. Отец – Мартынов Григорий Иванович, мама в девичестве – Бреева Нина Трофимовна. Родители родителей в именах испытали, правда, несколько большее, но естественное для своего времени христианско-православное влияние: Мартынов Иван Иванович и Ольховая Евдокия Яковлевна, Бреев Трофим Иванович и Братченко Таисия Матвеевна.

Нам с Женей, как представителям русского языческо-ведического мировоззрения (хоть и тайно крещённым в младенчестве), было ведомо, что в именах скрыт генный – расовый, кастовый и энергетический – код человека. Потому я совершенно ясно осознаю «белые», арийские истоки таланта Евгения Мартынова и его солнечного, весеннего мировосприятия. Уже в самом звучании имени ЕВГЕНИЙ МАРТЫНОВ (имя – от греческого «благородный», фамилия – от латинского «воинственный», хотя более точные значения этих фонических символов нужно искать в санскритских и иранско-авестийских письменах) запрограммированы и вдохновенное творчество, и благородный сценический имидж, и активная жизненная позиция, и ответственное отношение к своему делу… Но всё это станет очевидным лишь в зрелости. Параллельно же с тем некоторые детские черты сохранятся в Женином характере навсегда: например, доверчивость (или, точнее, незащищённость), так никогда и не созревшая в солидность и важность. Доверчивость, служившая часто поводом и средством для приятелей, чтобы «разыграть Мартына»…

А пока шестилетний мальчик благоговейно играет новым, только что купленным футбольным мячом. А как же иначе? Ведь все знают: Женя, когда вырастет, будет вратарём!

– У меня настоящий футбольный мяч! Папа купил, – восхищённо делится радостью Женя.

Проезжал на велосипеде «большой мальчик». Ему, видно, тоже мяч понравился.

– Эй, пацан, как тебя зовут?!

– Женя.

– Дай разок буцнуть!

– На…

И этого велосипедиста только с мячом и видали.

– Папа! Папа! Большой мальчик увёз мой мяч! – и детское счастье сменяется горькими слезами.

Как же так: Женя дал буцнуть свой новый футбольный мяч, а плохой мальчишка на велосипеде… чтоб ему…

Женя, напомню, родился не в Донбассе, являющемся родиной отца, а на Волге, в городе Камышине. Именно там, на родине матери, молодая семья маялась 4 послевоенных года и ещё год в Сталинграде, живя то у родственников, то у знакомых, то в доме культуры, то в школе – по месту работы отца или мамы. Жили порой в такой нужде, что картофельные кожурки не выбрасывали, а зимой в одной на двоих паре валенок ходили. Первым местом прописки для Жени стал дом № 20 на улице Нефтяников. Мама тогда секретарём-машинисткой работала, а отец в клубе «Нефтяник» художественной самодеятельностью руководил. Он, как и мама, сильно болел, будучи с 1945 года инвалидом-язвенником. Когда Жене было полтора года, приютились они в сталинградской школе. Сначала спали просто в учительской, а затем в подсобной комнатушке, где помещалась одна только ржавая кровать. В той семилетней школе № 63 Красноармейского района работал учителем математики инвалид войны, ходивший с большим трудом, совершая при этом сложные движения ногами и корпусом. Мой юный брат стал внимательно присматриваться к походке инвалида. И вот однажды, когда из дальнего конца коридора показалась ковыляющая фигура учителя, Женя, старательно копируя движения очень уважаемого в школе педагога, заковылял ему навстречу… Ребёнка с опозданием, но всё-таки одёрнули, пожурили немного – и, конечно же, простили. А учитель, улыбнувшись, даже похвалил, и притом на удивление пророчески:

– Наверно, артистом будешь, когда вырастешь, настоящим!..

Нужно сказать, что мама сразу заметила в ребёнке образно-эмоциональное восприятие окружающего мира и умение психологически точно выразить голосом или жестом своё ощущение ситуации. Так, для того чтобы убедить сынишку, что все уже спят и поэтому Женечке тоже пора спать, малышу указали однажды пальцем на темноту за порогом, специально для этой цели приоткрыв дверь.

Женя выглянул за дверь и, настороженно качая рукой с поднятым указательным пальчиком, таинственно-протяжно выговорил:

– Тёмино… Икаво ивидаць…

То есть: темно, никого не видать. Эта фраза (в соответствующей «манере исполнения») в течение многих лет служила маме хорошим подспорьем для укладывания в кровать сначала Жени, потом меня, а впоследствии и Серёжки – Жениного сына, во многом похожего на своего отца (но, безусловно, в немалой степени унаследовавшего и материнские особенности). Физиологическое сходство Сергея с отцом выразилось, кстати, и в том, что он, имея некоторую склонность к заиканию – в минуты эмоционального возбуждения, – одновременно обладает совершенно безупречной дикцией при пении или декламировании стихов. А вот несходство, и притом куда более важное, психологическое, проявляется в нежелании заниматься музыкой – нежелании всё более прогрессирующем (пока что).

Глава II

Что касается моих самых ранних жизненных воспоминаний, то они почему-то больше связаны именно с братом, чем с родителями. Если, конечно, не считать самого первого озарения в сознании, врезавшегося в память где-то в четырёхмесячном возрасте, и чему причиной стала, по всей видимости, женщина – первая в моей… постели. Да, появление рядом со мной в кроватке-люльке только что родившейся соседской девочки Любы Коваленко память зафиксировала настолько ярко, что я отчётливо помню наши с Любкой задранные вверх ручки и ножки и сияющие над нами счастливые лица молодых мам.

Далее в памяти пробел года на три-четыре. И затем в бессвязной череде детских воспоминаний почти неизменно присутствует брат. Не знаю почему, но следующим в хронологии жизненных впечатлений стал заурядный факт купания грязного брата в железном тазике после сбора урожая раек. Где именно и с кем Женя эти райки собирал, не помню: наверно, на школьных сельхозработах. Помню, что воду грели в кастрюле на электроплитке и лили сверху на брата, еле-еле помещавшегося в тазу (ни горячей, ни холодной воды в нашем доме не было). Помню также краснобокие, вяжущие во рту райки и варенье из них, которое я почему-то не очень любил (как, впрочем, не стал бы есть и сейчас).

Самый страшный сон детства тоже связан с братом: мы с Женей убегаем от жандармов по улице Артёма (по «топталовке», как она называлась в народе), и вдруг я остаюсь один, вокруг паника, чёрные жандармы на лошадях и в железных шлемах, бегущие с криком люди, а я (какой ужас!) не могу нигде отыскать своего брата!.. Проснулся весь мокрый: не то вспотел так сильно от страха, не то ещё чего похуже сделал…

О, детство! Оно как сладкий сон, растаявший где-то там, позади, в голубой дымке. Там трава по пояс, там деревья до неба, там лужи кажутся морями, а дождевые и весенние ручьи – реками… Однажды, в 5-м классе, я поделился сначала с братом, а потом с классным руководителем Гусевой Ангелиной Павловной своими философствованиями на тему жизни-смерти. Будучи уверенным в том, что жизнь души не «одноактное действо», я был убеждён в существовании иных миров, параллельных тому, в котором нынче пребываем и в котором нам предоставлено право властвовать над Пространством, свободно в нём передвигаясь. Но если в этом, явленном нашему сознанию, мире мы бессильны перед Временем (оно для нас сакральная, неподвластная нашей воле субстанция), то, возродясь в иных мирах, мы, возможно, получим власть над Временем и способность перемещаться в нём, но будем бессильны перед сакральной статикой Пространства. Именно тогда, в том возрасте, я осознал, что мы, находясь в измерениях данной Яви, воспринимаем свою жизнь, словно листаем книгу или смотрим кино. И прошедшая минута, ночь, весна, молодость, жизнь продолжают жить независимо от нас – стареющих, – вместе с нами же – юными, – как с действующими персонажами, оставшимися в измерениях Нави, перпендикулярно пересекающей нашу Явь в точке Жизни. Так же и прочитанная книга или просмотренный киноролик не умирают после прочтения и просмотра: там, в категориях и измерениях книги и киноролика, жизнь не подвластна нам и времени, там герои продолжают любить и надеяться, бороться и побеждать, умирать и снова рождаться…

Родная школа № 7. Снимок 1991 г.

Партия первого кларнета в духовом оркестре Донецкого музпединститута

Ни брат, ни Ангелина Павловна толком не поняли меня тогда. Классный руководитель несколько удивилась услышанному и посоветовала в моём возрасте концентрировать мысли не на философских абстракциях, а на конкретной цели: отлично закончить 2-ю четверть, а то у меня за контрольную работу уже есть в журнале одна четвёрка (вместо пятёрки).

А Женя за своими делами по разборке-сборке, чистке-смазке кларнета отшутился так, прослушав мои измышления:

– Ну ты умный! Как Ленин. Может, тебе написать свой «Материализм и эмпириокритицизм»? А может быть, пока не поздно, к психиатру обратиться? Пусть проверит на всякий случай. А?..

Прошу прощения у читателя за небольшое философское отступление от основной темы, а вернее за углубление этой темы. Но, шагая по местам своего детства и размышляя о судьбе моего знаменитого брата, в 42 года неожиданно покинувшего наш мир, вспоминая о прошлом и одновременно думая о будущем, как тут не отклониться в мудрствования о «параллельных мирах», живущих внутри нас: мире детства, мире юности, мире любви, мире мечты?.. К тому же человеку иногда просто необходимо излить кому-то свою душу.

…Только что прошёл звонкий летний дождь – с громом и даже градом. Мы вдвоём с братом идём из городской библиотеки домой по улице Артёма. Женя держит меня за руку, а из моей головы никак не выходит ужасная картинка из толстой библиотечной книжки. Я словно наяву вижу, как тонет в океане корабль, сверкают молнии, люди гибнут в бушующей стихии, а громадные осьминоги опутывают своими длинными, отвратительными щупальцами барахтающихся в воде людей!.. Однако наш путь и мои размышления на тему книжной иллюстрации прерывает поток дождевой воды, разлившийся так широко и бурно, что не обойти и не перепрыгнуть – ну впрямь как океан на страшной картинке. Женя нашёл удобное место и перепрыгнул через поток-ручей: туда и обратно. А я боюсь, везде для меня широко. И брату со мной на руках тоже не перепрыгнуть. Думали переждать, пока вода чуть спадёт, да гром гремит: наоборот, нас домой торопит. А злосчастный поток всё чернее от грязи и приближающихся сумерек, и только осьминогов для полноты ощущения в нём не хватает. Подходит к нам «незнакомый дядька» и предлагает перевезти меня через этот океан на своём велосипеде. Я вцепился в Женину руку, боюсь садиться на велосипед!.. Ну да кое-как, короче, перенесли меня на другой берег. А придя домой, мы с братом стали вдохновенно рассказывать маме про то, как переправлялись через бурлящий поток, едва не утонули и как какой-то дядька чуть было не увёз меня на своём «лисапете», но Женя не позволил ему этого сделать – и тем самым спас меня. Вот!

Женя, «эксплуатируя» мою чувствительную детскую натуру, любил залезть под кровать и кричать оттуда:

– Юрочка! Братик! Скорее спасай! Крокодил меня схватил!

И я, кряхтя и плача, тащил из-под кровати заедаемого крокодилами брата. А потом, шмыгая носом, слушал благодарности и похвалы в свой адрес за своевременную помощь и оперативное спасение попавшего в беду родственника. Крокодил же под кровать заплыл из кинофильма «Индонезия», который я смотрел, сидя на коленях у брата, в кинотеатре «Космос». И единственное, что запомнил из всего фильма, – это очередной ужас для детской психики: плывущий по реке крокодил увлекает за собой вырывающегося из его огромной пасти, кричащего человека.

Вообще-то, походы в кино всегда сопровождались определёнными сложностями. Денег на 2 билета никогда не хватало, и за 10–15 копеек нужно было пройти в кинотеатр вдвоём.

Женя придумал следующую хитрость:

– Если контролёрша спросит: «Сколько тебе, мальчик, лет?» – отвечай жалобно: «Тли». Она нас, может быть, и пропустит. Давай порепетируем. Сколько тебе лет?

– Три.

– Да не три, а тли-и-и!..

Однако с возрастом «тли» всё чаще давало осечку, и порой приходилось продавать единственный на двоих билет и сидеть на ступеньках кинотеатра, обиженно опустив голову. Без меня же брат в таких случаях в кино не ходил: как же «барсика» на улице оставить?! Барсиком Женя называл меня. Он вообще любил называть детей и девушек «собачье-кошачьими», «животно-птичьими» именами: котька, пёська, зайка, тигрик, мышастик, чаечка, попугаечка и т. п. Я же в ответ на «барсика» называл брата – «бара». Правда, в тех случаях, когда хотел в эту кличку вложить своё негативное отношение к Жениному поведению или поступку.

Самое первое музыкальное впечатление, оставшееся в памяти, тоже неотделимо от брата. Это было на параде. Настоящем параде – празднике Первого мая. Праздник царил везде и во всём: в улыбках, песнях, знамёнах, воздушных шарах, колоннах демонстрантов, марширующих солдатах, гордом и грозном гуле военной техники. Мы с мамой стоим рядом с трибуной, на которой – самые лучшие и важные люди города. Около трибуны гремит духовой оркестр треста «Артем-геология» (Углеразведки, по-старому). И в том оркестре играет наш папа! Притом одновременно на двух самых главных и громких инструментах: на большом барабане с громадной колотушкой и на золотых блестящих тарелках. Но к торжественным звукам этого оркестра мы с мамой постепенно привыкли и ждём появления другого духового оркестра – школы № 7 имени Горького, – который должен прошагать во главе всей школьной колонны. И вот, наконец, нестерпимое ожидание разрешилось! Издали надвигается большой портрет Максима Горького, всё ближе музыка школьного оркестра!

Я уже на руках у мамы и верчу головой по сторонам:

– А где Женя?

– Сейчас увидим… Вон, в центре! Смотри!

– Да где же, ма-а?

– Вот! Вот – с кларнетом. Видишь?..

Вот это да-а!.. Все видали и слыхали моего папу и моего брата на параде?.. Все! Это они – папа и Женя – сделали праздник таким звонким, волнующим, радостным. Настоящим!

Заговорил о празднике, и как-то сама собой зазвучала во мне очень популярная в те годы узбекская песня «Наманганские яблоки», которая всегда вызывает в памяти одни и те же воспоминания. Воспоминания о первом на моём веку походе в цирк, время от времени приезжавший в наш город и разбивавший свой громадный цирковой шатёр всё у того же базара. Дело в том, что на верхушке этого шатра крепился громкоговоритель, из которого неслась весёлая музыка вперемежку с зазывными декламациями о якобы самом уникальном в стране Цирке лилипутов, «дающем свои последние представления в Артёмовске перед отъездом за рубеж». Уезжая, цирк, как правило, освобождал самое людное место в городе другому, такому же как он, скитальцу-зверинцу (с жалкими, замученными животными в тесных вонючих клетках). Мелодия «Наманганских яблок», гонимая ветром, разливалась от циркового громкоговорителя по центральной округе и далее разносилась, напеваемая и насвистываемая, по дворам и домам. Хорошо помню, как Женя исполнял на аккордеоне эту песню (из репертуара певицы Рано Шариповой) для дворовой соседской публики, восседая посреди двора на табуретке отцовского производства. Однако вернёмся в цирк… Женя сидит, задрав голову, в первом ряду, на низкой деревянной лавке, а я, чуть поодаль от него, вместе с другими малышами сижу почти на манеже, точнее на одной из двух ступенек, соединяющих (или, наоборот, разъединяющих) артистов и зрителей.

Лилипут-конферансье объявляет:

– Фокус-мокус!

И, оглядывая сидящих поблизости детей, подходит прямо ко мне.

– Мальчик, хочешь конфетку? – лукаво улыбаясь, громко произносит конферансье.

Но я, чувствуя по его тону, виду и всей цирковой атмосфере, что меня собираются надуть, молчу, неподкупно и неподвижно глядя в сторону. Уже и конфетка появилась в руках лилипута, уже он её развернул и тычет мне в рот, бросая реплики гогочущей публике… А я как партизан: ни слова, ни улыбки, ни жеста.

Чтобы как-то закончить свой «фокус-мокус», лилипут с демонстративно довольным видом сам съедает конфету, а в мою сторону серьёзно (соответственно моему же выражению лица) выговаривает, словно диагностирует:

– Или мальчик фокусы не любит… Или дома конфетами объелся… Или большим учёным вырастет!..

Долго меня потом «учёным» дразнили – лет до двенадцати. Да я, между прочим, и не возражал, так как всегда (или почти всегда) был отличником в учёбе. Женя, хоть нередко тоже подтрунивал надо мной, называя то учёным, то профессором, был доволен тем, что его брат отлично учится и подаёт «большие надежды»… Мне вспомнился 1982 год. После госэкзамена в Большом зале консерватории, где симфонический оркестр Московской филармонии исполнил мою симфонию, мы с братом стояли около памятника П.И. Чайковскому, обмениваясь впечатлениями от услышанной музыки.

Женя тогда сказал мне:

– Я мечтал писать симфонические сочинения… Зачем тебе в наше эстрадное болото лезть? Толкаться среди неграмотных, наглых дилетантов, гоняться за вечно убегающей модой, поить-кормить ненасытных чиновников?.. Ты же классиком должен стать!

Цитирую слова брата и чувствую неловкость, даже слышу чей-то упрёк: «Можно бы поскромнее о себе, да и вообще, речь-то здесь должна идти о брате»… Да, всё верно.

Вот и Женя любил шутить:

– Давайте вести себя скромнее! Будем проще – и люди сами к нам потянутся.

И часто после своих шуток, глядя с улыбкой в мою сторону, добавлял:

– А Юрка, наверно, считает иначе. Что в Московской консерватории по этому поводу думают?

– В консерватории по этому поводу цитируют Ростроповича: «Скромность красит человека в серый цвет», – невозмутимо парировал я, всегда в таких случаях манипулируя эффектными высказываниями известных людей.

А заговорил я об учёности и симфоническом оркестре, потому что Женя всегда в зрелые годы чувствовал некоторое неудовлетворение от своей эстрадно-песенной деятельности. Он часто включал проигрыватель и упоительно слушал симфонии и концерты Рахманинова, Моцарта, Чайковского, Грига… Нередко при этом он ставил на рояль клавиры и партитуры, следя за музыкальным действием по нотам, порой подыгрывал – где с листа, где по слуху – на фортепиано и непременно делился со мной восхищением от красивого мелодического оборота, точной и «вкусной» гармонизации, от стройности и ясности формообразования, широты и естественности развития, мастерства оркестровки. Когда не хватало слов, чтобы выразить восхищение звучащей музыкой – особенно музыкой Сергея Рахманинова, пронимавшей брата до слёз, – Женя просто начинал дирижировать или, лучше сказать, жестикулировать соответственно эмоциональному состоянию. Пластика его рук дополняла акустическое восприятие и делала для всех окружающих общее впечатление от звучащего произведения ещё более сильным и глубоким. Женя, хоть учился в музыкальном училище и музыкально-педагогическом институте на отлично, всё же осознавал недостаточный уровень своего образования по сравнению со столичным, а тем более специальным композиторским, одно время собирался, как мы уже знаем, учиться далее: в аспирантурах Ленинградской, Киевской или Московской консерваторий. Пытаясь как-то восполнить пробелы в своей композиторской школе, брат при общении с уважаемыми им композиторами-профессионалами не упускал возможности поднабраться у них опыта, исполнить за фортепиано своё сочинение, показать свои песенные клавиры, спросить совета. И был всегда благодарен за любые замечания со стороны М.Л. Таривердиева, А.Н. Пахмутовой, Н.В. Богословского, Е.П. Крылатова, А.Г. Флярковского…

После серьёзных раздумий о перспективах своей дальнейшей учёбы, сложив все плюсы и вычтя минусы, Женя наконец-то в 1977 году определился:

– Всё нужно делать вовремя, иначе можно остаться в вечных студентах. Сейчас нужно Юрке помочь самое высшее образование получить: он должен пойти дальше меня.

Хотя причины иногда охватывавшей брата внутренней неудовлетворённости кроются скорее не в уровне его образованности (потому что процесс постижения не имеет предела), а в его природной жажде большего, в стремлении к высшему и совершенному. Это уже такой склад психики, такая «инженерия» человека. Ведь Женя в совершенстве владел кларнетом, саксофоном, аккордеоном, фортепиано, прекрасно пел, дирижировал, сочинял в разных жанрах, – и все эти достоинства были подтверждены множеством дипломов лауреата всесоюзных и международных конкурсов, а также дипломами об окончании музыкальных учебных заведений, членским билетом Союза композиторов СССР…

И всё-таки аккордеон – это как первая любовь.

На летних «халтурах» в Славяногорском пионерлагере

Свежеиспечённый выпускник ДГМПИ у стен родного музучилища

Вот я вспомнил о конкурсах. А ведь были в жизни Евгения Мартынова и другие конкурсы: городские, школьные, самодеятельные. Они тоже являются определённой вехой в судьбе любого человека, ведь одна большая победа складывается из множества маленьких. До того как поступить в музыкальное училище, брат рисовал, танцевал, показывал фокусы, участвуя в школьных концертах и смотрах-конкурсах художественной самодеятельности. От этих смотров остались похвальные грамоты и призы – книги с соответствующими надписями на первой странице. В моей памяти запечатлелся школьный выпускной бал Жени – по окончании им восьмилетки. Наш выпускник должен был тогда играть на аккордеоне. Как и все классные товарищи, он вырядился парадно: надел новый серый костюм, белую рубашку, блестящие туфли-лодочки, галстук. И надо же!.. Перед самым началом бала кто-то случайно столкнул стоявшую на школьной парте чернильницу, и та каким-то образом скатилась прямо на сидевшего за партой брата, испачкав чернилами и пиджак, и брюки, и галстук, и рубашку – белую! Бросились отстирывать, отжимать, отглаживать… Да где там! Побежали домой переодеваться. Новый вид брата после переодевания был, естественно, уже не «новым», и праздничное настроение тоже стало отнюдь не «праздничным». Но играл Женя в тот вечер блестяще, как всегда, с вдохновением, играл свои самые ударные, «козырные» пьесы! Особенно лихо у него получалась (и воспринималась на ура) пьеса «Карусель» немца Альберта Фоссена, ставшая известной у нас в 50–60-е годы по обработкам Б. Тихонова, Ю. Шахнова и Е. Выставкина. Во время исполнения пасодобля «Рио-рита» все стали танцевать. Девушки-выпускницы пели под Женин аккомпанемент песни из репертуара Капитолины Лазаренко и Гелены Великановой, а ребята больше специализировались на репертуаре Дмитрия Гнатюка и Рашида Бейбутова.

Замечу относительно выпускных вечеров, что и на училищном подобном мероприятии не обошлось без казуса, а после окончания института вообще была «эпопея» с получением диплома – красного, и притом досрочного. Во времена, когда всё в жизни социалистического общества было строго плановым, попытки выйти за рамки цикла, идущего своим чередом, могли обернуться массой неприятностей. Внутри учебных же циклов замыкались процессы, связанные с планированием единиц выпуска и, соответственно, набора, с распределением на работу и призывом на срочную службу в армии, с лимитированием целевых направлений на стажировку и рекомендаций в аспирантуру… Компромиссно институтские проблемы брата утряслись. Вот только выпускные торжества обошли Мартынова стороной.

А упомянутый выше казус на вечере, посвящённом окончанию музучилища, заключался в следующем. До этого вечера Женя никогда не брал в рот спиртного: не тянуло и, потом, средств для разгула не было. Нужно отметить и тот факт, что негативные последствия выпивок мы с ним часто лицезрели на примерах с соседскими мужиками – сначала дружно чокавшимися, затем дравшимися, потом попадавшими в милицию, медвытрезвитель, больницу, а то и тюрьму. Да и пример отца, выпивавшего редко, по праздникам, но затем долго болевшего вследствие язвы двенадцатиперстной кишки, не принимавшей алкоголя, нам тоже служил хорошей иллюстрацией. Но выпускной вечер с банкетом, где даже педагоги уговаривали: «Сегодня, Женя, можно», – видать, заставил выпускника-отличника забыть о красочных примерах.

В результате брату после нескольких рюмок разнородного зелья стало так плохо, что его привели домой под руки уже через 2 часа после того, как он заверял родителей:

– Приду, наверно, утром, так как гулять собираемся с педагогами до рассвета. Не волнуйтесь, всё будет хорошо. Спите спокойно.

Гуляли до утра уже без Мартынова, а он всю ночь и даже следующий день отмечал, извиняюсь, рвотой и минеральной водой. Через пару дней товарищи-выпускники участливо смотрели на Женю, отходившего от отравления, и сочувствовали: мол, надо же – играть, дирижировать и даже сочинять он научился, а науку «водку пьянствовать» пока ещё не постиг.

Тот 1967 год был в Жениной судьбе, возможно, самым ответственным, фундаментальным. Год успешного окончания училища, год поступления в Киевскую консерваторию, год перевода в Донецкий музыкально-педагогический институт. А также год первой юношеской любви, о которой Женя мало впоследствии вспоминал и мне ничего о ней не рассказывал. Ничего, за исключением одного случая, когда брат пригласил свою девушку в кафе-ресторан, а в конце вечера денег расплатиться с официанткой вдруг не хватило (хотя вроде ничего особенного, как говорил брат, они не заказывали).

По этому поводу Женя шутил:

– Что с меня взять? Артист. Клоун. Затурканное детство было: жужелку[17] с голоду ел.

Я тоже оказался однажды в подобной ситуации. Действительно, приятного мало – «облом». И хоть недостающие 3 рубля добавила моя дама, мне было так неловко, что больше я с ней встречаться не мог и с тех пор её не видел… О Жениной девушке знаю лишь то, что она была красива и, как говорили другие, намного «опытнее» своего кавалера, что до брата за ней ухаживало немало парней, хотя по возрасту она была не старше Жени. Ещё, помню, товарищи убеждали влюблённого маэстро, что его пассия ему не подходит почему-то. Я же, мерзавец, умудрился однажды в Женином учебнике найти фотографию любимой им девушки, а потом свою находку продемонстрировать брату при родителях…

1967 год был примечателен ещё одним фактом в биографии Евгения Мартынова. Об этом факте даже в городской газете «Вперёд» упоминалось. О нём также свидетельствует грамота от 14 апреля 1967 года, которой был награждён студент дирижёрско-духового отделения АЕМУ за занятое им 1-е место в конкурсе на лучшее исполнение произведений советских композиторов, посвящённом 50-летию Октября. Женю не раз уже до того награждали почётными грамотами за отличную учебу, активное участие в общественной работе, успешные выступления на смотрах самодеятельности. И вот теперь – первый в жизни профессиональный конкурс (хоть и в рамках училища), где наряду с произведениями выдающихся композиторов – Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Глиэра, Свиридова – были исполнены сочинения Евгения Мартынова! Два своих сочинения брат исполнил на конкурсе: Романс для кларнета и фортепиано и Скерцо для кларнета и фортепиано. Аккомпанировала автору его же педагог по общему фортепиано В.Н. Добрянская. Успех был такой, что присутствовавшие на конкурсе местные и иногородние кларнетисты тут же изъявили желание взять сочинения молодого композитора в свой репертуар.

Да, эта скромная, кажущаяся незначительной победа была первой в ряду последовавших за ней всё более громких конкурсных побед. Она помогла «способному студенту» поверить в свой композиторский талант, позволила начинающему артисту впервые вкусить радость признания.

Глава III

– Вы кого-нибудь ищете? – прерывает мои воспоминания женский голос.

Я вглядываюсь в черты лица молодой женщины, направлявшейся с ведром в руках к водопроводной колонке и окликнувшей меня.

– Да как вам сказать?.. Я жил здесь когда-то. Вот в этой квартире № 7, на Куйбышева, 11, – отвечаю я, пытаясь вспомнить имя этой женщины, которую я знал ещё девочкой.

– A-а! Вы Мартынов, Юра… Видели вас по телевизору. В гости к нам или с концертом? Ой, я сейчас Любу позову, Коваленко! Она должна быть дома.

Вот уже собралась небольшая компания вокруг меня, и всё чаще произносится фраза: «А ты помнишь, как?..»

Удивительно: этот маленький дворик и две маленькие комнатки, которые навсегда в моей памяти остались как «наш двор» и «наш дом», мало изменились, но сильно состарились, одряхлели и как-то совсем уменьшились в размерах. А некоторые наши соседи до сих пор, со времени окончания войны, живут здесь, растапливая углём печку, таская вёдрами домой воду, ходя в общий туалет на улицу.

– А помнишь, как твой брат решил закаляться и попросил нас потихоньку лить ему на спину из ведра холодную воду?

– Да. А мы вместо «потихоньку» вылили на него сразу всё ведро. На том закаливание и закончилось.

– А помнишь, как Женя рассказывал про нашего кота Кыню?

– Ну так!.. Идёт Кыня, смотрит: мужики несут корыто, вдвоём несут, тяжёлое. «Видно, сардели в корыте, колбасы», – думает Кыня (уж очень ему нравились не только сардели и колбасы, но и кожурки от них). Кыня поднимает хвост трубой, шагает навстречу мужикам, начинает тереться об их штаны, путаясь в ногах и мешая идти. «Ну, наверно, сейчас отвалят мне по-барски», – предвкушает котяра и мурлычет всё сладострастней. А в корыте-то дед Гулян с сыном Иваном воду несли, только что из-под колонки, холодную. Нечаянно Гулян возьми да наступи на кота, Иван тоже вдруг споткнулся, поскользнулся, и оба – «шарах» вместе с корытом на землю! Прямо на бедного Кыню! Тот сарделей ждал, а получил потоп на голову, нагоняй из брани и камней и долгую опалу… С тех пор Кыня, а также другие коты – свидетели потопа и погрома, – как только завидят корыто, сразу разбегаются по закоулкам, издали наблюдая за тем, что будет происходить с жутким сосудом и вокруг него.

Женя свой рассказ разыгрывал для слушающей детворы как эстрадный номер – с мимикой и жестами, словно имитируя голоса и эмоции кота Кыни и деда Гуляна, называвшего Кыню после описанного случая не иначе как «сукин кот». А корыта и большие тазы, кстати, тогда для всех, обитавших в подобных дворах, были почти самыми необходимыми предметами домашней утвари. Летом, в жару, эти посудины наполняли водой, ставили на солнце, и дети (да и не дети тоже) полоскались в них, получая «океан» удовольствия. Не обделены таким «океаном» были и мы с Женей.

– Юрка, а помнишь, как мы воровали груши и абрикосы у Шумнихи?.. Помнишь, как однажды мы никак не могли достать или натрясти абрикосов, а дядя Гриша, твой папа, случайно увидел, как мы мучаемся, сам перелез через забор и стал трясти ветки, пока Шумниха не выскочила? Так мы потом втроём от неё убегали!

– Да, было такое. Отец был парень заводной, с огоньком.

– Царство ему небесное…

Шумниха, рассказывали, была якобы из помещиков и потому имела большой кирпичный дом, в отличие от всех, живших в округе. Кроме того, на её участке, огороженном забором, росла очень «породистая» груша, обильно плодоносившая и искушавшая многих на воровство. Росли вокруг дома Шумнихи также вишни, слива, абрикос (уже упоминавшийся), тернослив, ягоды и очень красивая персидская сирень густо-фиолетового цвета. Трудно было «старой помещице» отбиваться от мальчишек и пьяниц. Если первые перелазили к ней через забор в большинстве случаев за приключениями, как участники азартной игры, порой даже с игрушечными автоматами и пистолетами, то вторые (то есть пьяницы) лезли за закуской или за «сельхозтоваром», который надлежало затем продать около овощного магазина, чтобы купить бутылку. Маленькая чёрненькая собачка, бегавшая по «помещичьему подворью», никак не справлялась со сторожевыми обязанностями. Помню, сосед дядя Витя полез однажды с большой сумкой на грушу, будучи уже «под мухой» (то бишь под хмельком), да сорвался с дерева, ушибся и весь исцарапался до крови. Его пустая сумка зацепилась за сучок и осталась висеть на дереве.

Вернувшись ни с чем, дядя Витя, заливаясь пьяными слезами, назидательно поделился жизненным опытом с нами, следившими из-за забора за его отчаянной вылазкой:

– Видите, ребята?.. – он показал нам свои грязные, поцарапанные, дрожащие руки. – Всё в жизни трудом и кровью достаётся! Жизнь – это тебе, брат, не «Евгений Онегин». Вот так-то!..

Да, получается, что и «воровать» я впервые пошёл… с братом. А вернее, с ватагой его друзей-товарищей, где я был самым младшим, и потому кличка у меня была – Малый. Этот Малый в играх старших друзей всегда или на «шухере» стоял, или на воротах. На воротах – это когда играли в футбол на одни ворота: команд было две, а ворота одни, и вратарь один.

– Держи, Малый! – кричат «динамовцы» (якобы киевляне).

– Отбей, Малый! – требуют «горняки» (якобы дончане).

– Эх, если б не Малый, мы бы точно выиграли!..

– Да если б не Малый, мы бы вас вообще в сухую разложили!..

Так вот, про воровство. Женя, как уже говорилось, одно время занимался фокусами – лет до двенадцати. И дворовые товарищи хорошо знали это его пристрастие помимо музыки. Тёзка брата, Жека Савельев, предложил как-то идею – соорудить механизм для срывания груш, яблок, слив… без перелезания через забор.

Глубокомысленно глядя в Женины глаза, Савеля изложил свои соображения:

– Вот смотри, Жека: палка длинная у меня есть, присобачим к ней мешочек. И теперь нужно, чтобы груши как-то обрывались или подрезались – и падали в этот мешочек…

– Надо подумать, – протянул брат, – идея хорошая… Слушай… а проволока у тебя есть? В длину палки, не очень толстая?

– Найдём.

– …Тогда, кажется, я придумал.

Как всё гениальное, изобретение было примитивно простым. К палке, метра три длиной, на самом конце приделали сумочку из мешковины, над этой сумочкой к той же палке крепилась проволочная петля, проволока тянулась к противоположному концу палки, и, если за конец проволоки потянуть, петля на другом конце затягивалась. С помощью такого прибора можно было срывать фрукты с деревьев, стоя на заборе и даже за забором, а лучше всего – сидя на крыше дома или сарая. Испытания прошли настолько успешно, что фронт действий уже не ограничивался Шумнихиными деревьями. Рядом был большой сад Самохвалова. А там чего только не было! Двое ребят влезали на крышу сарая Савельевых и оттуда удили едва начинавшие поспевать персики, райки, вишни, черешни из самохваловского сада. Один подносил палку к спелому, красовавшемуся на солнце фрукту таким макаром, чтобы тот прошёл сквозь петлю и оказался в сумочке, а другой тянул на себя проволоку, затягивая петлю и перерезая, передавливая или просто обрывая проволокой хвостик, на котором висел фрукт. Забавно, что в этих акциях принимал участие и Самохвал-младший, Юрка, воруя фрукты из собственного, по сути, сада.

Братва торжествовала:

– Молодцы Жеки! Это Савеля с Мартыном придумали!..

Торжество наше, впрочем, длилось недолго: до тех пор, пока во время промысла с этой чудо-палкой ребят не застукал сам хозяин-садовод, весьма строгий мужик.

– А иначе и быть не могло, – сокрушался я. – Ведь Кулинич с лысым Бакатиным полезли на крышу сами, на шухере никого не было и вообще без спросу Савелино удилище взяли!

Я, как «профессиональный шухарик», чувствовал себя почти оскорблённым: полезли на дело, а меня «на стрём» не поставили…

– Ой, Юра! – раздался старческий болезненный голос. – Дай же я на тебя хоть посмотрю.

Осторожно ступая по скрипящим, давно не крашенным половицам, вглядывается в меня слезящимися глазами тётя Поля. Та самая, которую я запомнил ещё в четырёхмесячном своём возрасте, когда она ко мне в люльку положила недавно родившуюся Любку.

– Когда-то Жене сватали нашу Валю, тебе – Любу, да вы все поразъехались… А мы вот так свой век здесь и доживаем. Болеем и ни на что уже не надеемся.

Яркая победа «цветущих яблонь» в Братиславе раскрасила перспективы счастливого автора-исполнителя в радужные тона и вознесла его сияющий лик на обложки иностранных журналов

Пытаюсь сказать что-нибудь весёлое, но шутки мои звучат не в тон грустному, болезненному взгляду тёти Поли.

– Что же случилось с Женей?.. Мы, как услышали, не поверили. Его ведь так все любили! Молодой, красивый! Голос какой! Песни!.. Я так плакала! И сейчас вот плачу…

Мне с трудом удаётся на короткое время перевести разговор в другое русло: глаголю что-то о политике, Ельцине – Кравчуке – Баркашове – Анпилове… Но эта тема слабо объединяет нашу компанию, к которой присоединяются новые, незнакомые мне люди, – и сам собой разговор возвращается к «дворовой» тематике.

– Юра, а ты помнишь, здесь жила Параська Цехова?.. Они съехали, их комнату теперь мы занимаем.

– Сколько она у всех крови попила!

– И про Женю сплетничала, когда он в училище учился. Знаешь?.. Говорила: «Ну какой из него артист? Он же бескультурный, воспитания никакого – улица! Ещё вчера с другими хулиганами в футбол гонял и в чужие сады лазил, а теперь хочет артистом стать».

– А когда Женя в консерваторию поступил, ходила шептала всем в уши: «Не верьте, никуда он не поступил, даже не ездил. В Киеве такие, как он, не нужны».

– И когда по радио первый раз передавали Женины произведения… Ну когда он лауреатом на конкурсе каком-то в училище стал, помнишь?.. И тогда всем лапшу вешала: «Не верьте, это не он сочинил. Нету, что ли, композиторов настоящих? Это Бетховен сочинил, а он за своё выдал. Точно, точно, я вам говорю!..»

Интересным человеком для нашего двора была Парася. Непростым. В противовес вышеприведённым словам, при встречах с мамой или отцом она напевала совершенно иное:

– Ниночка, нам надо с вами дружить, ведь мы с вами интеллигентные люди – не такие, как эти все… И Женя, по всему, настоящий интеллигент, культурный человек, образованный – талант!.. Неужели это он сам сочинил и сам играл?.. Очень хорошо! Мне так понравилось! Правда!.. Я всегда говорила, что Жене нужно в столицу ехать, здесь ему делать нечего!

Через стену от нас жила Демьяновна. Тоже очень примечательный экземпляр, но попроще и поскандалистей. Причём не любили её, наверно, все во дворе. За то, что муж её полицаем при немцах был; за то, что первой вышла встречать оккупантов с хлебом-солью; за то, что очень жадной была; и ещё за многое-разное, конкретное для каждого. Ну так эта Демьяновна вообще требовала выселить Мартыновых из дому и прогнать со двора, потому что «с ними пришли все беды». Едва Женя начинал заниматься на аккордеоне или кларнете – тут же стук в стену и возмущённый крик на весь двор!.. Еле-еле угомонили её. Товарищеским дворовым судом.

А вообще-то стук в стену, потолок, пол, по отопительной батарее или балкону сопровождал Женю до конца жизни, как, между прочим, и меня сопровождает всю жизнь. Очень забавно порой слушать восхищения сочинённой музыкой или её исполнением, осознавая, что на домашнее музицирование услышанные комплименты, увы, никогда не распространяются. Жильцам-соседям не мил ни Бах, ни Моцарт, ни Мартынов, ни Кобзон. Возмущённый стук требует «покоя» и «прекращения безобразия»… Помню, искал я как-то квартиру в Москве (я в течение десяти лет после консерватории и армии снимал жильё, сменив за это время 10 квартир). Мой и Женин приятель, телережиссёр, нашёл для меня (через третьи уши) неплохой вариант. Поехали мы с ним на «смотрины» к хозяевам.

– Вот, знакомьтесь: Юрий Мартынов, композитор, музыкант, очень аккуратный, порядочный человек. Кстати, брат вам хорошо известного артиста – Евгения Мартынова, – начал заливать телережиссёр.

Но его тут же оборвали:

– Музыкант? Композитор?.. Не-ет, нам здесь никакой музыки не надо! Да ещё и брат Мартынова?! Нет, нет! Братья Мартыновы, к ним придут сёстры Ротару! Пьянки-гулянки, бордели! Нам только этого не хватало.

– Как вам не стыдно! – пытался было возразить мой приятель. – О каких борделях вы говорите?

Но в ответ железно:

– Нет-нет! Концерты мы и по телевизору посмотрим. Извините уж, если что не так, но артисты нам не подходят. Мы хотим кого попроще и, самое главное, потише.

Я тогда, слушая эти речи, только улыбался, потому как с таким отношением к себе и своей творческой касте давно уже смирился. Женя снимал жильё до 1978 года, будучи популярнейшим человеком (напомню: «Баллада о матери» сделала его известным в 1974 году, «Братиславская лира» была в 1975-м, «Золотой Орфей» – в 1976-м, уже звенели вовсю «Лебединая верность», «Яблони в цвету», «Алёнушка», «Я тебе весь мир подарю», «Письмо отца», «Отчий дом», «Соловьи поют, заливаются…»). И при такой любви к нему и его творчеству приходилось уверять хозяев, что никакой музыки в доме не будет, – и её практически не было.

Хотя, если честно… Я ведь тоже, когда был совсем маленьким, не любил Жениных музыкальных занятий.

Стоило ему достать аккордеон, я устало выдыхал:

– Начина-а-ется… Только и слышно.

Это ничем не примечательное изречение превратилось затем в игру. Изволь я в очередной раз произнести: «Начинается», Женя тут же быстро вставлял: «Только и слышно». Мало того, вскоре, беря аккордеон, он первый, не дожидаясь меня, объявлял: «Начинается!..» Мне же оставалось успеть выпалить хотя бы окончание моего глупого фразеологизма. В конце концов, спустя пару недель с начала этой игры, я уже вообще не успевал вовремя и быстро проговорить ни начала, ни конца скороговорки.

Брат же её выстреливал, как автомат, смеясь и дразня меня:

– А я быстрее! Ты так не умеешь!..

Когда мне исполнилось 9 (целых 9!) лет, купили мне пианино «Украина». Поздно, конечно, купили. Но собрать деньги раньше не удавалось, а Женя убеждал родителей:

– Не нужен Юрке ни кларнет, ни баян, ни аккордеон! Нужно, чтобы он сразу учился играть на фоно и не переучивался потом, как я, пятьдесят раз.

Женин педагог по фортепиано Вера Николаевна Добрянская, о которой я уже вспоминал, потом рассказывала мне:

– Пришёл Женя однажды весёлый, улыбающийся и говорит: «Поздравьте меня. Мы купили пианино. Брат будет учиться!»

Как только привезли домой пианино, набежали ко мне друзья-подружки по двору и улице и давай упрашивать что-нибудь сыграть. Я же только отнекиваюсь: мол, ничего, кроме «Баха», играть не умею, а Бах, простите, «вам не понравится». Стали просить меня сыграть хотя бы Баха.

Пришлось сесть и с серьёзным видом изображать игру «Баха», нажимая на какие попало клавиши и изредка спрашивая:

– Дальше играть или хватит?.. А то симфония очень длинная…

Как говорится, выкрутился «на арапа». А вот Женин сын Серёжа начал играть такого «Баха» уже с двухлетнего возраста: хлопал кулачками и ладошками по клавиатуре рояля и с интересом наблюдал за тем, как мы восхищаемся и просим играть «сонату-клепату» дальше. На этом мы с Женей решили не останавливаться и научили Серёжку играть «Што-ж-такбвича» и «Педерйка Шатена». Если для исполнения «Што-ж-таковича» нужно было тарабанить по клавишам в самом нижнем регистре фортепиано, то «Мазурики Педерйка Шатена» исполнялись аналогичным образом, но в самом верхнем регистре. Однако вершиной исполнительского мастерства двухлетнего музыканта стала интерпретация им «Мимонотностей Пердея Саркофьева». Для исполнения «Пердея» нужно было клепать по клавишам поочерёдно то левой, то правой рукой: левой – левее от центра клавиатуры, правой, соответственно, правее. И наконец, после «Мимонотностей» Серёня на бис мог сбацать «Марш бригады кому-нести-чего-куда». Техника исполнения этого марша требовала бития по клавишам одновременно двумя руками, поступью от нижнего регистра к верхнему и обратно. Приношу извинения читателю за использование консерваторского каламбура в названиях Серёжкиных композиций: никакого оскорбительного смысла в слышимые аналогии с именами композиторов-классиков не вложено – ни нами с Женей, ни музыкальным студенчеством, сочиняющим подобные каламбуры в изобилии.

Правда, и на этом наши с братом педагогические амбиции не были удовлетворены, и «воспитание» юного музыканта продолжилось. По мере своего взросления под нашими чуткими наставлениями Сергей Евгеньевич стал постигать, что Бах именуется «Бахом», потому что требует соответствующей манеры исполнения: по клавишам с размаху – «бах», ещё раз «бах»!.. Брамс получается от перекатывания кулаков по клавиатуре (вроде arpeggiato, по-итальянски) – «браме», «браме»… Глюк – это обычное хлопанье ладонями по клавишам фортепиано в верхнем регистре: «глюк», «глюк»… Если же клавиши, или ещё что-нибудь, просто «скрябать» пальцами (правильнее сказать, скрести ногтями), – вот тебе и Скрябин собственной персоной! А когда звукоизвлечение производится локтями, наваливаясь на рояль всем корпусом, то сам собой выходит Римский-Корпусов. Это, оказывается, и вся музыкальная премудрость!.. Можно во время подобных экзерсисов листать ноты или книжку, стоящие тут же на пюпитре, а то и лежащие прямо на клавиатуре, – «лист», «лист», ещё «лист» – зазвучит, как вы, наверно, догадались, музыка маэстро Листа. Наибольших усилий требовало исполнение Шумана, ибо чем больше шума будет производиться за роялем, тем Шуман, сами понимаете, получится убедительней. На десерт и для гостей уместно было поиграть «Чай-коф-ского»: когда все вокруг с удовольствием попивают чаёк или кофеёк, почему бы не окунуться в эдакую ухоласкательную музыкальную идиллию!..

Да, как говорят в народе, чем бы здоровые дураки ни тешились, лишь бы не напивались да морды друг другу не били!

Глава IV

Я оглядываю ещё раз миниатюрный палисадник вокруг крыльца бывшей когда-то «нашей» квартиры и удивляюсь: каким образом здесь 30 лет назад умещались две вишни, слива, абрикос (мы его называли по-девичьи – абрикоска), кусты крыжовника, смородины, малины, грядки с клубникой, луком, петрушкой и прочей зеленью и цветами. А Женя помнил и то, что здесь даже маленький курятник был…

Обречённо догнивают деревянный столик со скамейкой и маленький заборчик, поставленный здесь ещё отцом. Всё некрашеное, неухоженное и уже совсем чужое.

А под этой скамейкой я в детстве хоронил воробьиных птенцов, которые почему-то очень редко вырастают в неволе. Выпавших из гнезда воробышков я подбирал около швейной фабрики на нашей же улице. Летом под черепичной крышей фабрики в воробьиных семьях подрастало голосистое потомство: самые нетерпеливые и балованные из птичьих подростков дочирикивали своё детство в траве или на асфальте, где их подбирали мальчишки. Были у меня и стрижата, но также мало кто из птенцов в конце концов улетал. Хотя я им уделял очень много внимания: мух ловил и прямо в клюв засовывал, хлебными крошками и пшеном кормил, из ложки водой поил.

На Женины вопросы, зачем я дома собрал целую «птенцеферму», я сухо отвечал:

– Не твоё дело. Дудишь – и дуди себе…

Но птенцы умирали, и я, пряча слёзы от родителей и брата, бережно укладывал их в жестяные коробки из-под леденцов или консервов и закапывал под скамейкой.

Невольно сопоставляя картины зримой мною нынешней разрухи с цветущими, красочными воспоминаниями о детстве, я чувствую в душе сопоставления иных – более крупных – временных параллелей. Ничтожное состояние духа и плоти нынешней Руси и Славянского Рода не может быть принято душой руса, хранящей в генной памяти прошлых земных воплощений славу легендарных Арконы и Вагрии, Ванетии и Скифии, Антии и Русколани, Айрианы и Гипербореи.

Как-то в начале перестройки мы с Женей в компании с бывшим разведчиком, подполковником КГБ, делились своими размышлениями о происходящем.

Вникая в наши музыкально-интернациональные проблемы и, в свою очередь, предрекая скорые проблемы глобально-национальные, «экс-резидент», разоткровенничавшись, сказал тогда, хоть и придал сказанному форму шутки:

– В юности все мы были интернационалистами. Но, замечая, как по мере продвижения от периферии к центру русые волосы всё более «жидеют», буква «Р» всё труднее выговаривается, а вокруг тебя всё плотнее армия мутантов непонятных мастей, невольно задумаешься: является ли Россией то, что «Россией» называется…

Шутки пусть остаются шутками. Но и брата всегда волновал вопрос: «Где она, Россия?» На земле ли, в небе ли? В крови или в душе? Где она?.. И что есть ОНА в творчестве?..

Женино и моё поколение – это дети послевоенного времени. Потому в нашем дворе и в нашем доме очень часто звучали рассказы о войне: о фронте, ранениях, оккупации, эвакуации, партизанах, героях, предателях… И самой популярной игрой у нас была игра в войну. Взрослели дети, совершенствовалось и их «оружие». Мы делали порох из гремучих смесей – серы, марганца и ещё чего-то, что под руки попадалось, – где-то доставали настоящие патроны, мастерили различные взрывпакеты, «бурячки», самопалы. Но чаще всего стреляли «из карбида», который воровали на электростанции поблизости. Куски карбида бросали в бутылку, наливали в неё воды, затыкали покрепче пробкой и ждали, когда рванёт. Навыки всего этого получали от старших товарищей: братьев Янкулов, Витьки Пастущака, Тумбы Юхансона… Надо сказать, что Женины сверстники более успешно прошли этот этап отрочества: никого из них… не убило и не ранило. А примеры трагедий от подобного баловства были, и мы их сами хорошо знали. Менее благополучно стрельбы закончились для меня и моих сверстников. Хотя (слава богам!) в конечном итоге обошлось без жертв.

Это случилось в знаменательном для нас 1967 году. Женя недавно приехал из Киева, успешно сдав вступительные экзамены, и занимался дома на кларнете. И вдруг июльский солнечный день словно треснул от оглушительного взрыва! Мама после рассказывала, что чуть кастрюлю с молоком не уронила в тот момент на пол. А Женя, прервав занятия, произнёс:

– Вот что карбид делает!.. А где Юрка?..

Все жильцы нашего и даже соседних дворов выскочили на улицу, стали звать своих детей-внуков. Но дети-внуки обнаружились не сразу, а выходили из-за сараев медленно: окровавленные и перепуганные, тут же расхватываемые родителями. Самым последним обнаружился Юрка – организатор «громкого мероприятия», пострадавший от него едва ли не больше других.

В Киеве. Весна 1976 г.

К взрыву готовились тщательно: бутылку из-под шампанского нашли, несколько пробок перепробовали, решили пробку даже проволокой закрепить, помимо карбида насыпали в бутылку извести, вместо воды использовали… свою мочу, так как в ней вроде бы аммиак есть. Бутыль не взрывалась минут двадцать. Бросали в неё камни издали – не помогало. Стали подходить поближе. Совсем близко…

– Она, наверно, не взорвётся.

– Да. Вот я её даже буцаю – и ничего.

– Ой, а горячая! В руки не возьмёшь!

– A ну, дай-ка плюну на неё.

Шарик слюны, шипя, как на раскалённой печи, прокатился по бутылочной глади. Я тоже плюнул, но в «цель» не попал.

Набрав слюны побольше, я наклонился почти к самой бутылке, едва успев произнести:

– Смотрите, как зашипит сейчас…

Взрыва, который раздался сию же секунду, мне почему-то услыхать не довелось. Следующее, что возникло в сознании, – смутный внутренний вопрос: сон это или нет? Я лежал на спине, в ушах стоял не то свист, не то звон, в глазах – неопределённые ощущения режущего яркого света, пробивающегося сквозь что-то, мешающее смотреть. Не понимая, что произошло, я встал и больше услышал, чем увидел Любку, выбежавшую из-за угла сарая прямо на меня, пытающегося сориентироваться.

Увидав меня, она вдруг отступила назад и испуганно воскликнула:

– Ой, Юрка!..

Факт того, что после данного возгласа она тут же с перепуганным стоном убежала, вернул меня в осознание места, времени и действия. Именно в тот момент я вдруг испугался, не зная пока, чего именно. Уже двоих ребят подхватили на руки (пострадавшие оказались сильно, но неопасно обсыпаны стёклами, зато вид имели от обилия кровоточащих ран, по рассказам, очень впечатляющий), уже Любке перевязывали руку (у неё была большая рана: горлышко бутылки буквально вырезало кусок мяса на плече до кости)… Как тут, с вытянутыми вперёд руками, весь в карбиде и местами в крови, с перепуганным «а-а-а» выходит из-за сараев Юрка. То есть я. Отец с мамой – меня под руки и, как на крыльях, – домой. Дальнейшее было ещё менее приятно: промывания глаз, машины скорой помощи, вытаскивания стёкол, больница, поликлиника, капли, мази, уколы (особенно в вену!), братние успокоения и сочувствия… Две недели из-за боли вообще глаз открыть было невозможно. Затем ещё две недели – в двух Жениных солнцезащитных очках, при закрытых ставнях в доме… Эх, да что болезни вспоминать! Хранят нас боги – и низкий поклон им за это! Всё в результате завершилось как нельзя лучше.

Врачи говорили:

– Крупно повезло тебе, диверсант. Всё лицо в стёклах, глаза засыпаны и обожжены карбидом, а зрачки остались невредимыми! Больше стрелять не захочешь. И то уже хорошо.

Однако не все игры нашего с Женей детства были военными, футбольными, рыбацко-водными или воровскими. Фантазия Жениных сверстников активно работала и в жанре розыгрышей. До сих пор с улыбкой вспоминаю, как сидит братва на одной стороне улицы, а через дорогу на другую сторону – до тротуара – протянута нитка, и к нитке привязан кошелёк. Идут по тротуару люди: глядь – кошелёк лежит, толстый такой. Они его – хвать, а он из-под руки – прыг. Они его ногой – топ, а он снова – шмыг. И тут раздаётся дружный хохот мальчишек:

– Дядя, хватай! Там червонец лежит!..

Если дядя или тётя всё-таки умудрялись кошелёк схватить, то внутри кошелька их ждал не червонец, а кое-что, неприятно пахнущее. За нитку все хотели подёргать, потому дёргали по очереди. Но получалось хорошо не у всех. Лучше, чем у других, получалось у Савели и Мартына. У них доставало выдержки и «чувства нитки», чтобы дёргать вовремя и с надлежащей силой.

Хорош был и розыгрыш с кирпичом. Обычный кирпич заворачивали в красивую (лощёную или целлофанированную) бумагу, перевязывали цветной ленточкой, а под ленточку клали открытку с поздравлением (или писали прямо на бумаге, в которую заворачивали кирпич).

Надписи-поздравления были примерно следующего содержания:

Дорогая Циля! Поздравляю тебя с днём рожденья! Желаю счастья тебе, Соломону и маленькому Гершику! Прими в подарок от нас с Сарой этот радиоприёмник. Крепко целую. Твой брат Мойша.

Сей «радиоприёмник от Мойши» подбрасывался, подобно кошельку, то ли на тротуар, то ли на скамейку. А с другой стороны улицы, через дорогу, сидела ватага пацанов и ждала, когда кто-нибудь клюнет. Ждать долго не приходилось. Вскоре объявлялся «хозяин» кирпича и «ничтоже сумняшеся» забирал его, никого вокруг не стесняясь и вдохновенно доказывая нам, гогочущим, что он и есть тот самый Мойша (даритель) или что он друг пьяного Мойши, потерявшего свой кирпич – подарок Циле. Отмечу также, что, обладая красивым почерком художника, поздравления Циле писал обычно Жека-Мартын, хотя диктовщиками нередко были наставники постарше – Бэм, Толька-Мустыль или Толька-Михей.

Часто использовали для поднятия тонуса ещё одну забаву. На какой-нибудь тропинке выкапывали небольшую ямку (где-то 30 на 30 см). В ямку наливали воды, добавляли ещё какой-нибудь гадости (место которой в канализации), сверху прикрывали картоном, затем присыпали землёй, травой, листьями – чтобы было не заметно. Дальше всё аналогично предыдущим сериям: компания усаживалась где-нибудь поодаль и затаив дыхание ждала, когда проходящий по тропинке человек угодит ногой в эту яму-западню. Вроде бы ничего особенного, но, если всё получалось, как предвкушалось, устроители заряжались на целый день хорошим настроением, было чем перед другими похвалиться, – в общем, всем становилось от содеянного «хорошо и приятно». Правда, как сказать… Приятно было не всегда.

Однажды мы долго ждали несчастного прохожего, но никто почему-то по нужной тропинке не шёл, а если кто-то и проковылял, то без всяких для себя происшествий. Что делать?.. Пошли мы туда сами.

– А где же западня?

– Да не тут! Вот здесь где-то.

– Нет же, я помню, что около дерева.

– Вот чёрт! Ветер все наши листья посдувал, что ли?

– А может, не у этого дерева совсем?..

Наверно, если б я сам тогда в нашу яму хорошо – всей ступнёй по щиколотку – не вляпался, не нашли бы мы её: так искусно замаскировали. После случившейся оказии тяга к этой игре у меня пропала, да и у других не появлялась более.

Очень динамичной и азартной была командная игра в «поливалки». Играли в неё только летом, когда жара была нестерпимой. Делились на две команды, брали вёдра, бидоны, тазы – у кого что было, – наполняли их водой из колонок, которые до сих пор питают влагой не один двор на улице, и начинали обливать соперников. Победившей считалась та команда, которая раньше обливала всех своих противников водой с ног до головы. Облитые из игры выбывали. Получалось удивительно весело: догонять и убегать приходилось с посудинами в руках и водой, самому от других лейщиков защищаться, а при неудачной атаке снова бежать к колонке за водными боеприпасами…

Пожалуй, у всей уличной ребятни, и у Жени тоже, были шарикоподшипниковые самокаты, роликовые и ледовые коньки на «колодяжках» (то есть прибитые к дощечкам, которые, в свою очередь, привязывались к обуви). Всё это было не заводское: на подобные магазинные товары мало в чьих семьях имелись деньги. Данный спортинвентарь производился, как правило, или самими ребятами, или их отцами в сараях, служивших и кладовыми, и мастерскими, и порой жилыми комнатами их владельцам. Разве только гоночные велосипеды сделать в сарае было не под силу никому. Но отремонтировать или собрать из двух-трёх разбитых «великов» один на ходу – это было возможно.

Женя тоже мечтал о велосипеде. Некоторые из его школьных, не бедных, приятелей имели даже совсем новенькие «лайбы», не входившие в сравнение с «самособранными» и «самоокрашенными», у которых вместо надувных камер были простые резиновые шланги. Очень хотелось брату-семикласснику покататься на своём, настоящем, а не «самопально-дворовом» велике. Купил отец Жене такой велик – «Орлёнок»!.. Однако долго кататься брату не довелось. Буквально через пару дней он врезался на своей «лайбе» в фонарный столб, сам при этом свалился, получил ушибы, порвал штаны и сделал из новенького велосипеда уродливо погнутый агрегат, который домой пришлось даже не везти, а нести на руках!

Глянул отец на виновато входящего в палисадник с «Орлёнком» в руках сына, на его порванные штаны и большую шишку на лбу и сурово сказал:

– Я знал, что этим всё закончится! Хорошо покатался!.. Пока под машину не попал, эту «бузу» надо заканчивать!

С тех пор брат за руль не садился почти 19 лет. Пока не купил себе белую «Волгу» – в тридцатитрёхлетнем возрасте.

Будучи свидетелем велосипедной «бузы» брата, решил я поспособствовать безопасности дорожного движения, дабы ещё кто-нибудь куда-нибудь ненароком не врезался. У Жени была фокусная хитрая палка, окраской похожая на милицейскую – такую, как у регулировщиков дорожного движения. С фокусами брат уже завязал, с велосипедом тоже, и рисование отступило на задний план. Занимался он теперь всецело игрой на аккордеоне. Так что палку эту он мне подарил без раздумий и колебаний. У Серёжки Михеенко, моего сверстника, жившего в квартире через стену, был настоящий судейский футбольный свисток, по свисту тоже похожий на милицейский (раньше для борьбы с правонарушителями милиционерам доставало свистка, а – извиняюсь за отклонение – по мере становления демократии службам защиты правопорядка порой не хватает не только пистолетов, собак, автоматов, но и водомётов, газовых шашек, танков и вертолётов). Вот и решили мы с соседом объединить усилия и вдвоём встать на перекрёстке, вооружившись милицейско-регулировочными принадлежностями. Помимо этого, у Серёжки была бескозырка, настоящая, и ремень матросский: дядя Толя ему подарил, отслужив срочную службу во флоте. А у меня имелась ржавая военная каска и отцовский офицерский ремень с портупеей – всё тоже настоящее. Можно представить, вид у нас – пятилетних регулировщиков, стоявших на дорожном перекрёстке в полном боевом обмундировании, – был очень внушительный! Часа два свистели мы и махали палкой всем проезжавшим машинам, мотоциклам и велосипедам, не зная толком, чего от них добиваемся: не то чтобы те останавливались, не то чтобы проезжали побыстрее. Никто, конечно, не останавливался и быстрее не ехал. Наоборот, водители сигналили нам и кричали, чтоб мы на дороге не баловались. Когда же наши родители, не найдя своих детей во дворе, увидели их посреди перекрёстка среди ревущих мотоциклов и сигналящих машин, то задали «регулировщикам» такую взбучку, что ни свисток, ни палка впредь наш интерес не привлекали! Между тем нас, непонятых и поруганных, больше беспокоило другое: кто теперь будет дорожное движение регулировать? И как оно вообще обходилось раньше без нас?.. Непонятно.

Стоя в углу, наказанный за уход далеко от дома без спроса, я виновным себя не чувствовал и на ласковые, сочувствующие предложения брата попросить у мамы прощения стойко молчал. Хочу признаться, что по мере взросления я почему-то всё отрицательней относился к Жениному вниманию ко мне, становился «настырней и противней». Играть со мной, а затем помогать в музыкальных занятиях Жене становилось труднее и труднее.

Всё чаще, будучи занят своими делами, я кричал:

– Ма-а! Он опять лезет ко мне!.. Он мешает!..

А Женя в ответ на апеллирования к папе-маме называл меня ябедой и «сексотом». Изменения моего характера, скорее всего, нужно отнести к издержкам роста, однако и в дальнейшем в моих принципах доминировало гордое «я сам», что накладывало отпечаток и на отношения с братом. Впрочем, от своей судьбы не уйдёшь: Женя во всём меня опережал, начиная с возраста, и я шёл по проложенному им пути. Сначала донашивая его одежду, а потом дописывая его незаконченные сочинения. И хотя брат внешне похож больше на маму, а я на отца, люди, лично знавшие Женю и после знакомившиеся со мной, всегда находили во мне много Жениных черт, которых сам я в себе никогда вроде не замечал…

Глава V

Простившись с родным двором и его обитателями, я ещё раз оглядываюсь на улицу Куйбышева, когда-то казавшуюся мне бесконечно большой и широкой, на старые каштаны и акации, на новые постройки… В 1992 году исполком Артёмовского Совета народных депутатов принял решение о переименовании одной из улиц города в «улицу Евгения Мартынова». Но, хоть все в городе поддержали такое решение, вопрос остался открытым: какую именно улицу целесообразно назвать именем Мартынова? Являясь свидетелем московских административно-общественных баталий, вызванных наименованиями и перенаименованиями улиц – проспектов – площадей, я как-то безучастно отнёсся к «улице Евгения Мартынова»: уж очень мне не хочется, чтобы с домов той улицы когда-нибудь снимали аншлаги и памятные доски, меняя их на другие, как это делалось в первопрестольной, где в числе недостойных оказались имена Богдана Хмельницкого и Валерия Чкалова, Чайковского и Лермонтова, Островского и Горького, Чехова и Грибоедова, Репина и Мясковского, Мечникова и Белинского… Пусть будет, как будет.

Я обхожу вокруг нашу школу № 7, заглядываю в её двор, в окна классов, где мы с Женей 8 лет постигали азы грамоты и вкушали плоды от древа познания. Школу тоже несколько раз переименовывали. Здесь, на втором этаже, есть музейные стенды, хранящие память о выпускниках, в частности о Жене. Кстати, и в музыкальном училище, и в городском музее о Евгении Мартынове собраны памятные экспонаты. Сотрудники просят меня, чтобы я им ещё чего-нибудь «интересненького подбросил, ведь люди от души интересуются». Конечно, подбросим, если интересуются. И о камышинском краеведческом музее не забудем: там не просто чтут Мартынова, – там лелеют память о нём…

Ну как, похож Серёжка на отца?..

Бабушка с внуком. 1985 г.

Словно замыкая круг, я снова направляюсь к центру города. Шагаю по улице Комсомольской, мимо народного суда, Дома ребёнка, потом поворачиваю на улицу Профинтерна, иду мимо новых девятиэтажек… И снова в моей памяти всплывают мамины рассказы о том, как в июле 1950-го переехали окончательно из Камышина в Артёмовск отец, мама и двухлетний Женя, как жили они первое время у сестры отца – Марии Ивановны, – а затем прямо в помещении Линейного суда Северо-Донецкой железной дороги. Жили, имеется в виду, ночевали в малюсенькой комнатке, служившей в течение дня работникам суда кухней и подсобкой. Здесь на одной тахте спали сразу втроём все Мартыновы. Работал в том заведении членом судебной коллегии Попов Иван Кузьмич – очень хороший человек, по словам родителей. А мама служила там же секретарём-машинисткой.

Часто, проходя мимо играющего Жени, Иван Кузьмич на минутку останавливался и спрашивал:

– Работаешь, Женя?

– Шофёлом лаботаю, – отвечал тот, вертя в руках крышку от кастрюли и издавая голосом рычаще-дырчащие звуки, похожие на рёв мотора.

– Правильно, Женя, трудись, – одобрял мальчишеское занятие член коллегии и гладил «шофёра» по голове.

И вот однажды на заседании суда слушалось очень серьёзное дело о «врагах народа и вредителях». Слушание подошло к своему пику – вынесению приговора, который в подобных делах, мы знаем, нередко доходил до высшей меры. Сердца у всех заколотились, и дыхание спёрло в ожидании оглашения приговора суда… И вдруг дверь в зал заседаний со скрипом приоткрывается, показывается детская головка и раздаётся звонкий Женин голос:

– Иван Кумиць! Лаботаешь?!

– Работаю, Женя, – после небольшой паузы устало выдыхает председательствующий Иван Кузьмич.

– Плавильно, Иван Кумиць, тлудись!..

Как говорится, и смех и грех. Женю, разумеется, хорошо отругали после этого. Поругали и тех, кто охранял входную скрипящую дверь и не уследил за ребёнком. Но, как сам Иван Кузьмич потом сознался, столь неожиданная разрядка чудесным образом помогла отвести приговор от «вышки». Ибо после того, как все в зале невольно улыбнулись, ни произнести, ни услышать самые суровые слова судебного постановления было, по-человечески, не под силу никому. Судьи усмотрели в этом определённый знак свыше и удалились снова в комнату совещаний, смягчив в конце концов свой приговор. Видать, действительно устами младенца глаголит истина.

Удивительная вещь – гены. В них фокусируется самая высшая из всех божественных сил – сила Рода, верховного божества в пантеоне арийских славянских богов. Через 35 лет после только что описанного мной случая подрастал в Женином доме его сынишка. Также играл и в лётчика, и в шофёра, так же «дырчал» и крутил руль детского автомобиля. А мы, взрослые, между делом, для забавы спрашивали его постоянно:

– Серёжа, ты играешься, да?

– Иглаюсь, – серьёзно отвечал малыш, занятый своими заботами-трудами.

– Правильно, играйся. Только смотри не балуйся, – поучали мы.

И вот в ноябре 1987 года Женя взял сына с собой в Колонный зал Дома союзов на репетицию песенного концерта фестиваля «Московская осень». Тот концерт, кстати, примечателен для меня ещё и тем, что в нём впервые моя песня значилась в одной программе с песней Жениной – «Белой сиренью». Но вернёмся к генам и Серёжке. Бегал он по залу, ходил по сцене, шастал за кулисами, общаясь с артистами, дивясь большущему барабану с колотушкой и изредка слыша в свой адрес дежурное: «Серёжа, играйся, только не балуйся!» Наконец, на сцену вышел репетировать свои песни папа. А вдоволь набегавшийся Серёня уже просто сидел в зале и устало наблюдал за происходящим вокруг.

Во время затянувшейся паузы, когда папа с дирижёром обсуждали какие-то исполнительские нюансы, в зале вдруг раздался высокий громкий голосок уставшего ждать сынишки:

– Папа! Ты иглаешься, да?!

– Играюсь, – засмеявшись, ответил в микрофон папа.

– Только смотли не балуйся! – наставил отца Серёжка, поддержанный смехом и аплодисментами оркестрантов, а также всех сидевших в зале слушателей.

…А тем временем, улыбаясь своим воспоминаниям, я прохожу мимо углового дома на улице Ленина (напротив гастронома «Донбасс»), где квартировался когда-то линейный суд, специализировавшийся на государственных преступлениях, и где Женя помог Ивану Кузьмичу вырулить дело из темноты на свет. Тут же, через дорогу, – красивое здание Артёмгеологии, где был в 50-е и 60-е годы хороший самодеятельный духовой оркестр, и в том оркестре на протяжении двадцати лет играл наш отец. А на месте нынешней бильярдной раньше стояла деревянная эстрада, и каждую субботу и воскресенье на ней выступали самодеятельные, а порой и профессиональные артисты. Именно здесь, на эстраде парка культуры и отдыха, я впервые увидел, как брат дирижирует. Ему, студенту 3-го курса, тогда было 18 лет, а мне – 9. Духовой оркестр музучилища давал открытый концерт, и мы с мамой пришли послушать и посмотреть. Помню, меня долго беспокоило то, что многие уже выступили, им вручили красивые букеты пионов, а Жени всё нет и нет: вдруг ему цветов не хватит!

Но вот ведущий объявляет:

– Увертюра к опере Лысенко «Тарас Бульба». Дирижирует Эдуард Мартынов.

– Почему Эдуард? – недоумённо спрашиваю я маму, вытягивая шею, чтобы получше разглядеть сцену и объявленного Эдуарда.

– Видно, ошиблись, – тихо отвечает мама. – Видишь, Женя вышел, давай послушаем…

Дома после концерта и успешного выступления брат объяснил причину появления на эстраде Эдуарда вместо Евгения:

– Другие имена-фамилии звучат со сцены более эффектно, гордо и громко, как у народных артистов: Марк, Лев, Давид, Артур!.. Да и в училище у нас: Лернер, Гляймер, Шульман!.. «Евгений Мартынов» как-то теряется и звучит неубедительно. Вот я и решил назваться Эдуардом – для солидности.

На что мама, недовольно вздохнув, ответила сыну своим традиционным нравоучением:

– Дурь бы хоть свою не выказывал! Восемнадцать лет уже! Поумнеть давно пора…

Городской парк культуры и отдыха 30 лет назад (в 60-е годы) был огорожен кирпичным забором со стальными решётками и выглядел совершенно иначе по сравнению со своим «правопреемником». До постройки «белого дома» артёмовского правительства исполком горсовета располагался тоже в парке – по соседству с кинотеатром «Летним», танцплощадкой, качелями и каруселями. Примечательно, что после выезда исполкома из парка вскоре исчезли с лица земли и его вышеназванные соседи, а сам парк был основательно реконструирован. Настолько основательно, что в новую парковую зону вошли церковь и церковное – а также немецкое – кладбище с «кладбищенской горой». В прежние годы эта гора зимой превращалась в место массовых саночно-лыжных «паломничеств» и не одному поколению артёмовцев-бахмутчан (до революции Артёмовск ещё с татарских времён назывался Бахмутом) дарила обилие острых ощущений и приятных воспоминаний. Приходили сюда и мы с братом кататься на санках, сделанных отцом. В памяти моей сохранилось и то, как на танцплощадке играл училищный джаз-ансамбль, а мы с мамой, стоя за железной загородкой, смотрели на Женю и слушали его «разливные» кларнетные и аккордеонные импровизации.

Сейчас на месте танцплощадки гордо расположилась железобетонная летняя эстрада, на которой довелось выступать уже не брату, а мне и новому поколению артёмовских артистов. Если зайти за летнюю эстраду и перелезть через кирпичный забор, попадёшь на центральный городской стадион «Металлург» – одно из действительно центральных мест города. Как раз таким образом (через забор), подобно нынешним мальчишкам, проникали на стадион и мы с братом. В наших «лужниках» проходили и проходят почти все крупные городские мероприятия и праздники, именно здесь летом выступали многие заезжие звёзды эстрады. И хоть на родном стадионе приходилось выступать и брату, и мне, самыми сокровенными воспоминаниями, связанными с этой ареной, остаются футбольные игры 60-х годов с участием местной команды «Цветмет», в составе которой играли любимцы артёмовских болельщиков: Костюха (11-й номер), Бардак (10-й номер), Рудя (девятка), Греческий зять (двойка), Грек (вратарь)… Очень популярен был и судья Чира – старший грек по отношению к двум предыдущим[18]. Заводская команда одно время сильно прогрессировала, выигрывала областные первенства, и болельщики даже надеялись, что вскоре «Цветмету» удастся прорваться в первую, а может, и в высшую лигу!.. Но пыл болельщиков однажды быстро охладила товарищеская игра с дублирующим составом донецкого «Шахтёра». В жаркое последнее воскресенье августа, когда в стране отмечался профессиональный праздник День шахтёра, весь стадион и мы с Женей болели за своих минут двадцать – до тех пор, пока счёт не стал 4:0 не в нашу пользу. Потом игра превратилась для всех в шутку и смех, а также демонстрацию эфемерности артёмовских надежд на высшую лигу, потому что класс игры ударного состава «Цветмета» был несопоставим даже с дублёрами «Шахтёра». Чему лучшим свидетельством стал окончательный счёт матча – 0:8!..

Начало осени. Начало учебного года. Мимо меня проходят молодые ребята с музыкальными инструментами в футлярах. Они, конечно же, направляются в музыкальное училище. Вот и я поворачиваю из парка на улицу Лермонтова и следую за ними. В течение десяти лет осень начиналась для меня с этого маршрута – сначала в музыкальную школу при училище, а затем в само училище. Четыре года ходил этим маршрутом и Женя. В наши времена занятия и в школе, и в училище начинались ровно в 8 часов утра, не так как теперь – в 9, 10, а то и 11. Являясь «совой» по своему психофизиологическому складу, я чем дальше, тем с большим трудом преодолеваю ранние подъёмы. А вот Женя, наоборот, любил «петь жаворонком». Он засветло приходил в училище, порой вообще до открытия сторожем дверей, и спускался в подвал, отведённый духовикам под «официальное место» для занятий. Женя приходил пораньше, чтобы успеть ещё и на фортепьяно позаниматься, и поимпровизировать, когда никто не мешает и не слышит. Но его игра и импровизации звучали всё уверенней и ярче и не могли быть неуслышанными. Тем более его педагогом по специальности, который однажды прямо сказал родителям об их сыне-третьекурснике:

– Вспомните когда-нибудь мои слова: Жене кларнета будет мало, его талант потребует многосторонней реализации.

Когда Женя заканчивал Донецкий музпединститут, директор училища Василий Иванович Орлов направил в ректорат института заявку на распределение выпускника Е.Г. Мартынова в родную артёмовскую альма-матер. Его просьбу удовлетворили, хотя одновременно дали отлично защитившему диплом выпускнику направление в аспирантуру. Нужно также подчеркнуть, что открытым для брата оставался тогда и вопрос о призыве на срочную военную службу. Василий Иванович подал заявку на Мартынова не совсем по своей инициативе. А дело обстояло таким образом: Женя, при посредничестве Бориса Петровича Ландаря, договорился с директором о том, что последний выпросит из Донецка выпускника Мартынова в Артёмовск, а потом отпустит «распределённого» молодого педагога на все четыре стороны. Всё шло, как замышлялось. Да вдруг случилась закавыка: директор училища в последний момент передумал отпускать Мартынова (а скорее всего, с самого начала не собирался этого делать) – уж слишком хороший и тем паче родной «кадр» поступил в его распоряжение. Дошло до скандала и угроз об обращении в министерство культуры с требованием лишить Мартынова диплома. Отношения между Женей и Василием Ивановичем ухудшились до полного разрыва.

В ответ на родительские уговоры поработать немного дома Женя коротко и твёрдо заявил:

– Я здесь не останусь!.. Я себе цену знаю.

Это, наверно, было единственное нескромное заявление о себе, которое я слышал из уст брата.

Не повлияли на директора и доводы Бориса Петровича о «большом будущем» Мартынова, в котором Женин педагог ни на йоту, ни на ноту не сомневался.

– Отпустите вы Мартынова, Василий Иванович! Мы его в Артёмовске всё равно не удержим! Поймите, он птица другого полёта. Не держите его, я вас прошу, – пробовал уломать директора педагог.

И хоть потом, через несколько лет, Василий Иванович убедился в правоте Бориса Петровича и потому не хранил в душе зла на «выпорхнувшего из рук», не покорившегося ему «молодого кадра», Женя в училищных пенатах официально никогда более не появлялся.

Сколько было таких выступлений – в Колонном зале, театре эстрады, концертном зале «Россия», ЦДРИ, Доме Советской Армии!..

А тогда, в сентябре 1971 года, я пришёл на первый урок по специальности, будучи учеником 6-го класса музыкальной школы. Но мой педагог Лариса Павловна Голубь сразу же меня отпустила домой и попросила, чтобы в училище пришли мои родители. На следующий день мама, явившись «по вызову», узнала, что Юрий Мартынов исключён из школы. А причину исключения Василий Иванович Орлов обосновал так:

– Если вашим детям наше училище говном воняет, то пусть учатся в другом месте!..

С большим трудом удалось оставить меня в школе. Оскорблённый директор долго ставил вопрос ребром:

– Младший будет здесь учиться, только если старший будет здесь преподавать!

Женя, узнав о таком повороте дела, искренне и тоже эмоционально недоумевал:

– Пусть жалуется на меня в институт и в Киев! Пусть требует лишения диплома! Но Юрка-то здесь вообще при чём?!

К занятиям, благодаря поддержке моих и Жениных педагогов, меня, повторюсь, допустили. Однако отцу директор категорично заявил тогда:

– Хоть мы с тобой, Гриша, вместе в одном оркестре играли, но Юрку твоего я в училище теперь не возьму, что бы он из себя ни представлял! Так и знай.

Да, не на шутку обиделся Василий Иванович… Но человек он был всё-таки добрый и директор настоящий: болел и за училище, и за педсостав, и за студентов. И мы, Мартыновы, волновались поначалу напрасно. Всё в конце концов уладилось. А я на следующий год, с отличием закончив среднюю и музыкальную школы и сдав на отлично приёмные экзамены, поступил в Артёмовское государственное музыкальное училище, на фортепианный факультет. Брат же, получив отсрочку от призыва в армию по причине инвалидности и нетрудоспособности родителей, имевших ещё одного, несовершеннолетнего, сына, то бишь меня, собрал в Донецке при ВНИИ взрывобезопасного электрооборудования эстрадный оркестр (об этом уже говорилось) и руководил им почти полтора года, пока не стал штатным солистом Росконцерта. Для брата весь послеинститутский год был очень хлопотным: Женя ездил на консультации в Москву и Ленинград, решал вопросы о донецкой прописке, воинской отсрочке, получении красного диплома в институте (или уж «какого-нибудь» – после скандала с распределением). Кроме того, он ещё со студенческих времён подрабатывал в ресторане «Троянда» (что в переводе с украинского обозначает «роза») – играл на саксофоне и кларнете, пел популярные в те годы песни из репертуара Тома Джонса, Хампердинка, Ободзинского. А главное – он сочинял (не всё, к сожалению, записывая), и это занятие становилось для него основным. Сочинял на заказ и по велению души, предлагал свои песни исполнителям – и те включали их в свой репертуар, а донбасские слушатели тепло принимали первые опусы донецкого композитора, соседствовавшие в концертных программах с признанной классикой. Это внушало Жене всё большую уверенность в себе и в своём композиторском призвании.

…Из окон училища доносятся гаммы и пассажи, вокальные фиоритуры и духовые «педали», барабанная дробь и ансамблевая настройка. Со времени нашего выпуска здание сильно изменилось: стало вдвое больше за счёт боковой пристройки, старые помещения подверглись перепланировке, вход теперь не с улицы Лермонтова, а со стороны улицы Карла Либкнехта. Я, конечно, не прав, но мне кажется, что раньше всё было лучше, естественнее, роднее. И если снится мне училище, то не в современном своём виде, а в том, когда оно для меня было храмом, ареной, домом. За прошедшее время здесь сменилось несколько директоров, не держатся педагогические кадры, многих легендарных для города и училища педагогов и музыкантов уже нет в живых. Их место в строю заняли Женины и мои сверстники и сокурсники. Так получалось, что мои приезды в Артёмовск в первой половине 90-х годов были чаще всего связаны с болезнями или уходом из жизни родных для меня людей. Ровно через полгода после смерти брата поломала ногу мама: серьёзно поломала, лежала в больнице «на вытяжке», потом долго на костылях ходила, от которых ещё полгода у неё всё тело болело, а поломанная нога вот уже несколько лет время от времени даёт о себе знать…

2 января 1992 года умер отец, не дожив одного дня до своего 79-летия. Сорок минут врач скорой помощи делал ему уколы, пытаясь купировать приступ астматического удушья; решил везти его, задыхающегося, ночью в больницу; 10 минут мы стучались на морозе в запертую больничную дверь, пока сонные санитары не впустили нас в палату; там ещё 30 минут отца слушали, зевая, что-то измеряли, потом кололи – и, когда ему совсем стало плохо, выяснили, что у него не астма (он действительно никогда ею не страдал), а отёк легких на базе пневмонии (последнее, согласитесь, несколько отличается от ОРЗ, которое диагностировали в продолжение трёх недель приходившие на дом участковые врачи). Но для вывода больного из подобного состояния в городской больнице не было ни средств, ни возможностей, а самое главное – времени. Ведь отёк лёгких нужно останавливать сразу, а не по прошествии двух часов, в течение которых проводились только ухудшавшие состояние процедуры… На следующий день сотрудники поликлиники упросили меня не «затевать» анатомического вскрытия и медицинской экспертизы, дабы диагноз и соответствующие ему «лечебные» процедуры участковых врачей и врача скорой помощи не вступили в криминальное противоречие с истинной причиной смерти.

– Всё равно ведь, – говорили они, – ничего уже не поправишь. А недобросовестных коллег своих мы сами постараемся наказать и поскорее на пенсию спихнуть.

Возможно, они правы… Да только оригинально, однако, вся наша русская история пишется. Писаная, она почти целиком не соответствует себе же действительной. Так же как запись в Свидетельстве о смерти отца: «атеросклеротический кардиосклероз»…

– И жить толком не жил, а уже умирать пора, – вырвалось однажды из отцовской души.

С течением времени эти слова всё чаще вспоминаются мне и уже не воспринимаются сознанием как чужие или абстрактные…

Ещё через год слегла в постель тётя Маша, кавалер ордена «Знак Почёта», очень любившая Женю и меня. В сентябре 1994 года её не стало. Не могла она без слёз видеть и переживать так называемую «перестройку», расстрел Белого дома, дикую демократическую оргию «рыночного разграбления» и «суверенного предательства».

– Бандиты-бандиты! Что творят, раклы![19] – обречённо качая головой, тихо говорила тётя Маша.

Глядя стекленеющими, слезящимися глазами на всю ту агонизирующую мерзость, которая вещала с телеэкрана о победе «демократии», она даже не боролась за жизнь в последние свои дни и месяцы. У неё отняли Родину – Советский Союз – и для неё, последней из старшего поколения Мартыновых, жизнь потеряла смысл. На похоронах тёти Маши, как и на похоронах отца, играл духовой оркестр музыкального училища. Просить об этих ритуальных услугах не пришлось: узнав о моём горе, Игорь Рахманов (мой товарищ по учёбе, директор училища), а затем Геннадий Иванович Плешаков (друг и сокурсник Жени, нынешний директор) сами предложили помощь и выразили официальные соболезнования в городской газете «Вперёд».

Ну вот, кажется, и всё. Конечный пункт моего маршрута, музыкальный лицей, я посетил: учителей повидал, о Москве рассказал, с друзьями поговорил, на молодёжь посмотрел… Трудно даже вообразить, что за город был бы Артёмовск, не будь в нём музыкального училища! Могу представить рiдне мiсто без чего угодно (счастья ему и здравия!), но только не без этой, скромной на вид, творческой мастерской, излучающей в нынешних сумерках свет надежды, гармонии и очищения.

Всё возвращается на круги своя. Возвратились в училище Женины и мои учебники, ноты, пластинки, фотографии, афиши. Не везти же мне всё это в российскую столицу! А здесь, глядишь, пригодится кому-нибудь больше, чем мне в Москве. И самые ранние сочинения брата, которые я заново отредактировал и оркестровал, и Полное собрание песен Евгения Мартынова, над изданием которого мне пришлось работать 5 лет, и пластинки, компакт-кассеты и компакт-диски, в выпуске которых теперь неизменно принимает участие Московское культурное общество «Клуб Евгения Мартынова» – всё это тоже возвратилось в училище, словно на своё исконное и законное место.

Уже вечереет… Пора возвращаться домой. Мама, наверно, волнуется: куда я так надолго запропастился? Надо ей позвонить, сказать, что уже иду домой. Благо в Артёмовске городские таксофоны работают бесплатно! Сегодня с утра мы с мамой побывали на кладбище, возложили на могилы отца, тёти, бабушки и дяди Васи цветы, в огромном количестве преподнесённые нам в Донецке на вчерашнем концерте памяти Евгения Мартынова. Возвращаясь с кладбища, мы остановились у тех мест на улице Мариупольской, где ещё до Первой империалистической войны родился отец и где прошли его детские и юношеские годы. А на пересечении улиц Совнаркома и Профинтерна мы зашли во дворик старого одноэтажного дома, в котором когда-то жила тётя Маша с бабой Дуней и куда в октябре 1945-го приехали отец с мамой, возвратившись с войны (для них окончившейся в Будапеште – в эвакогоспитале № 3635 войсковой части 31738 3-го Украинского фронта).

Насыщенный и интересный день должен быть и завтра. С утра нужно зайти в отдел культуры исполкома горсовета, встретиться с председателем горсовета Алексеем Александровичем Рёвой; потом съездить на нашу прежнюю квартиру (на улице Чайковского, 32), забрать оттуда последние мамины вещи; затем нас ждут в школе, а после в городском музее; вечером – какое-то мероприятие в центральной библиотеке, там тоже просили выступить… Да-а! Аж дух захватывает от такого «графика»!.. А может быть, ещё на пару дней остаться? Москва без меня за это время, надеюсь, не зачахнет…

– Дядь! Буцните мяч! – кричат мне играющие в футбол мальчишки.

Я пинаю в их сторону катящийся рядом со мной футбольный мяч и (раз уж я «дядя») делаю им наставление, чтоб на дороге-то не играли.

И опять, чёрт, мальчишки заставили меня вспомнить Женю, вспомнить наше с ним футбольное соперничество на домашнем стадионе (где моими воротами был деревянный стул, а брату воротами служила железная кровать), вспомнить мои, всегда еле сдерживаемые слёзы из-за постоянных побед брата надо мной. Вспомнить и то, что на летние каникулы Женя, как правило, устраивался куда-нибудь подработать – с таким расчётом, чтобы можно было одновременно и отдохнуть. Сначала это были пионерские лагеря, потом дома отдыха, а во время учёбы в институте – черноморские санатории. Кстати, брат, как и все его товарищи (особенно духовики), в студенческие годы не гнушался «подхалтуриваний» в самодеятельности, на танцах, свадьбах, а то и на похоронах. Работа в последнем «жанре» на студенческом жаргоне называлась, да и сейчас называется, – «носить жмура», а если более культурно – «пойти на спящую красавицу». Да простят небеса меня и заодно бедных студентов-халтурщиков за такое святотатство. Так вот, по окончании 2-го курса училища Женя устроился в славяногорский пионерлагерь аккордеонистом-тапёром, на один заезд. В середине заездов в лагере обычно устраивали «родительский день», когда родители отдыхавших детей (в данном случае работники Углеразведки) посещали, как на экскурсии, свою ведомственную детскую здравницу. На такой родительский день вместе с мамой должен был поехать и я и потому с нетерпением ждал, когда эта поездка совершится. А так как я никогда ни в каких лагерях в детстве не бывал и все каникулы проводил дома, то маленькое путешествие автобусом (час езды туда, столько же обратно и 3 часа в лагере) для меня представляло событие.

Женю мы увидели и услышали сразу же по прибытии автобуса к воротам, украшенным знамёнами: дети встретили автобус сначала горнами и барабанами, а затем песней «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы – пионеры, дети рабочих…» – брат аккомпанировал им на аккордеоне. После торжественной линейки и маленького детского концерта был не то завтрак, не то ужин (скорее всего, «закус»), после чего все разбрелись кто куда. А мы с Женей и мамой пошли на футбольную площадку. Я бегом – в ворота (знаю своё место), брат волейбольным мячом (футбольный был для детворы ещё слишком тяжёл) давай тренировать меня «навесами и накатами». Стали собираться наблюдатели – большие и маленькие. И я, понятное дело, перед ними не хочу упасть в грязь лицом: прыгаю, парирую, падаю, хватаю «намертво». Видя такой интерес к нам, Женя стал мне глазами подсказывать, куда собирается пробить. Это позволило ему бить сильнее, выше, по углам – и без ущерба для моей репутации «непробиваемого» вратаря. Подошли к воротам наблюдавшие ребята, стали просить, чтобы им тоже позволили ударить.

Но Женя, дабы не смазать общее впечатление, решил навесить им на уши «лапши», очень серьёзно сказав:

– Юра – основной вратарь городской команды младших школьников, а завтра в Донецке финальный матч Кубка области. Если брат получит травму, то Артёмовск без него точно проиграет! Поэтому тренировка сегодня закончена, надо на завтра силы беречь.

– Ну можно мне хоть один разочек ударить? – жалобно чуть ли не пропищал какой-то малыш лет пяти-шести.

– Ну, разве что тебе!.. Последний удар, – согласился, улыбнувшись, мой тренер.

Я, так быстро завоевав репутацию вратаря-профессионала, деловито и важно становлюсь опять в ворота, не ожидая неприятностей от маленького футболиста и почти не глядя на мяч. А мальчуган вдруг разбежался да с близкого расстояния так неожиданно сильно (для своей внешней комплекции) пробил, что мяч попал мне в лоб, свалил меня в ворота, ударился о перекладину и упал прямо на мой живот! Всё произошло так быстро, что я даже сам не понял, почему оказался на спине в воротах, с мячом на животе. Но мяч, однако, я – рефлекторно – к животу прижал вовремя, и он не пересёк линию ворот (к облегчению моему и Жениному).

– Ух ты!.. – загудели, засмеялись зрители. – Вот это удар!..

– Да нет, ему забить практически невозможно, – поспешил замять «некоторый казус» Женя. – Мёртвая хватка!

– Да-а, – думал я, стараясь побыстрее, но подостойнее удалиться с площадки, – не упади мне мяч на живот, получил бы я от писклявого карапуза настоящий нокаут!..

* * *

Над сонным городом замигали звёзды, словно сигналя всем земным существам, что пора по домам. Сколько ярких впечатлений подарил мне этот день! Сколько в моей памяти проснулось воспоминаний, казавшихся в Москве просто ненужными. Я с упоением вдыхаю прохладный вечерний воздух, с удовольствием окунаясь в густую синеву неба, и звёзды кажутся мне совсем близкими, а Земля как будто растворяется во Вселенной!.. Ещё вчера я чувствовал себя вконец расстроенным роялем: почти разбитым, с порванными струнами и поломанными клавишами. И что же произошло, что изменилось за один день? Тем более, что изменилось к лучшему? Почему тот же самый, старый Мир смотрит на меня другими, совсем юными глазами? А я всей душой, не зная ответа на данные вопросы и ничего не понимая в сию минуту, кричу Ему:

– Здравствуй!.. Почему Тебя так долго не было?! Мне Тебя так недоставало: простого и ясного, бескрайнего и близкого, вечного и неповторимого!..

Евгений Мартынов мил именно такой – живой, молодой и умиротворённый.

Снимок был сделан в 1979 г. для обложки авторского нотного сборника (выпуска 1980 г.), но не приглянулся редактору издательства «Музыка»

И кто-то свыше улыбается и вдохновенно импровизирует на клавишах рояля моей пробудившейся к жизни, помолодевшей души. И рояль во мне (о чудо!) уже не расстроенный и разбитый, а стройный и новый, переливающийся всеми цветами радуги и увлекающий своими искристыми божественными звуками всё Небо в звёздный танец! И в музыке этого танца я с радостью узнаю упоительно чистые Женины мелодии, свободно парящие в дыхании Вечности, проявляющиеся и исчезающие в Ней. Я слышу чарующе светлый Женин голос, исходящий из Космической Гармонии и растворяющийся в Ней… Постепенно музыка стихает, оркестровое tutti[20] сменяется сольной каденцией рояля, спокойно заканчивающей этот внезапно закруживший Вселенную звёздный танец Надежды. Вот уже и рояль растворился в pianissimo ночного неба и оставил в беззвучно звучащем эфире чистую ауру откровения – непостижимого, но понятного; скрытого, но открывшегося; необъяснимого – и не нуждающегося в объяснениях…

Спасибо Тебе, Родина, за то, что Ты есть! За то, что даришь Ты Твоим певцам и зодчим Свою Музыку и Своё Творчество. За то, что Ты поёшь их голосами и творишь их вдохновением. За то, что Твоя Душа живёт и любит, грустит и верит в душах детей Твоих.

(Начало второй декады июля 1967 г.)

Здравствуйте, дорогие мои Мама, Папа и Юрочка. Приехало в Киев 9 кларнетистов. Сдавали экзамен по специальности. Я получил из всех девяти кларнетистов одну пятёрку (5). Двое киевских получили четыре (4), остальные – тройки. Те, что с тройками, сразу же и уехали – им делать здесь уже нечего. Вообще, я сыграл лучше всех. Здесь скрывать нечего, потому что был открытый экзамен и всё было слышно и видно: мои конкуренты слушали меня, а я слушал их (и Рыгин сам сказал, что я в игре и звуке показал себя с очень хорошей стороны). Сейчас упорно готовлюсь к следующим экзаменам. Меня успокаивают студенты консерватории, что эта пятёрка – самая главная из всех других дисциплин. Но я не беру во внимание эти разговоры, а всё возможное время учу и повторяю остальные предметы.

На этом кончаю писать. До свидания, крепко целую.

Женя

16/VII-67

Здравствуй, дорогой сынок Женя! Вчера Юра бежит и кричит: «Письмо от Жени!» Если бы ты знал, как мы были рады за тебя! Про себя уже не говорю, а у папы даже слёзы показались. Представляю, как ты волновался – ведь 9 человек. Ну, ты молодец! Ни пуха тебе ни пера в дальнейшем. Волнуюсь я за историю и русский. Ведь ты их не повторял. Женя! Б. Петр. [Ландаръ] уехал в Полтаву (мне Машнина сказала). Операция прошла хорошо. Так что ты им не пиши.

Женя! Павел Иванович [киевлянин, ездивший в Артёмовск в рабочие командировки] в Киеве. Как у тебя дела с кларнетом? Где ты его оставляешь? Может быть, с П. Ивановичем договоришься, у него оставишь? Только смотри, чтобы он не уехал. В общем, тебе там виднее. Очень жалею, что не положила ещё одну рубашку, – на тебе, наверно, уже грязная. Ведь жара такая страшная.

Дома всё по-старому. Женя, я тебе писала одно письмо, ты получил? Папа и Юрочка тоже шлют тебе привет и пожелание всего самого наилучшего. Тётя Маша спрашивала о тебе, но мы в то время не получали ещё твоего письма (ручку тебе подарила; денег, конечно, не взяла).

На этом кончаю, сынок. Как ты там – не голодный? Будь здоров. Желаем тебе успеха.

Кладу в письмо 1 рубль.

До свиданья, все крепко тебя целуем.

Мама

(Конец второй декады июля 1967 г.)

Здравствуйте, мои дорогие Мама, Папа и Юрочка. Письмо я получил с 1 рублём. Сдача экзаменов проходит нормально. Сольфеджио [подчёркнуто автором писъма] сдал: письменно – 5, устно – 5. Гармония: письменно – 5, устно – 4. История СССР – 4. Остался один русский яз. и лит. Я очень упорно к ним готовлюсь (расспрашиваю о содержании и драматургии тех произведений, которые подзабыл, повторяю синтаксис и морфологию). Одним словом, делаю всё, чтобы успешно сдать экзамены. Чувствую себя нормально. На этом кончаю писать.

До свидания, целую всех.

Женя

(Начало третьей декады июля 1967 г.)

Здравствуйте, мои дорогие Мама, Папа и Юрочка!

Сообщаю, что русский – письменно – сдал на 5 и устный на 5. Таким образом, у меня самое большое количество баллов – не только из кларнетистов, но и из всех духовиков. Я уверен, что поступлю. Но должен ждать результата, т. е. списков, потому что мне нужна «Справка о поступлении» для предъявления в военкомат (чтоб не забрали в армию). Списки будут где-то числа 26-го. Только тогда мне дадут эту справку. У меня с деньгами всё благополучно, где-то 26–28 числа должен приехать. На этом кончаю.

До свидания, целую всех.

Женя

27.07. 16 час. 47 мин. (Срочная телеграмма)

= ПОСТУПИЛ ЕДУ = ЖЕНЯ

* * *

Следующие два послания пришли из Киева через месяц, когда окрылённый надеждами новоиспечённый первокурсник снова прибыл в столицу Украины – хлебнуть общежитско-студенческой жизни. Удивительно: юношеское разочарование столичной консерваторией было столь велико, что после двух недель скитания по неблагоустроенным общежитиям студент с непривычки просто «взвыл от культуры».

* * *

31/VIII-67

Здравствуйте, мои дорогие мама, папа и Юрочка. Добрался до Киева я нормально. Вот только с общежитием в этой «конторе» – Киевской консерватории – не нормально. У меня нет точного адреса, т. е. определённого места жительства, потому что день в одном общежитии живу, день – в другом. Так нас, первокурсников, бросают в разные места. А это получилось из-за того, что места-то есть, а кроватей и постелей не везут. Меня поселили в 3-е общежитие, а там нет ни одной кровати, ни постелей. Поэтому я эти дни живу во 2-м общежитии – на Владимирской, на одном матрасе [подчёркнуто автором письма]. Но а проректор по хозчасти успокаивает: «Не беспокойтесь! На дворе спать не будете, устроим». Ты-то не волнуйся, потому что и вправду мы на дворе спать не будем, а просто я морально упал. Мне это так опротивело, так я закрутился с общежитием, да ещё вещи тяжёлые, инструменты при мне – не знаешь, куда деть, – ни поешь нормально, ходишь всё время как дурак и времени ни на что не хватает! А вообще, общежитие – это «бардак» в полном смысле слова. И ехать до 3-го надо почти час: на метро, потом на троллейбусе, а потом пешки. В метро зайцем не проедешь: тут уже надо платить, иначе не пропустит. А откуда возьмётся время из-за этого общежития и как можно хорошо успевать, когда такие условия жизни? Ведь каждый раз не будешь ездить в общежитие. Утром поедешь в консерваторию – и вечером только обратно, потому что и так времени не хватит. Это не то что дома или на квартире. А заниматься ведь надо. Ну, на кларнете и ф-п [фортепиано] можно в консерватории, а другие предметы надо же тоже готовить. Не представляю, как это можно будет делать, если рано утром надо ехать из общежития, чтобы к 9 час. успеть на занятия, а магазины и столовые работают с 8 час.?

Студенты музпеда любили проводить летние каникулы в Крыму: днём упиваясь солнцем и морем, а вечерами подрабатывая на танцах. 1968 г.

Совмещая работу и отдых. Алушта, 1971 г.

Вот только теперь я понял, как трудно учиться иногородним. О каком духовном развитии в этой столице можно говорить при таких условиях? Чтобы почерпнуть что-то полезное из культурной жизни, нужно посещать оперу, филармонию, другие заведения, а для этого тоже нужны деньги. И чтобы от преподавателей взять всё полезное для себя, нужно ведь выполнять их задания. А пока я даже не представляю, как можно добросовестно заниматься при таких условиях? Тогда можно учиться везде, не обязательно в столице – даже в Донецке. Только тому студенту может пойти впрок эта столица, у кого есть большие деньги. Так, я завтра, 1-го сентября, буду просить завхоза, чтобы меня поселили во 2-м общ. на Владимирской, где я жил при поступлении. Это близко. А через 2 месяца вся консерватория перейдёт в одно большое, новое общежитие – в Дарнице [окраинный район Киева]. Это ещё «лучше» – туда от консерватории, говорят, полтора часа добираться. Я прямо не представляю себе (и другие тоже), как тогда можно будет учиться! Всё «лучше и лучше» к 50-летию Октября. И что-то пока не чувствую того, что (как сказал Б.П. Ландарь) только в больших городах люди развиваются. Если я найду работу, то устроюсь на квартиру: лучше уж буду больше работать, чем жить в таком далёком общежитии. На квартире можно будет и хорошо успевать. Только так. Если же работы не найду, тогда мысли появляются о переводе в Донецк или на заочное отделение. Но это после полугодия или 1-го курса. Это, правда, только мысли. А пока поживу – узнаю всю благодать студента. Сейчас же я думаю только о работе и квартире, потому что, живя на квартире, можно будет хорошо экономить деньги на питании (кой-чего взял в магазине – и можно жить). Если будешь писать, пиши: ул. К.Маркса 1/3, консерватория, г. Киев – т. е. на консерваторию, пока у меня не появится точный адрес.

До свидания. Целую всех.

Женя

5.09. 21 час. 29 мин. (Телеграмма)

= ПАПА ПРИЕЗЖАЙ С ПЕНСИОННЫМИ ДОКУМЕНТАМИ ПОМОГИ ПЕРЕВЕСТИСЬ ЖДУ 7/9 = ЖЕНЯ

* * *

И последняя корреспонденция, из приводимых мной в этом разделе книги, принадлежит отцу. Она послана из Киева маме.

* * *

7.09. 16 час. 41 мин. (Телеграмма)

= Я ОСТАЛСЯ ДЛЯ ПЕРЕВОДА В ДОНЕЦК ЕСЛИ НЕ ПОЛУЧИТСЯ ТО ОН ОСТАНЕТСЯ В КИЕВЕ

* * *

Как мы уже знаем, «всё получилось». Пенсионные и орденские документы помогли. Хотя пришлось идти на приём к заместителю министра культуры Украины. Через неделю киевский студент был принят с распростёртыми объятьями в Донецком государственном музыкально-педагогическом институте. Два часа езды до Артёмовска позволяли Жене каждую неделю на день-два (а то и на три дня) приезжать домой. Получасовой путь от общежития к институту тоже был «в радость» по сравнению с киевскими маршрутами. Да и само общежитие могло служить примером столичным аналогам.

Так или иначе, студент исходом дела остался доволен.

1977 г. ДОНЕЦК. Областное радио

– …Я пришёл на фирму «Мелодия», и мне показали запись «Лебединой верности» в переводе на испанский язык: исполнил её и записал великолепный испанский певец Мичел. Что мне понравилось? Во-первых, прекрасная аранжировка: всё продумано до нотки, это очень здорово! И я бы хотел, чтоб вы сами в этом убедились, когда послушаете…

Когда я записывал песни на фирме «Мелодия», большая трудность была в том, чтобы выбрать аранжировщика для своих песен. И поэтому аранжировщиками были в моих песнях, во-первых, Алексей Мажуков, с которым я давно сотрудничаю, который мне делал аранжировки и на конкурс «Братиславская лира», и на «Золотой Орфей», и на все конкурсы, которые у нас проходили: это телевизионные конкурсы «Песня-74», «Песня-75», «Песня-76»… И ещё я познакомился с великолепным аранжировщиком из Эстонии – молодым парнем, очень хорошим музыкантом (он сам гитарист и скрипач). Это Тынис Кырвитс. Многие песни он мне аранжировал: «Чудо любви», «Чайки над водой», «Алёнушка» и «Весёлый зонтик»…

1979 г. ДОНЕЦК. Областное радио

– …Когда я занимался в Донецке, я руководил художественной самодеятельностью, руководил эстрадным оркестром, вокальным ансамблем. И мне пришлось столкнуться с подбором репертуара: я стал искать, какие песни нужны той или другой исполнительнице. И моя первая песня написана в те годы. Вся система работы в художественной самодеятельности заставила меня много работать в этом жанре и подтолкнула меня на то, что я сам увлёкся «этим делом». И мне захотелось написать песню…

Первая известная моя песня – «Баллада о матери», на стихи Андрея Дементьева. Когда я встретился с этими стихами, они меня потрясли. И я решил написать на них песню. Но, конечно, очень долго не получалось, так как размер стихов Андрея Дементьева был не очень песенный. Как вы знаете, многие песни у нас становятся популярными и любимыми из-за простоты ритмической, то есть идёт запев, например 4 строчки, потом припев, например 8 строчек. Ну вот, для упрощения мне пришлось даже некоторые строчки повторять 2 или 3 раза. Как вы помните, там: «– Алексей, Алёшенька, сынок! Алексей, Алёшенька, сынок! Алексей, Алёшенька, сынок! – словно сын её услышать мог». И это многократное повторение даже усилило драматическое звучание, настроение стихов… Взял билет и приехал на Центральное телевидение. Мне тогда помогла Гюли Чохели[21], чтоб я встретился с искренними людьми, которые могли это всё дело прослушать и подсказать мне. Они послушали песню – она им очень понравилась. Мне сказали: «Ну, теперь давай ищи исполнителя». И как раз в этот момент в Москве гастролировала – в театре эстрады – София Ротару. Я пришёл к ней за кулисы, с ней познакомился, сказал: вот, я молодой автор… И она песню прослушала – песня очень понравилась. Она так зажглась, говорит: «Это моя песня!»…

Начал я заниматься пением также ещё будучи студентом – в Донецком музыкально-педагогическом институте. Когда я начал сочинять песни, мне интересно было, как они воспринимаются слушателями. И я сам стал исполнять свои песни. Мне ребята-вокалисты стали подсказывать, как нотку взять, как её прикрыть. Но в основном я слушал записи многих исполнителей, конечно, выдающихся исполнителей. Потом я понял, что найти того или иного исполнителя – знаменитого – бывает иногда трудно: то он в командировке, то он где-то отдыхает, то он занят. То есть это очень трудная работа. Это как бы работа администратора – найти для своей песни исполнителя. А как вы знаете, у кларнетиста есть так называемое «дыхание», такое же, как и у вокалиста – принцип дыхания один и тот же. И поэтому мне, как духовику, сразу было легко найти позицию той или иной ноты. Я стал пробовать петь и записывать на магнитофон. Что-то мне не нравилось, что-то я повторял несколько раз, – и так я занимался, занимался. И когда я стал показывать свои песни какому-то человеку-специалисту, который слышал многие записи, мне стали говорить: «Женя, ты можешь и сам свои песни исполнять».

…Этот разговор был у меня и в ЦК ВЛКСМ, когда я показал «Балладу о матери», «Если сердцем молод», «Трубку мира». Когда я сыграл эти песни, песню о Волге (я же родился на Волге) «А я без Волги просто не могу», мне сказали: «А почему тебе самому не исполнять песни? Вот сесть за фортепиано – и ты будешь автором-исполнителем». У них как раз проходил конкурс в 73-м году в Минске – Всесоюзный конкурс исполнителей советской песни. И мне предложили: «Давай выбери несколько своих песен – и исполнишь, и других авторов тоже». И на этом конкурсе я впервые исполнил «Балладу о матери», потом – у меня есть – «Песню о Родине», и две песни – «Тёмная ночь» Никиты Богословского и «Летят перелётные птицы» Матвея Блантера.

Легко поётся, когда тебе аккомпанирует эстрадно-симфонический оркестр «Голубой экран» под управлением Бориса Карамышева

В составе «группы поддержки» советских спортсменов на Монреальской Олимпиаде-76

Когда я исполнил эти песни на 1-м туре, я прошёл на 2-й тур. Для меня это было так радостно! Прям я такой был весёлый человек!.. И потом я прошёл на 3-й тур. Это для меня вообще была такая радость! Ну неужели, думаю, я такой исполнитель?! И ещё меня что обрадовало: я был удостоен звания лауреата, получил 3-ю премию (поделил её с Ренатом Ибрагимовым) и за песню «Баллада о матери» ещё получил хрустальную вазу – приз публики. Столько было аплодисментов! Я же никогда в жизни при таком количестве людей не пел свои песни. Это действительно такое впечатление!.. Оркестр под управлением Юрия Васильевича Силантьева играет «Балладу» в хорошей инструментовке Алексея Мажукова, я пою и слышу, как меня не отпускают со сцены!

Вот после этого я решил: буду свои песни и сам петь. И после мне предложили участвовать в международном конкурсе «Братиславская лира» с песней «Яблони в цвету», где разрешили самому же и исполнять… Далее меня посылают, опять как исполнителя, на конкурс «Золотой Орфей» – в 76-м году – в Болгарию, где я пел свою песню «Алёнушка» на стихи Дементьева и две песни болгарские. И за исполнение этих песен мне была присуждена 2-я премия, серебряная медаль. Это для меня тоже радостно – что меня оценивают и как исполнителя ещё! Остальные все песни я старался уже сам записывать – и записывал их на фирме «Мелодия», на телевидении и на радио.

…Чаще песни у меня рождаются так. Вначале появляется мелодия, а потом уже я прихожу к Андрею Дементьеву и предлагаю сам, например: давайте напишем о Есенине. У Есенина день рождения осенью. Осенью всегда золотистые листья, всё как бы «по-золотому» цветёт. И у Есенина волосы золотистые. И мы даже там придумали такие строчки:

Выходила мать за околицу.Сердцем верила: он торопится.Рядом с нею ждал золотистый клён.Как похож листвой на Серёжу он!..

«Натали» – мы хотели придумать такой сюжет, чтобы отобразить искреннюю любовь Пушкина к Наталье Гончаровой. Эта песня нами написана к юбилею Александра Сергеевича Пушкина.

Песня «Прости»… Были стихи в сборнике стихов, а у меня была мелодия. И вот как-то я читал эти стихи: моя мелодия подходит точно к сюжетной стороне стихов!.. Так вот и родилась песня «Прости».

Две песни я написал с Робертом Рождественским. Это «Свадебный вальс»… Во-первых, могу открыть тайну: я недавно женился. И поэтому подумал: дай какую-то песню напишу, такую искреннюю, – у меня такое настроение было!.. Ну, был марш Мендельсона. Сочиню, думаю, ещё какой-то свадебный танец. И когда я пришёл к Роберту Рождественскому, проиграл ему вальс, он сказал: «Это будет, конечно, свадебный вальс!» И всё. Он быстро написал текст мне, и это как бы визитная карточка молодожёнов… Вторая песня – «Звучи, любовь!» То есть чтоб после свадьбы любовь надолго сохранилась…

«Отчий дом». Меня спрашивают: «Как вы эту песню написали?» У моих родителей – два сына, и оба мы занимаемся музыкой. Они нас воспитали, обучили, подняли на ноги. Я переехал в Москву, мой брат сейчас занимается в Московской консерватории, также на композиторском факультете. И конечно, они о нас беспокоятся всё время: чтоб мы им звонили, писали письма… Я решил написать такую песню – «Как живёшь ты, отчий дом?..» Чтобы это была дань родителям за то, что они нас выучили и вывели в свет. И мы написали с Андреем Дементьевым песню «Отчий дом».

…Хотел бы ещё также попросить, чтоб вы как можно чаще мне писали: что вам понравилось, какие хотелось бы песни услышать, на какие мне ещё темы написать…

И в заключение радиопередачи я хотел бы вас поблагодарить за все эти искренние письма, которые пришли в мой адрес, и пожелать вам крепкого здоровья, счастья, вечного яблоневого цветения и громадных успехов в вашей работе!

1980 г. КИЕВ. Украинское республиканское радио

– Когда я был маленьким, я, как все мальчишки, и в волейбол играл, и гонял в футбол. Меня родители даже ругали за то, что я часто убегал надолго, с мячом бегал. Так получилось, что с детства я увлёкся музыкой и основной профессией моей стала музыка: как вы знаете, я стал писать песни и сам их исполнять. А любовь к спорту у меня по-прежнему осталась. Я люблю очень делать зарядку, даже делаю 2 раза в день её, и увлекаюсь футболом. Особенно я болею за свою любимую команду: я учился в Донецке и болею за футбольную команду «Донецкий шахтёр». Для меня очень радостно, что моя любимая команда вышла в финал Кубка Советского Союза. Буду очень рад, если они успешно выступят и завоюют этот кубок.

А если говорить о спорте, то я очень часто встречаюсь со спортсменами и побывал в составе творческих делегаций на Олимпийских играх в Монреале, и на Универсиаде в Мексике, и на Зимних Олимпийских играх в Лейк-Плэсиде. И везде, где бы мы ни выступали, нас спортсмены радушно принимали. Мы делились с ними своими впечатлениями и всегда для них так старались выступить, чтобы они выигрывали и завоевывали как можно больше бронзовых, серебряных и, конечно, золотых медалей. Мы для них делали всё, чтобы они лучше выступили!

1982 г. КИЕВ. Украинское республиканское радио

– …Как вы знаете, у меня с Андреем Дементьевым есть песня «Отчий дом», где мы передаём искреннюю любовь к нашему дому, к нашим родителям, которые нас воспитали, выучили, дали дорогу в жизнь. Мы с Михаилом Пляцковским решили написать песню о наших любимых матерях, которые всегда помнят о нас, ждут весточки от нас и «всегда следят с волнением за нами». И материнскую любовь, материнское чувство – думать о детях – надо нам всегда ценить. Пусть эта песня будет самым дорогим подарком для наших мам. Песня называется «Мамины глаза».

…Самое прекрасное чувство на земле – это любовь. Сколько стихов написано поэтами, сколько песен создано композиторами о любви! Очень много. И мне, как молодому человеку, очень приятно писать песни об этом прекрасном земном чувстве. Когда встречаются два человека, которые полюбили друг друга, хочется, чтобы любовь для них всегда была ярким солнцем в жизни, чтобы она помогала им в любых трудностях. И хочется, чтобы они навсегда её сберегли.

1983 г. (декабрь). КИЕВ. Украинское республиканское радио

– Я родился на Волге, но второй родной для меня город – это Донецк, где я учился. И шахтёры, когда я перед ними выступал, попросили меня написать песню, и чтобы премьера была именно в Донецке. Такое событие произошло. Недавно, перед Днём шахтёра, снималась телевизионная передача «От всей души». Мне сказали: город Донецк, надо написать песню. Донецк – это прекрасный город, город цветов, город роз… И я обратился к поэту Игорю Шаферану: «Давайте напишем песню о цветах, но не просто о цветах – есть уже песни “Миллион алых роз”, “Городские цветы”, потом “Луговые цветы”, – а о цветах, что родились на Земле, их рождает Земля, но Земля создана не для войны, а для мира, и цветы являются символом мира, радости, любви! Так давайте напишем песню о том, что Земля рождает эти прекрасные цветы, которые людям дарят радость!» И мы назвали песню «Земля цветов». Она и прозвучала в передаче «От всей души» в городе Донецке.

…Гражданская тема очень важна. Но я стараюсь как можно ближе донести людям гражданскую тему через мелодику. Потому что одним текстом людей не удивишь: надо, чтобы было что-то трепетное в нём… Меня давно волнует тема фронтовиков, которых всё меньше и меньше становится. А их надо ценить, они сделали всё, чтобы мы учились, чтобы мы работали хорошо. Мы с Робертом Рождественским как-то встретились, и я говорю: «Хочется написать такую песню, чтоб один раз спел кто-то, а за вторым разом все её подпели». И сказал ему: «У меня есть мелодия одна, послушайте. Может это быть?» Я ему проиграл мелодию, Роберту Рождественскому, он говорит: «Я напишу песню». И сделал мне текст «Встреча друзей»:

Песня пусть начинается,До небес поднимается,Светом пусть наполняется,Как заря.Посидим по-хорошему,Пусть виски запорошены,На земле жили-прожилиМы не зря.

Имеются в виду ветераны. Меня это очень зажгло, и мне хочется ещё больше писать на эту гражданскую тему. И недавно я написал с Робертом Рождественским (премьера была в Колонном зале на творческом вечере Кобзона) «Марш-воспоминание». Стихи, я должен сказать, мне очень нравятся. Великолепные стихи! Там есть такой припев:

Вот он настал – миг прощанья.Любить и ждать обещай мне.Ты улыбнись мне на счастье,Твои глаза запомню я.Пройду я холод и ветер,Превозмогу всё на свете,Я буду жить, я – бессмертен,Пока ты ждёшь, любовь моя!

То есть мы написали песню опять специально для ветеранов. Чтоб они помнили, как уходили на войну, как верили, что всё равно вернутся с победой к своим любимым…

Мне предложили (это ещё, правда, в перспективе) такой фильм, который посвящён 40-летию Победы в Великой Отечественной войне. Там надо будет несколько номеров сделать инструментальной музыки и, конечно, песен. Песни я уже готовлю. Войдут песни и уже известные, нужные режиссёру – «Встреча друзей» и «Марш-воспоминание» особенно (там будут такие кадры, где действительно молодые солдаты уходят на войну). И ещё я написал с Робертом Рождественским песню о детстве. Мы сначала её назвали «Жили мы в детстве». Это тоже песня «философская»: мы живём, справляем дни рожденья год от года, взрослеем – и надо вспоминать детство, ценить его всегда. Песня «Добрые сказки детства» также должна войти в этот фильм…

Два года назад я познакомился с Людмилой Зыкиной. С ней очень трудно встретиться: это человек очень занятой, она народная артистка Советского Союза, лауреат Ленинской премии, здорово поёт, как говорят у нас в народе – нарасхват! Я пришёл к ней на базу, и она меня очень хорошо приняла. Показал ей несколько песен. Самое главное, понравилось то, что она отнеслась к этому прослушиванию очень «по-человечески». Некоторые сделала поправки мне, чтоб я какие-то нотки изменил – в её стиле. Конечно, это надо всегда учитывать, я это всё сделал… И недавно вышла пластинка – большая гигант-пластинка – «Людмила Зыкина поёт песни советских композиторов». Там 3 моих песни. Для меня это огромная радость. Буду очень рад, если вы с этими песнями познакомитесь и я какие-то письма получу. Где-то, может, что-то удалось; может, что-то надо мне ещё пересмотреть. Я буду всё анализировать и стараться писать так, как хочет мой слушатель.

…Во-первых, я хотел бы поздравить всех радиослушателей с наступающим Новым годом. Но хочется, чтобы даже в новогоднюю ночь люди вспоминали о нашей прекрасной Земле. Земля создана не для войны, а чтобы люди на всей планете жили дружно. Хочу, чтобы в новогоднюю ночь никаких горестных минут не было ни у кого, чтоб все любили друг друга, чтобы пели свои самые любимые песни!

1983 г. (ноябрь). МОСКВА. Центральное телевидение. «Служу Советскому Союзу»

– …Мне очень часто приходится выступать, ребята, перед вами в воинских частях. И очень много ребят просят, чтобы я написал такую задорную, боевую, строевую песню! Потому что вы часто вспоминаете свой дом родной, своих девушек, и вы хотите, конечно, чтобы и девушки вам чаще писали письма. Правильно сказал поэт Михаил Пляцковский: «Письма в армии очень популярные!» Поэтому я написал такую песню с Михаилом Пляцковским, и называется она «Снится солдатам дом родной»…

1985 г. Московское телевидение. «Подмосковные встречи»

– …У нас была очень поющая, музыкальная семья. Отец играл на аккордеоне, баяне, домре, гитаре, на фортепиано. И он – первый мой учитель. Я от него научился играть на аккордеоне. Он меня заставлял играть все популярные песни тех лет. А мы жили в городе Артёмовске Донецкой области, и все знают – кто был на Украине, – какие это песенные всё-таки края! Он часто выносил во двор табурет, усаживал меня, давал мне в руки аккордеон. Собирались все соседи и устраивали импровизированные концерты. И мы пели вместе хором все-все популярные песни. Ну вот такие, как: «Ой ты, рожь, хорошо поёшь!..» И конечно, мы все вместе любили украинские песни петь – шуточные, такие как, например: «Ти ж мене пiдманула, ти ж мене пiдвела…»

Интервью у рояля. 1984 г.

Город Пушкин Ленинградской области. От центра вправо: Евгений Мартынов, Эдуард Сагалаев, Ксения Георгиади, Ирина Роднина – в составе творческой делегации радиостанции «Юность». Апрель 1984 г.

…Дальше я занимался в Донецком музыкально-педагогическом институте, на оркестровом факультете: учился играть на кларнете и хотел стать инструменталистом. И вот после окончания музыкально-педагогического института меня пригласили работать в Москву, в Росконцерт…

1986 г. МОСКВА. Всесоюзное радио. «С добрым утром»

ВОПРОС:

– Как начинался ваш творческий путь?

ОТВЕТ:

– Если говорить честно, начинал я совсем не как композитор, а как аккордеонист, и зрителям особенно нравилось, когда я играл вот эту песню – «Ти ж мене пiдманула…» И уж конечно, ни один из моих концертов не обходился без «Рио-риты». А дядя Жора всегда требовал: «Ну-с, молодой человек, а теперь сыграй для дяди-Жориной души!» Я играл: «Была бы наша Родина богатой да счастливою!..»

ВОПРОС:

– Где проходили эти концерты?

ОТВЕТ:

– В нашем дворе. Было мне тогда лет семь-восемь… У нас, например, все дни рожденья отмечались прямо во дворе. И вообще, когда у кого-то что-то происходило, все знали. Отец выносил во двор табурет, я выходил с аккордеоном и начинал концерт по заявкам. Вы не представляете, сколько же я песен знал! Ведь мне нужно было удовлетворить запросы всех моих слушателей, иначе начинались обиды. Помню, подошёл к моей маме один наш сосед и говорит: «Что же это такое? Когда твой сын в моё окно мячом попал, я только пару раз его за уши отодрал, потому что понимаю: ему уши нужны, он же музыкант! А он все другие песни играет, а мою любимую не играет. Говорит, что не знает. Ты уж объясни ему, чтобы завтра обязательно он сыграл!» Мне объясняли – и я играл. А какие певцы всё-таки были! Нина Дорда, Капитолина Лазаренко, Владимир Трошин, Рашид Бейбутов («Я встретил девушку – полумесяцем бровь…»). Тогда у одних наших соседей, помню, появился первый телевизор, и мы всем двором ходили к ним смотреть передачи. Народу собиралось!.. Ну, сами понимаете. Стульев не хватало даже взрослым, но меня всегда пропускали к экрану: «Нехай хлопчик слушает музыку! Хлопчик, слушай внимательно и запоминай». Я запоминал. Честное слово, мне кажется, что после Нины Дорды я был вторым исполнителем песни «Ландыши». Во всяком случае, уже на следующий день после того, как она её спела по телевидению, я играл у себя во дворе эту песню.

ВОПРОС:

– Какая песня была самой любимой у слушателей?

ОТВЕТ:

– Каждый мой концерт заканчивался одной и той же песней, которую хором пел весь наш двор: «Была бы наша Родина богатой да счастливою! А выше счастья Родины нет в мире ничего!»

ВОПРОС:

– Как вы пришли к сочинению песен?

ОТВЕТ:

– После музыкального училища, которое я закончил по классу кларнета, я поехал поступать в Киевскую консерваторию. Вообще-то, я боялся уезжать так далеко от дома. Родители мои жили скромно, и я должен был как-то рассчитывать только на самого себя. Правда, друзья мне говорили, что многие студенты подрабатывают и что я, мол, тоже смогу играть в Киеве на танцплощадках или ещё где-нибудь. Но я как вышел на Крещатик[22] да как увидел автоматы, в которые ты опускаешь монетку и получаешь стакан молока и булочку, так сразу же и подумал: «Сколько же это мне надо дудеть, чтобы надудеть на стакан молока с булочкой!..» Ну, словом, вернулся я домой и продолжил учёбу в музыкально-педагогическом институте. Там я участвовал в художественной самодеятельности, играл в эстрадном оркестре и писал песни, которые мои сокурсники пели на наших студенческих вечерах.

И вот однажды приехала к нам Майя Кристалинская…

1987 г. МОСКВА. Всесоюзное радио. «В рабочий полдень»

– …Я однажды приехал домой, в свой родной город Артёмовск, и моя мама показала мне прекрасные стихи Андрея Дементьева, которые она прочла в журнале «Костёр». Это стихи о матери, которая ждёт своего сына с давно уже окончившейся войны. Они меня так взволновали, что я не мог не написать песню. Позже я показал её Софии Ротару… Я очень рад, что в начале моего творческого пути встретились такие мастера, как Андрей Дементьев и София Ротару…

ВЕДУЩАЯ: о теме войны и мира в творчестве.

Е. МАРТЫНОВ:

Стремление к миру – это естественное стремление человека. И когда я бываю на гастролях – например, я недавно был в Туле, Волгограде, Ленинграде, Омске, выступал перед рабочими сразу после смены, – я вижу, какой горячий отклик находят эти песни у слушателей.

У песни, музыки нет языкового барьера. И я убедился в этом, бывая на гастролях за рубежом. Так, в Соединённых Штатах Америки, на концертах, которые были посвящены 40-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне, я, как и все артисты, которые в них принимали участие, через песню старался донести искреннее стремление нашего народа к миру и дружбе…

ВЕДУЩАЯ: о работе с поэтами над песней.

Е. МАРТЫНОВ:

– …Вот, например, как была написана песня «Марш-воспоминание». К мелодии, которую я ранее написал, я представлял себе лирические стихи. Но, когда я показал её Роберту Ивановичу Рождественскому, он, на миг задумавшись, предложил мне сыграть её в ритме марша. И…

ВЕДУЩАЯ:

– И действительно, лирическая мелодия, соединившись с ритмом марша и искренними, проникновенными стихами, приобрела гражданское звучание.

Е. МАРТЫНОВ:

– …Когда я пишу песню, то сразу уже знаю: буду её исполнять или нет. И не все свои песни я пою. А моё исполнение – чисто авторское. И как это получилось, судить уже вам.

ВЕДУЩАЯ: о свободном времени.

Е. МАРТЫНОВ:

– Когда у меня выдаётся свободное время, я стараюсь его посвятить своей семье, сыну. Общение с ними для меня громадная радость. Люблю футбол, хоккей.

ВЕДУЩАЯ: о творческих планах.

Е. МАРТЫНОВ:

– Мои планы – писать песни. Потому что всегда кажется, что лучшая песня ещё не написана.

1987 г. (май). МОСКВА. Центральное телевидение. «После смены»

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Вы поёте и сочиняете музыку. Что для вас сложнее: сочинить музыку к песне или исполнить её? И что приятнее?

ОТВЕТ:

– Сочинить музыку сложнее для меня, потому что, как говорят, лучшая песня – это песня, которая будет. То есть я лучшую свою песню ещё не написал – и хочу написать её всё-таки. А что я больше люблю?.. Ну, я люблю и сочинять, и петь, конечно, свои песни…

1990 г. (14 февраля). МОСКВА. Всесоюзное радио. «Полевая почта «Юности»

(В программе принимали участие Е. Мартынов и Ю. Мартынов)

ВЕДУЩАЯ:

– Каковы ваши семейные и творческие взаимоотношения с братом?

Е. МАРТЫНОВ:

– Есть такая пословица: «Друзей выбирай, а уж родственники – какие есть». И поэтому никаких сложностей в наших отношениях нет. Как можем, так друг другу и помогаем. И стараемся подходить к своему творчеству гибко, помня заповедь Сократа: «Где отступает гибкость, там наступает старость».

ВЕДУЩАЯ: о семейных и песенных корнях…

Е. МАРТЫНОВ:

– …Хотелось, чтобы все поколения стремились к тому, чтоб они встретились и спели одну песню. Вы понимаете?.. Как сказал Марк Лисянский: «У песни есть имя и отчество, когда её люди поют». Когда её все поют, тогда это песня…

Есть такая пословица: «Когда нужда входит в дверь, любовь улетает в окно». И поэтому мы стараемся как можно больше напоминать об искреннем, самом искреннем – о любви…

У нас очень сложный сейчас период в песенном жанре. Очень много в музыке, мелодике элементов таких, грубо выражаясь, ресторанных. И вот от этого хочется как-то избавиться. Я понимаю, народ хочет что-то простое спеть. Но не настолько же вульгарное, как это иногда бывает в нашем эфире. И хочется какую-то песню написать действительно с простой мелодией, но – с находками. С находками, чтоб её можно было петь, её можно было достойно показать и другим композиторам, чтобы они не сказали: «Ну-у, это дешёвка!» Вы понимаете?.. Поэтому сейчас мы, конечно, переживаем трудный период, но всё равно будем относиться к своим песням достойно…

Дай бог, чтобы на Земле был мир, чтобы была любовь и все люди пели и радовались!..

* * *

Post scriptum:

В заключение и для полной ясности поясню, что литературное редактирование приведённого выше материала произведено в той мере, в которой допустима обычная звукооператорская «чистка» аудиомагнитофонных интервью при их монтаже и подготовке к эфиру. Надеюсь, читатель понимает, что расшифрованные магнитофонные интервью – это не литературные сочинения и наговаривались в своё время экспромтом, порой даже не в студийных условиях. Потому некоторую «корявость» письма следует рассматривать просто как «естественность» речи, которую я старался сохранить и, более того, по мере возможности сделать слышимой при чтении.

Прохожий выдёргивает из своего букета пару цветков и кладёт их на гранитные плиты памятника.

– А я как иду мимо, на могилу родителей, так всегда вижу здесь людей. Помнят его. Все проходят: и кто цветочек, кто конфетку – всегда положат. Не забывают.

– Извините, не выпьете с нами? Сегодня день рожденья Жени… Хотя бы чисто символически, – предлагаем мы незнакомому, но, по всей видимости, духовно близкому нам человеку.

– Разве что в память о славном артисте? – грустно улыбнувшись, соглашается тот, подходя вместе с нами к столу, стоящему напротив памятника (метрах в шести от могилы, с другой стороны аллеи).

– Ну, пусть земля ему будет пухом! – поднимая рюмку, несколько смущённо, со вздохом произносит наш новый сообщник.

– Давайте. А лучше, извиняюсь за добавление, пусть небо Жене будет обителью! – корректирует кто-то из нас, поднося к губам свой сосуд с крепким зельем.

– Да, это ещё вернее, – соглашаются все и дружно выпивают.

На несколько секунд смолкнув, мы быстренько, по-простому закусываем и прощаемся с нашим новым знакомым: мужчиной лет пятидесяти, стеснительным и якобы спешащим, не без колебаний согласившимся взять со стола бутерброд «на дорожку».

И снова, как до общения с милым прохожим, компания продолжает с улыбкой вспоминать былое.

– А помнишь Женькины шутки, когда он после удачного худсовета или записи заходил в ресторан и сразу начинал швейцару вешать лапшу на уши: «Шмайзел дэ штрбхес ля маленький бойзл…» Тот сначала внимательно слушает, а потом растерянно спрашивает: «Что вы сказали?» А Жека в том же понтярном духе продолжает: «Санта дэ ля мбрэ люля кебаб дэ фуз…». У швейцара глаза – на лоб, бежит за метрдотелем: мол, знаменитый артист пришёл, не по-нашему чего-то говорит, кажется, про люля-кебаб спрашивает. Метрдотель, улыбаясь, здоровается, приглашает в зал, вежливо сажает нас за столик, а Женька ему серьёзно так вопрос в лоб: «Слябы у вас сегодня есть?..» Тот задумчиво отвечает: «Нет». – «А музумбала с марцифалями?..» Тот после паузы: «Не бывает такого». – «А мегага под спущёнкой или хотя бы бензотрабл с гавнйром каким-нибудь имеется?.. Может быть, осталось хоть немного говнядины-сриль или пердёлек на блевантйне?..» Наконец метрдотель под наш дружный хохот просекает, что его разыгрывают, и, тоже смеясь, говорит: «Для вас, Евгений, у нас всегда всё имеется, разве только кроме названных деликатесов. Заходите в любое время, вас будем рады обслужить по полной программе!» Такие вот выкидоны Женька выделывал. При всём при том, что люди вокруг сразу его узнавали. И уж никогда он не старался внешне выглядеть умнее и солиднее, чем был внутри на самом деле. После подобных «прибамбасов» все в него просто влюблялись, как в родного…

– Как в ребёнка, скажи точнее, – подхватывает разговор рядом стоящий. – Женя, правда, как все гениальные люди, был большим ребёнком, оттого и любил побаловаться, несмотря на свою серьёзность в творчестве и вообще в делах. Сколько раз бывало: звоню ему, он поднимает трубку – и таинственно-строгим тоном вещает что-то типа того: «Общество “Память” слушает, говорите…» Я ему в его же стиле: «Это Тель-Авидение вас беспокоит…» Мартынов, ещё не разобрав толком, с кем говорит, продолжает: «A-а, Утренняя пошлость, Песни гадов и рак-музыка?..» – «Совершенно верно, вам привет от Яшки Ёлкина и Мягкого Пениса» (то есть Яка Йоалы и, извиняюсь, Тыниса Мяги). – «Спасибо, а как там сейчас поживают Рэй Конюх и Женька-в-Ластах?» (то есть Рэй Коннифф и Джеймс Ласт) – «Лажа: у Конюха свиньи всё сено пожрали, а у Женьки один ласт акулы свистнули…» Корёжить голоса обоим становится невмоготу из-за разбирающего изнутри смеха, и Женька наконец узнаёт меня: «Здорово, Витя! Ты что – без дураков – в Таллине был, с Яком встречался?»

– …С Яком мы в 79-м году, помню, были у Жени, на Спасской, – жуя бутерброд, включается в воспоминанья следующий Женин соратник. – Тогда Йоала только что записал несколько Жениных песен. И, надо сказать, классно записал! Мы сидели за маленьким столиком, у рояля, и по этому поводу выпивали вчетвером: ещё Юра с нами был, что-то серьёзное в нотной тетрадке чертил и одновременно в компании участвовал. После очередного тоста вдруг откуда-то с верхнего этажа зазвучала всем известная мелодия «Шесть-тридцать» – так мы её называли. «Опять они! – закатывает глаза Яшка, возвращая неотпитый бокал на столик. – Нигде от них покоя нет!» Женька открывает окно, садится за рояль и во весь голос: «Над деревней льётся радостный мотив, девки провожают парня в Тель-Авив!» Потом резко обрывает свою песню и объявляет: «Заканчиваем кутить! Сейчас будем все на русскость проверяться: прыгать с балкона, со второго этажа на улицу. Если не разбился, значит, русский»… «А если разбился, – подхватывает Мартынов-младший, – значит, из тех самых… Одним меньше будет. Туда ему и дорога, прости господи». Як от смеха чуть не подавился, спрашивает: «Мне-то что делать? Я ведь и так не русский, а эстонец. Разобьюсь наверняка!..» «Нет, – говорит Женя, – не разобьёшься. Мы с тобой, Як, проверяться не будем, с нами всё ясно»… И, пристально глядя на меня, продолжает: «Но гишмалтизацию сейчас всё-таки проведём: вот с Жоркой разобраться надо. Пусть он проверится!»…

– И что, проверился? – спрашивают слушающие рассказчика. – Чем дело-то кончилось?

– Да ничем, – вступаю в разговор я. – Покричали в окно на верхний этаж, чтобы там прекратили свой «шабаш», а когда наверху всё стихло, мы им сами стали играть в четыре руки те же «Шесть-тридцать», «Хама-на-мыло» и «Братва, братва, купите бабе розы». Не забывая при этом тостировать за дружбу народов и интернациональную солидарность.

– …Что тут говорить? О Жене без улыбки трудно вспоминать. Давайте-ка поднимем чарки ещё раз за его солнечную память и такие же солнечные песни, – со вздохом предлагает Жора.

– Давайте, – подхватывают все и на несколько секунд смолкают…

– Я не забуду: были они с Яком на съёмках у меня в передаче, где-то в те же годы, – заговорил бывший останкинский телевизионщик. – Снимали мы, кажется, «От всей души» или, может быть, «А ну-ка, девушки!» Теперь не вспомню точно: столько времени прошло, столько водки на съёмках выпито! Но было это где-то в провинции, не в столичном городе. Добрались мы до места к ночи. Гостиница в тараканах, холодно, поесть негде, общие туалеты, в общем – трущобы какие-то! Все недовольны, конечно. Женя с Яком тоже не в восторге, но в отличие от нас они были чуть навеселе – по пути, чтоб не простудиться в дороге, раздавили свои московские припасы «на чёрный день». «Всё!.. – вдруг говорит неожиданно серьёзно Як. – Я завтра работать не буду. Мы с Женей уезжаем отсюда, раз никому здесь не нужны». Женя тоже кивает: мол, всё верно, уезжаем, если никто нас здесь не ждал. Мы с редактором и так и эдак их успокаиваем, сами молодые ещё, за всё переживаем. Як говорит: «Ладно, я останусь, но только если вы нас с Женей обеспечите двумя девочками и хотя бы парой бутылок шампанского». Мы тут же засуетились, забегали – и через двадцать минут, озадаченные, в мыле, возвращаемся к скучающим артистам, ставя их перед фактом: «Двух девочек мы для вас, ребята, нашли, всё в порядке! Но где мы вам в такое время шампанского возьмём, если его просто-напросто нет здесь нигде?! Совок же везде цветёт по-чёрному!»…

– Ну и как, остались ребята? – с усмешкой переспрашивает кто-то.

– Остались конечно. Куда же им деться!..

– Видно, девушки хорошие были, – шутим мы, снова наполняя рюмки и приглашая всех к столу.

– Хорошо, что Элла не слышала эту историю, – глядя на часы, заключает Валерий Иванович Петров, бессменный тамада наших мемориальных мероприятий. – А, кстати, она придёт сегодня?

– Да вроде должна быть, – неуверенно отвечаю я. – Смотрите: около нас собака сидит уже полчаса, наверное. А мы ей пока ни «кусочека колбаски» не дали.

– Верно, собаку надо угостить, – поддерживает меня Андрей Дмитриевич Дементьев. – Женя понимал собак. Когда у нас был рыжий пёс породы колли, по кличке Кент, Женя так любил с ним по душам поговорить, пожалеть и приласкать его, что пёс просто начинал скулить в тон Жениным соболезнованиям по поводу тягостей собачьей жизни. Помню, когда Женя входил в наш дом, Кент сразу наполнялся радостью и буквально бросался в объятья своему задушевному другу…

Пока кладбищенский дворняга поедал поднесённые ему яства, к нашему столу незаметно стали подтягиваться его товарищи, а может быть, родственники – такие же серо-лохматые, с покорно склонёнными головами.

– Ишь ты! Вся стая собралась около вас, – подходит к нам тутошний сторож. – Собаки здесь всё время околачиваются, как-то по-своему облюбовали это место. Ночью вообще залезают на памятник и спят на нём, словно охрану несут круглосуточную. Я уж их гоняю!.. А вот эта, чёрная, всё равно приходит, ложится как на своё, и хоть гоняй её, хоть не гоняй: глядишь – она опять на памятнике…

– Да, Женя и своего Серёжку, когда тот совсем маленький был, пёськой называл, – со вздохом добавляет наша мама, Нина Трофимовна, бросая собакам закуску со стола.

Тем временем к Жениной могиле подходят всё новые и новые люди, пополняя нашу застольную, а вернее, «устольную» компанию.

– Здравствуйте-здравствуйте! Давне-е-енько, как говорится…

– Приветствуем всех… Приветствуем.

– В паре слов: как там дела наверху?..

– Говоря Жениными словами, как у жёлудя. Висишь вниз головой, вот-вот сорвёшься. Каждая свинья тебя готова в любой момент сожрать. А помочь некому: вокруг ведь одни жи… ой, чуть не оговорился, – дубы. Сгоряча едва не переврал оригинал мартыновский.

– Точно, я от Жени это слышал, кажется, ещё в году 77-м. В ту пору к нему привязался, было дело, «союзкомпозиторский комиссар» Эшпай. В нескольких газетах «прикладывал» он Мартынова – уж и не припомню за что, – всё хотел «исправить» мартыновские недостатки, вместо того чтобы своими заняться. Да, и тогда же Таривердиев написал или наговорил корреспонденту какой-то газеты свои культурно-социологическо-публицистические размышления, в которых тоже коснулся Мартынова – «сочинителя популярных песен», как он выразился. Помнит кто-нибудь это дело?

– Конечно. Речь тогда шла о результатах аналитического опроса, проведённого в обычном, как писалось, русском городе для определения самых популярных композиторов, писателей, художников всех времён и народов.

Журнал «Советская эстрада и цирк», 1977 г., № 7

Журнал «Крокодил», 1984 г., № 24

Шаржи печатались в газетах «Советская Россия» и «Литературная газета», журналах «Эстрада и цирк» и «Крокодил»

– Молодец. Всё помнишь, соврать не дашь. Так вот, кто не знает, оказалось тогда, что по результатам «руссконародного» опроса, почти цитирую, первое место, единолично и бесспорно, в музыке занял Евгений Мартынов; на втором месте, примерно с одинаковыми показателями, оказались Чайковский и Пахмутова; а третье место поделили Бах и Тухманов!.. Это не анекдот. Микаэл так прокомментировал сии результаты: представляю, дескать, в каком неловком положении оказался ни в чём не повинный Евгений Мартынов… Однажды при встрече Женя показал мне «эшпаевскую» газетку с разоблачениями, а я ему – свежую «таривердиевскую» под нос. Прочёл он, бухнулся в кресло и, закатив глаза, простонал: «Ну нет от них жизни никакой, и всё! Они теперь меня вообще заедят». Тогда-то Мартын и поведал мне притчу о жёлуде…

– Эх!.. А всё-таки хорошее здесь у Жени место, – глядя вокруг, констатирует Володя Попков, наш земляк из Донбасса, в прошлом певец, ныне поэт. – Тут и сирень цветёт над могилой, и яблони напротив, совсем как в песне. Я, знаете, от души Женьке завидую, пусть эти слова не покажутся кому-то кощунственными. И правда: будет ли нас кто-то так светло вспоминать после смерти? И найдётся ли вообще где-нибудь место для наших останков в эту лихую и во многом дурную историческую годину.

– Слушая тебя, Володя, я вспомнил о «месте», – прерываю я грустные размышления Попкова. – Мне в конце 80-х предлагали разные районы для строительства однокомнатного кооператива. Я изъездил все места предлагаемых новостроек и с удивлением обнаружил один общий для всех этих мест фактор: везде неподалёку находятся кладбища. Да и там, где я сейчас живу, у Бабушкинского метро, тоже кладбище рядом. Мне тогда обнаруженная мной закономерность показалась дурным знаком, и я Жене по телефону поведал о ней. Но брат со своим неиссякаемым чувством юмора не замедлил высказать свои соображения по этому кладбищенскому поводу: «Видишь, как хорошо! Всё рядом, далеко носить не придётся!»

– Женя в своём духе, – с улыбкой вставил Попков.

– Хотя на могильные сюжеты он всё-таки шутить не очень любил, – продолжил я. – Он вообще предпочитал в разговорах избегать этой темы, не выносил, к слову, чёрного цвета и всегда увиливал от участия в чьих-либо поминках.

– Ну в этом Женя как раз был не оригинален, – вступил в разговор Георгий Мовсесян. – Такие вещи мало кому по душе. Зато, я знаю, Женя обожал есть салаты, помидоры, грибы, любил сталинское вино Киндзмараули и красивых девушек, особенно с азиатскими чертами лица. Мне всё это тоже нравится, как, я думаю, нравится многим, здесь присутствующим. И потому я предлагаю выпить за Женину весеннюю страсть к жизни! И за то, чтобы эта страсть и вкус к жизни никогда нас не покидали!..

Интерлюдия

Весь памятник уже тонет в цветах, а прибывающие Женины друзья и поклонники кладут всё новые и новые букеты. Милые девушки – Лена, Марина, ещё Марина, Вера, Тамара… – успевают орудовать и около стола, и у памятника. Удивительно, что об их существовании брат при жизни не догадывался, и познакомились мы с ними в начале 90-х годов – с кем на кладбище, с кем на концерте памяти. Так или иначе, вернее друзей вряд ли можно пожелать себе, тем более в наше время. Девушки с сожалением обрезают стройные стебельки роз и гвоздик (чтобы те потеряли товарную ценность) и расставляют их по банкам и другим посудинам с водой. Кладбищенские сторожа нам настоятельно советовали обламывать цветочные стебли, ибо «мародёрствующие элементы» сейчас не гнушаются никаким промыслом. Я однажды сам в этом убедился, когда в 1991 году приезжал вместе с Александром Серовым на Женину могилу. Саша тогда привёз громадную охапку роскошных красных гвоздик. Мы символически выпили по стопке коньяка, налили стопку и для Жени. Было уже 9 часов вечера, спускались сумерки, когда мы уехали с кладбища. На следующий день, в 12 часов, мне пришлось вновь побывать на Новокунцевском, но Сашиных гвоздик на могиле уже не было… Что ж, такие стороны сегодняшней реальности уже никому не в диковинку…

– Скоро полтретьего! Так, включайте «Маяк», – засуетился Валерий Иванович Петров. – Сейчас будет концертная программа из Жениных песен. Люда Дубовцева специально для нас концерт на это время поставила.

– Друзья, просим всех к столу! – поддержали Валерия Ивановича другие голоса. – Сейчас Женя по радио петь будет!

И действительно, Людмила Ивановна приветствует в эфире всех поклонников таланта Евгения Мартынова, вспоминает о нас, собравшихся на кладбище, и предлагает ещё раз окунуться в чудесный мир мартыновских песен…

Продолжение вариаций

Через полчаса воспоминания о «весёлом артисте» сами собой возобновляются на новой волне энтузиазма. Есть что вспомнить певице Ксении Георгиади, композитору Владиславу Казенину, артисту Михаилу Евдокимову, редакторам Наталии Сурковой и Ольге Краевой, коллегам по «Молодой гвардии» Александру Кузнецову и Алексею Шевелеву, соратникам по комсомольско-шефской работе Александру Шишову и Николаю Бутову, офицерам армии и милиции, землякам из Камышина и Донецка, родственникам… Едва один рассказчик смолкает, его тут же сменяет следующий.

– …Сейчас даже трудно представить, насколько Женя был популярен и любим в народе! Популярность нынешних звёзд эстрады всё-таки дутая, чаще – фиктивная, она не претендует на тотальную популярность звёзд прошлого времени. Заслуженную популярность, объективную. Женя был одним из последних эстрадных артистов, кого любили слушатели всех возрастов, всех социальных групп и национальных корней. И результаты того опроса, о котором сегодня вспоминали, – это ведь не выдумка. Это правда.

– Да-а… Я по этому поводу вспоминаю, как мы с Женей гуляли в конце тех же семидесятых по сочинскому парку, а толпа со всех сторон жужжала: «Мартынов!.. Смотри, вон Евгений Мартынов!..» Обступили нас и прямо в рот своему кумиру заглядывают. Чтобы разрядить немного атмосферу, Женя выделывал такой финт: словно что-то вдруг вспомнив, останавливался, серьёзно смотрел на свои наручные часы и довольно громко, дабы всем вокруг было слышно, возвещал: «Так, три часа уже, сейчас Кобзон приедет». А затем резко поворачивался и, показывая пальцем куда-то в сторону, ещё громче объявлял: «Вон Кобзон пошёл!» Окружавшие нас люди, будто по приказу, поворачивали в указанную сторону головы и, вытянув шеи, пытались обнаружить там Кобзона. А мы в это время из толпы ловко – шмыг… «Можно где-нибудь отдохнуть, наконец? – сокрушался Женя. – Ни сна ни отдыха измученной душе! Как Борису Годунову», вернее князю Игорю…

– Про Сочи я тоже хочу рассказать историйку. Мы тогда втроём с Женей и Эллой в «Спутнике» отдыхали. И в нашем международном молодёжном лагере людей не как везде, но было много. Все как на пляж высыпят, так мы в сторону куда-нибудь и побредём свободного места искать. Наша скромность, а вернее сказать, стеснительность усугублялась ещё и тем, что мы с Женей тогда плавать не умели и вынуждены были слоняться вдоль бережка, порой довольствуясь лишь «солнечными ваннами». Так, забрели мы однажды по берегу на территорию пионерского лагеря. Детей не было, пляж совершенно пустой. Только трое пионеров прошли мимо нас, остановились и, вглядевшись в лицо Жени, удивлённо прошептали: «Это Мартынов!.. Точно – Евгений Мартынов». Ребята тут же убежали, и мы не придали этой пионерской проницательности никакого значения. Однако, как чуть позже оказалось, встреча с ребятами на том не закончилась. Промучавшись на сорокаградусной жаре около часа, мы продолжали лежать на деревянных лежаках в пляжных панамках, наклеив на нос и веки бумажные листочки, защищающие наши лица от ожога и неравномерного загара. Вдруг метрах в ста от нас раздались звуки горнов и барабанов. Трубяще-тарахтящая звуковая волна медленно катила в нашу сторону. Я приподнялся немного, чтобы посмотреть, что там происходит, и увидел целый отряд пионеров с красным знаменем, в галстуках и белых рубашках, направляющихся вдоль берега в нашу сторону. «Ну всё! Пионеры тебя, кажется, нашли», – в шутку сказал я брату. И был, чёрт побери, прав. Барабанный бой и горны подступили вплотную к нам, заставив Женю тоже подняться и сесть на лежак. Пионеры при полном параде, с поднятыми руками в позе «будь готов!» резко оборвали свою торжественную «тушь», и возглавлявшая процессию девочка начала громко декламировать: «Уважаемый артист Евгений Мартынов! От имени Совета отрядов пионерского лагеря “Салют” (или какого-то там ещё – примерно в этом роде) приглашаем вас сегодня в 19 часов на торжественный пионерский костёр, посвящённый…» Девочка бойко отбарабанила свою речь, вручила немного растерявшемуся и, сами представляете, несколько несуразно выглядящему артисту пригласительную грамоту и властно скомандовала: «Кру-угом! Шаго-ом марш!» Вновь затрещали барабаны и затрубили горны, откатывая от нас таким же маршрутом, каким накатили. Уходящие пионеры уже не видели и не слышали того истеричного хохота, который овладел нами, спешно собиравшими свои «манатки» и уходящими из «рассекреченной зоны».

– Да, пионеры – молодцы! А те трое просто Штирлицы!..

– Но ведь Женька действительно море очень любил, всегда ездил отдыхать на юга, хоть порой в воде только ботинок помочит и скажет: «Холодная вода сегодня». А когда, немного всё-таки пополоскавшись, выходил из воды, то хохмил, бывало, показывая пальцем в море и вытирая пот с лица: «Фу-ух! Я только что с того берега. Там народу чуть поменьше!..».

В центре, «самый кучерявый». Алушта, 1971 г.

В весёлой компании с коллегами по творческому цеху – композиторами Эдуардом Ханком и Георгием Мовсесяном. 1985 г.

– Что ж? Плавать Женя научился, насколько мне известно, за два с половиной года до кончины. А до того морской отдых был для него и в радость и в тягость. Хотя морские замашки проявлялись у него и в Москве. Помню, принёс я ему однажды зимой, по-дружески, свежей рыбы. На кухне мы с Эллой в раковину её выложили, а рыба в тепле оклемалась и давай биться. Женя музицировал до этого на рояле, а как прослышал о живых карпах на кухне, всё бросил и скорей рыбу спасать! Наполнил ванну водой, перетаскал туда карпов, стал кому-то звонить спрашивать, как еле живую рыбу «поставить на ноги», чем бы накормить, какой воды ей предложить… Весь вечер, по рассказам Эллы часа четыре, он занимался этой проблемой, буквально плескаясь вместе с карпами в ванне, пока те в конце концов не перевернулись все кверху брюхом. Только тогда интерес к рыбе угас, и композитор снова вернулся к своим творческим делам, но уже вдохновлённый морской стихией. Вечером Женя позвонил мне, поблагодарил за вкусную рыбу и одновременно посетовал на то, что она так рано сдохла. «Про море надо что-то сочинить, – задумчиво поделился соображениями композитор. – Вот Дементьев предлагает балладу о дельфине сотворить; но хочется чего-то пошире, попросторней, чтобы море сливалось с небом!..»

– …Приехал Женя в 77-м году в Ялту. Богатиков, будучи тогда каким-то боссом в Крыму – депутатом или, возможно, даже председателем Совета, – пригласил Женю отдохнуть. Ну, приехал Женя с невестой, его встретили шикарно, поселили в роскошный люкс, всё прекрасно. Тут приходит к нему кто-то из Крымской филармонии – то ли директор, то ли замдиректора – и говорит: «Женя, мы вас хорошо встретили, все вам условия создали, но вы нам за это должны самую малость: отработать пару концертов на стадионе». У Жени глаза на лоб: «Извините, я сюда не работать приехал сейчас, а отдохнуть с невестой. Для работы нужен совершенно иной настрой, а не так: с бухты-барахты!.. Тем более – как отработать? Кто мне будет аккомпанировать? У меня нет с собой ни партитур, ни клавиров!..» «Успокойтесь, Женя, – радушно заулыбался крымчанин, – инструментальный ансамбль уже готов к работе с вами. Музыканты хорошо знают ваш репертуар, что-то вы им подскажете, что-то сами себе саккомпанируете. Всё получится отлично! Вы нас тоже поймите: на концертах будут большие люди из ЦК, обкома и горкома, для вас ведь также это важно и престижно!..» Короче, филармонист Женю остудил быстро, пообещав завтра с утра прислать «Волгу», чтобы отвезти столичную «звезду» на первую крымскую репетицию. Совсем же погасила Женин пыл гостиничная дежурная по этажу, всю ночь стучавшая в дверь номера и гневно требовавшая, чтобы «девушка покинула мужской люкс – бесстыжая такая – пока её милиция не забрала». Женя решение принял резкое и, наверно, правильное: на следующий день рано утром, собрав вещи, он расплатился с гостиницей и заказал срочное такси до Феодосии, где отдыхали его московские друзья, звавшие накануне его туда же на отдых. Через 4 часа он с невестой был уже в объятьях феодосийцев и ничуть не жалел о куда более шикарных ялтинских апартаментах, чем те, которые ему предоставила гостиница «Астория». Две недели в Феодосии, «полузакрытом военно-морском городе», прошли для молодых на одном дыхании, наполненные морем, солнцем, приятными знакомствами и весёлыми пикниками.

– …Вообще-то, Женя был удивительно скромным человеком. Лично я ни разу не слыхал от него каких-то дифирамбов в свой адрес или сплетен в чужой. Он даже сам говорил про себя: «Я не завистливый и не злорадный человек и вообще в Бога верю…» Даже когда шутки или недобрые тосты вдруг произносились в адрес его врагов или недоброжелателей, он всегда ставил бокал обратно на стол и мотал головой: «Нет, этого не надо. Я за это пить не буду, Бог накажет. Он всё видит и слышит».

– Да и к жизни отношение у него было неприхотливое, но, так сказать, со вкусом. О чужих песнях, помнишь, всегда говорил примерно так: «Мне нравится. А чего?.. Всё нормально!» Отведав же самого обычного блюда, мог восхищаться: «Вкуснятина-а-а! Конец света!..» Когда я невзначай намекал, что, может быть, ему следует одеваться помоднее – в свете новых нравов и веяний, – Женя спокойно отвечал: «Лучше быть проще, и так недоброжелателей море. Зачем без толку дразнить людей всякой чепухой?» Также и на вопрос, не думает ли он себе вместо «Волги» приобрести иномарку, как у других звёзд эстрады, следовал ответ в духе предыдущего: «Будь проще – люди и деньги к тебе сами потянутся».

– Женя вообще старался быть бодрым, лёгким и приятным для окружающих, с кем бы ему ни приходилось общаться. Я, поверьте, как сейчас слышу его негромкий голос (чаще на улыбке, но бывало – и чуть грустный): «Всё что ни делается – всё к лучшему!.. Будем продолжать работать над собой»…

– Было у меня как-то грустное настроение. От начавшейся перестройки, от талонов на сахар, от «карточек покупателя»… Да что там… Помните всё это. Вот… Дай, думаю, позвоню Мартынову. Чем он там занимается, когда вокруг такой бардак творится. Звоню. «Приветик», – отвечает он, тоже как-то грустно-задумчиво. «Чем занимаешься? Как настроение?» – задаю ему традиционно-дурацкие вопросы. «Да вот, – говорит, – размышляю, идти мне на должность художественного руководителя ансамбля Ливоза или нет». «Какого ансамбля? – переспрашиваю я. – Мимоза?..» Слышно в трубку, как Женя с той стороны провода сворачивает газету… «Нет, – отвечает он уже чуть пободрее, – ВИА Ли-во-за». «Что это за цветок такой? – спрашиваю. – Я что-то сразу и не соображу». А он мне: «Это не цветок. А сокращённо: вокально-инструментальный ансамбль ликёро-водочного завода. Если хочешь стать руководителем этого перспективного коллектива, я, – говорит, – тебя рекомендую. Разучишь там с ними каватину Блевантйно из оперы “Рыгалето”… Соглашайся». Моё грустное настроение тут же как корова языком слизала! Неделю я потом всем рассказывал про эту «ливозу»… Эх, Мартынов! Как выдумает, бывало, что-нибудь или так расскажет и покажет всё в лицах, что обхохочешься! Арти-и-ист был!..

– …Я помню, как мы с Женькой загудели один раз в милицию. Прямо за решётку нас посадили вместе с какими-то уголовниками или бомжами! А влетели мы по-дурочке. Были чуть выпивши, после концерта для делегатов съезда комсомола, а Жека на своём автомобиле пытался выехать из тесного бокса на улице и вмазался в столб. Никто и ничто не пострадали, только свою машину он немного разбил и столб чуть не свалил, – а так всё нормально. Как назло, тут как тут гаишники, а вернее, просто «краснопёрые»! Нас – в милицейский «воронок» и в участок. Я им объясняю: мол, это же Мартынов, «Яблони в цвету», «Лебеди», съезд комсомола там и всё такое!.. Ту-пые-е-е!.. Нас вежливо, но строго – за решётку, говорят: разберёмся. Мы ведь как думали: приедем, Женя позвонит своим генералам, я – комсомольцам, кому следует, и нас отпустят. Но вышло немного иначе. Вызывают меня сначала, давай протокол писать. Я им объясняю опять: «Мар-ты-нов, Евгений! Съезд! Что тут непонятного?» Вдруг слышим – Женькин голос доносится, красивый такой, звонкий: «Ты прости меня, люби-и-и-имая, за чужо-ое зло, что моё крыло счастье не спасло!..» Собралась вся минтовка: и фараоны, и бабы в милицейской форме, и гражданские с улицы… «Мартынов! – галдят. – За что ж его посадили-то? Отпустите человека!..» Короче, пел Женька минут двадцать под радостные аплодисменты этой публики. Потом пришёл начальник, глянул на всё это дело, сделал нагоняй своим бестолковым подчинённым и нас к себе заволок: поставил бутылку водки, вытащил закуску, включил магнитофон, Женя ему свою кассету подарил… Домой нас развезли в милицейской машине уже к ночи, с песнями! А Женино авто на следующий день отремонтировали в том же отделении милиции ихние мастера. Вот какая история с нами по молодости приключилась!..

– У Жени ведь были медали какие-то от МВД, значки отличника службы или почётного милиционера, часы именные от министра Щёлокова «За отличную службу в Советской милиции»! После каждого концерта в органах ему вручали какой-нибудь наградной милицейский знак, сувенир или грамоту. Так, однажды после банкета в МВД ехал Женя домой на своей машине в не очень трезвом состоянии. Дело было глубокой ночью. Ехал осторожно, медленно, но… с выключенными фарами почему-то. На перекрёстке останавливает его постовой ГАИ. Женя ему всё прямо выкладывает: не в надлежащем состоянии, мол, потому что едет с концерта, посвящённого Дню милиции, после банкета у министра. И в доказательство показывает постовому именные серебряные часы на цепочке и грамоту от министра МВД – с его же подписью. Одиноко скучавший до того гаишник быстро сориентировался, деликатно попросил Женю пересесть на пассажирское сиденье, а сам сел за руль и отвёз популярного артиста по указанному адресу. Дома по приезде Женя подарил постовому несколько своих пластинок, выставил на стол все запасы спиртного (на любой вкус), достал из холодильника закуску, и банкет в честь Дня милиции продолжился с новым знакомым «с перекрёстка» и Эллой, поведавшей мне сию быль.

Незаурядный исполнительский талант позволял Евгению Мартынову перевоплощаться в образы своих совершенно разных лирических героев и быть убедительным в любой песенной тематике

– Да, эти часы у Жени были почти легендарными. Он с ними любил иногда «понта» напустить и шороху наделать среди рядовой ментуры, если был в настроении. Никогда не забуду, как мы с ним после удачного худсовета на «Мелодии» поехали на стадион «Торпедо» футбол посмотреть. Матч был самый заурядный, но я торпедовский болельщик и по хорошему настроению предложил Жене вместе со мной и ещё парой «футболистов» с «Мелодии» махнуть на стадион. Жене моё предложение понравилось. Он тут же ловит такси, мы все в него загружаемся, заезжаем в ресторан «Прага», Женька вытаскивает оттуда ящик чешского пива – тогда страшно дефицитного, – где-то раздобывает ещё таранки – полный целлофановый мешок, – и мы дуем на «Торпедо». Час пик. На дороге везде пробки. Женя достаёт свои именные часы и говорит шофёру: «Езжай на красный, у нас зелёная дорога». Еле-еле добрались до стадиона, опоздали к началу, но времени зря не теряли: успели набраться градусов в машине. Подъезжаем к основному входу. Женя, не вылезая из такси, открывает часы, протягивает стоящему у ворот милиционеру сначала четвертной, а затем свои серебряные ходики, только и сказав при этом: «Прочтите». Разглядев на крышке часов крутую по тем временам надпись, милиционер тут же встрепенулся и закричал своим сотоварищам: «Откройте ворота! Пропустите машину!» Вместе с часами хотел было и четвертак возвратить, но Женя не взял. Въехали на стадион, опять милиционер подходит, Женька и ему молча – часы и червонец. Тот, прочтя, кричит дальше: «Пропустите машину! Дайте дорогу!» В результате, выехали мы прямо к кромке поля. Игра идёт, трибуны шумят, на наше такси все косятся – понять ничего не могут. Женя деловито спрашивает: «Наши с какой стороны? В какие ворота нужно голы забивать?..» Я огляделся, более-менее сориентировался, говорю: «Туда. Кажется, в те ворота мы гнать должны». Женька командует: «Дуй к тем воротам!» На глазах у всего стадиона подъезжаем за ворота соперника, достаём свою провизию, раскладываемся, ещё заряжаемся «за победу». Тут, словно из ничего, бац – гол!.. Женька с бутылкой и таранкой вскакивает и, подняв руки, орёт во всё горло: «Я тебя своей Алёнушкой зову! Как прекрасен гол в девятку наяву!..» Ко второму тайму забыли мы перебраться к другим воротам. И в самом начале нам – тюх… и гол: один – один. Женя на полном серьёзе встаёт и запевает: «Начни сначала! Пусть не везёт подчас. Не верь отчаянью, забей, как в первый раз!..» Нам с трибун кричат: «Давай за те ворота переезжай! А то из-за вас продуем сдуру!..» Только переехали за противоположные ворота – так же вдоль поля, на виду у всего стадиона, – едва чокнулись бутылками, как заварилась сутолока во вратарской, плюх – гол! Кто-то из болельщиков белых голубей в этот момент выпустил, Женька вскакивает: «Опять я вижу белых чаек над водой! В их светлом танце гол второй!..» К концу игры нам с трибун кричать стали: «Давай, Мартын, запевай! Может, третий забьём!» А когда третий с пенальти забили, мы решили поскорее уматывать со стадиона. Да и таксист нас торопил: мол, если вовремя не улизнём отсюда, то или в людской пробке застрянем надолго, или в какую-нибудь историю угодим, ибо наша компания уже якобы настолько весёлая, что и часы не помогут, случай чего. Только домой я приехал – узнал, что торпедовцы на последней минуте гол пропустили, но матч всё-таки 3:2 выиграли. Уж точно благодаря Женьке, царство ему небесное!..

– А Женя ведь болел не за «Торпедо» и даже не за «Спартак», как нынче модно стало. Он, насколько я знаю, всегда был поклонником донецкого «Шахтёра».

– Ну так! Верность «Шахтёру» досталась нам по наследству от отца, независимо от того, хорошо играла команда или плохо. Это из категории родного, раз и навсегда данного. Мы часто ходили на стадион, когда «Шахтёр» проводил в Москве важные игры. Тем более всегда смотрели матчи с его участием по телевизору и интересовались результатами его игр в чемпионатах. Приходя на стадион, Женя, как правило, заглядывал к футболистам в раздевалку, пел для них, старался поддержать их игровой тонус доброй шуткой… Жаль только, что ни брат, ни отец наш не дождались от родной команды чемпионских побед. Но зато хоть Кубком СССР дорогой «Шахтёр» нас несколько раз порадовал!

– Теперь мне понятно, почему Женя так расплакался, когда мы прилетели с ним из Штатов, кажется после Универсиады. В самолёте у пилотов был радиоприёмник, а «Шахтёр» в тот день играл в финале Кубка с киевским «Динамо». Несколько раз мы с Женей заходили в пилотскую кабину справиться о счёте. Наконец нам сказали, что «Маяк» передал: после первого тайма «Шахтёр» ведёт 1:0. Жене – как бальзам на душу! Решили даже по такому поводу глотнуть немного с бортпроводницами. После этого чуть-чуть прикорнули и проснулись, когда самолёт уже выруливал на посадку. Едва приземлились, Женька сразу в пилотскую: «Как там “Шахтёр”?» Ответ был для него подобен нокдауну: «Проиграл 2:1…» Слёзы потекли по щекам, как у ребёнка, словно случилось что-то совсем страшное или невмоготу обидное. Элла, приехавшая в аэропорт его встречать, тоже перепугалась, увидав мужа, выводимого в неописуемом горе из самолёта! Притом все уже вышли, а мы со стюардессами и пилотами его ещё несколько минут успокаивали. А Элка-то сама киевлянка и, услыхав о причине мужниных слёз, сразу своего супруга на место поставила: «Играл бы хорошо твой “Шахтёр”, так мне бы, может быть, пришлось плакать из-за проигрыша “Динамо”. А если он почти сам себе голы забивает, то хоть болей за него, хоть пой для него, хоть плачь – всё без толку!»

– Что тут говорить? Евгений Григорьевич был весьма впечатлительным парнем, а глубоко в душе – внутри себя, – случалось, бывал и нервным, и очень ранимым. Он ведь одно время даже гипнотизёра на дом выписывал. Но и гипнотизёр, в свою очередь, признавался: «Женина ямка на подбородке выдаёт в нём очень волевую, трудно поддающуюся гипнозу натуру». Бывало, поработает с ним этот экстрасенс, затем выходит тихо из спальни, аккуратно прикрывает за собой дверь и шёпотом, чтобы не разбудить усыплённого пациента, даёт Элле рекомендации, как вести себя с супругом в его отсутствие до завтра. Но только Элла выпроводит гипнотизёра за порог, открывается дверь из спальни – и выходит Женя со словами: «Я не могу! Такая понтяра! Какой там гипноз? Лежишь уже так, чтобы не обижать человека, вроде уснул. Двадцать минут какую-то ерунду рассказывает, спрашивает, не проплывают ли перед глазами мошки!..» – «Ну и что, – уже мы интересуемся, – мошки проплывали?» – «Да, – отвечает загипнотизированный, – две мошки минут пятнадцать назад проплыли с вёслами из спальни на кухню и с тех пор не возвращались…»

– Кстати, у Жени была одна любимая поговорка, он её, наверно, всю сознательную жизнь произносил: «Чем так жить, так лучше, не дай бог, умереть».

– Ну а другую присказку разве он не всю сознательную жизнь говаривал: «Лучше большой живот, чем маленький горб»!..

– А я на всю жизнь запомнил такую его хохму – транскрипцию классического: «Чем больше женщину мы меньше, тем меньше больше она нас». Поэзия!.. А вот и про театр каламбур есть: «Театр Склифосовского и Немировича-Гурченко»… Это ж надо до такого додуматься!

– Что там фразы, Женя целые анекдоты сочинял сам! Когда это было?.. А, вспомнил. Двадцать шестой съезд КПСС, доклад Брежнева по всем программам радио и телевидения… Звонит Женя: «Слушаешь доклад?» Отвечаю бодро по служебному комсомольскому телефону: «Конечно». Он так серьёзно, подпольно-заговорщическим тоном спрашивает: «А ты уже знаешь, что начнётся прямо после съезда?» – «В смысле?..» – тоже приглушив невольно голос, спрашиваю я. «Ну что нас всех ждёт после этого съезда КПСС, знаешь?..» Я даже растерялся и совсем тихо говорю ему: «Нет… А ты знаешь?.. Что?..» И тут Женя резонансным, своим естественным голосом разряжает атмосферу: «Большой праздничный концерт для делегатов! Что же ещё может быть?..»

– Знаете, а я тоже могу рассказать случай из нашей с Женей поездки в Италию. Мы от общества «Родина» встречались с бывшими нашими соотечественниками, живущими там, и Женчик был в поездке основным заводилой советской делегации, её душой вернее. Окружили его однажды русские итальянцы, задают серьёзные, умные всякие вопросы – о творчестве, планах. Женя их слушал, кивал головой, что-то поначалу отвечал, а потом вдруг с улыбкой говорит: «Ну, короче, это всё понятно и так! Я вам про всё спою на концерте. Понравится – хорошо, не понравится – и рассказы никакие не помогут. Давайте я вам лучше сейчас наш, свежий, советский анекдот расскажу…» А время-то, извиняюсь, не нонешнее, а застойное! В нашей делегации ведь кагэбэшников и «шестёрок» напихано больше половины! Да их, кстати, и внешне сразу определить можно было, многие из них и не скрывались, открыто действовали. Гляжу, лица у них стали сосредоточенными и, по мере слушания анекдота, всё более вытягиваются в ожидании концовки. А Женя, как лицедей, войдя в образы персонажей, рассказывает: «Решили Соединённые Штаты, Англия и Германия покончить с Советским Союзом раз и навсегда. И вот собрались на совещание их президенты, премьер-министры, маршалы – гадают, спорят, когда лучше начать войну: через месяц, через год, или через десять лет… Решили поступить по-джентльменски: позвонить Брежневу и спросить напрямую у него, когда коммунизм будет готов сразиться насмерть с империализмом, когда им официально перед всем миром объявлять войну?.. Брежнев спокойно их выслушал и тут же говорит: вот хорошо – как раз кстати, – начинайте прямо сейчас, не откладывая. Те даже растерялись от такого поворота и спрашивают: а почему, мол, именно сейчас, а не когда-нибудь после? Брежнев им отвечает: гм… понимаете, дел у нас в стране – просто невпроворот, громадные стройки – БАМ, Атоммаш, ЛЭП-600, нефтегазопроводы, сибирские ГЭС, – потому нам сейчас для строительных работ пленные позарез нужны!» И в этот момент дружный хохот со всех сторон как грянет: ха-ха-ха!.. Лица кагэбэшников тоже засияли, довольные. Напряжение со всех как рукой сняло!.. А после концерта итальянки от Женчика совсем без ума были, проходу ему не давали! И вот что ещё для меня было интересно. Нас ведь там везде кормили и поили. Мы, естественно, все были почти постоянно подшофе. Однажды перед вечерним концертом Женю так упоили за целый день банкетов и фуршетов, что я думала, он вообще не сможет на сцену выйти. И была просто поражена, когда он в гримёрной переоделся, в концертном костюме подошёл к сцене, стал удивительно собран и серьёзен, сделал несколько своих профессиональных дыхательных упражнений, затем распевок, выглянул в зал и совершенно трезво сказал: «Я сегодня говорить со сцены ничего не буду, просто спою им три-четыре песни – ну как пойдёт – и откланяюсь, а вы скажите про меня уже сами всё, что необходимо». И действительно, Женя как огурчик отработал свой выход, дважды спел на бис – причём сам себе аккомпанировал на рояле, – откланялся, но, едва вышел за кулисы, буквально рухнул в кресло и тут же заснул. Собраться он умел в нужный момент просто потрясающе! Я не раз удивлялась его силе воли на сцене, будучи сама за кулисами… А когда летели в самолёте обратно, Женчик, не обращая внимания на чуткие уши чекистов, делился своими впечатлениями об Италии: «Видно, прав был Павка Корчагин: жизнь нужно прожить ТАМ, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Кагэбэшник спереди оборачивается и тоже восхищённо вдруг произносит: «Да, и женщины у них, хоть и русские, а уже совсем другие какие-то – заводные, азартные!» Женя ему говорит: «Женщины везде всякие бывают. А вообще, как учит русская мудрость, не бывает плохих женщин – бывает мало водки». И опять все вокруг: ха-ха-ха!..

И мелодии его были «полётными», и он сам словно парил над восхищённой публикой

– Короче, следуя ещё одной Жениной присказке, «не можешь петь – не пей». К Жене она, правда, никак не вязалась, потому что пел он бесподобно и действительно, как предыдущая рассказчица вещала, работал «на все сто» в любых, порой самых некомфортных условиях и состояниях души и тела. Никогда не забуду концерт в ЦДРИ, кажется в 77-м или 78-м году. Я тоже там выступал, ходил за кулисами, робко глядел на корифеев – поэтов, композиторов, певцов, дикторов телевидения. Отмечали какой-то или чей-то юбилей. За сценой стоял стол со всем необходимым, в гостиной тоже застолье, начавшееся задолго до концерта. Все уже ходят хорошенькие, румяные, размякшие. А ещё ведь предстояло многим работать в концерте. Захожу я в туалет, там Арно Бабаджанян и Женя. Женька серьёзно причёсывается около умывальника, а потом вдруг с кривой улыбкой говорит: «Чёрт, сейчас мой выход, а я, кажется, смешал что-то с чем-то в животе! Ещё плохо на сцене станет. Лучше вырву заранее». И тут же – два пальца в рот… Едва успел сделать что надо, вбегает администратор: «Жень, скорее на сцену, Толкунова уже отработала!» Женька бегом на «передовую». Моргунова Света его уже со сцены выглядывает, не знает, что дальше объявлять, время тянет. Увидала Мартынова – аж засияла вся! Ладно… Жека отработал 3 песни на ура, зал ещё требует. Он им ещё поёт. А у него ведь все песни голосовые, с верхушками, на дыхании! (Как Женя говорил: «Связки выплюнешь, если голоса нет».) Я на него из-за кулис гляжу – и по его виду сам чувствую, как, должно быть, плохо ему сейчас из-за мутящего живота. Он заканчивает четвёртую песню, решительно поднимается из-за рояля и быстро говорит в микрофон, пытаясь улыбаться: «Я бы вам ещё спел, но мне очень нужно на минутку забежать, извиняюсь… в туалет. Винокур – вон – меня уже готов сменить, а если вы желаете, то через пять минут я могу вернуться и продолжить». Зал взорвался овациями и смехом! Володька же Винокур, в противовес убежавшему Мартынову медленно выйдя на сцену, ловко всё переплавил в шутку. А Женя, представьте себе, побывав снова у туалетной раковины, через пять минут с облегчением, беззаботно шутя и смеясь, вернулся за кулисы, готовый продолжить своё триумфальное выступление, как и обещал. Глядя на него, готовившийся к выходу Бабаджанян удивлённо признался: «Я бы после таких процедур наверняка свалился с ног, а ты, Женя, ещё поёшь и смеёшься! Ты просто гигант!»

– Видно, у нас из-за собственного состояния и воспоминания в соответствующее русло потянулись. Правда, что тут скажешь?.. Признание со стороны такого мэтра, как Бабаджанян, – это замечательно, хоть и выразилось сие признание в довольно оригинальной форме. Однако замечу, что к Евгению Мартынову тоже обращались за поддержкой. И даже ехали из других городов, чтобы продемонстрировать свои композиторские откровения. Я однажды был свидетелем того, как приехал вдруг молодой композитор из Тулы к Жене на Большую Спасскую и попросил «мастера советской эстрады» прослушать его сочинения, высказать своё мнение, дать советы на будущее. Женя, помнится, несколько смутился от неожиданного визита и просьбы тульского музыканта. Но не отказывать же человеку? Пришлось сесть к роялю и, глядя в рукопись, добросовестно выслушать не очень оригинальные сочинения и, главное, никак не стыкующиеся с песнями самого Евгения Мартынова. Тульский маэстро серьёзно пытался воспроизвести на фортепиано свои глубокие философские замыслы: бил по клавиатуре кулаками и ладонями, извлекая различные кластеры[23], глиссандировал по струнам ногтями, злоупотреблял секундами и септимами, по нескольку минут не отпускал правой педали… Иными словами: драматизировал образный строй своих сочинений, как мог. Женя, сморщившись, не перебивая автора, выслушал его философские излияния – и мягко, даже задушевно спрашивает: «А чего-нибудь… человеческого или просто лирического у вас нет?.. Хотя бы… чисто вокального?..» Автор подумал – и заиграл что-то, предупредив, что «наигрываемое» – это только лишь черновой замысел. Выслушав «замысел», мастер эстрады говорит, поглядывая на скрыто улыбающихся домашних: «Ну, что сказать?.. Мне понравилось… Только, я думаю, вам следовало бы обратиться не ко мне всё-таки, а к Шнитке или Денисову… Им ваша музыка должна прийтись ближе к сердцу, я так думаю. Вот, могу дать вам их координаты из композиторского справочника…» Услышав это, туляк воспрял и телом, и духом, записывая телефоны названных композиторов и разных редакторско-музыкальных организаций и инстанций. А Женя, видя такую удовлетворённость, в свою очередь тоже рад был возможности культурно «сплавить» авангардиста в другие руки. После ухода молодого автора мастер признался: «Ничего не понял, что он там насочинял! И главное, зачем он всё это мне решил продемонстрировать?.. Хотя, мне кажется, голову парню надо бы чуть-чуть подремонтировать».

– Кстати, о ремонте. Не все знают, что Женя имел одну специфическую страсть – ремонтировать всё, что поломалось. Притом не имея, как правило, никакого профессионально-компетентного отношения к вышедшему из строя предмету или аппарату. Эта Женина особенность, скорее всего, была проявлением того нерастраченного детского начала, которое лежало в основе всех его шуток и выходок. Стоило поломаться телевизору, магнитофону или автомобилю – Женя тут же бросал все свои дела, доставал инструменты, откручивал то, что откручивалось, влезал внутрь механизма, долго там ковырялся, а затем, устало вздохнув, констатировал: «Да-а, тут дела серьёзные!» И дальше, словно самому себе улыбаясь, добавлял: «Я-то думал, сейчас быстренько всё исправлю; молотка, отвёртки и плоскогубцев мне будет для ремонта достаточно». Домочадцы же, на протяжении ремонтных работ неустанно просившие не лезть туда, где ничего не смыслишь, теперь имели возможность слегка поддеть мастера: «Ах, как жаль!.. А мы надеялись, что ты там сейчас молоточком пару раз стукнешь – и всё будет в порядочке. Мастер всё-таки как-никак! Хорошо в таких делах разбираться должен!..»

– Вот мы здесь выпиваем, шутим, хорошо закусываем, Жене на памятник стопку с бутербродом поставили… А знаете, что я вдруг захотел сказать?.. То, что мне Женьку было всегда жаль. Жаль потому, что он всегда жил впроголодь. Даже когда приходилось нам с ним гулять на шикарных застольях и все от души закусывали, Жека только салатики да грибочки на столе высматривал. Но организм его, знаете, действительно быстро срабатывал, если вдруг наш герой, забыв про всё, наедался всласть. Уже на следующий день Женя вставал на весы и с огорчением обнаруживал, что на килограмм поправился. Он тут же начинал изнурять себя физическими упражнениями и голодом. Правильно я говорю?.. Вот – родные люди могут подтвердить.

– Всё верно. Стоило ему на кило поправиться – он тут же на пол: отжиматься, качать пресс, приседать, прыгать, хлопать себя по щекам, периодически взвешиваться и разглядывать лицо и живот в зеркало… Как-то раз гуляла у нас дома какая-то Женина компания: все выпившие и сытые, а хозяин только соком да овощами-фруктами пробавлялся, с завистью глядя на окружающих. Наконец, когда было почти всё уже съедено и гости разошлись по домам, часа в два ночи, Женя не выдержал и говорит супруге: «Пельмени у нас ещё есть?» – «Есть в морозилке», – отвечает Элла… И, махнув рукой на послезавтрашнюю съёмку, вегетарианец отчаянно командует: «A-а!.. Вари пельмени! Всю пачку! И сметану давай!..» Но наступил следующий день, Женя просыпается, заходит в ванную, глядит на себя в зеркало – и с криком выскакивает оттуда: «Элла! Я же тебя просил не давать мне жирной еды! Что же это такое! A-а? Элла!.. У меня ведь завтра очень важная съёмка! Ты посмотри, на что морда стала похожа от твоих пельменей! Конец света! Это же просто вредительство какое-то!.. Ну нет жизни никакой, и всё!»

– Точно, точно! Узнаю Женькины словечки и интонации. Особенно его – «вредительство». Он мне этим «вредительством» однажды все уши прожужжал, когда мы в Канаду на чемпионат мира по хоккею летели поддерживать своими песнями наших. А за вредительство мы с ним тогда сочли действия наших жён при сборе чемоданов в день отлёта. Вышло так, что моя любимая супруга вдруг обнаружила в собираемом мной чемодане глубоко спрятанную пачку презервативов. Прошу прощения у женщин, но правда – она ведь есть правда, и никуда от неё не денешься! Так вот: вытаскивает она эту пачку и с выпученными глазами – на меня! Я сразу давай отбрыкиваться какими-то несвязными оправданиями и как-то само собой вдруг перебрасываю всю ответственность за «шарики» на Женьку. Мол, это он меня попросил взять их – для него, – потому что Элка все его карманы и чемоданы проверяет и, дескать, от её рук и глаз ему никуда не скрыться. Моя орёт: «Женя, говоришь?! Хорошо! Сейчас позвоню Элле!..» Я ей и так и сяк: не звони Элле, мол, они с Женей ещё накануне были якобы в ссоре и только вчера помирились, а тут ты со своими презервативами!.. «С моими?! – завелась ещё пуще моя зазноба. – Я сейчас выясню всё у Эллы, каким это образом их презервативы оказались в твоём чемодане!..» Короче, звонит она всё-таки Элле, а там – вы не поверите, – словно в анекдоте, такая же ситуация, как у нас: Элка выясняет у мужа, для каких целей тот пытался перевезти через границу пачку «резиновых», замаскированных под лекарство! А Женька ей парит мозги, что он старался вовсе не для себя, а для меня и что это я его попросил о таком одолжении, потому как пребываю в ссоре с женой, изнывая без женщины, что у меня сейчас лажа с деньгами и не хватает даже на презерватив!.. В общем, его белиберда наложилась на мою лапшу, всё это в головах наших жён перемешалось так, что и они друг с другом разругались, а нас вообще матерными словами послали не просто в Канаду, а гораздо дальше! Как говорится, и смех и грех… Ну а для нас с Женей всё это было вроде бы как бы «вредительством». Ведь в те годы не так-то просто было нам, «совкам», осмелиться за кордоном себе контрацептивы приобрести: зоркие глаза и уши «шестёрок» блюли нашу нравственность постоянно, да и валюту свою мы на другие цели берегли, нежели презервативы. Ещё раз пардон, мадам-с, если рассказал чего непристойного для слуха.

– Что ж?.. В свете нынешнего полового воспитания и демократической рекламо-пропаганды вы с Женей, нужно признать, опередили своё время.

– Опереди-или!.. Это история для комедийного фильма. Мне понравилось!

– Может быть, для фильма, но не для своей семьи. Как же вы потом реабилитировались?

– А разве тут есть варианты? Все доллары потратили на подарки жёнам – их сердца и размякли. Что женщины нам, мужикам, не простят, если мы их действительно любим несмотря ни на что, чёрт их побери!.. Но по большому счёту Женя всё-таки супруге был верен. Я отвечаю за свои слова. И ту несчастную пачку он, по-моему, возил с собой полжизни – просто «на всякий пожарный». Вряд ли ему пришлось когда-либо в супружеские годы ею воспользоваться «на втором фронте»…

Эвелина с Серёжей, – когда для них «Женино солнце светило»… 1990 г.

– Помню, когда они с Эллой после свадебного банкета в ресторане «Прага» приехали ночью домой и еле-еле разгрузили две машины такси от цветов (наполнив розами все имевшиеся в доме вазы, гвоздиками все банки, а прочими цветами всю ванну), молодой супруг с упоением произнёс: «Это мой самый счастливый день в жизни! Теперь, лап, цветы у нас будут всегда!..» Женя был, между прочим, неравнодушен к цветам так же, как к своей супруге и вообще к красивым девушкам.

– Это ни для кого здесь не секрет, я думаю. Ведь всё это ясно прослушивается в его песнях и даже просто в их названиях, не говоря уж о Жениной своеобразной манере исполнения, сразу покорявшей и покоряющей женщин, словно красивый букет благоуханных цветов. Извиняюсь за некоторую напыщенность слога…

– Ну ладно! Хватит нам глаголить всухую! – прерываю я воспоминания друзей, открывая очередную бутылку Киндзмараули. – Что-то к вечеру похолодало.

– Эх! Был бы сейчас с нами Женя, то наверняка к столу свой стих подбросил. Знаете народное? «Что-то стало холодать. Не пора ли нам поддать?..» А у Жени было на этой же основе совсем другое: «Что-то стало вечереть. Не пора ли нам запеть?..»

– «Так зачем тянуть резину? Поскорее к пианино!»

– Всё правильно. Знаете.

– Да, нормально. Хотя в народном варианте – «по рублю – и к магазину», – согласитесь, тоже было неплохо! Хоть и устарело…

Компания наша опять оживилась, несмотря на приближающийся вечер и прохладный ветерок. На всём протяжении этого, кому-то, возможно, показавшегося странным, застолья (или, как я уже пытался уточнить, «устолья») наш коллектив претерпевал непрерывные изменения в составе и численности. Люди подъезжали и отъезжали, здоровались и обнимались, целовались и прощались или удалялись без афиширования своего ухода – как кому было естественней и проще. У всех дела, работа, концерты, съёмки, семьи… Однако дух компании оставался почти неизменным. Ибо соединяло всех имя Евгения Мартынова, верность его памяти и почтение к его творчеству.

Каденция

Слушая товарищей и улыбаясь вместе с ними, я тем не менее знаю (как, впрочем, и они), что сколь весёлым был мой брат, столь и серьёзным, а в профессиональных вещах просто дотошным. Внешняя улыбчивая сторона его облика, по сути, являлась неосознанным, инстинктивным щитом его практически ничем, кроме улыбки, не защищённой души, да и тела тоже. Если же судить по духовному продукту, как результату его жизнедеятельности, – по песням и исполнительскому творчеству, – то драматическое и трагическое мировосприятие нужно признать столь же свойственным натуре Мартынова, как лирическое и романтическое. Достаточно вспомнить «Балладу о матери», «Колыбельную пеплу», «Лебединую верность», «Эхо первой любви», «Заклятье», «Письмо отца», «Натали», «Начни сначала» и авторское исполнение этих широко известных песен. Русские пословицы гласят: «Каков строитель, такова и обитель»; «Каковы сами, таковы и сани». Действительно, о дереве судят по его плодам. Женя очень редко с кем-либо и когда-либо мог поделиться своей личной душевной болью, и на вопрос, почему он сегодня «такой молчаливо-задумчивый», ему проще было ответить собеседнику шутливым «уводом в сторону», нежели «распахиванием дверей в свою душу».

К слову сказать, примеров подобной тактики поведения людей искусства можно найти множество, даже среди недосягаемых столпов мировой культуры: это и Моцарт, и Россини, и Пушкин, и Шаляпин, и Есенин… Последнему принадлежат такие слова: «Казаться улыбчивым и простым – самое высшее в мире искусство». Также Есенин в одном из писем заметил: «Очень неплохо у нас порой дураком прикинуться. Дураков у нас любят». Не знаю, как насчёт дураков, а вот простаками приходилось прикидываться и Есенину, и Мартынову: при общении, например, с «высокими», но «недалёкими» чиновниками – ибо те, как известно, умных и гордых не терпят. Как крайняя форма общения искусства с властью посредством балагурства у нас на Руси давно прижилось «юродство» – то есть творчество внешне никчёмных, нищих и безобидных сказителей, скоморохов и юродивых, осмеливавшихся со своих «низин» сказать «верхам» между шутками такую правду, которую «кчёмный» произнести не посмеет. Современное творчество «юродствующих» ярче всего воплотилось в форме анекдотов, особенно популяризовавшихся в советское время. И что интересно, самая убийственная для режима и власти правда, будучи высказана в форме смешного анекдота, с удовольствием «съедалась» и передавалась дальше «по столу» самими же властями и идеологическими партийными работниками.

В Женином устном творчестве (как и в Есенинском, если уж сохранять последовательность в параллелях) подобных анекдотных опусов было предостаточно. Особенно в молодую пору. И все они, так же как и рассказанные друзьями-приятелями весёлые истории о Жене, гармонично соединялись воедино с высокими творческими устремлениями, с ответственным – и порой прагматичным – отношением к делу, с семейно-бытовой обязательностью и аккуратностью, с состояниями вдохновенной увлечённости и душевного дискомфорта… Всё это удивительным образом гармонировало в этом красивом, родном мне человеке, как гармонируют друг с другом все грани нашего прекрасного и ужасного мира: бескрайнее небо и бездонное болото, победа и поражение, счастье и горе…

…Как чудесно серебрится речка на солнце, вбирая в себя божественную энергию лесных родников! Как красиво к ней бегут, словно парят, лани, жаждая испить животворной влаги! Как стремителен и азартен бросок тигра, хватающего за горло свою, на миг зазевавшуюся жертву! Как отважен и ловок молодой охотник, поражающий почти непобедимого хищника и делающий из его огненной шкуры прекрасную шубу для своей возлюбленной! Как очаровательна в этой шубе его возлюбленная, изменяющая охотнику с красивым состоятельным мужчиной! Как счастлив состоятельный мужчина, оттого что его жена (бывшая возлюбленная охотника) рожает ему чудо-сына, ибо мужчина и не подозревает, что это не его сын, а охотника! Как быстро вырастает мальчик, не понимающий, отчего ему так ненавистны отец, мать и весь их состоятельный мир! Но зато как юноша счастлив, убегая из дому, чтобы любоваться рекой, сверкающей на солнце, из которой грациозные лани пьют воду! И только об одном он готов молить Бога, умиляясь речной благодатью: чтобы не стало в мире страшных тигров и бездушных охотников, способных нарушить эту идиллию! Ведь юноша не знает (и, возможно, никогда не узнает) главного: не будь в этой незримой причинно-следственной цепочке событий тигра и охотника, он сам не появился бы на белый свет и не вкусил его красоты! Земной Красоты, рождённой Космической Гармонией и на этой же Гармонии держащейся…

Кода

– Приветик! Как там делишки? Что новенького?.. – вдруг с дуновением ветерка прорезал мой слух – или память – родной Женин голос. Именно так чаще всего начинались наши телефонные разговоры с братом. Да и заканчивались они почти одинаково, примерно такими словами:

– Ну ладненько, созвонимся ещё! Главное, помни: всё что ни делается – всё к лучшему! Даст бог, прорвёмся!..

Эх, Женик-Женик!.. Да куда мы, чёрт нас подери, денемся?.. Конечно, конечно же прорвёмся!..