Запихав вещи обратно в рюкзаки, мы со щуплым вышли из шараги, через которую фильтруют всех гражданских, приезжающих в предзонник. Я закурил, присматриваясь к пареньку. Что-то мне в нём не нравилось.

— Пронесло, да? — с осторожной улыбкой обратился он ко мне.

— Да уж, — сказал я и молча предложил ему сигареты.

— Нет, спасибо, я не курю — отказался он и протянул мне руку. — Максим Земляникин.

— Серёга, — представился я и пожал маленькую, как у девушки, кисть.

— А вы действительно приехали, чтобы заняться сталкерством?

Мы как раз свернули за угол и оказались в узком безлюдном проулке. Я спустил рюкзак на одно плечо, быстро извлек из бокового кармашка свою нелегальную наваху, и паренёк, которого я толкнул к стенке, увидел, как перед носом у него блеснуло девятидюймовое лезвие.

— А ты с какой целью интересуешься? Диктофон включить не забыл?

— Да я не… Вы меня неправильно… Я и сам… — невнятно залепетал паренёк, и на побледневшем лице ясно проступили веснушки, под глазами и вокруг курносого носа. Ну разве может человек с такими детскими веснушками быть провокатором?

— Ладно, прости, Макс, — я отпустил его и спрятал нож. — Только не задавай больше идиотских вопросов. Сюда все за этим приезжают. Чтобы на Зоне разбогатеть.

— Может, тогда будем… ну… вместе как-то?

— Почему бы и нет? Вместе всегда веселей. Надо бы нам где-то пристроиться здесь…

— О, я знаю куда! — оживился Макс. — Тут есть типа гостиницы одно заведение. Сталкеры его называют «Берлога».

— Откуда знаешь?

— Да я всё, что в сети есть про Зону — всё прочитал. Форумы все, блоги… Есть несколько сталкерских блогов. Правда, они все уже… — он замялся.

— Чего уже?

— Ну, те, кто их вел, видимо, уже…

— Померли?

— Да.

— Ясно. Я тоже пару сайтов посмотрел. Только, по-моему, все они — явная ментовская подстава. Ладно, пошли в «Берлогу».

Чтобы снова испытать это чувство, я, словно гладя ручного зверя, провел рукой по дробовику, висевшему сейчас у меня на поясе, и почувствовал, что он влажный. Всё — и одежда, и снаряжение — всё было влажным от росы и тумана, окружавшего нас в овраге. Вот уже полчаса мы сидели здесь и чего-то ждали. Чего именно — непонятно. Перепел, сбрасывая рюкзак и садясь по-зэковски на корточки, выдохнул только: «Всё, последняя остановка перед Зоной». И немедленно присосался к фляге.

Овраг был глубиной примерно в полтора моих роста с крутыми глинистыми стенами. Рядом с тем местом, где мы остановились, была тропа, по которой можно было подняться наверх. Окурки, несколько пустых бутылок и консервных банок подсказывали, что люди здесь бывают нередко. Перепел мелкими глотками глушил сивуху, Макс сидел, прислонясь спиной к откосу и слушал в наушниках какую-то музыку. Я стоял, жадно затягиваясь сигаретой, и прислушивался к тупой ноющей боли в правом нижнем зубе «мудрости». Болеть он начал ночью, и я до утра промучился, вертясь на подушке, не в силах уснуть; боль то усиливалась, то затихала, и когда я ненадолго проваливался в дремоту, боль казалась мне какой-то металлической струной, пронзающей мое существование и время от времени вибрирующей.

— Перепел, дай хлебнуть, — сказал я, докурив и яростно втоптав окурок в красноватую глину.

— Не дам, — ответил он, оторвавшись от фляги.

— Жмот.

— Я не жмот. Я просто не зна… ик! не знаю, как на тебя спиртное в Зоне подействует.

— Да уж не хуже, чем на тебя! — разозлился я. — Шесть утра, а ты уже бухой в зюзю! Как ты вообще нас поведешь, алконавт хренов?!

— Отлично поведу, не ссы. Меня в Зоне алк… ик! алкоголь не берет. Совсем. Могу хоть ведро выпить — как вода. Только почки болят.

Вдруг сверху послышался звук едущего автомобиля, сначала звук рос и набухал, а потом стал сдуваться и совсем исчез. Снова всё накрыла ватная тишина, изредка протыкаемая вороньим карканьем.

— Всё, патруль проехал, — сказал Перепел. — Пошли. За мной!

От поднялся и пошатываясь полез по тропе из оврага. Мы с Максом выбрались в два раза быстрее, чем он. Я был дико зол: угораздило же выбрать в проводники этого старого алкаша! Надо же было этому чертову зубу разболеться именно сегодня! И за каким чертом, откровенно говоря, я лезу в эту Зону?

Поднявшись из оврага, мы через жиденький осинник вышли к грунтовке, по которой недавно проехал военный патруль. По ту сторону дороги метрах в двадцати тянулся высокий забор из ржавой колючей проволоки. Мы подошли к нему.

— Сымайте рюкзаки, бросайте их на ту сторону, — велел Перепел. Мы молча подчинились.

— Ты! — обратился он к Максу. — Вытаскивай из ушей свои затычки! Прогулка за… ик! закончилась. Дальше уже Зона. Там надо смотреть в оба глаза и слушать в оба уха. Выполнять всё, что я скажу. Если заметил хоть что-то странное, тут же говори мне. Обоих касается.

Мы специальными рогатинками приподняли нижний ряд колючки.

Вдруг послышался звук приближающегося автомобиля.

— … мать! — рявкнул Перепел. — Патруль возвращается! Быстро ныряем!

И мы один за одним поползли по-пластунски. Когда я и Перепел втянули на запретную сторону Макса, военный джип с опознавательными знаками бундесвера был уже совсем рядом. Из громкоговорителя раздался голос с сильным акцентом:

— Стойять! Некому нье двигаться! Мы будем стрельять!

— Ходу! Ходу! Ходу! — заорал Перепел, рванувший перпендикулярно забору, не разбирая дороги, через бурьян, через кустарник. Мы с Максом рванул за ним. За спиной раздалась басовитая очередь крупнокалиберного пулемёта. «Первая очередь должна быть предупредительная. В воздух палят фрицы», — мысленно успокаивал я себя. Мы мчались, глотая туман, по заросшей бурьяном поляне к густому березняку. Деревья были уже совсем рядом. И по тому, как с них посыпались листья и ветки, стало ясно, что вторая очередь, прогрохотавшая за спиной, дана уже не в воздух. Я упал и пополз вперёд. Так же поступил Перепел. Подотставший Макс поравнялся с нами, и я, схватив его за ногу, уронил в траву.

— Ползи, а то пристрелят.

Через несколько минут мы наконец-то добрались до спасительных деревьев. Немцы дали ещё пару очередей для порядка и затихли.

— Они за нами не погонятся? — спросил я Перепела.

— Нет, никогда. Они очень Зоны боятся все, — ответил Перепел, поднимаясь и отряхиваясь.

— А это уже Зона? — хрипло спросил Макс.

— Нет ещё, — буркнул Перепел. — Когда в Зону войдём, сам почуешь. Не пропустишь, не боись.

Мы углубились в лес. Берёзы быстро закончились, и вместо них пошли какие-то чахлые то ли грабы, то ли буки, то ли ещё что-то. Голые ветки полумёртвых деревьев были густо оплетены паутиной. Пахло здесь, словно в каком-нибудь бору, где разгромили попавшую в окружение армию, — гнильём, ржавчиной и смертью.

— Ой! Я, кажется, провалился куда-то! — раздался голос Макса. Я обернулся и увидел, что его левая нога по колено ушла в какую-то нору.

— Не могу вытащить.

Мы с Перепелом подошли и попытались его выдернуть.

— Ай! Осторожней!

Перепел, плюнув, отстегнул от рюкзака сапёрную лопатку и стал осторожно расширять края ямы.

— Вот, теперь, кажется, пошла, — обрадовался Макс, осторожно вытаскивая ногу.

— Можешь наступать на неё? — озабоченно спросил Перепел.

Макс попробовал и поморщился.

— Потянул маленько. Но идти могу.

Я заглянул в яму и увидел на дне кости, весьма похожие на человеческие.

— Перепел, тут убивали кого-то что ли?

— А то! Место поганое, тут частенько шакалы поджидают старателей, которые со сламом возвращаются.

Мне даже курить расхотелось, и я предложил не задерживаться и двинуть дальше. Сначала мы спустились в небольшую ложбину, по дну которой струился ручеёк («Не вздумайте из него пить, он течёт из Зоны», — предупредил Перепел), шли вдоль ручья сквозь обрывки рассеивающегося тумана, потом поднялись по склону, цепляясь за редкие кусты и молодые деревца, на крутой холм, опять спустились в ложбину, густо заросшую папоротником, потом опять стали подниматься, и вдруг…

Очень сложно описать это ощущение, которое испытываешь, пересекая невидимую границу Зоны. Сначала ты на секунду слепнешь, глохнешь, теряешь всякую чувствительность, и тут же наоборот — превращаешься в один сплошной глаз, сплошное ухо, нос, язык и на миг необыкновенно остро воспринимаешь цвета, звуки, запахи мира, которые смешиваются в невообразимый винегрет, и ты чувствуешь сладковатый привкус небесной синевы, зеленую кислинку молодой травки, упругую гулкость глинистой почвы, а затем… Затем с каждым человеком, судя по скупым рассказам других старателей, происходит по-своему. Меня словно изнутри от макушки до пяток окатили кипятком, появилось ощущение пронзительной тоски одновременно с надеждой на необыкновенное, раздирающее душу счастье; в мозгу, как в бешеном калейдоскопе, закрутились картинки из прошлого, и почему-то восхитительно ясно вспомнилось первое свидание: как тщательно готовился — гладил рубашку и ваксил туфли, как волновался и мучительно придумывал подходящие темы для беседы, и как потом всё на удивление легко и естественно прошло, и когда проводил её до подъезда, она даже позволила поцеловать себя в губы… И внезапно всё закончилось, и всё стало как было, точнее почти всё, как если бы кто-то, проведя обыск, вернул вещи на свои места, но положение их слегка изменилось. А моя зубная боль бесследно исчезла. «Здравствуй, Зона», — сказал я беззвучно.

— Ну что, получили дубинкой по кумполу? — спросил Перепел, внимательно вглядываясь в наши с Максом лица. Абсолютно трезвый, хотя минуту назад он был вхламину.

— Это… всегда… так? — с трудом выдавил Макс.

— Всегда. Но у каждого по-разному. Так, проверим: имя своё помните? Где право? Где лево? А то, бывает, что и умом едут в Зоне сразу…

Как выяснилось, мы с Максом выдержали первый удар Зоны нормально, без потерь. Правда, у Макса, по его словам, ощущения были другие: его приглючило, что вокруг всё со всем связано и он способен отследить любую из этих бесчисленных нитей.

Чтобы слегка придти в себя, я достал сигарету и, прикуривая, сделал одну небольшую затяжку, однако мне показалось, что я вдохнул дым не сигареты, а целой фабричной трубы. Я чуть не задохнулся, моментально выплюнул сигарету и аж согнулся пополам от нестерпимого кашля. Откашлявшись и отплевавшись, я вдруг почувствовал, что моя одежда, руки, волосы нестерпимо воняют табачным перегаром.

— Это чего такое, Перепел?

— Не боись, Зона на людей по-разному действует. Ты вот курить не можешь, а я — пить. Вернее, могу, но только хмель меня не берёт. А был у меня знакомый старатель, так он в Зоне цвета переставал различать, поэтому погоняло у него было «Дальтоник». Привыкай. Ладно, хватит уже рассусоливать — идти надо. Идите за мной след в след и ни на волосок не отклоняйтесь, если жить хотите.

И мы пошли. На первый взгляд, я не заметил в Зоне ничего особенного. Обычный чахлый перелесок, поле, давным-давно заброшенное и заросшее высокой, по пояс травой. На краю поля какое-то кирпичное сооружение, то ли недостроенное, то ли полуразвалившееся. В воздухе витает запах запустения, вымороченности и заброшенности, но шестым чувством понимаешь, что пустота эта лишь кажется и что где-то в ней таится смертельная опасность.

— Стоять! — скомандовал шедший первым Перепел и вскинул вверх руку. — Урок первый, желторотики. Видите вон ту развалину?

— Видим.

— Теперь смотрите внимательно. Вон левый угол, где стена наполовину обрушилась. От этого угла метров на 5 влево смотрите. Видите, там трава не растёт и земля пузырём вспучилась. Заметили? Знаете, что это такое? Это «батут», ловушка такая. Сейчас покажу, как…

— Ты возьмешь гайку, кинешь её в центр, а она не упадёт, а наоборот отскочит в сторону, — раздражённо сказал я. — Этот фокус описан во всех книжках про Зону.

— Действительно, — поддакнул мне Макс, — гравитационные аномалии Зоны общеизвестны.

— Грамотные? — сказал, прищурившись, Перепел. — Ну-ну.

И он молча зашагал к развалине. Мы пошли следом, но когда мы проходили мимо «батута», Перепел резко развернулся, схватил шедшего за ним Макса и, сделав подсечку, швырнул его прямо в ловушку. Макс, падая, не долетел до земли нескольких сантиметров, как вдруг его словно невидимой пружиной вытолкнуло и подбросило так, что он упал плашмя на живот в нескольких метрах от «батута».

— Тебе тоже хочется полетать? — спросил меня Перепел, надвигаясь.

— Нет. Извини, мы всё поняли, — я автоматически встал в боевую стойку.

— Отож! И больше не выёживайтесь, желторотики, — Перепел абсолютно по бульдожьи мотнул головой, маленькие глазки его были злобно прищурены. — Не то в следующий раз в «чёрную дыру» брошу — одна лепёшка останется.

Мы подошли к кирпичной развалине и заглянули внутрь. Там обнаружилась пара пустых консервных банок, разбитая бутылка из под водки и куча стреляных гильз от калаша. Я задумчиво ковырнул эту кучу носком сапога, и среди уже тронутых ржавчиной цилиндриков заметил предмет, похожий на угольно-чёрную пальчиковую батарейку.

— Перепел, это что такое?

— Это? «Лешачий палец». Возьми себе, вещь полезная. Вставишь в комут вместо кумулятора — на пять лет хватит без подзарядки.

Я наклонился и взял «палец», но тут же выронил его, потому что получил неслабый удар током.

— А что, в книжках ваших не пишут, что «лешачий палец» нельзя голыми руками брать? — с издевкой спросил Перепел. — Будешь выпендриваться, значит, на своей шкуре будешь Зону изучать. Понял?

— Понял, — буркнул я и пнул чертов «палец» подальше.

— Э, нет! Так нельзя! Первый слам в рейде надо всегда брать! Это тебе первый подарок Зоны. Не возьмёшь, она обидится и больше ничего не даст. Ты этот «палец» аккуратно через пакет возьми и в другой положи.

Я так и сделал и спрятал плотный пластиковый пакет в карман куртки.

— Теперь двинем до Мёртвого посёлка, там сделаем привал, — заявил Перепел.

По дороге к посёлку я обратил внимание на небо Зоны. Не удивительно, что через эту облачную простоквашу, висящую, кажется, над самой головой, невозможна спутниковая съёмка. Едва заметная морось потихоньку усиливалась, заставив сначала поднять капюшоны, потом ускорить шаг, а под конец, спасаясь от настоящего ливня, устремиться в укрытие, под крышу одной из хибар Мёртвого поселка. По непонятным причинам разные здания тут имели разную степень сохранности: где-то осталась лишь груда мусора, где-то кирпичный остов без перекрытий, а где-то просто заброшенный дом, будто оставленный хозяевами лишь пару лет назад. Мы сунулись в ближайший, но там нас встретил улыбкой в тридцать два зуба человеческий скелет. В следующем оказалось почище, там мы и укрылись от вконец распоясавшихся атмосферных осадков.

— Привал и перекус, — скомандовал Перепел. — двое едят, один дежурит у окна: смотреть не идут ли какие люди, не шастают ли бобики.

— Сначала дежуришь ты, — указал он пальцем на Макса, — потом ты.

Это на меня. Макс послушно встал у окна и даже достал из кармана свой «фортик».

— Э, не! Ствол убери, — сказал Перепел. — Если что заметишь, тихо — только именно тихо! — скажешь нам.

Мы были явно не первыми гостями, побывавшими в этой комнате. Здесь стояла старинная панцирная кровать и импровизированный стол из деревянных ящиков. На них-то мы и разложили свой завтрак. Перепел с аппетитом принялся жевать, а мне кусок не лез в горло: меня преследовала отвратительная сладковатая вонь. Так пахло у бабушки в подвале, в котором водились мыши. Я встал, жадно втягивая воздух расширенными ноздрями, и, будто ищейка, пошел на усиливавшийся с каждым шагом запах, который привел меня к валявшейся в углу мятой картонной коробке. Пинком я отбросил эту коробку в сторону и увидел здоровенную, почти с мой локоть длиной, крысу. Она была абсолютно лишена шерсти, а глаза у неё были ярко голубые. Крыса секунду посмотрела на меня и исчезла в дыре между полом и плинтусом.

— Чего, пасюка нашел? — спросил Перепел. — Услыхал что ли?

— Учуял.

— Ну! Чем учуял? Нутром?

— Нет, по запаху.

— Ишь ты! В Зоне бывает, что у людей чего-то усиливается. Ты, значит, чуять стал, как собака.

Я ничего на это не сказал, сел за стол, зачерпнул ножом тушенки из банки, намазал её на галету, откусил, запил чаем — и не ощутил никакого вкуса.

— Перепел, а что это за дерьмо мы едим пресное? И чай не сладкий совсем какой-то.

— Да нормальное всё, вроде. Это, видно, у тебя нюх усилился, а вкус отшибло.

Я пожевал ещё немного, но еда была словно мокрый картон, жевать её было неприятно, и я сменил Макса, встав около окна.

Первые шаги по Зоне впечатлили меня. Несмотря на постоянно присутствующее ощущение опасности, мне здесь нравилось. Тут всё было новое, неожиданное, непривычное, в то время как в мире, от которого я сюда сбежал, я знал всю свою жизнь на пятьдесят лет вперёд и она была мне отвратительна до тошноты.

Я услышал, что в шум дождя вплелись новые звуки. Похоже, шаги. Я глубоко вдохнул и уловил запахи металла, оружейного масла, поношенной одежды, табака и ещё чего-то странного, иного.

— Люди какие-то идут, — негромко сказал я.

Перепел моментально прекратил есть, схватил автомат и направился к двери.

— Держи окно под прицелом, — сказал он мне и добавил Максу, — а ты меня страхуй, только в спину не попади.

Мы все напряженно замерли на своих местах. Перепел и я тревожно всматривались через окно и дверной проём в пелену дождя. Я первым заметил человека в типичной старательской куртке-штормовке, с рюкзаком на плечах, идущего в нашу сторону по центральной (и единственной) улице Мёртвого посёлка.

— Отбой тревоги, это свои. Я его знаю. Это Жук, — сказал Перепел и громко крикнул, — Эй, Жук, здорОво!

Старатель моментально отреагировал на крик: в руках у него оказался калаш.

— Жук, это я, Перепел! Не стреляй! — прокричал наш ведущий.

— Не ори, не глухие, — послышалось вдруг у нас за спиной. Мы резко обернулись и увидели, что из соседней комнаты выглядывает высокий тощий мужик в мокром кожаном плаще с капюшоном. В вытянутой руке мужик держал серовато-оливковый шарик — гранату РГН.

— Только без глупостей! — предупредил он. — Я ведь вас подорву, а сам укрыться успею. Оружие на пол!

Мы поспешно положили оружие на грязные доски. В дверном проёме показался Жук, дуло его автомата смотрело точно мне в солнечное сплетение. Одно движение пальцем, и я узнаю, есть ли жизнь после смерти.

— Домик-то осмотреть надо было получше, — сказал длинный. — Здесь чёрный ход имеется. Не умеете вы, ребятки, засаду готовить…

— Какая засада? Мы честные старатели! Я Перепел. Жук меня знает. Жук, скажи ему! Мы тут от дождя укрылись, я и двое желторотиков, первый раз их в Зону вывел…

— Жук, ты его знаешь?

— Да, он — Перепел из «Птичника». Расслабься, Торпеда, это не западня.

Жук убрал автомат, Торпеда спрятал гранату.

— Извините, мужики. Нервы ни к черту. Второй день в Зоне мотаемся, подустали.

Старатели степенно пожали руки сначала Перепелу, потом нам с Максом.

— Откуда идёте, братки? — поинтересовался Перепел.

— С Чернодола идём.

— Как сходили?

— Нормально. На болоте, правда, на попрыгунчиков нарвались, но отбились вроде.

— Слама взяли?

— Есть маленько.

Судя по тому, с каким тяжелым стуком Жук и Торпеда опустили на пол свои рюкзаки, «маленько» было явным преуменьшением.

— А мы вот на Мусорку собираемся.

— Вы, это, — сказал Жук, — через КПП туда лучше не ходите. Мы краем уха слышали, там заварушка какая-то. Постреливали сильно.

— Спасибо, братки, спасибо. Учтём.

Перекинувшись ещё парой-тройкой фраз, Перепел попрощался, и мы вышли из дома. Тут же по стволу дерева, росшего около хибары, с громким шорохом молниеносно взобралось какое-то существо. Из бурой листвы на нас уставились два жёлтых глаза.

— Не пугайтесь, — сказал Перепел. — Раз есть крысы, должен быть тот, кто на них охотится. Это просто кошак. Только в глаза ему не надо смотреть, для мозгов вредно.

Сначала мы шли вдоль широкой бетонки («До самой Припяти Трасса ведёт. Только далеко не везде по ней пройти можно», — пояснил Перепел), затем стали забирать на запад.

Пока мы шли по всхолмлённой местности, поросшей жидким кустарником, Перепел ворчливо рассказывал, как надо правильно ходить по Зоне, как различать ловушки, присматриваясь к рельефу, к цвету травы, к дрожанию воздуха, как отличить свежий кабаний след от вчерашнего, куда нужно стрелять «попрыгунчику», чтобы завалить с одного выстрела. Время от времени Перепел останавливался и кидал шайбы, прощупывая безопасный маршрут. Иногда он доверял это мне или Максу, натаскивая нас на пересечение смертоносной полосы препятствий, и приходилось стараться точно и аккуратно кидать шайбы, чтобы в несколько бросков найти обход вокруг «чёрной дыры», «пращи» или «батута».

Дождь прекратился. Впереди показалась высокая насыпь, по которой проходила давно заброшенная железная дорога.

— Нам нужно перейти «железку». Там, — сказал Перепел, махнув рукой вправо, — Трасса пересекает её под мостом взорванным. Но лучше туда не соваться: слишком удобное место для засады. Если пойти поверху, можно вляпаться в горячее пятно, хватануть большую дозу. Опять же видно тебя на насыпи хорошо, как в тире, с одного выстрела можно снять. Ещё имеется проход через мелиоративную трубу. Только в ней легко прозевать ловушку какую-нибудь в темноте, и всякое зверьё там любит прятаться. Как пойдём?

— Я бы предложил через трубу, — сказал Макс.

— Ну, как скажете.

Мы подошли ко входу в мелиоративную трубу, которая перепендикулярно пронзала насквозь железнодорожную насыпь. Её диаметр позволял идти в полный рост. Неподалеку от входа на земле явственно читался круг, внутри которого непрерывно проскакивали голубые электрические искры, а временами змеились миниатюрные молнии.

— Это «трансформатор», — сказал Перепел. — Очень опасная штука.

— А почему «трансформатор» называется? — задал глупый вопрос Макс.

— Потому что «не влезай — убьет».

Мы стали аккуратно обходить ловушку, как вдруг я почуял сильный запах и сказал:

— Там в трубе очень воняет псин…

Но я не успел закончить фразу, как на нас с громким лаем вылетело четверо псов. У них был отвратительный вид: шкура с многочисленными проплешинами и язвами, кривые, но мощные лапы и уродливая морда, на которой вместо глаз были какие-то мерзкие коричневые наросты. Размером собаки были с немецкую овчарку. Изумившись собственной реакции, я успел дважды всадить в них заряд картечи. Одновременно дал очередь «вепр» Перепела. Одна собака, визжа и скуля, кубарем покатилась нам под ноги, и я добил её в упор, другую силой выстрелов отшвырнуло прямо в «трансформатор», который взорвался целым кустом ярких разрядов, оплетших моментально обуглившийся труп собаки. Однако самая здоровая увернулась от выстрелов и, сбив с ног Макса, уже тянулась к его горлу разинутой пастью. Макс кое-как пытался её оттолкнуть, но собака явно была сильнее. Я был ближе, чем Перепел, но, если б я выстрелил из своего дробовика, картечью задело бы и Макса. Я на мгновение растерялся, не зная, что делать: сейчас эта уродливая тварь перегрызет горло моему товарищу!

Перепел успел. Он выстрелил одиночным точно в морду «бобику», и псина, взвыв, соскочила с Макса и, обиженно скуля, скрылась в глубине трубы. Я пальнул ей вслед, но, вероятно, не попал.

— А ты молодец, Серый, нормально стреляешь, — одобрительно сказал Перепел. По-моему, он впервые назвал меня по имени. Я ничего не ответил, потому что зажимал нос от нестерпимого сочетания запахов паленой шерсти и горелого мяса: труп в беснующемся «трансформаторе» превратился в кучу углей.

— Неправильно ты выбрал, ботаник. Не пойдём через трубу, — сказал Перепел, помогая Максу подняться на ноги. — Неизвестно, сколько их там ещё может быть. И хорошо, что «бобики» без «барбоса», а то он может их так сорганизовать, что и вдесятером не отбиться. «Барбосы» они умнющие и злые ужасно. Верхом пойдём.

Мы стали взбираться на насыпь, прислушиваясь к счетчикам Гейгера. С каждым шагом производимый ими звук, похожий на звук рвущейся тряпки, усиливался.

— Нет, здесь нельзя, — сказал Перепел. — Идем левее.

Мы пошли по склону, пытаясь нащупать место, не так сильно заражённое радиацией. Только метрах в четырехстах нашелся чистый «коридор», по которому мы поднялись гуськом: впереди одышливо пыхтящий Перепел, за ним поминутно оскальзывающийся Макс и я замыкающий. На вершине насыпи нас ждали ржавые рельсы, шпалы, рассыпающиеся в труху, если на них наступить, и истлевший остов какой-то твари.

— «Бяшку» кто-то пристрелил, — прокомментировал Перепел, пошевелив носком сапога желтый череп с аккуратным круглым отверстием между глазниц. — Странно, что собаки не растащили кости, видно не учуяли.

Макс ойкнул. Он наступил на какой-то круглый предмет, издавший под ногой странный всхлип. Это было что-то вроде глянцево-чёрного камушка, прятавшегося в уголке между рельсом и шпалой.

— Ишь ты! «Рачий глаз» нашел, желторотик. Редкая штука, тыщ пять стоит. С первым сламом тебя! — обрадовался Перепел. Он достал из внутреннего карман штормовки бинокль чуть покрупнее театрального и стал осматривать простиравшуюся внизу за насыпью долину. Перепел был похож на полководца, высматривающего подходящее для генерального сражения поле. Неопределенно хмыкнув, он спрятал бинокль и дал команду спускаться. Макс, вероятно, воодушевленный находкой, побежал, набирая скорость, вниз по склону, перепеловское «Куда, дурак?» уже не могло его остановить, и, не добежав до конца совсем чуть-чуть, Макс вдруг оторвался от земли и, взмыв, пролетел метров двадцать по широкой параболе, грохнулся в траву, словно мешок с костями.

— … твою дивизию в… через колено! — разразился Перепел. — В «батут» вляпался, ботаник!

Мы быстро, но осторожно спустились, огибая ловушку. Макс лежал неподвижно. Когда мы подошли к нему, он вдруг приподнялся и сказал:

— Почему люди не летают, как птицы?

Эта фраза нас подкосила, я забыл, когда в последний раз так неистово хохотал, Перепел размазывал кулаком слезы по физиономии, а у Макса на лице лишь блуждала улыбка, слабое отражение нашего нервного веселья.

Зато всю оставшуюся дорогу до Мусорки мы были серьезны и сосредоточены, чуть ли не на каждом шагу тщательно обдумывая, куда поставить ногу. Тем более, что, когда мы добрались до Мусорки, ловушки стали попадаться гораздо чаще. В этом районе Зоны огромными холмами лежал строительный мусор, свезённый сюда словно из города, разрушенного землетрясением или бомбардировками, причём, судя по радиоактивному фону этого хлама, бомбардировки были ядерными. Между холмами сбивалась в стаи и ржавела та техника, на которой этот мусор свозили. По совету Перепела мы надели респираторы, чтобы не вдохнуть «горячую частицу». По длинной дуге мы обошли и холмы, кладбища грузовиков с автобусами и пошли вдоль канавы, на дне которой лежали навсегда оставшиеся несоединёнными канализационные трубы. По пути через Мусорку нам пару раз попались «лешачьи пальцы», штука недорогая, зато полезная, и ещё Перепел нашел какую-то хрень, похожую на слипшиеся в комок голубые спагетти, которую наш ведущий назвал «бабушкиным клубком». Возле чахлой осины, задумавшейся на самом краю канавы, засыхать до конца или нет, Перепел остановился.

— Вот там, на переходе к Сельхозмашу, — махнул он рукой вправо, — я эти «арбузы» и нашёл в распадке между холмами. А тут, как раз около деревца этого, под трубой заховал.

И он спрыгнул в канаву. Через секунду раздался такой заковыристый мат, что я сперва подумал, что Перепел попал в ловушку, и только спустя пару минут понял, что его заначку кто-то разграбил. «Ну что же, не повезло», — подумал я, совершенно не расстроившись, и спустился в канаву. Под трубой пустой темной пастью зияла довольно большая яма, вокруг которой и топтался Перепел, причитая: «Восемнадцать „арбузов“! Пятьдесят четыре тыщи!» Мне бросилось в глаза, что грунт, вынутый из ямы, сырой. От дождя? Я ковырнул его носком сапога, раз, другой. В глубине, куда дождевая вода не могла бы проникнуть, он тоже был сырой.

— Перепел, хватит ныть! Лучше посмотри сюда: земля сырая, значит, выкопали это все не так давно, буквально несколько часов назад. «Арбузы» тяжелые, значит, далеко с ними они уйти не могли. Подумай, куда они могли с добычей двинуть?

Надо отдать должное, Перепел моментально уловил мысль, хотя поначалу казался мне недалёким алкашом. Но в Зоне такие, видимо, не выживают.

— Дело говоришь, Серый! Недавно стырили и уйти далеко не могли, гады! Значит, либо перепрятали, либо потащили на продажу. Удобней всего уходить было бы по Трассе, но там на КПП заваруха какая-то, Жук говорил, могут быть проблемы. Если б уходили в обход, западнее, мы бы их встретили. В обход на восток, через Чернодол — далеко и слишком рисково. А стало быть, скорее всего, они «арбузы» не потащат за периметр, а сдадут их прямо здесь, в Зоне, в Шинке. Значит, в Шинок нам надо, на перехват! А ну за мной!

И мы устремились. Ни за что бы не подумал, что можно ходить по Зоне с такой скоростью, почти бегом. Но Перепел шёл очень уверенно, все опасности вовремя улавливал тренированным чутьём, одна-две шайбы — и граница ловушки найдена, и нам с Максом оставалось лишь стараться не отставать и идти за Перепелом точно след в след. Обойдя стороной какое-то индустриальное сооружение за высоким кирпичным забором («Ангар», — буркнул устремлённый к цели Перепел), мы вышли к Трассе и наткнулись на десяток людей в военных костюмах спецзащиты. Они были очень хорошо вооружены, в основном, «Абаканами», у одного из-за спины торчала снайперская СВДК, другой держал в руках пулемет «Печенег». Во главе колонны шёл здоровенный мужик метра под два ростом, один глаз у него был перевязан чёрной лентой. Они первыми заметили нас, вышедших из густого ольшанника, и синхронно направили стволы в нашу сторону.

— Всем стоять, руки за голову! — прозвучал громогласный приказ.

Я поначалу серьёзно испугался, представив, что от нас останется через пять секунд, если они дружно откроют огонь. Кто это может быть? Военные патрулируют Зону? Почему так далеко забрались? Что они с нами сделают: разоружат, скрутят, вытащат за периметр и на цугундер или прямо здесь шлёпнут?

Однако Перепел был спокоен. Он стянул с лица респиратор и сказал:

— Привет, Фара! Свои, не стреляй.

— Здорово, Перепел, старый пьяница! Ещё не гикнулся, Зона тебя побери? — ответил одноглазый и добавил, обращаясь к своим бойцам, — Отставить! Свои.

— Патрулируете, что ли, товарищ капитан? — поинтересовался Перепел, пожимая руку знакомому.

— Никак нет. Боевая операция.

— С кем воюете?

— Да, старатели на КПП блокировали группу «шакалов». Обложили с обеих сторон, но штурмовать сами не решаются, позвали нас на подмогу. Так что извини, поболтал бы, да некогда, спешим мы.

Перепел схватил за рукав разворачивавшегося Фару:

— Погоди, один вопросик всего! — и стал что-то шептать ему на ухо.

— Не, не видал. Нет, только двое заходили, Крокодил с Гориллой, нас на помощь кликнули. Все, прости, брат, спешим мы, — Фара одним движением могучего плеча стряхнул насевшего Перепела и зашагал вперёд по Трассе, за ним потянулись остальные бойцы.

— А можно мы с вами пойдём? — крикнул вслед Перепел.

— Идите, если хотите.

Мы зашагали вслед за отрядом.

— Это что за боевики? — поинтересовался я у Перепела.

— Это «броненосцы». Ну, есть такая артель старательская, «Броня». Вот они из неё.

— А Фара этот кто у них?

— Капитан, командир взвода. У них всё, как в армии: присяга, устав, звания. А с Фарой мы давно дружим. Я ему жизнь спас однажды, прямо из лап «вурдалака» вытащил на Сортировочной, — сказал Перепел и, понизив голос, добавил, — Я у него поинтересовался, не приносил ли кто в Шинок большой слам, «чугунные арбузы». Он говорит, что не приносили. Так что, возможно, эти гады там сейчас сидят.

Через десять минут в тихом уголке Мусорки — густой осинник, поляна с удобным поваленным деревом-скамейкой, старое кострище, неподалеку прогнувшая почву воронкой «чёрная дыра» — мы вчетвером колдовали над комутом Перепела. Информация оказалась запароленной. Сходу мы набрали «пудель», но в доступе было отказано. Система сообщила, что есть ещё две попытки, после которых доступ будет полностью заблокирован. Я, Перепел и Чашечка были сильно озадачены, однако Макс уверенно взял комут в свои руки.

— Нужно очень осторожно попытаться всё это взломать. Нужно понять, что он мог использовать в качестве пароля, — сказал Макс. — Например, он мог использовать своё имя или фамилию. Как его звали?

Перепел и Чашечка недоуменно переглянулись.

— А хрен его знает! Пудель и Пудель. Мы ж не лягаши, чтобы фамилию спрашивать.

— Та-ак. Ладно. У кого есть номер его комута? У меня база есть пиратская, можно по ней посмотреть.

Номер нашёлся у Перепела. Оказалось, что покойного Пуделя по паспорту звали «Виталий Чумиченко».

— Имя или фамилия? — думал вслух Макс. — Наверное все-таки фамилия. Попробуем… Чёрт! Не то. Одна попытка всего осталась! Что это ещё может быть? Любимое блюдо? Напиток?

— Водка — заорал вдруг Перепел. — Любимый напиток — водка! Водку попробуй набрать.

— Перепел, — сказал я, — ты только что спалил собственный пароль.

У Перепела так вытянулось лицо, что всем стало ясно — я угадал. Мы все дружно заржали.

— Нет, не думаю, что «водка», — сказал Макс. — Чаще всего это что-то, что нельзя забыть или перепутать. Имя, фамилия, важная дата… О! Дату его рождения нужно попробовать! Кто-нибудь знает, когда он родился?

— Я вспомнил! — сказал Чашечка. — Он пару месяцев назад день рождения отмечал. Только вот число я точно не помню… Кажется, это было сразу после «выхлопа». Да, в начале февраля сразу после выхлопа Пудель сходил в рейд, добыл хороший слам и проставился за день рождения. А «выхлопы» у нас в феврале были… сейчас гляну календарик… ага, седьмого и двадцать пятого. Стало быть, восьмого он сходил в Зону, а девятого мы пили. Точно, девятое февраля, пробуй!

— А год?

— Вот чего не знаю, того не знаю.

— Ну сколько ему исполнилось, когда вы отмечали?

— Да не помню точно… Кажется, круглая какая-то дата.

— Лет тридцать ему было, — вмешался Перепел. — Наверняка, тридцатник вы отмечали.

— Очень может быть.

— Ага, значит, если ему было тридцать, значит родился он… так, ну попробуем: 090286. Есть! Пароль принят!

Мы принялись копаться в том, что скачали. Записи кто кому сколько должен, личная переписка, фото с каких-то пьянок и прочий мусор нас не заинтересовали. Довольно быстро мы нашли голокарту Зоны с различными пометками. В районе Мусорки их было две: одна к востоку от Трассы в каком-то болоте, другая к западу около того самого «ангара». Последняя была гораздо ближе к разграбленной хованке Перепела, однако «болотная» была неподалеку от того места, где мы сидели. Перепел решил проверить обе метки.

Через жиденький перелесок мы вышли к болотцу, поросшему по краям мощной осокой и чахлым тростником. Поверхность болота была затянута густой зелёной дрянью, очень отдалённо напоминавшей ряску. Прямо из воды торчала высокая ржавая железяка вроде опоры ЛЭП. При приближении к болоту предупреждающе затрещал дозиметр.

— Осторожней, все водоёмы в Зоне сильно заражены, — сказал Перепел.

Мы стали обходить болотце по краю, пока не наткнулись на большую колоду, один конец которой уходил в трясину, другой лежал на берегу. Внутри она вся выгнила, и Перепел, присев, засунул в неё руку, пошуровал и вытащил наружу продолговатый брезентовый сверток.

— Вот и нычка пуделевская!

Перепел развернул брезент и обнаружил в промасленной ветоши автомат «Вепр» с подствольником и оптическим прицелом, четыре полных магазина к нему, пару «лешачьих пальцев», какую-то штуку, похожую на кусок сильно спутанной медной проволоки, и горсть матово-белёсых шариков размером чуть больше вишни.

— Ага, «пальцы», «фибула», «светлячки»… Ну что ж, неплохо, но пока арбузы наши не покрывает.

Перепел снял рюкзак, сложил весь слам в подвешенный к нему контейнер и сказал Максу:

— Этот автомат я себе возьму, он поновее, а свой тебе даю. А то с твоей пукалкой только ворон пугать.

Кряхтя он поднялся, вдел руку в одну лямку, в другую.

— Ну всё, потопали к Ангару.

Мы шли один за другим: Перепел, Макс, я, Чашечка. Почва под ногами мягко проседала, в воздухе пахло сероводородом, ржавчиной, сухой травой. Вдруг я почуял кое-что ещё.

— Перепел, навозом пахнет.

— Это кабаны! Оружие к бою.

Мы замерли с оружием в руках. В тростнике громко зашуршало, послышалось хрюканье, похожее на звук, который раздаётся, когда точишь нож об оселок, высунулась мерзкая кабанья морда с торчащими из пасти во все стороны огромными клыками: просто какая-то саблезубая свинья! Зверюга напала на нашу колонну с тыла, и первой её жертвой стал Чашечка: кабан кинулся на него, но старатель успел увернуться так, что кошмарные клыки не разорвали его, а лишь оставили царапину на бедре, правда довольно глубокую. На ногах Чашечка не устоял, упал навзничь. Мы принялись одновременно палить из трёх стволов. В ответ раздался оглушительный визг, кабан ломанул обратно. Были слышны звуки убегающего прочь крупного животного, ломящегося через тростник.

— Ни фига себе! — удивился я. — Это мы его втроём не смогли завалить!

— Отож! Кабаны ужасно живучие. И это ещё молодой подсвинок попался. Хорошо, что один. Было бы стадо, порвали бы нас в минуту.

— Может, не пойдём дальше? — заосторожничал Макс.

— Не ссы, желторотик. Без риска слама не бывает, — успокоил его Перепел и обратился к Чашечке, — Ты как там, браток? Живой?

— Живой. Поцарапала меня только эта свинья паршивая.

— Сейчас помогу, перевяжу.

Перепел снял рюкзак, достал аптечку и стал оказывать первую помощь сидящему на земле Чашечке. Довольно быстро на ноге у него оказалась тугая белоснежная повязка.

— Ну вот и всё, — сказал Перпел и поднялся, ловко прихватив лежавший рядом «калаш» Чашечки. — Вот ты и отпрыгался, крыса.

Обезоруженный Чашечка моментально побледнел и захрипел:

— Не убивай, Перепел! Не убивай меня! Зона тебе не простит!

— Не бойся, я тебя не убью. Я тебе даже оружие дам. Только не сейчас. А сейчас давай руки — вязать буду.

Чашечка послушно протянул руки, и Перепел ловко связал их тонким, но крепким синтетическим шнурком.

— Сволочь ты, Перепел! Решил на мне патроны сэкономить? Я ж по-любому без оружия и со связанными руками сгину в Зоне.

— Не сгинешь, если повезёт. И будешь знать, как честных старателей шантажировать. Слушай внимательно: мы сейчас уходим, а ты ещё пятнадцать минут торчишь тут. Потом иди к Трассе. Там напротив Ангара остановка старая. В углу будут лежать пистолет и нож. Но если ты, падла, сразу за нами пойдёшь, если попытаешься нас выследить, я в тебе дырок понаделаю, как в «лунном сыре». Клянусь Зоной!

Оставив Чашечку скрипеть зубами от бессильной злости, мы быстро пошли прочь.

— А почему он Чашечка? — спросил Макс.

— Да ему когда-то колено прострелили, а он его умудрился «газированной глиной» залечить. И хвастал потом, типа «Мне Зона новую коленную чашечку дала». С тех пор его и прозвали.

— Слушай, — поинтересовался я у Перепела, — а на что это Битюг намекал, дескать, знаем мы, откуда оружие и патроны у «Брони»?

— Известно на что. Правительство их снабжает.

— Чьё правительство?

— Да хрен его знает! Наше, наверное. Или, может, российское. Но не Запад точно, оружие у них всё нашенское. Вот у «Вольницы» стволы натовские, им, видать в евро плотят.

— А что за «Вольница»?

— Да ещё одна артель. Их даже поболе будет, чем «броненосцев», только у них армейщины нет такой, всё шаляй-валяй. Разгвоздяи те ещё. Но зато вольных старателей не зажимают, как «Броня».

— А зачем правительству или западникам сталкеров поддерживать?

— Старателей, не сталкеров.

— Ну, старателей.

— Затем, что Зона — это огромный бизнес, и слам, который мы таскаем, и вояками используется, и яйцеголовыми и ещё хрен знает кем. Мы его барыгам за гроши сдаём, а они потом в десять раз дороже перепродают, а те — в двадцать и так далее. Деньги бешеные. А кроме старателей, больше никто в Зону не полезет, ни добровольно, ни по приказу. И все хотят тут своих людей иметь, свою долю слама получать. Потому и поддерживают.

— Ещё учёные в Зону добровольно ходят, исследователи, — встрял в беседу Макс.

— Учёные? Ну да, база ихняя на «Янтаре». Только они тоже охотно у старателей слам берут. И цену дают хорошую.

За разговором мы и не заметили, как дошли до Трассы. Перепел честно оставил пистолет и нож там, где когда-то была остановка, и её бетонный козырек всё ещё стоял. Затем мы направились к странному зданию, которое Перепел называл «Ангаром». К нему вело ответвление от Трассы, проходившее через большие ворота со звёздами, такие обычно были на советских военных объектах. Ныне одна створка была сорвана и погнутая валялась во внутреннем дворике. В глубине виднелся вход в какое-то просторное здание, построенное, видимо, для разгрузки-погрузки неких контейнеров, которые когда-то подвозили по Трассе, а в «Ангаре» перегружали в вагоны и на платформы, чтобы по узкоколейке транспортировать дальше на загадочный «Сельхозмаш». Сквозь обвалившуюся местами крышу внутрь попадало немного света, и в полумраке угадывались очертания товарных вагонов, во дворе валялся пустой контейнер, с которого уже почти полностью облупилась бордовая краска.

— Внутрь нам не надо, хвала Зоне, — сказал Перепел. — Наше место правее Ангара.

— А что там внутри? — спросил Макс.

— Да что угодно может быть. «Кукловод», например. Или «вурдалаки». Или… Тьфу ты! Вот я старый дурак: сам каркаю! Всё! Заткнулись и пошли.

Мы пошли вдоль высокого кирпичного забора. В одном месте кладка была разрушена, и когда мы проходили мимо, я краем глаза заметил какое-то движение. Я остановился и, вглядевшись, понял, что по двору ангара ковыляет какой-то сталкер, больше похожий на бомжа. До меня донесся запах падали.

— Перепел! — негромко окликнул я.

— Ну что ещё?! — повернулся он.

В ту же секунду раздался пистолетный выстрел. Пуля щелкнула по стене рядом с проломом. Непонятный сталкер шёл в нашу сторону странной походкой, раскачиваясь из стороны в сторону. Правая рука с пистолетом была вытянута вперед.

Мы тут же присели, укрываясь за забором, и я крикнул:

— Не стреляй, свои!

— Не кричи, — буркнул Перепел, доставая автомат. — Всё равно не докричишься.

Он чуть высунулся из-за края пролома и дал очередь. Я не сомневался, что он попал в стрелявшего: тот сильно пошатнулся от ударивших в грудь пуль.

— Он что, в бронежилете? — недоуменно спросил я.

— Это зомбак. Ему в башку стрелять надо, — ответил Перепел и, глядя в оптический прицел, дал две короткие очереди. Обе они достигли цели, и голова «зомбака» разлетелась словно тыква, по которой долбанули бейсбольной битой.

— Так это был зомби, да? — у Макса загорелись любопытством глаза. — А можно поближе на него взглянуть?

— Нельзя. Если тут зомби появились, значит, он может быть рядом.

— Кто — он?

— «Кукловод»! В Зоне мозги спекаются, либо если тебя он забрал к себе в свиту, либо если ты под «Останкино» попал. Но «Останкино» отсюда далеко, значит — это он. Ходу отсюда!

— А что такое «Останкино»? — продолжал донимать вопросами Макс.

— Хреновина такая в глубине Зоны, с большими антеннами.

— А! Это, вероятно, бывший центр РЛС, радио-локационного слежения!

Шагая за Перепелом, мы вошли в высокий березняк и, ступая по толстому многолетнему слою палых листьев, добрались до поляны абсолютно круглой формы, словно на неё приземлялась летающая тарелка метров двадцати диаметром. По поляне бродили странные существа: пухлые бесформенные тела, состоящие из сплошных бугров и складок, держались на тонких суставчатых лапах, как у краба, огромные выпуклые глаза двигались не синхронно, как у хамелеона, обиженно кривились маленькие, но зубастые пасти.

— Что за уродцы? — спросил я.

— Это «бяшки», — ответил Перепел.

— Это псевдоовцы, — одновременно ответил Макс.

— А почему «псевдо» и почему «овцы»?

— Некоторые ученые, — заговорил Макс тоном диктора с канала «Дискавери», — полагают, что «псевдоовцы» — результат мутации обычных овец, оказавшихся в Чернобыльской Зоне. Однако псевдоовцы, как и псевдособаки и многие другие представители здешней фауны не являются мутантами в точном значении этого термина. Скорее, следует говорить о новых биологических ви…

— Хватит трепаться, ботаник! — оборвал его Перепел. — Наша задача — перестрелять всех «бяшек» издали, близко не подпускать: у них копыта очень острые, опасные.

Макс меня удивил своими познаниями. Надо же — «псевдоовцы»! Являлась ли приставка «псевдо-» для овец трагедией, или же им так было лучше — этого я не знал.

И мы начали охоту на «бяшек». Перепел и Макс били короткими очередями, я палил картечью, когда кто-нибудь из панически метавшихся по поляне животных, приближался к нам. Однако в самый неподходящий момент, когда сразу три крупных «бяшки» ломанулись прямо на нас, у меня закончились патроны в магазине. Макс стрелял в одну, Перепел — во вторую, а третья сходу врезалась в меня и сбила с ног. Она встала прямо надо мной, отвратительная морда нависла над моим лицом, я чувствовал отвратительную вонь из её пасти… Меня спас Перепел, выпустивший очередь по твари, которая взвизгнув, захлебнулась собственной кровью, зашаталась и повалилась на меня тяжеленной тушей. С большим трудом я выбрался из под неё.