— Привет.

— Здравствуй, — я жадным взглядом вцепился в ее губы.

Природа замерла в этот июньский вечер. Золотые лучи, которые видно невооруженным взглядом сквозь густые хвойные кроны, и ни ветерочка. Я сделал вдох глубже в надежде уловить тончайшие нотки прекрасной бархатной розы.

Поднявшись на три ступеньки, она сравнялась со мной и замерла в проеме, потянув ко мне руки. Даже через одежду я почувствовал вновь ее ледяные, до одури холодные пальцы. Но током меня не ударило как в прошлый раз, хотя все мое тело моментально сжалось: каждая вена навыпуск, жилы в состоянии напряжения и пульсация скул, которые я не мог контролировать.

Она почувствовала, что я напряжен, и что-то несвязно прошептала мне на ухо про какао. И я застыл как мраморная статуя, без чувств и эмоций, ощутив безумную взволнованность. Я не мог скрыть, что она что-то для меня еще значит, что во мне еще тлеет прошлый огарок нашей странной любви одного для двоих. Это означало лишь одно — время не лечит, а я не умею совмещать в себе несовместимое. Я явственно понял, что ее образ не размылся сотнями дождей разлуки. А еще то, что какао все еще ждет розу где-то в глубине кухонного шкафа с банками моего кофе, к которому я должен был направить свое мятое тело. И пошел.

Она обняла меня. Я дотронулся ее ладоней, чтобы расцепить замок из ее рук на своем поясе. Их холод был для меня как колючее воспоминание начала моей любви. И потому я с силой сжал их, что она даже вскрикнула. А меня накрыло странным желанием — мне хотелось трахаться как перед преждевременной смертью. В груди было ощущение, что в данный момент — это единственное на свете, что я хочу. Это как последнее желание, которое необходимо выполнить перед переходом в новое состояние. Но я не обернулся. Так и стоял к ней спиной, прожигая взглядом металлическую банку с сухим порошком какао. А когда я почувствовал, как стучит ее сердце через торчащие соски, прижавшиеся к моей спине, кровь в жилах заиграла как в старые тревожные времена наших отношений. Затрудненное стесненное дыхание выдало мое скрываемое возбуждение. И только тогда я повернулся к ней.

Она приблизила свое лицо впритык к моему. Мои губы оказались совсем рядом с ее. Ни миллиметра пустого расстояния. Кожа к коже. Только дыхание иногда освобождало из плена друг друга на мгновение. До одури красивые губы были все такими же желанными, как и в первый день. Я вспомнил их вкус и тепло, отчего закрыл глаза. Мы слились в поцелуе. По телу побежала долгожданная дрожь.

Я покрывал ее лицо и плечи ворохом страстных поцелуев, иногда усасывая кожу в себя, пытаясь выжать розовый нектар из ее тела. Я целовал ее как в последний раз, истошно и больно. Всхлипы с ее пухлых губ томили мой воспаленный разум. Упоительный вкус бархатной розы сводил с ума. Я терял контроль над происходящим. Был не властен над своим разумом и телом. Ощущал, что давно никого не хотел так, как хотел сейчас бывшую возлюбленную. И, проведя руками по ее бедрам, вцепился пальцами в мякоть ее ягодиц. Да так, что она задрожала, словно в ее сознании всплыли все наши горячие ночи разом.

Я не помню тот момент, когда я раздевал желанную женщину. Все прошло настолько быстро, что только кульминация секса включила разум. Никакое сплетение рук и тел, не дало ощущение начала новой главы в отношениях, только прощальную сцену довольно грустного финала бурной половой связи. Пощечину наотмашь.

Время не лечило от сильных чувств. Эмоции были с искалеченным потенциалом. Желание любить эту женщину стало другим — с сотней обид и параличом души. Любовь в сердце уступила место пустоте, а себя покрыла льдом, который бывшей возлюбленной было сложно растопить такими холодными руками. Но вкус ее губ и запах розового масла все так же кружил мою голову, несмотря на то, что сейчас я ощущал себя бесчувственной статуей. Все эмоции, которыми накрыло меня с ее приходом, — только воспоминания, как привычка реакций.

Меня отпустило после близости. Напряжение ушло вместе с финалом секса. Спешный трах между нами сильно разрядил обстановку. Каждый из нас выдохнул: я, который не ожидал ее увидеть, и она, которая собиралась с духом прийти ко мне после расставания.

Я почувствовал, что она ожидала от меня несколько другого приема, отчего после секса опустила глаза в пол. Да я и сам от себя ожидал несколько другого, много раз представляя и проигрывая нашу будущую встречу. Все прогнозы оказались неверными. Миллионы вариантов поведения исключили миллион первый. Тот, который я больше всего боялся. Заранее продуманный спектакль рушился на глазах. Я вел себя, по привычке, растерянно. Неугасший трепет к бордовой розе заставлял меня плавить свою железную маску. Вновь я представал перед ней таким же влюбленным, только уставшим. И дрожание пальцев, когда я ставил на стол кружки с налитым в них какао, выдавало это состояние. И конечно, она видела тремор моих рук и души, соответственно. Она снова получала удовольствие от того, что все еще любима. И, улыбнувшись надменно, она подняла глаза с пола уже с воодушевленным блеском.

Я смотрел в ее зеленые глаза и молчал. Взгляд был все такой же нежный, наполненный теплотой и особой лаской, правда, потерянной за время разлуки. Вглядываясь в ее глаза, я больше не ругался на судьбу, понимая, что случайностей не бывает, что сгоревшее полено не разожглось от секса. Опыт пылкой любви, продолжительностью в полторы минуты, был как испытание, ведь нельзя забыть ту женщину, которую любил, невозможно взять и вычеркнуть все то, что между нами было. Время точно не лечило, а учило жить с болью, закаляя ее. Пыл сердца уже остыл, но оно все еще бьется в напряжении рядом с ней. То ли от еще неупокоенных чувств, то ли больше по привычке. Раны усилием воли не заштопались. Этот секс был все же лишним.

Я долго ждал от любимой женщины успокоения и счастья. Но отношения с ней мне этого не принесли. Глупо было сейчас надеяться вернуться в них и снова верить в то, что когда-то что-то изменится. Конечно, надежда давно проложила во мне огромный мост через боль, которую я пережил. Но мост этот был в какую-то другую историю. Ожидание жило во мне как бездомная собака, которая никак не могла найти себе место. И я умел и хотел ждать. Мне было рядом с любимой хорошо в ожидании ответного чувства. Мне было что ждать от нее. Но, когда она ушла… Ждать стало нечего, и поезд в никуда уехал без меня, забрав мою бездомную собаку с собой.

Она подошла к окну и стала нервно теребить локоны, выбившиеся из прически после близости со мной. Она спешно их поправляла, но они снова падали на лицо. Я слышал, что она плачет от досады. Именно оттого, что в очередном бою она проигрывала, а не оттого, что я не хочу быть с ней. Она наконец поняла, что потеряла меня, — с кем было в целом интересно играть, хоть и порой скучно и что наше долгожданное свидание через долгие дни разлуки вылилось в какие-то безмолвные грубые оправдания. Глупые и, пожалуй, ненужные.

Я подошел к бывшей возлюбленной ближе, потянул свои руки к ней, чтобы обнять. Я мгновенно простил ее за все обидные и недостойные слова. Она сразу вспорхнула в мои объятия, как птичка с перебитым крылом, желая тепла и помощи. И мы стояли обнявшись минут десять, переминая ноги, по старому обычаю, в танце. Музыки вокруг нас не было, но была четкая уверенность того, что это — танец. Прощальный танец.

Ее волосы все такие же шелковые и дурманящие, призывающие меня на какой-то грех. Я чувствую запах розовой воды и масла, окунаясь носом в их гущу. Этот сложный терпкий аромат не перебивает даже краска для волос, уничтожая поры и клетки. Она вся с ног до головы сплошной бархат розы, которым я не мог раньше и не могу сейчас надышаться. И, зная, что я пробую этот аромат в последний раз, я еще крепче обнял ее, буквально силой прижав к своему телу. Я хотел прочувствовать шипы розы на себе еще раз и чтобы сильно.

Я нежно провел по ее лицу пальцами, вытирая слезы и растекшуюся тушь. Она смотрела на меня загадочно и даже с каким-то трепетом. Я прикасался к ее коже, говоря, что ей пора. А она, прекрасная заплаканная бархатная роза, млела в моих объятиях, как под лучами ласкового солнышка, расправляя все свои лепестки.

— Может быть, я, в честь расставания, исполню твою мечту. Хочешь?

— Мечту? То, что неподвластно разуму? Тебе совершенно неизвестно, что такое мечта! Как можно пробираться сквозь тернии, думая о мечте? Испытывать трепет, волнение, звонкий стук сердца, когда думаешь об ее исполнении. И, конечно же, параллельно с этим, переживать, что глаза больше не будут сиять с таким же накалом, если она исполнится. Пройти немало дорог и порой сложных… Мечта — это нечто несбыточное! Для большинства людей. Но что-о знаешь ты-ы-ы о мечте-е? Человек, у которого все есть! Все есть, чтобы исполнить любую мечту! То, к чему люди стремятся, проживая эту жизнь. Меч-та… Эх! Разве можно ее исполнить, чтобы потом существовать без мечты?! Глупый ты! Это как сознательно погасить над своей головой звезды. Перестать видеть сны. Обрезать себе крылья! Но, пожалуй, я воспользуюсь твоим предложением. У меня есть маленькое желание… — она лукаво улыбнулась и облизнула манерно нижнюю губу. — Маленькое желание. Такое, которое именно тебе по силам выполнить. Не мечта. Да и поздно уже мечтать! Моя реальность рушит любые замки…

В стылом полумраке от густого дыма сигареты скрытые формы изящной розы скользящими движениями оголялись, и выли выдуманные аплодисменты в такт. Но, как и всегда, поставив табу на оголение своих чувств, она обнажалась только телом. Лепесток за лепестком, показывая всю свою бесстыдную смелость.

Бесплодные отношения давали сегодня мне именно то, что я и заслуживал. Исполняя желание любимой женщины, я вновь умирал, но делал это совершенно без сожалений. Она будила во мне уже позабытые бушующие страсти, даже когда не касалась моего тела. Главное, чтобы ей было хорошо, по старой давней и проверенной временем традиции. Все к ее ногам, и не только мое сердце.

Просящий вид глаз сводил с ума. Я вновь видел зеленый омут под хитро прищуренными веками. Я цепенел от нарастающей страсти. Был готов даже на то, чтобы сегодня любить ее так, как будто не было множества обид, как будто я впервые касаюсь совершенства. Правда, придется это делать с окровавленными руками.

Дремлющее вожделение к прекрасному цветку игриво трепетало во мне мускулами. Ей могло казаться, что я специально играюсь ими, чтобы продемонстрировать в последнее соитие свою стать. Но легкий сумрак в смеси с экстазом побуждали вести себя как и раньше, не вскрывая все нарывы сложных отношений. Только секс на грани, когда сердце выскакивает из груди и учащается дыхание, когда дрожат руки и наполняется волнением истомная тишина вокруг, а по спине сползают соленые капли.

Она просила сделать это свидание запоминающимся. Таким, которое себе не сможет позволить другой, более нормальный, даже пусть и любящий мужчина. Она просила угодить в ее маленькой просьбе и не спрашивать почему. Но, кажется, я и так знал ответ, от чего мне на душе становилось еще хуже. И потому, извиваясь словно в муках, лепестки моей прекрасной розы танцевали прощальный танец на грани ужаса.

— Я принес вино. И, как и обещал, бутылку с кровью.

— Что же ты стоишь?! Давай кровь сюда. А ты пока открывай вино. И побыстрее! Хочу вино! — она говорила томно, страстно, но несколько пошло.

Я протянул ей бутылку с бычьей кровью, а сам отошел к столу, где лежал заранее приготовленный штопор. Открыв бутылку, я услышал чарующие нотки голоса бывшей девушки, которые подзывали меня, и замер. Переводил дыхание, делая его мерным и совершенно равнодушным. Я был готов трахать ее сегодняшним вечером и ночью до полусмерти, тем более она почти об этом и попросила…

Я шел на ее голос, держа в руках бутылку вина, а колени мои дрожали. В данной ситуации у меня было ощущение, что я в роли подчиненного. И я знал, что это так. Рядом с ней я был готов и душу вынуть из своего тела. Вновь по старой, но не достаточно доброй традиции, ведь я не мог быть другим рядом с этой женщиной. Во мне пробуждались животные инстинкты с непотребными дополнениями двуногой человеческой твари, у которой не должно быть души.

Я шел на ее голос с ощущением обожженного тела. Каждая клетка моей кожи буквально стонала и плакала от воспоминаний, в которые я окунал себя сознательно. В моих глазах невооруженным взглядом виднелась особая печаль. Та самая, которую я выкормил в себе после множественных расставаний.

Я ощущал свое сердце: то как сжатое в груди, то как натянутую тугую пружину. И дышать было тяжело, словно для легких в моем теле совсем не было места. Я испускал слышимые тяжелые вздохи. Со стороны они были как звуки распятого дыхания в теле, в котором еще живет душа, разодранная донельзя, но не убитая.

Я шел на ее голос как по минному полю в перекрестный огонь. Брел несмелыми шагами по раскаленным углям, будто в саму преисподнюю. Я чувствовал, как вязну в раскаленном песке жаркой пустыни, мечтая израненными ногами ступить в соленую воду. Я ощущал, как крошится под моими ногами ледяной пол, как впиваются острые осколки в ступни.

Я пробирался к любимой сквозь огонь и дым военного времени, где от бомбежек небо иссине-серое, а под ногами ноет израненная земля. Я ощущал себя солдатом, верным присяге своей Родины, испытавшим все ужасы войны, который бредет с подозрительным молчанием. Сквозь кровавый угар, широко раскинув руки, но не для того, чтобы сдаться, а чтобы перевести дух для новой безумной бойни, держа в одной ладони зажатую загубленную жизнь, а во второй — еще не остывшую винтовку.

Сдерживая порой дыхание, словно для отстреливания цели в снайперской роли, я беззвучно наступал на смерть. Колкие гильзы, обрывки металла, осколочные части от разорванных мин не могли остановить мое движение вперед навстречу новой битве. Держа палец на курке, почти прилипнув к нему от вязкой засохшей крови, я еще больше ощущал свою роль, свою миссию, когда, забыв всю свою человечность, желал убивать, хладнокровно ставя кресты на жизни людей в прицеле винтовки. И никаких особенных сантиментов, только кроваво-красный брызжущий закат отношений и четкая зарубка на прикладе, как исполненный долг по убийству большой любви.

Растворившись в тишине, наступившей после передергивания затвора, я закрыл глаза. Легче мне не стало, но я смог успокоить дух и попытался сменить на лице маску, чтобы не явить любимой женщине печальные глаза и очередную боль, выросшую за дни без нее. Потерянный покой бывшего бойца говорил лишь о профессиональной снайперской старости, пришедшей в тело простого человека. Его заставляла дрожать не смерть, упаковывающая тела, а чувство к женщине. Но радовало лишь одно… Даже уйдя на пенсию, снайпер не забывал всегда оставлять один патрон для себя. И, вспомнив об этом, я смог успокоить дрожь коленей и души.

Протянутый пустой бокал она резким движением руки отшвырнула, ехидно улыбнувшись. Ей не нужно было гламурное удобство. Нагота души требовала позорную раскованную страсть. И потому любимая манерно вытянула худощавую руку и обхватила пальцами горло запотевшей в моих руках бутылки с вином, моментально поднеся к губам и жадно отхлебнув.

Она демонстрировала легкими покачиваниями бедер идеальные изгибы женского тела, водя по нему холодным стеклом. Бутылка с красным вином в ее руках двигалась по розе быстрыми, даже резкими движениями, слегка проливая свою суть на ствол цветка. Жидкость струилась ярко-красным шелком, делая кровавый дождь, скатывающийся с тела, совершенно невинным. Она изначально была не очень трезва, чтобы суметь движения ровного стекла по телу сделать игриво-плавными. Все, что у нее получалось, было несуразно и рвано. И, конечно, этот факт еще больше вызывал во мне чувство неприкрытой вины за данное преступление.

Я касался ее рук и ее локонов с восторгом, несмотря на то, что все это великолепие было изуродовано запекшейся кровью огромного животного. Любимая роза, окрашенная в собственный цвет, даже под липким вязким нектаром излучала особое совершенство. И потому шаг в ее объятия, который я сделал, был как шаг в самую настоящую желанную бездну.

Я целовал ее вначале долго-долго и нежно-нежно. Так, как целует мужчина любимую женщину в самую первую близость и в каждую последующую. Я прикасался к ее окровавленному телу с трепетом и с застывшими слезами в глазах, встречая закат наших отношений с достоинством. Манящий тошнотворный запах крови не мешал мне слышать особые нотки до одурения красивого бордового цветка бывшей девушки, от чего я периодически замирал, вслушиваясь в них.

Мы страстно целовались и пили вино изо рта друг друга. В липком кровавом ужасе наши тела с жадностью впитывали один другого. В горячих прикосновениях и множестве адских стонов, будто впервые вкушенных паскудных удовольствий, мы умирали под телами друг друга на устах с собственной правдой жизни. Для одного — это наслаждения, которым нет конца и края, удовольствия до сумасшествия, бездна блуда без тягости. Для другого — желание идти дальше, пусть в сердце еще и будет ныть осколок любви.

Одежда с меня спала как падение нравов общества. Быстро и без сожалений. Как и было в свое время, когда Европа окончательно сгнила в мерзких пороках, и выродились абсолютно все приличные люди. Как прыжок оскверненной души в сухие заросли колючего терновника и полное ее забвение с ядом сладострастия на губах. Призыв самого беса в гущу человеческих грехов, где уже сомнения не трепыхаются, а полностью распались от разврата общества вокруг.

В полумерзкой темноте ее бесноватые глаза не оголяли суть розы, не раскрывали искренних помыслов и чувств. Только иносказанный восторг, в котором лепестки томились под жгучим кровавым соусом, испуская последние ноты страсти двух бывших. Я видел, как из ее глаз иногда катились слезы, но лицо ее было совершенно не удрученно какими-либо мятыми думами, только желанием “хлеба и зрелищ”, которое хлещет в ее теле до рези, сжимая горло тщедушным страхом, но таким долгожданным.

Слившись шепотом и став единым целом, почти однородным, мы занимались сексом как уже умершие. Подобно человеческим тварям, для которых плотские желания — единственное, что можно сделать перед тем, как умереть. Как новая ступень жизни, переход в обитель теней, где можно сотни лет ждать очередной экстаз.

Дрожь ее тела сквозь торопливое дыхание выдавала все недосказанные слова. Как она ни пыталась спрятать остатки души за сильно тощим телом, у нее не получалось. Туманные глаза розы во тьме с каждой секундой соития роняли все больше капель слез, будто уже отбывают по ней панихиду, даже несмотря на то, что самоубийц не отпевают.

Она обмазывала себя свежей бычьей кровью с особой страстью. Ее прекрасное тело даже в подобных красках было бесподобно. Она раскидывала ноги врозь, переворачивалась, делая белоснежные простыни истошно красными. Со стороны было необыкновенно красиво наблюдать за очертаниями тела роскошного цветка и его лепесткового бархата, если бы не запах, который усиливался минута за минутой. Но и он казался не таким мерзким, как ожидание, которое резало пространство и время с этой женщиной пополам. Я знал, что самое страшное еще впереди, от чего мое дыхание иногда прерывалось. Я ждал атаку. Ту, от которой вновь подкосятся мои ноги. Ту, после которой я буду вновь ненавидеть себя.

Бывшая посмотрела на меня так, будто видит в последний раз. А потом она попросила меня трахать ее теперь как мертвую, представляя себя маньяком-некрофилом. Чувствовать себя больным озабоченным уродом со странными желаниями — мужчиной, убившим прекрасный цветок. Она хотела быть полностью безучастна и трепыхаться по кровати без признаков жизни.

Я закрыл глаза, чтобы открыть их с полным согласием, а она в этот момент наконец-то облизнула кровавые пальцы, сообщая этим, что началась новая игра. И, как только что убитая, замерла, расслабив все свои мышцы и жилы, слегка приоткрыв рот и закатив глаза. Она даже смогла сделать дыхание почти незаметным и совершенно не слышимым. Лежала без движений, как трепетно поникший цветок в преддверии перехода в обитель теней. Но бархат мантий спелой розы все такой же чувственный, и в центре цветка видна, как прежде, суровая тайна, а в ослепительной росе на ее чувственных лепестках, пусть даже и красного цвета, все так же сияет символ женского греха. И смерть здесь вовсе не видна, хотя ладони ее уже много лет будто мертвые…

Сваренное час назад какао давно остыло, образовав на поверхности мерзкую противную липкую пленку из сливок, так ненавистную всему человечеству. Сегодня я пил его уже не в первый раз и каждый раз, допивая, не думал ни о чем, плавно прикасаясь к его вкусу. Но последняя кружка и упавшие в него лучи несмелого солнца заставили меня вновь вспоминать бывшую. Я погружался в думы о ней, утопая взглядом в серо-коричневой жиже. И хоть мысли мои были довольно трагичными, я все равно улыбался. Меня радовало, что остыть могло только какао, а не мои душа и сердце.

Я помню все ее привычки. Помню, как она любила снимать красное кружевное вызывающее белье и манерно подбрасывать его в воздух; как обожала эпатировать открытостью ног в глубоких разрезах платьев или мини-юбках. Как ей было все равно, что вслед польются осуждения. Она еще больше начинала вилять ягодицами, вышагивая царственной походкой от бедра, чтобы те, кто судачат за спиной, могли оценить ее идеальную фигуру. Она вела себя бесстыже и бесцеремонно, не пряча торчащие соски. Ей нравилось облизывать свои пухлые шальные губы и дразнить меня на публике шаловливыми руками, каждый раз, как бы случайно, дотрагиваясь района паха. Ей доставляли удовольствие глубокие французские поцелуи и непослушно двигающийся язык. Она любила демонстрировать вчерашние следы порочной ночи, оголяя чувственную шею в засосах. У нее все время пересыхало в горле от желания, а глаза горели похотью. Она могла абсолютно в любом месте на свете встать на колени и жадно поглотить налившуюся соком плоть…

Она не стеснялась никого и ничего, беспардонно отдавая свое тело желающим. Она не прятала и не зажимала в тиски никакие пошлые мысли. У нее давно получилось изгнать из себя стеснение и скромность, а робкий когда-то взгляд превратить в обжигающий и даже циничный. Она обожала вкушать все новые и новые плоды своей безнравственности, угощая ими и меня. Ее мог остановить только паралич. Но этого не случалось, хотя ресницы иногда ее дрожали больше обычного, когда в развратных оргиях она не нащупывала у ночи дна. Горячая истома выгибала ее тело в экстазе до усталого хруста тела, но она была готова все повторить вновь под ошеломляющие аплодисменты зрительного зала.

Она искала в моих глазах удовольствие видеть ее такой. От этого она еще сильнее купалась в буйстве собственных фантазий, все больше отправляя любовную лирику в мусорное ведро, уступая править в наших отношениях грязи, похоти. И итог всего этого — извращения, поставившие на нас двоих крест. Мы превратились из любовников от слова любовь в людей, которых объединяли только большая двуспальная кровать и мои чувства к ней. А нежные вечера обернулись в сплошное развратное марево.

После подобных ночей она прижимала меня ласково к своей груди, и казалось, что опьяняющий развратный ветер стих, а приятная дрожь от прикосновения к любимой женщине волнами рождает во мне желание. Это было не так, но я ласкал ее, хоть и нервно дыша. Лизал ее роскошные соски, вкусные губы, бархатный живот, а она умело рвала на мне одежду, исцарапывая в кровь спину, пробуждая во мне зверя. Она умоляла раз от раза обзывать ее каким-либо грубым словом. Но титания плохих мыслей о девушках, подобных ей, все равно не позволяла мне оскорбить ее. Потому я сострадательно к себе корчил лицо и, как трус, боялся посмотреть ей в глаза, страшась взгляда, в котором прочту, что я больше ей не нужен. Такой, который не готов променять ласковые прикосновения и водопады объятий на нечто непристойное и даже гнилое; сплетение двух тел, где сердца в унисон перестукиваются, ускоряя постепенно сердечный ритм, и прерывистое дыхание перед сладостным оргазмом, не готов заменить на толпы развратно жестких и равнодушных сердец; слабый, но приятный ток без ожогов и без боли не готов променять на электрический стул; горячие любимые губы, с которых срываются тихие стоны, бормотание нежностей, шепотом произнесенные признания, не готов обменять на распущенные грязные словечки, от которых на душе мерзко, и после произнесения которых проклинаешь себя за это.

Бывшая давала мне возможность закончить мой секс так, как я хочу. Позволяла мне любить ее, а не только трахать безудержно и развратно. Но такой секс для нее все больше становился безвкусным и пресным. Она не могла утомиться таким половым актом и все чаще не могла это скрыть со своего лица. А я все больше понимал, что мы оба с ней находимся перед глубокой пропастью. Я — от понимания своей никчемности в ее глазах и любви, которую она давно мне задолжала. И она — которой секс был нужен только с таким же грязным и похотливым существом, как и она, и чтобы к финалу процесса было ощущение, что близка смерть. Она почти мечтала о том, что я ненавидел — разложение женского тела под грудой мужских.

Я знал толк в грязных совокуплениях, когда не хватает воздуха в блеске развратных ночей, и когда вокруг творится полное безумие. Но совместить это понятие с любимой женщиной у меня не получалось. Я не мог почерпнуть удовольствие от того, что другие мужчины наполняли ее спермой, как сосуд. Я не мог отделаться от мыслей, что на моих пальцах, пущенных внутрь нее, осталось не розовое масло, а выделения одного из тех, кого давно нужно приговорить к стерилизации.

А безумные страсти, в которых можно было захлебнуться, вспыхивали с новой силой. Снова тело любимой женщины с пылкостью гнулось до боли внизу живота, а ее губы извергали сладострастные вздохи. Она творила безумия, изобретая все новые извращения в очередных пьяных оргиях, приобретая черты все более похожие на обыкновенную шлюху. Прикосновения нежных губ и легкий трепет навсегда уходили в прошлое. Мы больше не вязли в грехе прелюбодеяния и в безмерной пошлости вместе. Все плотские утехи мира она постигала без меня. С дрожанием, но смело. Низменные желания на пару с больным воображением — идеальное сочетание для смиренного служителя разврата. Коим бывшая девушка и стала…

Сильнейшая пурга заметала между нами пути. Она делала в эти далеко не зимние вечер и ночь все возможное, чтобы мы навсегда потеряли друг друга. Не скупясь на сильнейшую злобу, она выстилала бесконечными коврами белоснежные поля. Сбивая в стаи полчища ледяных снежинок, она свирепствовала во всю свою силу, буквально выворачивая холодную душу. То, неслышно подбираясь, толкала, как будто исподтишка, кулаком в спину. Гнала что есть мочи вперед, по непроглядной тьме в гущу событий своей свирепости. То нежно обволакивала пушистыми хлопьями, даже как будто сочувствуя растрепанным и уже потерянным чувствам.

Вьюга покрывала все вокруг белой тишиной искрящихся снежинок. Неподвластная мольбе, злобная тетка стала как никогда неудержимой от своих злых проказ. Поставив нас перед непогодой на колени, она делала все, чтобы ее кружева легли не только на наши плечи, а чтобы льдистый ужас полностью обволок тела, сделав из бывших любовников огромные ледяные статуи. Хоть и сердитая пурга, а все же глупая, ведь невозможно охладить никаким жестоким цинизмом, наметая бесконечные горы белого искристого блеска, горячие чувства, в которых беснуется жгучая гроза с молниями, и имеют зловещий лик кудлатые тучи.

Видя несовершенство своей работы в виде острых, неидеально выглаженных сугробов, она с новой силой злилась, вырывая из гортани нестерпимую тоску, выстраданную столетиями. Но даже после этого она не могла успокоиться, всем сердцем завидуя огню, который рвется из груди еще любящего человека, способного пройти все тяготы зимнего сумасшествия: и пронзительно-злой мороз, сковывающий до судорог, и свирепую пургу, от которой невозможно открыть глаза, и порой нечем дышать, только взмолиться.

Под непогодой я стоял неподвижно, всматриваясь сквозь жуткий пронизывающий до костей ветер в кромешную темноту, и молчал, а внутри клокотало со страшной силой ожидание некой холодной небыли завтрашнего дня. Такой, в которой растворяются безвозвратно все грезы и ожидания.

Я ощущал всем своим нутром недружелюбность пурги. Она позволяла себе оголять душу в моем присутствии, а потом, сбивая в стаи снег, швыряла во все стороны с полной одурью, злясь на меня за это. А мне воевать с самой непогодой было в тягость. Было проще расслабить тело, увязнув в обезличенных снежинках, и впитывать в себя наступивший ядовитый холод. А потом слушать их нашептывания о своей тяжелой недолгой доле.

Простое движение руки вверх, в которой сжат пистолет, к виску, и тяжелые мысли, в отличие от нажатия на курок, были способны выбить из меня все то, от чего я мучаюсь. Пройдя по серой мякоти, пуля вытащила бы часть моего мозга наружу, буквально превратив в кашу из грез о любви. Движение руки, в которой на какое-то мгновение застыло металлическое совершенство смерти человеческих тварей. Мгновение, и гильза с грохотом летит вниз, опережая кровавое месиво, которое мелкими единичными каплями стремится туда же. Уйти в иной мир с пулей в голове; испытать померкшее солнце в последнем взгляде стеклянных синих глаз, обездвиживание тела с изрешеченной душой и воззвать к новому поиску мытарств.

Пулей навылет ушли из меня отношения с этой женщиной. Наконец-то я ощутил то, что и должен был. На моих губах все еще остались ее поцелуи, а в голове теплится образ, но душа уже словно привыкла существовать без нее. На языке все еще хранится вкус розы, но простуженный, слегка севший голос сообщает, что это ненадолго. Еще сколько-то времени, и грезы о розе будут выброшены за борт, как камни.

Я и сейчас помню, как обернулся вслед ее удаляющихся шагов, чуть дыша, и лицезрел образ, уходящий к другому мужчине, в надежде, что она передумает на полпути. И хоть я заранее себя готовил к тому, что впереди меня лишь пустота, я все равно хотел любить эту женщину. Ощущая тонко-тонко свою мечту, мне не хватало мужества закончить отношения…

На прощание я тронул ее ладонь, полную льда, и по мне побежали позабытые нелепые мурашки. Снова напряженные виски и лихо скулящее сердце, а в голове медленно выцветающий образ идеальной пышной бордовой розы под ледяной пот, стекающий по позвоночнику. Я испытал совершенно не те эмоции, которые поразили меня когда-то при очередной случайной встрече, дотронувшись ее великолепной ладони. Я помню, как по моей руке тогда прошелся ток, а сам я закрыл глаза, немного пошатнувшись, словно резко наполнился некой тайной, от которой голова пошла кругом.

В моей жизни тот день застыл навсегда. Уже тогда я все осознал окончательно, но почему-то продолжил лелеять больную любовь, выжидая ее пышного цветения перед смертью. Трепетные прикосновения к розе, когда ее холодные пальцы утонули в моей ладони, показали мне всю ничтожность любой девушки и любых мною выдуманных чувств к ним. Зря я пытался долгое время бежать сквозь все преграды от безумной любви. Я не мог забыть одну ее. Ту, чьи шипы вошли мне под кожу и проросли намертво.

Я как сейчас помню первое страстное сексуальное безумие, которое продолжалось несколько часов в номере отеля. Помню прохладное белоснежное постельное белье на кровати, которое нас как родных встретило для продолжения ласк. Я помню, как манили меня сумасшедшие губы любимой женщины, и как любовью наполняло все тело, истомой стекая в трусы. Сложно забыть, как мои руки блуждали по ее лепесткам, и как я впервые впитывал в себя ее розовый нектар, зацеловывая до синяков.

Это была красивая близость, где желанная женщина буквально таяла в объятиях, отдаваясь безропотно в бесконечные атаки моих губ. И та дрожь, которая пробегала по ее телу, а также нежные всхлипы были еще неподдельными. Их невозможно просто так вычеркнуть из моей памяти, но и крутить на повторе почти мазохистки.

Я уже давно в ее присутствии не начинал жить заново. Скорее наоборот, испытывал странное ощущение смерти при жизни. Душа вибрировала в волнении, а в мышцах чувствовалось сильное напряжение, делая движения тела путанными. И в глазах ее я отражался не таким, каким я ее полюбил, а с больным взглядом на бледном лице и поджатыми губами, не в предвкушении страстных поцелуев. При виде ее я больше не ощущал начало ранней весны в своей душе, и мое сердце не трепетало. Жизнь моя не переворачивалась с ног на голову, а красота ее не обволакивала все вокруг меня. Я не видел себя бесконечно влюбленным во все то, что являлось ею: от светлых волос до кончиков пальцев на ногах, от выпуклой родинки под губой слева до плеяды мелких точек на пояснице, от ледяных ладоней до горячего мягкого живота, от всех чувственных губ на ее теле и глаз с приятной зеленцой. И голос… С нотами легкой гнусавости все так же бьет битой по моим коленям, заставляя их дрожать рядом с ней, оголяя недолеченный синдром отсутствия любимой женщины, перетекший в хроническое настоящее.

В моей памяти остались моменты нежности с ней, когда я рядом с ней был еще безмерно счастлив. Я помню каждое милое мгновение начала наших отношений. Это совершенно не похоже на то, что мне пришлось устроить для любимой женщины, исполнив крошечное, такое приятное, как она выразилась, ее душе желание. Я вновь прошел через бездонные муки сильного телом мужчины, внутри которого бьется ранимая, трепетом объятая любовь к роковой женщине. Мужчины, который так и не смог добиться расположения непокорной души божественной розы.

Качаясь на зеленом стебельке, для меня однажды расцвела румяная роза. Ее чаша, полная страсти, буквально загорелась огнем. Я был сражен ею мгновенно. Я полюбил эту женщину безотказно для себя, не слыша свой внутренний голос и не видя, во что я постепенно превращаюсь.

Цвет ее розы полыхал. Он не терял своих красок даже ближе к осени. И зимой она была такая же свежая, только в легком морозце. В ее цвете отражались и закат багряно-красный, и жаркое лето, и шипящий океан. Она будоражила меня намного сильнее, чем другие женщины.

Роза терпкого бордо пленила меня любовью. Мы танцевали с ней истошно-долго и истомно-больно. Ноги истоптали в этом танце в кровь, и в сердца навсегда внесли сумятицу.

Были ли у меня силы продолжать жить эту жизнь без румяной розы, помня ее только по обрывкам памяти? Хотел ли я существовать в огромном мире без красоты, разливающейся где-то неподалеку? Мог ли я вылечить свою душу от страшного заболевания с названием из ее имени?

Мы расстались окончательно, хотя не было никаких порывистых красивых фраз. Каждый из нас понял это автоматически, когда сексуальные кровавые сцены кончились. Я ушел с последнего свидания, опустив глаза, став для любимой лишь знакомым когда-то мужчиной. Одним из…

Прелюдия кровавого секса — отношения с ней до этого дня, и его пролог — необходимое расставание, которое в прошлый раз не случилось. Этот день не был похож на влюбленные дурачества какой-либо пары. Это было грязное и даже мерзкое совокупление, где каждый сходил с ума как мог, исполняя свои желания.

Один единственный выстрел себе в голову, который не был сделан по своей глупости еще давно, я был не в состоянии произвести и сейчас… Потому отпустил эту женщину в никуда, сделав логический конец наших расставаний более запоминающимся для обоих. И для божественной красоты розы, и искреннего поклонника ее красоты.

Все, что я смог увидеть в ее лисьем прищуре, не умещалось в понимание искренних когда-то чувств. Даже почти трепетный танец бывших любовников не смог оголить ее честные помыслы и чувства относительно меня. Только ярость, с которой ее острые ногти впивались в мое лицо, шею, грудь и спину, когда она ожесточенно старалась сделать моей душе и сердцу больно, показно умерев на кровати. А я любил ее… Любил. Даже мертвую.

— Но больше не хочу… — произнес я сквозь шепот, швырнув бокал с какао со стола, разлив в воздухе еле уловимый запах имбиря1.

на 98 % использован текст из серии книг “Эровый роман” (68 % из ЭР2 и 30 % из ЭР3). На момент публикации рассказа ЭР3 не доступен для чтения.