Больной Amnesia inversa[4] объясняет первые провалы в памяти тем, что от них страдают его шапочные знакомые: цирюльники, уличные торговцы, хозяева гостиниц, продавцы папирос. Но со временем подобные случаи учащаются. Привратники, прежде здоровавшиеся с больным, спрашивают, к кому он пришел. Бакалейщики, у которых он каждую неделю покупал соль и муку, уверяют, что видят его впервые. Соседи смотрят на него, не узнавая, друзья, открыв дверь, улыбаются вежливо-настороженно, как чужаку. Несчастный прибегает к настойкам и амулетам, молитвам и мольбам, но болезнь прогрессирует, поглощая всех, кто был ему дорог; наконец, он просыпается на смятых простынях подле озадаченной и оскорбленной возлюбленной и понимает, что вычеркнут из памяти людской.

По полкам Центральной библиотеки рассеяны отчеты, составленные врачами, которые, поняв природу недуга, записали слова больных, пока те еще говорили, и спешно разослали рукописи, пока собственные их воспоминания не потускнели. Когда этих врачей расспрашивали об отчетах, они отвечали, что почерк их, однако они не помнят, чтобы писали такое. Пожалуй, это свидетельство убедительно подтверждает существование болезни.

Судьба больных Amnesia inversa по-прежнему неизвестна, поскольку сама природа недуга не позволяет его изучать. Однако можно предположить минимум три варианта. Возможно, больные живут у себя дома в полной безвестности и их не узнают даже соседи, которые видят их каждый день. Быть может, больные от отчаяния сводят счеты с жизнью, надеясь, что это положит конец амнезии и друзья смогут их оплакать. Или же пускаются в странствия, наполняют жизнь мимолетными увлечениями и приятельством в городках, которые покидают под покровом ночи, избавляя себя от необходимости запоминаться.

Болезнь Агриколы лишает своих жертв слуха: через два года после ее начала они глохнут окончательно. Поначалу болезнь Агриколы практически не отличается от прочих недугов, притупляющих слух, но, по мере того как она прогрессирует, ее возможно определить с помощью простой проверки. Добросовестные врачи проверяют таким образом только состоятельных пациентов, поскольку лечение болезни Агриколы поистине разорительно.

Проверка проста. Единственный эликсир, исцеляющий от болезни Агриколы, делают восточные алхимики, которые клянутся под страхом смерти беречь древний рецепт. Многие отологи хранят чуточку эликсира в сейфах — в растворе один к шестидесяти тысячам. Чтобы выявить болезнь, пациенту капают на язык одну каплю эликсира. Большинство ничего не услышит; страдающие же от болезни Агриколы услышат шелест, легкий ветерок, который почти сразу стихает. Диагноз очевиден.

Эликсир стоит дороже любого вещества на свете. Раз в год флакончики с зеленой жидкостью из Имперской аптеки отправляют на боевых кораблях во все уголки земли. Когда корабль приходит в порт, весть о его прибытии облетает страну. Торговцы разбивают палатки на берегу, к морю съезжаются высокородные больные с мешочками золота и ждут начала торгов.

Имперский аукционист показывает товар, больные выкладывают на столики предлагаемую сумму. Торги завершаются за считаные минуты: флакончики достаются тем, кто предложит больше золота. Они вливают содержимое флакончиков в рот, и мир взрывается звуками. Ворчание оставшихся ни с чем торговцев, звон монет за столом аукциониста, крики шагающих по песку чаек, вопли торговок рыбой, продающих улов, шум пенящегося прибоя впитываются в их кости. Больные в слезах падают на колени.

А потом лекарство теряет силу. Они молят о пощаде, но болезнь Агриколы вновь ввергает их в ублиет[5].

С того самого дня, как разъяренный Господь обрушил на людей первые бедствия, глухие свыклись со своим состоянием. Но стоит страдающим от болезни Агриколы отведать эликсира, и они уже не в силах сносить недуг. Они проигрывают земли и капиталы, лишь бы вновь испить из флакончика. Желание слышать подчиняет себе их волю, и лекарство становится такой же причиной их несчастий, как и сама болезнь.

Многие наши алхимики пытались получить этот эликсир. Рецепт остается в секрете, но кое-что выяснить удалось. Кажется, он заключает в себе бессчетное количество живительных экстрактов, смешанных в пропорциях, аналогичных полному диапазону человеческого слуха. По недавним подсчетам, удалось определить свыше трех тысяч компонентов: одни восстанавливают способность больных слышать шум воробьиных крыльев, другие воспроизводят нижние звуки цимбал, третьи — стук дождевых капель. Глубже всего в зелье таятся самые сложные экстракты, управляющие речью. Одни открывают слух к голосам священнослужителей, другие — цирюльников, третьи — к речам безумцев.

Immortalitas diabolica[6] описано скудно: кто же признается, что страдает от этого недуга! Впрочем, власть настораживается, когда в деревнях появляются слухи, что такой-то сельчанин возмутительно молод и не подвержен болезням, свойственным его возрасту.

Immortalitas diabolica дарует своим жертвам способность прогонять любую хворь и боль, которые приключаются с ними. Впервые эта способность проявляется еще в детстве, но у детей царапины и простуды проходят мгновенно, и больным кажется, что это так же естественно, как дар речи. Повзрослев, они замечают, что окружающие страдают от болезней, которые они сами в состоянии отогнать силой мысли. Они славятся отменным здоровьем, и лишь на четвертом-пятом десятке их безупречная кожа, крепкие зубы и блестящие волосы вызывают недоумение окружающих.

Тогда-то, как правило, больные и узнают ужасную правду о своем состоянии. Immortalitas diabolica не лечит недуги, а переносит их в тела других. И когда наделенный такой властью человек исторгает из себя болезнь, испарения ее исходят из его тела, вселяются в ничего не подозревающего прохожего, и тот теперь поневоле будет страдать от болезни, которую судьба ему не готовила. Чем старше становится человек с Immortalitas diabolica, тем сильнее гнетет его этот дар, и хотя он без усилий изгоняет недуги, угрожающие его телу, он не в силах изгнать из памяти тех, кому испортил жизнь.

Некоторые пациенты с Immortalitas diabolica пытаются отказаться от этого дара, смириться с морщинами, бороздящими их лица, рубцами, покрывающими легкие, раком, развивающимся во внутренностях. Но в предсмертные минуты агонии и удушья в них просыпается Люцифер. Одурманенные болью, они, пошатываясь от слабости, устремляются в грязные переулки, к хижинам нищих и обездоленных, по ком вряд ли будут скучать, и упиваются бурлящим в душе чудовищным эликсиром. А когда дело сделано, молодые мускулистые ноги несут их прочь; из окон же, у которых они стояли, несутся стоны.

Тем не менее проклятые Immortalitas diabolica тоже смертны. Они живут невероятно долго и умирают неизвестно отчего. Вскрытие обнаруживает молодые гибкие ткани, тело, угасшее в расцвете сил. Быть может, причина их смерти — сердечный спазм, или яд в крови, или иные фатальные случайности, слишком внезапные, чтобы их отогнать, но некоторые специалисты полагают, что механизм гораздо сложнее. Они утверждают, что страдания и недуги свойственны человеческой душе, следовательно, исторгая из себя болезнь, пациент с Immortalitas diabolica отказывается от частицы души. И со временем душа его истирается в порошок, остается лишь тело — нетронутое, но лишенное жизненной силы, прежде питавшей его.

Впервые распутная болезнь упоминается в сочинениях одного аббата с Майорки, чьи миссионерские вылазки в порт ознакомили его с низменными человеческими наклонностями. И описать диковинную эпидемию, «доводящую матросов и потаскух до самого забубенного разврата, неслыханного даже для этого люда, не отличающегося ни благочестием, ни строгостью нравов», его сподвигло отнюдь не наивное изумление перед тем, какими бывают люди. В дневниковых записях аббата говорится: больными «овладевало столь необузданное желание грешить, что порой в одну постель ложились двое и трое, обуянные такою же неутолимою жаждой». В бумагах, которые он оставил в монастыре, упоминается и о бесплодных попытках развеять эти чары с помощью настоек из руты и авраамова дерева[7].

Распутная болезнь выделяется среди бесчисленного множества инфекций, которые передаются при телесном соприкосновении, поскольку, дабы ускорить свое распространение, единственная влияет на желания пациентов. Она вызывает pruritus profanus, нечестивый зуд, который утихает после коитуса, однако, едва развеется вызванная соитием истома, недуг возвращается и терзает больного с новой силой. Сильнее всего болезни подвержены те, у кого много любовников, однако даже в целомудренных она разжигает неугасимую страсть, против воли обращая их в распутников. В ряде текстов, как древних, так и современных, рассказывается о печально известных соблазнителях, чьи победы исчислялись тысячами. По всей вероятности, соблазнители пали жертвой недуга, который сподвиг их на свершения, превосходящие похождения обычных блудников с нормальными потенцией и желаниями.

Если дважды в сутки смазывать половые органы экстрактами скорцонеры и водяной лилии, через две недели от недуга не останется и следа. Однако распутная болезнь извращает не только сексуальное желание, но и верования пациента. Неизвестным пока путем она обращает христианина, до сих пор ведшего жизнь праведную, в идолопоклонника, обожествляющего плоть и кровожадных языческих богов. После этого жертвы болезни отказываются от всякого лечения как от ереси.

Недуг вызывает интерес наших аптекарей: они стараются получить основные его эссенции, дабы использовать их раствор в качестве афродизиака. Однако опыты с добровольцами пока что не принесли желаемого результата. Соблюсти равновесие компонентов не так-то просто, малейшая ошибка в рецепте способна побудить пригубившего настойку навсегда отказаться от плотской любви.

Mors inevitabilis, или неизбежную смерть, впервые описали полвека назад, однако с тех пор медицинское сообщество мало что узнало о ней. Процессы, в результате которых больной через год после постановки диагноза умирает, по-прежнему не прояснены.

Недуг этот коварен. Мало кто способен отличить его ранние стадии от мрачных мыслей, время от времени мелькающих в уме всякого человека. Однако размышления больного несколько отличаются от тех, что свойственны здоровому. Пациент с Mors inevitabilis думает не о возможной смерти и не о том, как именно он, быть может, умрет, а о сущности смерти, ее природе и свойствах, о восприятии смерти. По мере развития болезни таковые размышления приводят все к большему принятию перспективы смертности, до того привычны уму больного становятся ее вкус и прикосновение. При этом пациент вовсе не обнаруживает стремления покончить с собой. Именно поэтому медику так важно уметь отличить Mors inevitabilis от фатализма, что одолевает порой даже стойких, побуждая их алкать мрака вечного покоя и достигать его предосудительными способами.

Едва пациент смиряется с неминуемой кончиной, он начинает верить, что смерть близка, и открыто об этом говорит. Несмотря на то что медики все больше узнают об этом недуге, нередко врачи по ошибке отправляют больных на этой стадии в сумасшедший дом, чтобы те не наложили на себя руки. Однако даже на последних стадиях болезни пациенты с Mors inevitabilis отличаются бодростью, энергичностью и не обнаруживают признаков отчаяния. Через год после появления первых симптомов они так искренне смиряются со смертью, что душа их без сопротивления разлучается с телом.

Абсолютное большинство жертв Mors inevitabilis — многообещающие молодые люди. Их кончина — настоящее горе, однако его смягчает достоинство, с каковым они расстаются с жизнью (качество, которого лишена смерть многих и многих). Поневоле задаешься вопросом, почему милосердный и справедливый Господь, включивший смерть в качестве непременного условия в договор земной жизни, лишил все прочее человечество столь чистого и мирного перехода в небытие и омрачил последние минуты человека муками, бредом и кровью.

Поначалу трудно отличить Lingua fracta[8] от более привычных афазий. У больных резко сокращается словарный запас; как именно — зависит от их родного языка. У англоязычных сохраняются слова «корень», «купание» и «нежный», а вот «песня», «паломник» и «досаждать» исчезают. Франкофоны лишаются слов chaud, livre и jambe, но сохраняют rue, très и maintenant[9]. Немецкоговорящие сохраняют Antwort, Farbe и Musik, однако теряют nie, träumen и Gebeine[10]. В зависимости от родного языка больные обнаруживают, что не могут проспрягать глагол в настоящем времени, связать два предложения союзом или употребить прилагательное. Lingua fracta не щадит даже язык жестов: очевидно, что недуг глубоко проникает в самую основу языка.

В каждом языке список потерянных слов свой, без совпадений. Слово, обозначающее рождение, сохраняется только в арабском, смерть — только в нидерландском. После десятилетий изучения гильдия лингвистов собрала оставшиеся слова в единый неблагозвучный, колючий язык, посредством которого можно выразить почти все. Но даже этот химерический язык по-прежнему неполон. В настоящее время лингвисты обращаются к мертвым языкам, сохранившимся на табличках и свитках папируса, ищут в них слова, которые ныне не произносит ни один живой человек.

В медицине химерический язык применяется в ограниченных целях. Чтобы бегло говорить на нем, необходимо владеть всеми языками мира, однако мало кто из пациентов с Lingua fracta способен освоить хотя бы рудименты некоторых из них. Говорить на этом языке умеют лишь лингвисты высочайшего уровня, владеющие тысячами наречий. Эти квалифицированные лингвисты утверждают, что Lingua fracta вовсе не лишает своих жертв языка — скорее, позволяет им овладеть утраченным праязыком. И это, по их мнению, не что иное, как язык Адама, язык самого Бога, язык, которым в последний раз говорили на Вавилонской башне.

Vulnus morale, или душевная рана, впервые проявляется в отрочестве круглой язвочкой на пояснице. Сперва она почти ничем не отличается от большинства безобидных нарывов: деревенские знахари годами лечат ее травяными припарками и бальзамами. Но со временем язвочка разрастается в безобразную рану, и тогда пациент обращается к более знающему целителю.

Процесс диагностики скучен и долог; даже у опытнейших лекарей он порой отнимает без малого год. Пациент описывает в тетради все движения своей души: каждое доброе и злое дело, каждое жестокое слово, каждый украденный подсвечник, каждую монету, брошенную на циновку побирушки. Он обязан записывать не только дела, но и мысли: неприязнь к хозяину, ненависть к брату, оглушительное вожделение, что охватывает его при виде той, кого вожделеть нельзя. Он должен копать все глубже и глубже, пока не прольет на бумагу те сферы своего сознания, которые утаивает даже на исповеди. Лекарь бредет по этому болоту порока и с помощью уравнений, выведенных моралистами древности, высчитывает неизмеримо более сложные числа небесных ведомостей. И лишь через несколько месяцев этого унизительного ритуала вырисовывается система. Проявляются взаимосвязи между раной и записями в гроссбухе. В периоды, когда пациент творит добро, язва чуть сокращается в размерах; после порыва исступленной ярости вдруг образуется некроз.

Больной Vulnus morale несет на спине вечный компас движений своей души. Те, кто всю жизнь вершат злодейства, превращаются в чудовищные гобелены из гангрены и струпьев, рассказывающие об их нечестивых делах. И священник, явившийся в смертный час, дабы вручить душу такого человека Божьей милости, обнаруживает, что в голосе его сквозит фальшь. Но есть и другие — те, кто, годами предаваясь порокам, на закате жизни обращаются к смирению и добродетели. И когда они покидают этот бренный мир, на их стремительно остывающей коже не остается ни единого изъяна — как в тот день, когда они появились на свет.

Pulchritudo scelerata, или проклятая красота, наделяет больных неотразимым очарованием. В пору юности, когда они расцветают, земля полнится слухом об их красоте. Тогда-то и обнаруживается коварство этого недуга. Восемнадцатилетие приносит с собой патологии, обеспечившие болезни место в Энциклопедии.

Всякий, кто взглянет на больного Pulchritudo scelerata, будет страдать от мигреней, катара, перемежающейся сыпи, воспаления суставов и пазух — незначительных и преходящих проявлений, ускользающих от внимания даже самых проницательных докторов. Однако патологии копятся, и со временем теми, кто регулярно видит больных Pulchritudo scelerata, овладевают недуги серьезнее: опухоли челюстей, абсцессы спинного мозга, атрофии конечностей. И тогда городские врачи, не в силах справиться со вспышкой недомоганий, наконец признают систему: почти все больные — страдающие от безответной любви молодые люди, которые подолгу смотрели сквозь щелочку в ставнях и ветви деревьев на юную красавицу-соседку, причину их бед.

Власть приговаривает пациентов с Pulchritudo scelerata всю жизнь носить маску или вуаль — если, конечно, они не согласятся обезобразить свое лицо до неузнаваемости, тем самым уничтожив угрозу. Однако многие не соглашаются ни на первое, ни на второе. Они убегают из дома, обращаются в странников, останавливаются в далеких городках, ничего не подозревающие обитатели которых немеют от восторга при виде их красоты, но странники вскоре покидают город, чтобы своим присутствием не нанести непоправимого ущерба. Там, где побывал таинственный путешественник, возникают недуги, и власти в панике принимают меры, но как поймаешь того, кто давно уехал? Вокруг этого недуга бытует масса суеверий. Если бы на городской площади вывесили портрет сбежавшего пациента, болезнь удалось бы предотвратить, но ни один город не осмелится на такое из опасения, что даже этот притягательный образ способен причинить вред.

[11]

Сознание уязвимо перед бессчетным множеством ядов и токсинов, однако природа щедро порождает подобные вещества. Но даже среди самых зловещих эрисифия стоит особняком. Подлинные ее свойства впервые выявил китайский алхимик: проходя по чайной плантации, он отошел с дороги нарвать листьев для утреннего чая. Удосужься он показать эти листья рабочим, узнал бы о своей ошибке, но он вернулся домой, бросил листья в кипящую воду и таким образом нечаянно получил концентрированный раствор эрисифии.

Постигшие его после этого чудовищные последствия алхимик описал в непереведенном трактате. Воздействие эрисифии «невообразимо тяжкое. Растение вызывает тошноту и спутанность сознания. То, что я слышал, видел и осязал в течение нескольких недель, лишало меня покоя и аппетита. Эрисифия отравила мое счастье, ввергла меня в нечто неизмеримо худшее, нежели отчаяние». Так действие экстракта, хорошо известное обитателям тех краев, привлекло внимание медицинского сообщества.

Эрисифию часто путают с сыворотками правды. Последние развязывают язык жертв, и те выбалтывают тайны. Эрисифия действует ровно наоборот: под ее влиянием пациент неспособен воспринимать ничего, кроме абсолютной, чистой правды. Эрисифия лишает сознание уловок, с помощью которых оно обычно защищается от мира. На протяжении месяцев пострадавший от яда взирает на мелочные планы отмщения, которые замышляют окружающие, на противоречия в их мыслях, на их лицемерие и страсти. Он вынужденно видит тех, кого любит, не теми, кем желал бы их видеть, а настоящими. При сильном отравлении эрисифией жертва подмечает мерзости в собственной душе. В подобных крайних случаях яд способен лишить рассудка. Все известные смерти от эрисифии — самоубийства.

Алхимик завершает трактат следующими словами: «Мы верим, что свет радует глаз. Но никто не отважится взглянуть на полуденное солнце».

У некоторых народов Юго-Восточной Азии детям с младенчества дают крошечные дозы эрисифии, а взрослые пьют настои из ее листьев. Такому обычаю существует три объяснения: представители этих народов невосприимчивы к яду; они тоже страдают от его воздействия, однако используют эрисифию как ритуальное средство самобичевания; многолетняя привычка к яду позволяет им за неприглядной правдой, которую обнажает эрисифия, рассмотреть глубочайшие истины жизни, достойные пристального созерцания.

Страдающие от Forma cyclica[12] ведут двойственную жизнь. Суточный ритм недуга в полдень обращает их в образцы телесного совершенства, а в полночь — в безобразнейших горбунов. Наутро взошедшее солнце вновь сулит им красоту и гармонию. Суточные ритмы различны у женщин и у мужчин. В темноте, при свете свечи, женщины ослепительны, однако не в силах забыть сморщенные лица и изуродованные тела, которые ждут их днем.

В расцвете красоты больные способны обольстить кого захотят. Но обольщать им приходится в спешке, поскольку красота их недолговечна. Почувствовав, что прелесть их тускнеет, они убегают и прячутся — на те часы, что их тела претерпевают уродство.

Природа недуга не дает больным Forma cyclica найти товарищей в мире здоровых. Те, чьи черты неизменны, никогда не привыкнут к тому, что ночью и днем больные выглядят иначе. Именно поэтому пациенты ищут утешения у одержимых такой же болезнью. Они образуют общины недужных, прячут свое уродство под масками и плащами, любуясь чужой прелестью. Они вступают в близость лишь на рассвете и на закате, когда никто из них не уродлив и не красив.

К старости их суточные циклы сбиваются. Очарование их то длится несколько дней, то исчезает надолго. Порой дневной цикл завершается за час. Многие больные превращаются в затворников. Одни поднимают вуаль в кратковременном зените совершенства и слывут стеснительными красавицами. Другие, наперекор мирской молве, открывают лицо только в надире уродства.

Цикл этот прекращается лишь со смертью. Многие больные тревожатся о том, в каком периоде цикла застигнет их смерть, — что увидят на похоронах скорбящие. Мудрейшие из пациентов знают, что душа не имеет телесного образа, уродства и красоты. Освободившись от изменчивого тела, она пребудет постоянной во веки веков.

Почти весь год больные Renascentia[13] молча страдают от многочисленных недомоганий, но с приближением весеннего равноденствия их одолевают чувства сильнее любых симптомов. На дверях церквей вывешивают объявления с точной датой и часом равноденствия, и задолго до этого времени возле церкви собираются взволнованные пациенты. Одни дышат с присвистом из-за застоя в легких, другие корчатся от боли, третьи ковыляют на отнимающихся ногах, четвертые же, напротив, не обнаруживают внешних признаков болезни. Утром равноденствия церковные двери со скрипом отворяются, и в нефы битком набиваются и немощные, и крепкие.

Когда приближается урочный час, больные возвышают голоса. В церкви эхом раздаются стоны и плач. Жуткое это зрелище — спектакль унижения человека перед равнодушным Богом. А потом равноденствие заканчивается, и толпа, пошатываясь, выходит из церкви. Страждущие проверяют силу ног, осматривают себя: как-то подействовала на них Renascentia?

У одних на лицах свежие оспины, у других обнаруживается непроходимость кишок. Третьих поражают слабоумие, эпилепсия или скоротечные недуги, сотрясающие несчастных в агонии, едва они успевают встать со скамьи. А у кого-то проходит туберкулез. Отрастают ампутированные конечности, заживают пустулы. Эти плачут от облегчения, стараясь не встречаться взглядом с обреченными на болезни, — но вскоре начинают тревожиться, не зародились ли в них невидимые опухоли, дожидающиеся момента, чтобы разрастись.

Renascentia, или возрождение, — болезнь небесного цикла. Каждой весной выпадает божественный жребий, новая палитра немощей и исцелений для переживших прошлый год. Врачи пытались выявить систему в этом недуге, но, похоже, Renascentia не подчиняется никаким правилам. Плоды ее предсказать невозможно.

Некоторые теоретики утверждают, что Renascentia жестока не более, чем сама жизнь. Каждому человеку свойственны периоды здоровья и болезни. У пораженных Renascentia они всего лишь сменяются быстрее. Отдельные богословы даже доводят этот аргумент до крайности. Они заявляют, что больные Renascentia каждый год обретают равные шансы на яд и противоядие, следовательно, этот недуг — проявление божественной справедливости.

Первые признаки болезни Бернара возникают на нищих окраинах больших городов. У тех, кто всю жизнь провел впроголодь, появляются отчетливые воспоминания о временах, когда они наслаждались изысканными блюдами. Неимущие, не знавшие ничего, кроме хижины с земляным полом, вспоминают особняки со столовым серебром и портьерами, сотканными из золотых нитей. Бедные женщины, что мелют в своих лачугах зерно в окружении дерущихся детей, с нежностью рассуждают о великолепных залах, в которых росли.

И вот уже пациентам непереносима привычная вонь. Взор их алчет парчи и кружев, собственный утлый домишко внушает им отвращение. Они отказываются от честной работы, за которую прежде благодарили: ныне им кажется, что физический труд ниже их достоинства. Некоторые даже прибегают к воровству, дабы вернуть богатство, причитающееся им по праву рождения.

Вскоре недуг охватывает и более беззаботные кварталы и в конце концов достигает даже порогов богатых домов. Торговцы мнят себя феодальными вассалами, рыцари — аристократами, герцоги вспоминают, что некогда сидели на троне. И если эту чванливую знать не заточить в темницу, королевство может погибнуть. К счастью, никто из королей пока что не заразился этим недугом, иначе, чего доброго, объявил бы войну небесам.

Ученые утверждают, что принцип этого недуга сродни тому, из-за которого на месте пустячных ран образуются уродливые шрамы. Неспособная изменить настоящее, болезнь Бернара меняет прошлое. Неспособная исправить беззакония зримого мира, она правит рядно памяти. Но лупой ложного изобилия лишь увеличивает нужду.

Лишь недавно врачебное сообщество признало Tristitia contagiosa, или заразную меланхолию, настоящим заболеванием, хотя даже древние греки знали, что зловонное дыхание способно переносить печаль. Ее частицы обретаются в легких и с легкостью передаются от человека к человеку, вызывая эпидемию.

Первые жертвы спешат в таверны, рассчитывая утопить печали в вине. Там они распространяют недуг среди окружающих, пока пары спиртного не выдохнутся и больные не разойдутся кто куда.

Они заражают шутов, кузнецов, рыбаков на пристани. Опьяненные меланхолией, мужчины день-деньской лежат в постели, дети перестают играть, женщины запираются в судомойне.

Но есть и те, кого недуг вдохновляет на самовыражение. Поэты воспевают утраченные надежды и распадающиеся любовные отношения. Композиторы наполняют партитуры горестным плачем. Художники выплескивают тоску на холсты.

В конце концов эпидемия исчерпывает себя, и город возвращается к обычной жизни. Старейшины велят уничтожить все произведения, созданные во время недуга: они опасаются, что в мрачных творениях таятся пары болезни. На каждой городской площади разводят костры, дабы сумеречные шедевры, точно еретики, умолкли навеки. И когда последние свидетельства болезни уничтожены, горожане заставляют себя забыть о том, что произошло.

Описаниям эпидемии нельзя доверять, даже если они исходят от авторитетных городских историков. Они ведь тоже уязвимы перед недугом, и их рассказы пропитаны меланхолией их души. Больше всего о болезни мы узнаем из редких произведений искусства, которые избежали сожжения и попали во внешний мир. Неизвестно, действительно ли в этих работах сохраняются частицы Tristia. Но все равно нужно соблюдать осторожность, потому что они совершают перемену в некоторых зрителях, которые с унынием в сердце отправляются в ближайшую таверну.

Многие недуги провоцируют предсказуемые и неизменные нарушения восприятия; ложные ощущения, вызванные Corpus ambiguum[14], непостоянны. Огромных усилий жертвам болезни стоит осознать, что их кожа — граница тела. Стоит им на миг отвлечься — и они уже не понимают, где заканчивается их тело и начинается окружающий мир.

Если их просят нарисовать себя, пациенты с этим недугом часто делают неполные эскизы своего тела в окружении аморфных аур и облаков разрозненных придатков. Или же наделяют себя чертами, заимствованными у других: тайные родинки, невидимая сыпь, послеоперационные рубцы, втянутые соски. Порой они с небрежной беспечностью прикасаются к половым органам других людей.

В медицинской литературе встречаются случаи трагические и одновременно занимательные. Так, одна женщина с Corpus ambiguum под влиянием сильного испуга размозжила себе ногу, убежденная, что это нога незнакомца, вторгшегося в ее дом. Некий мужчина в разгар соития во время оргазма жены испытывал невероятное наслаждение, при этом в миг собственного оргазма не чувствовал ничего. Подробно описан случай женщины, которой удалось подчинить недуг своей воле. Она принялась изучать анатомию и стала целительницей. Налагая руки на пациентов, она ощущала их боль, диагностировала патологии и даже воздействовала на их внутренние органы, избавляя от камней и кист, приковавших их к постели.

Но потом она стала изгонять демонов из эпилептиков. Местным священникам вторжение в их сферу пришлось не по нраву, и женщину объявили колдуньей. Она бежала из городка, оставив его жителей наедине с болезнями.

Первый документально подтвержденный случай Mors transiens[15] — когда мужчина очнулся от глубокого забытья и обнаружил, что заперт в душной коробке. Крики его наполнили скорбящих ужасом. Когда же они опомнились и открыли гроб, обнаружили мнимого усопшего, обезумевшего от страха. Липкие губы, на которых вдова запечатлела последний дрожащий поцелуй, вновь были теплыми и живыми.

Причину болезни выяснить так и не удалось. Существует немало недугов, ввергающих пациентов в безвременное оцепенение. Но Mors transiens не просто имитирует смерть, и в этом кроется его коварство.

Во время приступа пациент по всем медицинским показателям ничем не отличается от трупа. Останавливается сердце, отмирают нервы, в венах сгущается кровь, легкие спадаются, наполняются жидкостью. Тело остывает, мускулы коченеют; бывали случаи, когда на трупах больных появлялись пятна и начинался процесс гниения.

По сути, отличить умершего от пациента с Mors transiens невозможно. Поставить диагноз получается лишь постфактум, когда разложение внезапно прекращается, все телесные и мыслительные функции восстанавливаются — к понятному потрясению очевидцев.

Несмотря на свою редкость, эта болезнь как никакая другая занимает человеческое воображение. Ныне возле трупов любимых люди плачут не только от горя, но и от отчаянной надежды, и даже гробовщики, которые в конце концов уводят скорбящих от гроба, делают это не без трепета: кому же охота запятнать профессиональную репутацию обвинением в убийстве. Бальзамировщики нарасхват: близкие умершего, которым толщина кошелька позволяет высказывать причудливые пожелания, требуют, чтобы покойника сохранили в искусном растворе из редких веществ.

Бесспорно, этот недуг приносит скорбящим невыносимые страдания. Ущерб, который он причиняет богатой истории интеллектуальных достижений, не настолько очевиден, однако не менее разрушителен. Mors transiens отравляет сомнением то, что некогда считалось непреложной данностью. Лишая человечество фундаментального абсолюта цивилизации, Mors transiens угрожает одним решительным ударом опрокинуть величественную и стройную систему философии, литературы и искусства, основывавшуюся на конечности смерти с того самого дня, как Ева съела запретный плод.

Persona fracta, или раздробление личности, должно бы интересовать тех, кто изучает целостность человеческой формы, но в силу своей относительной безобидности недуг этот редко привлекает внимание медицинского сообщества. Однако в последние годы случаи заболевания множатся, и все они обнаруживают поразительное совпадение симптомов. Следовательно, имеет смысл упомянуть этот недуг в Энциклопедии.

Одна портниха, которой поставили диагноз Persona fracta, отказывалась понимать, что та «она», которая ходит, и та «она», которая говорит, — одна и та же женщина. Ей даже казалось, что «она», которая ходит, и «она», которая бегает, — разные люди, равно как «она», которая шепчет, и «она», которая говорит: портниха полагала, что коль скоро ее конечности, легкие и гортань выполняют разные функции, то, следовательно, ими управляют разные люди, а сделав требуемое, впадают в анабиоз, раз их услуги более не нужны. Разумеется, есть и те, кто не дремлет, — та «она», которая дышит, «она», которая чувствует запахи, «она», которая ощущает боль.

Некоторые причисляют это состояние к умопомешательствам, однако отдельные свойства Persona fracta не укладываются в рамки обычного душевного расстройства. Эта портниха никогда не училась естественным наукам, однако прекрасно представляла строение человеческого тела и могла на удивление подробно описать ту свою личность, которая перегоняет жизненно важные жидкости по каналам ее тела, ту, которая день-деньской очищает кровь и окрашивает ее в красный цвет, ту, кто смягчает трущиеся друг о друга кости, ту, которая до недавнего времени обладала циклической способностью вынашивать детей. Она даже с раздражением описала ту «предательницу», которая едва ее не убила, и взгляд ее затуманился, когда она вспоминала приключившееся десять лет назад воспаление печени.

Согласие, в котором все эти личности сотрудничают друг с другом до самой естественной смерти больного от совершенно других причин, побуждает многих считать это состояние скорее курьезом, чем недугом. Однако некоторые богословы усматривают в Persona fracta первые проблески опасной ереси. Большинство людей справедливо полагают, что их тело — сосуд единственной и неделимой души; больные же Persona fracta верят, что и душа состоит из разных частей, которые не распадаются лишь милостью бренной плоти и обречены погибнуть вместе с нею. Следовательно, недуг этот смертелен, поскольку ставит под сомнение спасение душ своих жертв.

Foetus perfidus[16], пожалуй, самая редкая и странная из всех патологий беременности. Несмотря на многочисленные исследования, она по-прежнему остается загадкой для врачей и философов; по сути, этот недуг образует отдельную категорию.

Зачатие ничем не примечательно, и осмотр беременной подтверждает, что плод развивается как положено. Однако на седьмом месяце Foetus perfidus дает о себе знать: плод прекращает расти и начинает уменьшаться. Женщина обнаруживает, что живот ее словно сдувается: череп зародыша сжимается, шевеление слабеет. Тот, кто приложит ухо к ее растянутой коже, услышит, что сердцебиение плода стало слабее и глуше; в конце концов оно стихает. Дальнейшее течение болезни не изучено: после периода регрессии, равного сроку беременности, матка возвращается в первоначальное состояние.

Все попытки при первых признаках болезни помочь женщине разрешиться от бремени жизнеспособным плодом потерпели неудачу, поскольку зародыш продолжает сокращаться и за пределами матки; в конце концов оказывается, что неуклюжие инструменты человека неспособны поддерживать слабые функции плода, и он задыхается.

После долгих споров гильдии медиков пришли к выводу: в случае с Foetus perfidus гуманнее всего не вмешиваться в течение болезни. И хотя такое решение причиняет страдания будущей матери, для которой недуг равняется отсроченному аборту, большинство женщин предпочитают именно такой выход. Они смиренно ждут, пока плод регрессирует и закончит безболезненный, мирный жизненный цикл в тепле утробы, которую никогда не покинет.

Aphasia floriloquens[17] трудно отнести к какой-либо из девяноста двух известных человечеству категорий лингвистических расстройств, поскольку это единственная из афазий, при которых речь не пропадает, а, наоборот, становится избыточной. Желая отправить письмо, пациент с Aphasia floriloquens заходит на почту и пускается в рассуждения об истории почтовой службы, затрагивает такие темы, как древние послания из Сирии в Вавилон, маршруты почтовых карет, учрежденные Омодео Тассо[18], надписи на свитках папируса, которые перевозили по рекам Северной Африки, отправленное Фабрицием царю Пирру послание с предупреждением о покушении на последнего, глиняные таблички, на которых финикийцы записывали сведения об урожае, затонувший у побережья Арбории почтовый корабль. При этом он совершенно неспособен произнести простую фразу: «Я хочу послать письмо».

В отчаянии пациент обращается к библиотекам, с рвением исследователя изучает фолианты, пытаясь отыскать слова и факты, которые помогут ему общаться, но вместо этого тонет в трясине собственной эрудиции. Когда его спрашивают о пасеках, он принимается подробно рассказывать о способах питания ос. Когда ему задают вопрос о размерах судовых корпусов, он рассуждает о солености океана.

Таких пациентов часто используют. Любопытные уговаривают их выступать с публичными лекциями — так выставляют на всеобщее обозрение уродцев в бродячих цирках. Лекции эти крайне популярны. Больной Aphasia floriloquens распинается со сцены, тщетно стараясь ответить на заданные ему простые вопросы, а сотни ученых мужей сидят с блокнотами и перьями на изготовку в надежде извлечь из паутины малопонятных сближений гениальные сопоставления. Весь свет выстраивается в очередь, чтобы услышать поток слов, вдохновленный болезнью, собственные же мысли и жалобы пациента остаются неуслышанными.

Когда корабль плывет по бескрайним просторам океана, его пассажиры рискуют заболеть Exilium volatile, или временным изгнанием. Пары недуга поднимаются из пучин, которых боятся даже чудовища, и охватывают злополучные суда, проходящие там в ту самую минуту, когда пузыри поднимаются на поверхность. Путешественники вдыхают эти пары — так начинается болезнь.

Замерзшие меж черных горизонтов, путешественники плачут, точно их навсегда оторвали от дома, даже если намерены вернуться на родину. Узы, связывавшие их с родными равнинами и долинами, рвутся, и путники переживают общую боль изгнания. Им кажется, что плавание от гавани, где они некогда жили, до тех мест, куда они направляются, длится целую вечность; они отвыкают от кафтанов и галстуков, от специй и рагу, от башен и тростниковых крыш. Они тоскуют по блюдам, вкуса которых язык давно не знал, по любимым, отвернувшим от них свои лица, по языкам, ритм которых они уже позабыли. В одиночестве путешествия, в муках Exilium они цепляются за воспоминания, которые, быть может, помогут им почувствовать себя хоть где-то своими, но, не в силах отыскать ни единого, на пугающий миг уверяются в том, что все их существование ограничено кораблем, на котором они едут.

Однако корабль плывет дальше, пары недуга рассеиваются, и сознание путников яснеет. Суда их приближаются к гавани, и путешественники вновь чувствуют притяжение земли, а в душе их расцветает привязанность к незнакомой культуре. Они жаждут музыки, которую не слыхали прежде, блюд, которых не пробовали, пейзажей, которых не видели. Когда они сходят на берег, отчуждение Exilium volatile совершенно проходит, и путешественники немедля превращаются в местных жителей: теперь их любовь и привязанность коренятся здесь. Оставленные на родине семьи, дети представляются им фантомами, следами сна, который путники желают забыть.

Впрочем, есть и такие, в чьих легких навсегда остаются пары Exilium. Эти путники и на суше ощущают то же душащее одиночество, что и в море. Неспособные испытывать симпатию к земле, на которую ступили, они возвращаются туда, где родились, и обнаруживают, что улицы, шпили, родственники, с которыми они выросли, стали им незнакомыми, чужими. Тогда они отправляются в другие края, пытаются слиться с местными жителями, рядятся в такие же одежды, пьют такое же спиртное, поют их гимны, но усилия их бесплодны. Эта болезнь называется Exilium perpetuum: такие пациенты обречены на бессрочное изгнание, они странствуют в поисках недостижимого покоя, и единственной константой бродячей жизни оказывается их потрепанный багаж.

Развитие этого недуга не перепутаешь ни с чем. Как только младенцу ставят диагноз «проклятие Сизифа», врач сталкивается с неприятной обязанностью сообщить родителям, что болезнь неизлечима, любые меры бесполезны и их отпрыску потребуется пожизненный уход.

На втором году жизни ребенок, до сих пор развивавшийся как положено, утрачивает все обретенные умения и во всех аспектах (кроме телесных размеров) превращается в новорожденного. Он забывает голос и прикосновения матери, смотрит на мир блуждающим взглядом. Пальцы сохраняют развитое строение, но движения их становятся примитивными, как и движения ног, утративших навык ходить и удерживать равновесие. Ребенок перестает говорить: отныне его рот может лишь кричать и сосать.

Потом начинается долгий процесс восстановления навыков. Регрессировавший ребенок постепенно учится улыбаться, ползать, лепетать. Вновь обретает чувства и способность к подражанию, привыкает доверять устойчивости своих ног и ловкости пальцев. Эти отрадные признаки вселяют надежду в родителей, однако при первом же случае регресса подтверждается мрачный прогноз. Пролетают еще два года, и песочные часы переворачиваются снова. Мозг больного, ныне в теле четырехлетнего, возвращается в момент рождения, и вновь начинается бесплодное восхождение.

Проклятие Сизифа по-прежнему ставит в тупик медицинское сообщество, даже когда страдающие этим недугом обращаются в немощных старцев и в конце концов угасают от болезней своих дряхлеющих тел. Богословы и моралисты пытались заполнить пробел, выдвинув спорную теорию. Они утверждают, что точка возврата, второй год жизни, представляет собой возраст, в котором люди приучаются совершать обыденные прегрешения дерзости и непокорности, закладывая тем самым основу для дальнейших, более страшных грехов. По их мнению, проклятие Сизифа олицетворяет попытку души очиститься от греха, на который оказались обречены прародители: это отказ попробовать яблоко земного развития и познания, попытка отменить грехопадение человека. Таким образом, пациент, чье смертное восхождение не раз оборачивалось неудачей, после смерти беспрепятственно попадет на самые небеса.

Тела пораженных Tabes arcana, или загадочным разложением, постоянно балансируют на грани распада: лишь силой воли больным удается сохранить целостность тканей. Их тела, тронутые недугом, подвержены смертному гниению, несмотря на то что пациенты дышат и говорят.

У типичных больных порой без всякой причины немеет и холодеет рука. Если не принять меры, конечность превратится в бесполезную ветвь. Но пациент успокаивает тревогу и поет гимны, которым научил его врач. И чувствительность постепенно возвращается к онемевшей руке, точно та и не знала угрозы гангрены.

В древних текстах, где впервые описана эта болезнь, приводятся перечни слогов, которые пациент должен повторять с великой точностью, чтобы лечение подействовало. Каждый из этих «гимнов», как мы их называем, предназначен для определенной части тела, нуждающейся в исцелении. Гортанные звуки их грубы: редко их произносят культурные языки. Пациент должен выучить наизусть десятки таких гимнов, дабы в любой момент быть готовым дать отпор тлению, грозящему его плоти.

Нам исключительно повезло, что знахари древности передали нам эти гимны, однако и они не всесильны. Tabes arcana порой влияет на органы памяти и мышления, и в таких случаях даже опытным врачам не добиться нужного гимна от лепечущего больного. Тогда недуг ничто не остановит.

Многие мыслители выдвигали гипотезы о происхождении гимнов. Одни предупреждают, что это, возможно, песнопения языческим богам, другие утверждают: чтобы обрести такую силу, гимны должны быть написаны на языке, на котором Единственный Истинный Бог вдыхает жизнь в творение. А поскольку ни один из существующих языков не похож на тот, на котором поют эти гимны, спор вряд ли удастся разрешить.

Если эти гимны способны облегчить муки Tabes arcana, то они, возможно, могут и вовсе исцелить недуг. Ученые выдвигают гипотезу о существовании гимна, который навеки разгонит гуморы болезни. Некоторые делают предположение о существовании гимнов, способных лечить и другие болезни, а то и продлять жизнь. Недавно один теоретик соединил слоги новым способом, надеясь вывести формулу бессмертия. Но выяснилось, что гимны коварны. Их слоги не только лечат, но и калечат: теоретик лишился и конечности, и жизни.

При сообщении о недуге, похожем на Insania communalis[19], власти объявляют в городе карантин, дабы сдержать заразные гуморы. Изолированный город погружается в хаос и грязь, и лишь после долгих месяцев мучений становится возможным открыть ворота и навести порядок.

Insania communalis обрывает связь между причиной и следствием. Неспособность одного человека найти пропитание разжигает в другом нестерпимый голод, из-за чего третий принимается пожирать тухлое мясо, а расстройство желудка начинается у четвертого. Законопослушный гражданин насилует ни в чем не повинную жертву, дабы утолить чужую похоть. А вина за преступление мучает третьего, из-за чего четвертый режет вены, а от кровоизлияния умирает пятый. Воздействие распространяется и в обратную сторону. Женщина, незнакомая с жертвой, вдруг обнаруживает, что беременна, а другая стыдится, что ее лишили невинности. Подобное расщепление желания и мысли, мысли и действия, действия и последствий превращает горожан в сборище сумасшедших. Они целыми днями бесцельно шатаются по улицам.

Название Insania communalis неточно. Оно возникло в то время, когда болезнь не умели отличить от других разновидностей заразительных умопомешательств. Диагностировать ее по-прежнему трудно, поскольку врачи не отваживаются посетить город, пока не исчезнут последние симптомы недуга. А потом опрашивают жителей, заставляют вспомнить все, что творилось в дни эпидемии. На основе этих свидетельств врачи пытаются определить, отголоски каких событий повлияли на отдельного человека, а какие в результате болезни затронули жизни десятков и более людей. Лишь врачи с многолетним опытом способны разглядеть красноречивое расщепление Insania communalis, поскольку в воспоминаниях горожан царит такой же беспорядок, как в самом городе. Например, преступление совершил один человек, а помнит об этом другой.

Таким образом, период болезни представляет собой моральный хаос. Недавнее исследование утверждает: узы причины и следствия так перепутаны, что даже всеведущие не скажут, кто и в чем виноват. Исследование это осудили, и справедливо. Ведь в нем содержатся зерна кощунственного аргумента: даже Господь порой вынужден приостановить Свой суд из-за болезни Своего творения.

Сначала пациент с Osteitis deformans preciosa[20] замечает искривление фаланг своих пальцев. За считаные недели его пальцы загибаются назад, так что в конце концов ногти оказываются прижаты к запястьям. Пальцы ног также загибаются назад, к подъему стопы. До этих пор пациент не чувствует боли, однако перемены внушают ему такой ужас, что он обращается к врачу.

К сожалению, никакое лечение не способно остановить развитие Osteitis deformans preciosa. Кости запястья загибаются к предплечьям, те, в свою очередь, к локтям. Голени загибаются, так что лодыжки прижимаются к коленям. Далее деформируются крупные кости: они тоже скручиваются, и от больного остаются туловище и голова, а вместо конечностей — чудовищные свертки.

Затем загибается позвоночник — так, что тазовые кости больного прижимаются к грудине и ребра тисками сдавливают грудь. Теперь пациента мучает не только страх. Начинаются удушье и нестерпимая боль. Последние минуты ужасны как для несчастного, так и для очевидцев, и, дабы облегчить агонию пациента, врачи дают ему опий в неограниченных количествах.

Но процесс не оканчивается со смертью. Напротив, течение недуга ускоряется. Обряд погребения приходится проводить в спешке, поскольку череп крошится и плечи разрушаются; скорбящие же, видя это, торопятся предать земле то, что осталось от тела. Семейство усопшего (или какой-нибудь состоятельный покровитель, которого врач упредил о возможности выгоды) выставляет на кладбище вооруженную охрану, дабы могилу не разграбили.

Через год тело выкапывают. Плоть уже съели черви и насекомые, порой в гробу остаются клочки волос, ногти, зубы, которые дребезжат, как камешки. Кости же превращаются в предмет ослепительной красоты. Круглый алмаз величиной с глазное яблоко, идеальный по чистоте и внутренней симметрии, — все, что остается от скелета больного.

Ученые так и не сумели объяснить механизм Osteitis deformans preciosa. Болезнь породила предположения о происхождении драгоценных камней, которые находят в горах и колодцах шахт: из костей каких видов землеройных животных получились бы такие камни? Однако у алмазов Osteitis deformans preciosa есть одно значимое отличие. Качество их таково, что порой они стоят в десятки раз дороже обычных алмазов того же размера, однако покупка их сопряжена с риском. В одном случае из десяти недуг выпускает больного из своих когтей через много десятков лет после его смерти. Случай с герцогиней Бургундской положил конец моде на украшения из таких камней. Герцогиню обнаружили мертвой в ее покоях: в лице ее не было ни кровинки, сердце остановилось от испуга. На груди ее лежал скелет — там, где прежде висел бриллиант в изысканной византийской оправе.

После того как город охватывает эпидемия Confusio linguarum[21], его площади и бордели, его церкви и скотобойни наводняют горожане, сетующие на языках, на которых прежде не говорил никто на свете. Жертвы недуга никогда уже не вспомнят родной язык и отныне изъясняются странными новыми слогами.

Когда заразиться уже невозможно, в город съезжаются смельчаки из числа лингвистов в надежде расшифровать словари и грамматики, которые оставила по себе вспышка болезни. Лингвисты действуют как целители, силясь извлечь смысл из отчаянного путаного лепета. Но переводить с языков, доселе не существовавших, трудно: немногие лингвисты умеют это хоть сколь-нибудь профессионально. Те же, кто умеет, неспособны устоять перед соблазном золота, как все люди, и предлагают свои услуги преимущественно богатым. Первыми всегда разгадывают наречия купцов. Начинаются скупые разговоры о торговле и власти, тогда как речи поэтов и философов остаются неуслышанными. Однако не стоит слишком ругать лингвистов. Они серьезно рискуют, предлагая свои услуги. Не один лингвист, застигнутый врасплох рецидивом эпидемии, забывал современные языки и был обречен жить с одним-единственным выдуманным наречием.

Большинство же горожан за неимением переводчика оказываются предоставлены самим себе. Нередко можно видеть памятники, расписанные словами на тысячах алфавитов. Каждый написавший ищет товарищей с таким же диалектом, с кем можно перемолвиться искренним словом. Некоторым удается, и тогда они покидают кровных родственников, из-за болезни ставших им чужими. Они выбирают матерей, братьев и возлюбленных, предназначенных им по прихоти недуга, людей, с которыми ныне рассчитывают делиться сокровенным на языке без истории и наследия.

Многие болезни способны распустить тонкую ткань сознания. Нередко можно наблюдать даже крепких людей, которых неодолимые недуги ввергли в кататонию. После диагностики и лечения одни выздоравливают, другим же лишь течение времени оставляет надежду на то, что возмущение гуморов успокоится. Conscientia errans, или блуждающее сознание, относится ко второй категории, хотя механизмы ее отличаются от товарок.

В постановке диагноза главную роль играет удача. Врачи, нередко во время симпозиумов в Библиотеке, обсуждают свою работу с другими специалистами и подмечают сходство между пациентами, вверенными их заботам. Заподозрив болезнь, нетрудно поставить диагноз: документации за несколько недель достает для подтверждения узнаваемого характера Conscientia errans. Каждая группа состоит не более чем из пяти больных, и лишь один из них бодрствует в определенное время. Затем сознание покидает тело больного, лишая его чувств, и переходит к другому. Взятые по отдельности, пациенты то приходят в себя, то вновь теряют сознание, однако безукоризненная согласованность эпизодов вялости и возбуждения свидетельствует в пользу непрерывной связи между ними. Воспоминания и личности больных не меняются, недуг не пытается разрушить их отличительные черты. Они не знают о существовании друг друга, однако в редких случаях воспоминания одного перетекают в другого: так, пациенту может присниться подробный сон о незнакомом городке или же он вспоминает строчки из спектакля, которого не смотрел.

Для объяснения этого недуга выдвинули немало гипотез. Одна теория отвергает идею единого странствующего сознания и доказывает, что состояние пациентов подобно мерцанию светлячков, что вьются светящимся каскадом, создавая лишь иллюзию перемещения. Вторая теория утверждает, что души всех этих пациентов поглотила и заменила собой одна-единственная душа-паразит, затаившаяся на время в их телах. И хотя поступки больных кажутся самостоятельными, ими правит воля паразита. Третья теория выдвигает более провокационное предположение, что недуг — не что иное, как заговор пациентов с целью бросить вызов смертности. В небесной ведомости им предначертана скорая смерть, но их души, несогласные с этим приговором, продлевают себе жизнь, распределяя между собой скудные остатки сознания.

При одном лишь упоминании об Amnesia histrionis[22] великих мастеров сцены охватывает ужас, ибо каждый из них знает коллег, разбитых этим недугом. Они шепотом рассказывают о заслуженных пожилых актерах, осознавших, сидя в гриме перед зеркалом в уборной, перед самым подъемом занавеса, что забыли все строки, которые когда-то учили. Они страдальчески заламывают руки, отчаянно силясь воскресить Эдипа и Антигону или распалить муки Федры, гордость Агамемнона, скорбь Деметры. Их окружают вянущие цветы былой славы, но из зеркала в тусклом желтом свете свечей на них смотрит притворщик, вырядившийся императором, философом или полубогом.

Болезнь не касается воспоминаний, не связанных с театром, и не затрагивает прочие таланты. Страдающие Amnesia histrionis полностью осознают масштабы утраты, помнят былое преклонение публики. Неспособные более заучить наизусть диалог, многие вовсе бросают сцену, прячутся в уголках убогих таверн, и карьера их катится под уклон. Но есть и те, кто отворачиваются от мира театральных пьес и обращаются к сфере импровизации. Недуг не лишает их способности перевоплощаться в разных героев и создавать линии повествования, и они черпают из воображения роли невероятной сложности и глубины, зная, что никогда не сумеют ни повторить те, которые вызывают аплодисменты, ни усовершенствовать те, которые критикуют.

Ни один из актеров, больных Amnesia histrionis, еще не оправился от недуга, и хотя большинство лишается средств к существованию и положения в обществе, зато обретает неожиданный дар. Пьесы на книжных полках из старых друзей превращаются в обольстительных незнакомок, и каждая страница дарит наслаждение, которого они в противном случае не получили бы, перечитывая эти тексты.

Некоторые утверждают, что термин Membrum vestigiale, или рудиментарная конечность, ошибочен, однако он закрепился, поскольку описывает самую очевидную особенность болезни: зачаток конечности, который обычно проклевывается на лопатке. Обнаруженный у новорожденного зачаток растет до отрочества и может в длину сравняться с предплечьем.

Нередко случается, что на руках и ногах в остальном здоровых людей вырастают лишние пальцы, которые, как правило, не причиняют им никакого вреда. Однако у пациентов с Membrum vestigiale обычно обнаруживается не только избыточный немалый отросток, но и прочие аномалии. У больных также встречаются синдактилия пальцев ног, двойные ряды зубов, лишние камеры сердца. Одни дефекты видны невооруженным глазом, другие можно определить лишь во время вскрытия. Некоторые теоретики предполагают, что болезнь возникает в результате тех же процессов, из-за которых рождаются уродливые младенцы с несколькими головами, руками, сросшимися позвоночниками, но многие представители медицинского сообщества с этим не согласны и считают, что механизм появления рудиментарных конечностей гораздо сложнее.

В одном трактате по анатомии убедительно доказано, что зачатки конечностей, произрастающие из лопатки, не имеют почти ничего общего с человеческими руками: кости их полые, как в птичьих крыльях. В другом отчете говорится, что мягкая оболочка этих зачатков похожа на рудименты перьев. Кое-кто обнаружил в пальцах больных латентные когти; отмечали также шелушение их кожи.

Вероятно, Membrum vestigiale — болезнь подавленных желаний, признак того, что человек стремился выйти за пределы, назначенные ему природой. Наши грубые инструменты позволяют документировать лишь зримые дефекты. Можно лишь догадываться об их природе: зачаточные ткани, способные даровать ясновидение, железы, вырабатывающие терпение и упорство, пожалуй, даже отростки хрупкого органа сострадания, не подверженного атрофии, которая так быстро истребляет его естественный аналог.

Неиссякающие отчеты о Membrum vestigiale вкупе с неспособностью недуга породить один-единственный полностью сформированный орган, который выделил бы больного из ряда обычных людей, свидетельствуют о том, что Бог стремительно подвергает цензуре свои творения, притязающие на незаслуженные таланты.

В страдающих от муссонов краях первый ливень заражает целые деревни: они впадают в странную неподвижность. На два дня и две ночи смычок скрипача замирает над струнами, высыхает и крошится глина в руках гончара, с писательского пера капают чернила, оставляя кляксы на бумаге. Губки младенца не выпускают сосок, игла портнихи прижимается к пальцу, отрок сжимает в руке свой член. Те, чьи глаза были закрыты, оказываются в темнице век. Прочие же два дня и две ночи таращатся на вид, открывающийся взору.

Пациенты во время болезни полностью сознают весь ужас своего паралича. Ливни не кончаются. Водопад дождя обрушивается на несчастных, кого непогода застигла на улице; те же, кто стоял на коленях перед очагом, получают ожоги. Любовники, не в силах разомкнуть объятия, вынуждены бороться с неистовым отчаянием, поскольку совокупление, начавшееся со страсти, превращается в ужасную агонию, хотя лица их по-прежнему искажает гримаса наслаждения. Обманутый муж, которому случилось застать неверную жену с любовником, неспособен отвернуться от руин своего счастья, от портрета двух тел, на котором третий — лишний.

Редко кому удается вырваться из когтей сезонного паралича. Они свободно ходят и наблюдают, точно глазами Бога, сцены милосердия и жестокости, которые в иное время нипочем не заметили бы. Они гадают, почему их избавили от такого жребия, восстановятся ли родные или отныне им суждено вечно хранить эту коллекцию скульптур. Они видят застывшие жизни, которые вскоре изменятся навсегда, поскольку, когда паралич минует, больные уже не те, что раньше. Они никогда уже не станут прежними после того, как побыли каменными изваяниями.

Микроб сезонного паралича не удалось определить. К тому времени, как целители выходят из оцепенения, дожди вновь становятся легкими и безвредными. Их вода приносит лишь жизнь, обновление и обычные болезни сезона муссонов.

Больной Amnesia esoptrica, или зеркальной амнезией, уже во цвете лет замечает пробелы в памяти. Задумавшись о внутреннем убранстве деревенской часовни, он уже неспособен представить себе распятие, которое там висит. Не может вспомнить ни имен, ни лиц мальчиков из церковного хора. Умеет ковать подковы, но не помнит, чтобы когда-либо бывал в кузнице. Вспоминает, как однажды бежал из сада, зажав в руке яблоко, но не помнит, как залез на дерево и сорвал его. Помнит округлую грудь с крошечным шрамиком, великолепную в своем несовершенстве, но не помнит, чья эта грудь и при каких обстоятельствах эта женщина открыла ему сокровенное.

День за днем он обшаривает закоулки сознания и обнаруживает, что не хватает все нового и нового, умоляет друзей и родных пролить свет на эти пробелы. Они припоминают, что знают о нем, и в результате собственная история становится известна ему по слухам. И вот такую-то нелепую жизнь он обречен вести: чужие обрывочные воспоминания служат ему подобием прошлого.

Недуг опережает его попытки восполнить утрату. Постепенно больной забывает те свои черты, которые никто не знал и не видел. Ему не остается ничего иного, кроме как наполнять сознание предположениями и догадками, воображаемыми воспоминаниями о музыке, которую он, быть может, слышал, о возлюбленных, чьего расположения он, быть может, добивался, о грехах, какие он, быть может, совершил.

Исследователи памяти сообщают, что на последних стадиях Amnesia esoptrica, когда все собственные воспоминания пациента стираются, он забывает даже о том, что болен. В его распоряжении лишь выдумки, которые он создал, пытаясь удержать слабеющую память, и он повторяет их вновь и вновь, как если бы они были правдой. Он бродит, точно безумец или же менестрель, в зависимости от вида небылиц, которые он для себя наплел, и люди считают его великим рассказчиком — или помешанным идиотом.

Симптомы Corpus fractum[23] в каждом случае уникальны. Богатой молодой женщине родом из Скандинавии поставили диагноз Corpus fractum после того, как она, к великой своей тревоге, проснулась со смуглой кожей и квадратным подбородком, какой был у гувернантки с берегов Средиземного моря: та воспитывала ее много лет назад и умерла в нищете. Стареющий рыцарь, к своему огорчению, обнаружил, что брови его стали кустистыми, как у крестьянина, которого он некогда в приступе пьяной ярости проткнул копьем. Священник переполошился, когда губы его стали пухлыми, как у девушки, с которой он провел греховную ночь, а когда у нее начал расти живот, бежал из городка.

Обычно недуг не ограничивается единственной переменой, в тяжелых случаях больной похож на лоскутное одеяло: орлиный нос покровителя, которого он предал, низко посаженные уши друга, чье золото он украл, вислые щеки бабушки, о которой он не заботился, залысины безденежного арендатора, которого он вышвырнул на улицу. Болезнь не уродует — во всяком случае, не больше, чем можно считать уродством природные разновидности рода людского. На каждую девицу, чей изящный носик сменяется крючковатым, найдется та, кто получит высокие скулы и брови дугой.

Некоторые богословы утверждают, что Corpus fractum вовсе не болезнь. Покаяние — горькое лекарство, говорят они, и большинство людей отказываются его принимать. Corpus fractum запечатлевает грехи у них на лице, вынуждая сталкиваться с прошлым всякий раз, как они смотрят в зеркало. В этом смысле оно лекарство, а не болезнь.

Среди обитателей сумасшедших домов время от времени попадаются пациенты с Oraculum terribile[24], расстройством, которое ошибочно принимают за умопомешательство. Оно поражает своих жертв на четвертом десятке жизни, и они принимаются бредить, точь-в-точь как безумцы. Наедине с собой их лица бесстрастны, но стоит к ним подойти другому человеку, как они начинают визжать, размахивать руками, закрывать ладонями глаза в отчаянном стремлении отогнать образы, видимые лишь им, и все это время лепечут о муках, истязаниях и пламени ада, которое описывают в пугающих подробностях.

Природу этого недуга впервые разъяснили в научном труде, потрясшем медицинское сообщество. Пациенты с Oraculum terribile, незнакомые друг с другом и разделенные большим расстоянием, реагировали одинаково на присутствие одного и того же посетителя. Власти не замечали этого несколько сотен лет, поскольку болезнь редка и страдающие ею рассеяны по свету. Горстка отважных ученых объезжала сумасшедшие дома, встречалась со всеми больными, кого удалось найти, и записывала их страшные речи. Эти свидетельства доказывают, что все больные, точно сговорившись, одинаково описывали муки, ожидающие каждого из посетителей в загробной жизни.

Едва об этом стало известно, как от этих больных отвернулся весь свет: ни одному человеку, будь он врач или нет, не хватит смелости лицезреть образы столь жестоких знамений о своей душе. Управляющие лечебницами стали переводить таких больных в отдельные палаты, утверждая, что одиночество дарует пациентам покой, избавит от видений, которые в противном случае терзали бы их.

Последствия этой болезни для общей судьбы человечества по-прежнему вызывают споры. Замешательство понятно, поскольку альтернативы одинаково невыносимы: либо этот недуг — причудливый садистский фарс, затеянный Богом, либо все без исключения люди обречены на вечные муки.

От Dictio aliena[25] нередко отмахиваются, как от пустячного неудобства. Нередко слышишь, что пациентов с этим недугом аптекари прогоняют с порога, поскольку их помощь срочно требуется тем, кому действительно плохо. Но близкие друзья жертв Dictio aliena видят глубину их одиночества, поскольку болезнь отчуждает их от общества собратьев.

Крестьяне и кузнецы, пораженные Dictio aliena, просыпаются на своем убогом соломенном ложе и обнаруживают у себя речь и интонацию аристократов. Согласные их отчетливы, гласные высокомерны, произношение цветисто. Сидя у костра со своими простыми озадаченными соседями, они изъясняются с натужной любезностью и, сами того не ведая, претенциозностью. Герцоги и бароны переживают противоположную травму. Их изящная дикция превращается в прямую и грубую речь горожан и простых рабочих, с искаженным синтаксисом и словами, лишенными воспитанности и культуры. За одну-единственную ночь речь больных меняется до неузнаваемости: хотя язык их понятен, друзьям и родным они кажутся чужими, поскольку каждое слово, что они произносят, несет на себе печать совершенно иной культуры.

Лечение Dictio aliena требует массы времени и усилий: пациентам приходится заново учиться манере речи, некогда бывшей их второй натурой. И даже когда они оставляют привычки, свойственные болезни, а былые знакомые вновь радушно принимают их в своем кругу, в глубине души пациентов укореняется отчуждение. Оруженосцы некоторых аристократов слышат, как те каждую ночь бранятся и стонут с грубыми интонациями деревенщин, давая волю единственным голосам, которые кажутся им родными, голосам, которые отныне им приходится заглушать в обществе равных себе.

Муки Dictio aliena так велики, что некий граф Уорик, осознав, что никогда полностью не исцелится, отказался от положения в обществе и прав на английский престол. Долгие месяцы он странствовал менестрелем и наконец пришел в деревню, обитатели которой изъяснялись так же, как он сам. Он прожил в этой деревне до смерти, спал на грубых тюфяках, недоедал, разговаривал на ее простом наречии.

Посетители Центральной библиотеки нередко приносят слухи о краях, опустошенных Pestis divisionis[26]. Перед самым началом мора в переулках и сточных канавах появляются изуродованные трупы крыс. Люди собирают пожитки и бегут прочь из города, надеясь спастись от губительного недуга.

Однако бежать успевают немногие: Pestis divisionis охватывает окрестности. Жертвы недуга обнаруживают, что прежние родственные чувства исчезают, сменяются новыми привязанностями. Больные образуют секты, различия между которыми столь глубоки и так противоречат друг другу, что каждый из обращенных уходит из дома и присоединяется к новым братьям. Различия не имеют отношения ни к национальности, ни к религии, ни к происхождению: они лишь выдумки, навеянные мором.

Вскоре начинается резня: новые племена сражаются за землю, на которой доселе мирно сосуществовали. Соседи, прежде помогавшие друг другу возделывать поля и вести хозяйство, теперь кромсают друг друга косами. Мужчины режут глотки своим братьям, женщины подливают яд в молоко собственным детям. Они прекрасно помнят, что это их родные, но уже не понимают, как они могли любить этих подлых ничтожеств.

Когда мор проходит, горожане видят, что натворили: взор их больше не застилает Pestis divisionis. И начинают убивать из мести, от горя, в порыве безумия, в надежде исправить убийства, совершенные во время мора. В этом и заключается подлинный ужас Pestis divisionis: нанесенные им раны не заживают. Резня продолжается на протяжении поколений после завершения болезни.

Аптекари не в силах излечить недуг: они готовят снадобья, чтобы облегчить причиняемые Pestis divisionis страдания. Пациенты, приняв снадобье, подавляют снедающую их ненависть. На это уходит много лекарства, много месяцев лечения, но в конце концов они обрывают все нити, связывавшие их с домом и семьей. Они покидают проклятый город, пускаются странствовать с новым именем, под новой личиной: они освободились от недуга. Воспоминания о море и о тех, с кем они расстались, по-прежнему являются им в кошмарах, и, пробудившись, они делают глоток снадобья, которое неизменно хранят подле кровати.

Неаполитанскую болезнь можно было бы счесть благом, если бы не факт, что она поражает именно тех, кто менее всех способен справиться с ее последствиями. Ученые предположили, что этот недуг, возможно, тяжкая форма самого обычного заболевания и те, кому ставят диагноз «неаполитанская болезнь», всего лишь страдают от него сильнее прочих.

У пациентов с неаполитанской болезнью стремительно развивается лихорадка, справиться с которой не могут никакие лекарства и снадобья. Больные бьются в конвульсиях, закатывают глаза под самый лоб. Это состояние длится несколько дней: пациенты не едят, не пьют, не реагируют на внешнее воздействие. А потом, когда уже кажется, что настал их смертный час, обострение проходит, больные пробуждаются, воспаления как не бывало. Они рассказывают о явившихся им видениях, стараются описать откровения симметрии и совершенства. Одержимые этими видениями, они стремятся излить их всеми доступными средствами. Но, лишенные дара великих художников и композиторов, раз за разом терпят неудачу. Неуверенные мазки, неуклюжая полифония, неестественные скульптуры ввергают их в отчаяние. Неспособные остановиться, они производят еще более посредственные произведения. Сознавая пропасть меж намерением и своими творениями, они погружаются в уныние и страдания.

В Центральной библиотеке хранятся работы одного такого пациента. В двух пыльных залах, редко открытых для посетителей, выставлено все, что он создал за время болезни: девятьсот картин, семьдесят восемь статуэток, сорок пять книг, двести стихотворений и тридцать три кантаты. Эти произведения переполнены ощущением трагического замысла. Больной трудился, пока пальцы не начинали кровоточить и взгляд не мутнел, но ни одна из его работ не обнаруживает признаков величия. По отдельности в них не найти даже вдохновенной оригинальности. Однако вкупе эти уродливые эмбрионы заключают в себе всю полноту видения, которое им двигало. Посетители пытаются вычленить эти фрагменты — тут мазок, там музыкальный мотив — и свести их воедино, чтобы из массы заурядных поделок получилось целостное (быть может, гениальное) произведение. Но, как ни бьются, у них почти ничего не выходит. Если в коллекции работ и таится шедевр, он наверняка превосходит все материальные воплощения и существует лишь в воспаленном сознании творца, поскольку не предназначен для людских глаз.

Virginitas aeterna[27] — пример сбоя в механизме заживления, который при этой болезни действует чересчур рьяно, так что тело вновь и вновь восстанавливает изначальное состояние тех частей организма, которые лучше было бы оставить поврежденными.

Девственная плева пациенток, порванная в результате хирургического вмешательства или в процессе соития, неизменно заживает: ни иссечение, ни удаление не приносят длительного эффекта. Из-за постоянного восстановления невинности каждый половой акт причиняет женщине боль и волнение, сопутствующие дефлорации. Многие пациентки проникаются стойким отвращением к чувственным утехам. Некоторые стоически терпят неудобства, чтобы стать матерью, но и это сопряжено с риском: бывали случаи, когда роды затягивались, причиняли муки, и приходилось то и дело рассекать гимен, дабы препятствовать его заживлению. А у одной несчастной девушки при осмотре обнаружили гимен без единого отверстия — состояние, при котором обычно достаточно рассечь девственную плеву. Но гимен упорно заживал и, точно дамба, сдерживал менструальную кровь. Чтобы девушка не умерла во время регул, хирургам приходилось дважды в день разрезать ей девственную плеву.

Мало того что пациентки терпят муки Virginitas aeterna, на жертвах этой болезни охотно наживаются подлецы. Для содержателя борделя нет работницы ценнее, чем девушка с Virginitas aeterna. Состоятельные мужчины, распаленные литературой и фольклором, жаждут заполучить девственницу и готовы проделать долгий путь, чтобы лишить девушку невинности. Получив свое, утолив желание, они уезжают: им невдомек, что эти женщины познали многих мужчин, что крови и боли в их жизни намного больше, чем нежности, которая их смягчает, что тело их неспособно восстановить свою нарушенную невинность.

Двигательные расстройства не редкость, однако Chorea rhythmica[28] — болезнь незаурядная. Обычно приступ начинается с мышечных спазмов, вызывающих слабость. Больной неконтролируемо машет руками и ногами, неестественно выгибает запястья, вскидывает руки. Если болезнь не лечить, она распространится на плечи, бедра, торс и в конце концов лишит пациента возможности управлять своим телом. Из-за этого недуг часто путают с совершенно другим состоянием — одержимостью дьяволом.

Если больному не поставить диагноз, он, промучившись несколько недель, умрет от истощения. Лишь проницательный врач умеет распознать ритм и каденцию Chorea rhythmica. Наблюдая за лихорадочными движениями пациента, он усматривает в них систему и посредством сложных вычислений определяет пропорции настоек, способных вызвать ремиссию. Он и его ученики прописывают средства сообразно движениям: две капли настойки девясила всякий раз, как больной запрокидывает голову, щепотку молотого корня мандрагоры, когда он выпрямляет локоть, гран сырого углекислого калия, когда он сжимает кулаки. Недуг отступает, и к пациенту возвращается контроль над телом (не считая легкого тремора). Но лечение не избавляет от болезни, и, когда она возвращается, врачу необходимо высчитать новые пропорции и последовательности настоек, дабы ее сдержать.

Некоторые теоретики полагают, что целительная сила этих настоек заключается не в ингредиентах, а в ритме и схеме их применения. Один ученый предложил врачам заменить настойки звуком: послать к ложу больного музыкантов, обученных бороться с двигательными расстройствами. При каждом спазме Chorea rhythmica они должны контрапунктом играть мелодии. Таким образом можно воздействовать на движения пациента эффективнее, нежели последовательностью настоек.

Как минимум в одном отчете говорится о больном, который, воодушевившись перспективами этого метода лечения, принялся усердно изучать контрапункт и гармонию. Теперь при первых признаках Chorea он напевает контртему такой точности, что спазмы ограничиваются легким сокращением мышц.

Подозрения на Hypersomnia fatalis[29] возникают, когда пациенты, страдавшие неизлечимой бессонницей, вдруг начинают спать глубоко и спокойно ночи напролет. Сон исцеляет их усталость, у больных проходят черные круги под глазами, выпрямляются сутулые спины. Они оставляют таверны, где некогда пили сонные напитки, отчаянно надеясь забыться, переулки, в которых они тосковали об утраченной любви, мертвенный свет фонарей, под которыми они пересчитывали булыжники мостовой. Они возвращаются в кровати, некогда бывшие свидетельницами их мук, и скрип, который мешал им заснуть, ныне их убаюкивает.

Им снится точная копия мира, в котором они живут наяву. Жизнерадостные, отдохнувшие, они посещают его веселые таверны, пьют за здоровье своих соотечественников, прогуливаются по его великолепным бульварам, обольщают новых возлюбленных, сидят в мягком свете луны и считают мерцающие звезды. В царстве грез они в полной мере наслаждаются всем тем, что ускользает от них наяву.

По мере развития Hypersomnia fatalis потребность в освежающем сне распространяется за пределы ночных часов. Когда настает утро и прогулкам больных в мире снов приходит конец, пациенты воображают, как засыпают, преклонив голову на подушку, и пробуждаются в мире дневного света. Им не терпится поскорее выбраться оттуда, вновь очутиться в ласковом царстве ночи. Долгие месяцы они продлевают ночи и сокращают дни; в конце концов дни обращаются в ничто, и больные навеки погружаются в сон. Вскоре их тела, совершенные в краю мрака, но неухоженные в краю света, перестают функционировать.

Группа сомнологов-вольнодумцев настаивает на том, что термин Hypersomnia fatalis неверен. Они утверждают, что больные этим недугом по-прежнему страдают от бессонницы, просто меняют мир, лишивший их сна, на тот, где им не хочется спать. Они пробуждаются в мире грез и с удовольствием в нем живут, не испытывая желания уснуть и проснуться в кошмаре дня. Эти сомнологи отвергают эпитет fatalis. «Мы лишаем их царство грез преимуществ, которыми наделяем наше собственное царство яви, — пишут они, — а это высокомерие. Мы, те, кто ходит при свете дня, не сочли бы умершим того, кому приснилось, что он испустил дух. Так почему бы не распространить эту любезность на грезящих?»

Больше всего Empathia pathologica известна, пожалуй, благодаря сектам, возникающим среди страдающих от этого недуга, хотя большинство больных ведут ничем не примечательный образ жизни. Ведомости Центральной библиотеки, хранящие сведения о случаях этой болезни, за последние годы существенно потолстели — возможно, в силу того, что заболеваемость растет, но, скорее всего, потому, что врачи научились лучше ставить диагноз и уже не путают этот недуг с другими, более обыденными эмоциональными расстройствами.

Пациенты с Empathia pathologica отличаются пагубной восприимчивостью к чужим настроениям. Под влиянием тех, с кем они общаются, их эмоциональное состояние резко меняется. Толпы людей причиняют им сильнейшие страдания, заставляя больных переживать весь спектр эмоций, однако в малочисленных группах они способны научиться контролировать свои чувства, подавлять потоки эмоций одних и снижать интенсивность чувств других. С опытом к ним приходит умение ловко и точно сосредоточивать свою болезненную эмпатию. Впрочем, до конца избавиться от нежелательного вмешательства им так и не удается. Лишь в полном одиночестве, вдали от всех, пациенты с Empathia pathologica могут быть уверены, что радость и печаль, которые они переживают, действительно их собственные.

О сектах, которые складываются среди пациентов, писали не раз; церковь их осуждает. В эти секты влечет и отроков, терзаемых хаосом их миров, и молодых людей, утомленных неразберихой со сверстниками, и стариков, уставших всю жизнь нести клеймо душевного расстройства. Они избегают общества простых смертных, встречаются с себе подобными в далеких пещерах и заброшенных криптах. Там они, преодолевая себя, с осторожностью открывают друг другу душу. И хотя поначалу такие попытки оборачиваются мучительной неудачей из-за случайной мысли, громкое эхо которой прокатывается по чертогам их разума, постепенно они приучаются контролировать поток эмоций. В минуты совершенной синхронии их созвучные друг другу сознания достигают вершин экстаза, превосходящего любые наслаждения здоровых.

Порой эти наслаждения самого примитивного телесного свойства и предосудительны уже одним своим бесстыдством. Однако некоторые секты ступают на более удручающий путь. Они утверждают, что ищут исключительно утонченных наслаждений разума и что болезнь дарует им ощущение ослепительного блаженства. Однако это блаженство убеждает их, что недуг якобы освободил их из круговорота рождений и смертей, в котором их души томились с сотворения мира. Empathia pathologica внушила подобные еретические воззрения нескольким не связанным друг с другом сектам в разных странах. Дабы пресечь подобное развитие событий, церковь запретила пациентам с Empathia pathologica собираться более чем по двое.

Пораженные Glossolalia cryptica[30] с самого начала болезни теряют способность говорить на родном языке, вместо этого они произносят бессмысленные, случайные слоги. Однако декламации их не лишены ритма и модуляций, свойственных поучительным речам: нередко богословы утверждают, что больные получили дар Святого Духа. Криптографы, разбирая их слова, обнаруживают зашифрованные анекдоты, басни и назидательные рассказы. Но и басни представляют собой шифр. Проницательным истолкователям удается разгадать этот следующий уровень шифрования, отыскать глубокую диалектику в простых историях. Впрочем, недавно выяснилось, что и эти простые истории суть зашифрованные послания. Распутать их может лишь горстка криптографов.

Недавнее заявление Общества криптографов гласит, что их работа до сих пор лишь поверхностно затрагивала эти речи и под каждым новым истолкованием кроется более глубокий пласт откровений. Следующие шифры непроницаемы, как гранит. Криптографы рылись в рукописях и учебниках, обращались к трудам Альберти[31], Полибия[32], Тритемия[33] и аль-Кинди[34], надеясь найти подсказки, которые направят их на нужный путь, но пока что все их усилия не принесли результата. Заявление завершается предположением, что последний пласт, таящийся в самой глубине шифра, возможно, даст ответы на вечные вопросы о сущности Бога и принципах истины — ответы, поиски которых стоят затраченных усилий. Однако ученые умалчивают о своем, без сомнения, главном страхе: быть может, нет никакого окончательного откровения — скорее, бесконечная регрессия пластов, и каждый следующий туманнее предыдущего.

Остается неясным, сознают ли пациенты с Glossolalia cryptica важность своей болезни, поскольку не предпринимают попыток пояснить свои речи и перевести собственные слова на понятные языки. Недуг наделяет их странной безмятежностью. Они игнорируют потребности своего тела и мало-помалу чахнут.

При тяжелом течении болезни паралич, поражающий жертв Torpor morum, не отличить от состояния, вызванного другими недугами. Однако более мягкие формы недуга диагностировать легко. Пациенты с Torpor morum, или моральным параличом, неспособны различать градации нравственного. Они ощущают пагубную обязанность тщательно раздумывать над плачевными последствиями своих поступков. Несчастные лица нищих или упомянутые мельком давние сражения, прежде вызывавшие у больных лишь равнодушие, теперь обретают абсурдные, омерзительные пропорции. Пациентам делаются нестерпимы малейшие намеки на жестокость, даже если дело касается животных. Мясо и шкуры внушают им отвращение, они даруют животным нелепое покровительство по законам их государств. С началом болезни даже безжалостные охотники закапывают арбалеты и копья, избавляются от коллекций чучел добытых зверей.

Одержимые Torpor morum стараются говорить правду, однако, не в силах вынести двусмысленностей даже в самых искренних своих заявлениях, умолкают. После этой стадии недуг трудно диагностировать. В самых тяжелых формах, когда больные уже не выносят порочности, заключенной в мельчайших движениях, их разбивает паралич. Те немногие, кому удается оправиться от недуга, сообщают, что лишь в рамках чистых мыслей им удалось найти прибежище от абстрактных размышлений о добродетели, не оскверненной пороком.

В кругах философов и моралистов признание этого недуга воскресило извечный спор о природе человеческой совести. Нет никого, кто отрицал бы, что совесть дана человеку от Бога, создавшего человека по Своему образу и подобию. Разногласия между моралистами заключаются в гипотезах, которые они выдвигают, дабы объяснить болезнь. Традиционалисты утверждают, что Torpor morum вызывает гипертрофия органа, в котором пребывает совесть, и как только этот орган удастся определить, чтобы раз и навсегда избавиться от болезни, достаточно будет хирургическим путем удалить избыточно разросшуюся ткань. Вольнодумцы же высмеивают этот подход и предлагают вместо него ужасную, нечестивую гипотезу. Они говорят, что в основе болезни лежит неразрешимый вопрос зла. Несправедливости, пронизывающие все сущее, наверняка тревожат и совесть Бога, и если Он действительно сотворил человека по Своему образу и подобию, то, несомненно, наделил его не только совестью, но и способностью при необходимости заглушать ее голос. Если бы Бог не мог заставить молчать Свою совесть, вся жизнь небесная и земная остановилась бы: следовательно, причина паралича Torpor morum заключается в неспособности больного заглушить голос своей смертной совести, единственного дара, который в первую очередь дал человеку власть над рыбами, птицами, скотом и землей.

Полки Центральной библиотеки пока что не украшает ни один трактат о Conceptus continuus[35], но, вероятно, вскоре мы увидим его, поскольку приезжающие к нам из Индии ученые говорят, что в их краях растет заболеваемость этим недугом. Когда у женщин с Conceptus continuus вскоре после первого рождается второй, а следом и третий ребенок, они радуются своей исключительной плодовитости. Но следом на свет появляются четвертый, пятый, шестой, и у соседей возникают подозрения. Обычно такая болезнь вызывает пересуды о женщинах, чьи мужья на войне, и о вдовах.

Пациентке с Conceptus continuus достаточно зачать лишь раз, и дальше ее утроба обречена на постоянную беременность. Не успеет родиться один ребенок, как уже зреет второй, точная копия первого, — независимо от того, вступала больная в соитие или нет. Она превращается в средство вынашивания младенцев, лишается сил, тяготы беременности и родов приковывают ее к постели.

К мукам этой болезни прибавляется открытие, что все ее отпрыски неполноценны. У одних деформированы конечности, у других порок сердца, у третьих плохое зрение. Некоторые кажутся нормальными, пока не вырастут: тут-то и обнаруживаются пагубные дефекты умственного развития. Те, кому удалось познакомиться с семьями, пострадавшими от этого недуга, признаются, что это жуткое зрелище: они словно увидели одного и того же человека на разных стадиях физического развития, с разными заболеваниями — последовательность дефективных вариаций неизвестной темы.

В нашей научной среде эта болезнь изучена слабо, поскольку страдает ею лишь горстка несчастных в далеких краях. Те, кому довелось заниматься этой проблемой, утверждают, что болезнь возникает из-за того, что первый зародыш оказывается заложником ущербной утробы, а многочисленность потомства — следствие попыток пленника вырваться из лабиринта. Однако индийские ученые, приезжающие в Библиотеку, с этим мнением не согласны. Они полагают, что недуг символизирует процесс повторения, тщетные попытки природы создать совершенного человека. Большинство больных в конце концов не выдерживают физических тягот, вызываемых беспрестанным деторождением. Ученые предполагают, что если бы этим женщинам суждено было выжить и продолжать бесконечно размножаться, то в конце концов у них родился бы младенец без единого изъяна — достойный соперник любого ребенка, когда-либо появившегося на свет. Однако ученые воздерживаются от оценки, сколько раз этот процесс должен был бы повториться, каковы были бы природа или значение этого идеального младенца.

Третья группа ученых выдвигает совсем иную гипотезу. Они утверждают, что если бы Conceptus continuus был процессом повторения, то каждый отпрыск оказывался бы чуть ближе к идеалу, чем его предшественник. Неизменные же дефекты, с новой силой повторяющиеся в каждом следующем ребенке, свидетельствуют о механизме более пагубном. Возможно, недуг превращает утробу больной в средство общения мира смертных и небесных сил, которым поручено извещать нас о гневе Господнем, — в особенности тех небесных сил, кому вменили в обязанность наделять дефектами еще не рожденных младенцев.

Мы знаем об этом недуге по рассказам исследователей и торговцев, чьи корабли доплывали до самого холодного Севера. Они сообщают, что там обитает племя, где кто-то один всегда слеп. Его называют «кануак», то есть «невидящий». По обычаям племени о кануаке следует заботиться: все выполняют любые его потребности. Вероятно, столь привилегированное положение объясняется блуждающим характером слепоты, ведь каждый представитель племени знает, что может стать следующим.

Никто из торговцев, побывавших в тех краях, не ослеп: видимо, недугу подвержены только представители племени. Но соседние народности, опасаясь заражения, сократили торговлю с племенем. В самом племени недуг объясняют инфекцией, хотя это неубедительно: по прошествии пяти лунных циклов кануак прозревает и возвращается к нормальной жизни, и кануаком тут же становится кто-то другой.

Блуждающая слепота достойна изучения, независимо от того, миф это или реальность. Отдельно стоит упомянуть три сказки, бытующие в племени. Первая — о глупце, который попытался избавить племя от слепоты, заколов кануака, но сам до конца своих дней превратился в кануака. Во второй говорится о влюбленных, чья привязанность друг к другу была так велика, что если один обращался в кануака, то слеп и второй. В третьей рассказывается о чародее, на заре времен даровавшем племени дар слепоты, чтобы страдание одного человека искупало общие грехи. Кануак упивался темнотой, чтобы остальные могли упиваться светом.

Масса недугов лишает страдальцев слуха, но лишь Dysacousis torrens[36] причиняет людям страдания в период выздоровления. После продолжительной абсолютной глухоты пациенты с этим недугом обнаруживают, что слух вернулся к ним самым неожиданным образом. Словно в открытые шлюзы хлынул поток звуков, наполняя сознание шумом прошлого. Больные слышат шелест каждого ливня, который пропустили с тех пор, как оглохли, нестерпимый скрип тысяч дверей, буйный шорох миллиона осенних листьев.

И лишь когда стихает эта пронзительная какофония, вступают голоса. Пациенты слышат слова, не предназначенные для их ушей: все, что бормотали в их присутствии, когда они были глухи, оскорбления, которые кричали им, полагая, что те никогда не достигнут их нечувствительного слуха, напраслину, которую возводили на них мелочно и настойчиво. Они слышат слова любви и злости, произнесенные любимыми: слова, которые были сказаны за их спинами, желания, о которых шептали, когда у них были закрыты глаза, откровения из тех, что доверяют лишь надгробиям и зеркалам. Спавшая пелена глухоты сменяется потоком секретов.

На полке Центральной библиотеки лежит запись о первом известном случае Dysacousis torrens. К пациентке, десять лет страдавшей от глухоты, вернулся слух, и она вынуждена была слушать голос уже скончавшегося мужа, который на протяжении восьми лет признавался в грехах жене, а не священнику в решетчатой исповедальне. «Прости меня, ибо я согрешил», — выговаривал его дрожащий голос, когда она готовила, пряла, молилась. Он изливал ей душу, рассказывал об изменах, о которых она понятия не имела. Теперь, когда к ней вернулся слух, она узнала, что все эти годы он ходил по борделям. Исповедь его не умолкала, и женщиной овладели сперва гнев, потом ненависть, а потом и печаль. Наконец откровения стали иссякать, женщина осознала, что сохранившийся голос вот-вот умолкнет навсегда, муж умрет во второй раз, и простила его.

Быть может, синдром проклятого целителя внушил языческим народам представление о катарсисе и очищении, научил их совершать жертвоприношения в надежде, что перемещение вредоносных гуморов от человека к животному способно исцелять болезни. Сообщения историков об этом недуге, пусть и облеченные в притчи, помогают подтвердить его длительное существование в самых разных культурах. Рассказы о нем есть почти в каждой стране.

Больной с синдромом проклятого целителя, порой на четвертом десятке лет, выясняет, что перенимает физические недостатки окружающих. В его присутствии люди обнаруживают, что искривленный нос стал прямым, исчезли пятна на щеках, бородавки на шее. Окружающие исцеляются, пациент же мало-помалу превращается в омерзительного уродца. Искривленные артритом пальцы стариков выпрямляются, его же собственные скрючиваются, изгибаются; горбуны расправляют спины, он сутулится, позвоночник становится губчатым; слепые прозревают, в его глазах развивается катаракта. Несчастный пытается убежать в лес, в горы, подальше от людей, но его все равно находят недуги тех, кто оказывается поблизости. Пальцы его отнимаются из-за проказы, на лбу выступает пот лихорадки, сознание рассыпается от преждевременного слабоумия. Иногда его ловят, продают богатым властителям, и те вынуждают его впитывать болезни своих родных. Теперь любая мелочь может свести его в могилу — чужая инфекция, врожденный паралич, опухоль незнакомца.

Ученые полагают, что источник этой болезни таится в чистой душе целителя. Его сочувствие к немощным и нездоровым так велико, что расплетает нити судьбы и переносит недуг с больного на целителя. Исходя из этого предположения, некоторые врачи предлагают лекарство столь же ужасное, сколь и действенное.

При первых признаках синдрома проклятого целителя они внушают больному высокомерие и ненависть к человечеству, приучают его перенимать у окружающих не болезни тела, но раны души. Благодаря этой методе пациенты оказываются в состоянии преодолеть проклятие и сохранить здоровье и бодрость, но ужасной ценой. Их души, некогда чистые и беззащитные, обращаются в сырые темницы.

Богословы такое лечение осуждают. Они указывают на то, что болезнь начинается в том же возрасте, в каком был распят Спаситель. Следовательно, эта болезнь, быть может, дар Божий, приглашение помочь Ему очистить греховную природу человека. Богословы призывают больных молча сносить страдания и через них сблизиться с Богом, подобно величайшим святым.

Болезнь Ланфранко вызвал случайный взрыв бочек с порохом на ярмарке в маленьком городке в Саксонии. Никто не погиб, но сотни посетителей ярмарки, оказавшиеся поблизости, лишились слуха. Крайняя степень их глухоты уже тогда вызывала удивление, однако лишь развитие болезни выявило ее истинные особенности.

Сперва у больного звенит в ушах, как обычно бывает при воспалениях органов слуха. Врачи сочли это признаком того, что слух непременно вернется, но больным никогда уже не суждено было услышать звуки внешнего мира. А вот звон в ушах изменился. Он дрожал, колебался, становился отчетливее и в конце концов превратился в скопления звуков. Через год с небольшим после происшествия больные начали различать ноты мелодий.

Синьор Ланфранко, музыковед, случившийся в то время в городке проездом в Лейпциг к знакомому органисту, обучил некоторых больных записывать звуки, которые они слышат. Он понял то, о чем никто не догадался бы. В ушах больных вились музыкальные фразы из одного-единственного произведения. В следующие недели городок заполонили теоретики и контрапунктисты, готовые отдать последние деньги, которые им удалось выманить у покровителей, за возможность научить горожан записывать свою музыку. Ныне взору открывается величественный бескрайний простор, шедевр полифонии, изобилующий темами и контртемами, лейтмотивами и разновидностями, экспозицией и развитием.

Немногие отваживаются задуматься о природе этой неземной музыки. Те, кто ее изучал, как один в отчаянии, поскольку записанные фрагменты чудовищно незаконченны. Крестьянам нужно чистить стойла, доить коров, печь хлеб; они недолюбливают ученых, вмешивающихся в их жизнь. Самые великолепные отрывки раздражают больше всего, поскольку наводят на мысли об изысканных полифонических шедеврах, которые никогда не будут закончены. Композиторы пытались представить это произведение в целом, заполнить пробелы, но их попытки — ничто по сравнению с совершенством оригинала.

Крестьяне привыкли к глухоте, вернулись к своим трудам, рожали здоровых детей, не обращая внимания на неумолчно звучащие в ушах ноты. Ни на полках Библиотеки, ни в трудах многих ученых, каждый день бывающих здесь, нет упоминаний о других случаях этой болезни. Прошло много лет, и горожане, во время взрыва бывшие детьми, уже состарились. Возможность доступа к музыке сократилась до горстки нитей. Вскоре она умалится до трио, дуэта, соло.

Мнемозина — дочь Урана и Геи, мать муз, богиня памяти, ее сестра Лесмозина — богиня забывчивости. Пуристы полагают, что этот недуг следовало бы назвать в честь второй богини, поскольку, строго говоря, это не расстройство памяти. Скорее, оно лишает своих жертв способности забывать, наделяя их нелепой силой.

Болезнь Мнемозины открыли на Крите: тамошний врач заметил загадочный недуг, на протяжении поколений преследовавший мужчин одного семейства. Он первым описал характерное развитие болезни: на четвертом десятке лет у пациента вдруг развивается феноменальная память, он способен запомнить сложные государственные документы, все книги Библии, длинные списки цифр из торговых гроссбухов. Со временем выясняется, что больные запоминают не просто содержание прочитанного, а даже форму букв, в мельчайших деталях помнят дерзость «ф» и асимметрию «м». Даже очертания пятен на прочитанных страницах.

Затем их безупречные воспоминания выходят за пределы книг и текстов: каждый волосок, каждая морщинка на каждом лице впечатываются в их память, как и малейшие интонации каждого предложения, которому случилось достичь их слуха. Каждое дерево превращается в энциклопедию: трещины на гниющей коре, прожилки на листьях, гусеницы, ползущие по ветвям, — все это пополняет каталог в бесконечном компендиуме вместе с оттенками камешков на берегах реки, движением каждой капли дождя, щебетом и карканьем каждой птицы.

Болезнь Мнемозины наделяет пациентов непревзойденной силой памяти, однако Бог, даруя выдающиеся достоинства, обычно отнимает Свою долю. Растущие требования памяти вытесняют все прочие способности ума: в первые годы болезни развиваются слабость, онемение, а в течение десяти лет — неустойчивость и косноязычие. Далее за считаные месяцы больной лишается способности двигаться, чувствовать, выражать мысли и в конце концов умирает, пораженный мириадами недугов, которым подвержены организмы, лишенные руководства.

Критский врач осмелился выдвинуть предположение об умственном состоянии последней жертвы болезни Мнемозины. Проверить его гипотезу невозможно, однако ей не откажешь в зловещем правдоподобии. «Логично предположить, — писал он, — что больной, заключенный в склеп собственного сознания, остается один на один с пространными хранилищами своей памяти и вынужден вновь и вновь обращаться к воспоминаниям. И в последний миг, перед тем как окончательно лишиться способности мыслить, он, возможно, видит перед собой бесконечный зеркальный зал».

Первые дошедшие до нас свидетельства об Aevum insolitum, или аномальном старении, обнаруживаются в коллекции королевских рукописей и принадлежат воинам полуострова Индостан: они рассказывают о королеве, чьи покои были увешаны картинами, призванными увековечить ее красоту. На картинах она представала на ложе и верхом на коне, на свету и в тени, в молитвенных одеяниях и в торжественных нарядах. Эти портреты служили вечными напоминаниями о ее ослепительной молодости, в то время как она сама понемногу дряхлела. Рукописи сообщают о проклятии, павшем на нее знойным вечером в пустыне, после того как она отказала в милостыне бородатому монаху нищенствующего ордена. Пробудившись наутро, она, к своему ужасу, обнаружила, что ее портреты за ночь состарились: на них проступили те же морщины, какие покрывали ныне ее лицо.

Болезнь встречается все чаще, поскольку все больше и больше аристократов стремятся увековечить себя в портретах, однако внимание медицинского сообщества она привлекает редко. Пациенты приписывают недуг колдовству и обращаются за советом к заклинателям, а не к докторам. Даже в самом врачебном сообществе не умолкают споры о том, подпадает ли эта аномалия под действие медицины: некоторые утверждают, что отсутствие физических симптомов относит ее к другой области науки. Однако есть и те, кто считает Aevum insolitum нарушением процесса старения, из-за чего недуг распространяет воздействие за пределы corpus и anima, на их внешние образы.

Aevum insolitum мгновенно и беспрепятственно меняет каждый портрет и бюст больного. С момента заражения картины стареют одновременно с человеком, которого изображают, нарисованные образы дряхлеют, горбятся, покрываются старческими пигментными пятнами и в конце концов тускнеют, лица сковывает гримаса смерти. На этом перемены кончаются, и хотя вид восковых покойников на фамильных портретах внушает ужас, нужно радоваться, что Aevum insolitum избавляет наблюдателей хотя бы от зрелища разложения.

Редкость Aevum insolitum пресекает попытки докопаться до природы заболевания. Еще больше путают дело сообщения о том, что недуг распространяется далеко за пределы портретов. Старые списки и ведомости с чердаков пациентов обнаруживают не четкие цифры, начертанные твердой молодой рукой, а путаные каракули артритных старческих пальцев. Любовные послания, написанные в юности, утрачивают былое бурное проявление чувств: теперь они дышат трагическим, одиноким фатализмом.

Visio determinata, или ограниченное зрение, налагает на своих жертв ряд пагубных и строгих ограничений. Неудивительно, что большинство пациентов отказываются лечиться: их недуг стремительно прогрессирует до абсолютной слепоты. Ни жалобы, ни целебные снадобья неспособны вернуть утраченное навеки.

Глазам пациентов с Visio determinata вреден свет как таковой: их зрение ухудшается оттого, что они смотрят. Болезнь начинается на пороге юности, когда оболочка глаза становится уязвима перед вредным воздействием света: предметы вдали расплываются перед глазами. Сперва недуг развивается медленно. Зрение падает всякий раз, как пациенты смотрят на полуденное поле, горящий костер, искрящийся фейерверк. Если после этого больной не привыкнет к умеренности в зрелищах, каждое новое повреждение повлечет за собой резкое ухудшение зрения, так что в конце концов пациент с трудом сумеет сориентироваться в собственном доме. Последний удар, ввергающий его в абсолютную слепоту, обычно безобиден: румянец на щеках ребенка, оттенок осеннего листа, оранжевая грудка малиновки — словом, простейшее из зрелищ.

Единственное лечение от недуга требует немыслимых усилий. Днем и ночью больному приходится носить на глазах повязку из плотной ткани, завязанную так крепко, чтобы не сползала даже во сне. Ослепнув до срока, пациенты приучаются измерять расстояние шагами, пробовать ногой почву, прежде чем ступить на нее, по перестуку лошадиных копыт определять местоположение повозки. Они вынуждены запоминать, где находятся предметы, которых они не видят: горшочки со специями на полках, стулья в комнате, деревья во дворе. Им приходится приучать свои пальцы не только к азбуке для слепых, но и к тактильным языкам близости и чувств. Только так можно надеяться сохранить слабое зрение: чтобы прибегнуть к нему в минуту опасности, они вынуждены беречь его до конца жизни.

Этот недуг доводит людей до умоисступления: кого-то из-за слепоты, но большинство из-за того, что, дабы сохранить зрение, они вынуждены противостоять небывалым соблазнам. Некоторые в порыве отчаяния глазеют на солнце, пока оно не избавит их и от зрения, и от тяжкой необходимости его беречь. Другие, напротив, привыкают жить в величайшей аскезе. Через тщательно выверенные промежутки времени они вознаграждают себя, снимая повязку и наслаждаясь видом звезд на безлунном небе, картины в сумеречной комнате, тела любимой при свете свечи. Иногда, в редчайшие минуты, они даже позволяют себе любоваться палитрой заката.

Города, зараженные Auditio cruciabilis[37], окутаны тишиной. На их улицах слышен лишь ветер. Кажется, будто хозяева бросили дома и теперь в них живут привидения, но потом замечаешь, что люди ходят на цыпочках в полумраке, повязав голову платком.

Auditio cruciabilis искажает слух пациентов: любые звуки причиняют им острую боль. В начале болезни город полнится криками. В тавернах и амбарах, в ратушах и на рынках люди в муках зажимают руками уши. Затем крики стихают: горожане осознают, что прекратить их страдания способна лишь тишина. Им открывается пугающий новый мир, в котором нельзя греметь посудой, месить тесто, забивать гвозди. Мир, в котором несчастным нельзя даже пройтись, потому что любая хрустнувшая под ногой ветка может стать источником пытки. Прекращаются песни и сплетни, смех и ссоры. Даже животные, тоже подверженные мучениям Auditio cruciabilis, перестают выть и хрюкать. Возможно, болезнь обеспечивает им большую безопасность. Невозможно беззвучно зарезать свинью, поэтому отныне убийства внушают всем отвращение.

В городе наступает запустение, а нередко и голод. Жители соседних деревень, проведав о страданиях недужных, оставляют на окраинах городка корзины с провизией. Пациенты возвращают корзины с дарами благодарности: монетами, украшениями, фамильными драгоценностями. Порой в корзины кладут спеленутых младенцев. Младенцев, которые кричат без умолку.

О внутренней жизни таких городков известно немногое. Некоторые ученые утверждают, будто бы им удалось тайком пробраться туда. Они с удивлением пишут о том, как причудливо, точно в балете, двигаются люди, как медленно, плавно и грациозно они ступают, на какие крайности решаются, дабы не нарушать тишину. Яды, вызывающие глухоту, там дороже золота. Те, кому не на что их купить, залепляют уши воском.

Городки эти обречены на вымирание. Они избегают самого акта размножения, поскольку он сопряжен со звуками наслаждения и боли. По мере того как жертвы болезни умирают от яда старости, окутывающее город молчание превращается в тишину запустения.

Жертва Morbus geographicus[38] жалуется на скопление не связанных друг с другом симптомов: отеки конечностей, спазмы кишечника, воспаление легких. Озадаченные врачи направляют его к специалистам в другие города. Когда больной добирается до места, симптомы то усиливаются, то слабеют. О недуге знают немногие доктора, поэтому диагноз пациенту не могут поставить годами. В конце концов какой-нибудь уникальный специалист, обучавшийся не только медицине, но и картографии, удосуживается просмотреть отчеты, составленные его предшественниками, и находит взаимосвязь между каждым симптомом и городом, где его зафиксировали. Он обращается к морским и сухопутным картам, компасам и весам и после тщательной триангуляции прописывает пациенту края, которые принесут облегчение.

Morbus geographicus отводит больным территорию, на которой они могут жить спокойно и благополучно. Стоит выехать за ее пределы, симптомы возвращаются. Местонахождение таких территорий предсказать невозможно. Крестьянину приходится перебираться на пустынные солончаки, литератору — в неграмотную деревню, члену совета — на гору, где в его подчинении окажутся разве что дикие козы. Но загнанный туда болезнью пациент вынужден начинать жизнь заново.

Однако лишь переездом Morbus geographicus не излечить. Со временем возникают новые боли, пациенту приходится посещать соседние городки и в каждом из них описывать интенсивность каждого симптома. Эти данные он посылает врачу-картографу, который на их основе определяет, что предписанный больному регион по неизвестным причинам сместился. Чтобы унять новые болезни, пациент оставляет края, в которых уже пустил корни, и перебирается туда, куда велит Morbus geographicus. Больному приходится пересекать океаны и континенты, проезжать страны, языков которых он не знает и обычаев которых не понимает, чтобы в конце концов смириться с унылым жребием — осесть на новом месте, притворившись, будто стены нового дома защищают его от мира, тогда как на самом деле таящиеся в нем микробы болезни превращают любые стены на свете в бумагу. Пациент становится палимпсестом, жизнь его покрывают слои новых и новых декораций. А потом в один прекрасный день траектория поворачивает вспять и приводит его обратно в родные края, знаменуя конец и странствий, и его жизни.