Pola Negri

Memoirs of a Star

Пола Негри, 1930 — Александр Васильев, Москва, 2007. Фото Джеймса Хилли

Верно выбранный псевдоним и правильно составленный гардероб, положенный на яркую легенду еще при жизни — секрет успеха звезды немого кино Полы Негри. Подобно многим красавицам и знаменитостям начала ХХ века, Пола тщательно скрывала свой возраст, очевидно, пытаясь найти эликсир вечной молодости. Ей, увы, не нравилась дата ее рождения, и она придумала запоминавшуюся и вымышленную дату: «Я родилась в последний день прошлого века,» — любила повторять она. Но как бы заманчиво и выигрышно не выглядела дата 31 декабря 1899 года, это не соответствовало истине. Она родилась в Польше под именем Аполонии Барбары Халупец, в местечке Липно 31 декабря 1894 году в семье словацкого эмигранта-жестянщика Ежи Халупца и Элеоноры Келчевской, тщетно выдававшей себя за наследницу польских королей. В таком случае, брак жестянщика и аристократки голубых кровей был бы полным мезальянсом. Итак, отец будущей актрисы за революционную деятельность был сослан в Сибирь в 1902 году. Вскоре Поля с матерью переехали в Варшаву, где она поступила в балетную школу. Там они встретили давнего друга матери Каземира Гулевича, выходца из старинной западно-белорусской шляхетской фамилии. Он стал покровителем Полы и помогал ей всю свою жизнь. Туберкулез помешал девочке танцевать, но, видя ее талант, мать отдает девочку в драматическую школу. Изначально в семье Халупец было трое детей, но двое скончались во младенчестве, и Поля воспитывалась одна. Аполония Барбара Халупец умно и заблаговременно выбрала себе сценический псевдоним Пола Негри, по имени популярной в начале ХХ века итальянской поэтессы Ады Негри. Она сохранила лишь домашнее имя Поля, уменьшительное от Аполонии, в первой части псевдонима, который принес ей позднее мировую славу.

Так как детство актрисы прошло в Царстве Польском, бывшем в то время частью Российской империи, по-русски она говорила очень хорошо, хоть и с легким польским акцентом, что естественно. Сохранились записи русских романсов в мелодичном исполнении Полы Негри, обладательницы глубоко сопрано, близкого к меццо.

Следующая глава жизни Полы перенесла ее на Варшавскую сцену, где в 19 лет она дебютировала в восточном представлении «Сумурун». Ее уже фотографировали и печатали на фотооткрытках, то есть выделяли из тысячи претенденток на звездность. На сцене в Варшаве юную и сексуальную Полу заметили кинопродюсеры немого кино, и в 1914 году она снялась в фильме «Раба страстей, раба порока». После событий 1917-го Полу Негри, уже популярную варшавскую актрису, увидел эмигрант из России, киевлянин Виктор Туржанский, муж знаменитой русский кинозвезды Натальи Кованько, и в 1918 году снял ее в фильме «Суррогаты любви». Следует отметить, что о любви молодая актриса знала к тому времени немало. После успешной премьеры этого фильма, Аполония вышла замуж в 1919 году за польского графа Евгения Домбского. Этот брак продлился два года и был неудачным. Граф был состоятелен и влюблен, но семья мужа не приняла молоденькую актрису неизвестного происхождения. После успеха в Варшаве, где актриса успешно снялась в десятке немых фильмов, последовал Берлин и первые съемки в немецком немом кино. Туда она отправится вместе с Виктором Туржанским. Этот период продлится до 1923 года и памятен двадцатью семью картинами немого кино, в которых снялась Пола. Ее роли были часто в стиле «страдающая вамп», в период женской эмансипации подобное амплуа было редким и оплачивалось высоко. В Берлине она работала со знаменитым режиссером Максом Рейнхардтом и даже снималась в фильмах гениального Эрнста Любича, сыгравшего важнейшую роль в ее судьбе. Это было прекрасным началом долгой кинокарьеры. Пола была музыкальна, свежа, пластична. Ее яркая внешность напоминала библейскую, что впоследствии дало повод для подозрений со стороны нацистов, когда она вновь приедет в Германию в 1930-е годы. Пола Негри быстро овладела немецким языком, возможно, потому что с детства знала кроме польского и русского еще и идиш, либо просто понимала его. Тем более что происхождение ее матери Элеоноры Келчевской так и осталось загадкой.

Именно с Эрнстом Любичем Пола Негри в 1923 году отправилась в Голливуд, где подписала контракт со студией Paramount. Следует отметить, что первые успехи Полы на экране были связаны с новым течением в мире искусства — кубизмом. В моду вошел новый тип красоты — дамы с рублеными, не очень женственными, а скорее геометрическими фигурами. Кроме сцен танца живота в кинопостановке «Сумурун», актриса редко раздевалась в кино. Ее скорее укутывали в экзотические меха, она снималась в крупных шляпах геометрических форм, тюрбанах и модных по окончании Первой мировой войны низких налобных повязках, имитировавших бинтование ранений в голову. Она часто украшала себя колкими перьями хохолка цапли. Ей шел песец, мех шиншиллы, горностай. Но самой геометрически выраженной частью ее внешности было лицо с полу-славянскими, полу-иудейскими чертами, с выпуклыми скулами, модными в 1920 году. Подобный кубический тип лица был и у Асты Нильсен, знаменитой датской дивы немого кино. Но мода изменчива, она быстро меняет свою траекторию, и типаж Полы Негри к середине 1920-х годов вышел из моды. Ей пришлось продумывать новую форму лица и закрывать его набриллиантиненными локонами, стараясь придать ему более узкую и вытянутую кукольную форму.

В макияже Пола Негри часто пользовалась глубокими темными тенями, характерными для образа женщины-вамп, выбеливала лицо и нередко рисовала себе пикантную мушку — то над губой, то у глаза. Но главным ее «изобретением» был красный лак для ногтей. Введение его в моду в 1920-е годы в Голливуде, как правило, приписывают именно Поле Негри. Красные, или окровавленные, как говорила сама актриса, ногти были важным элементом образа женщины-вамп, кого часто играла героиня этой книги. Особенно запоминающимся костюмом Полы Негри был ее образ русской царевны Федоры в фильме «Москвичка» 1928 года, где она появилась в высоких сапогах-казаках из кожи белого цвета на каблуках, песцовой шубке в русском эмигрантском стиле с шапкой из меха белого песца. Этот головной убор потом повторила Джеральдина Чаплин в фильме «Доктор Живаго» (1965) и Барбара Брыльска в фильме «Ирония судьбы, или С легким паром» (1976), что ввело подобный зимний головной убор в моду. Следует отметить, что Поле Негри также приписывают соперничество или даже вражду с Глорией Свенсон, другой голливудской дивой, американкой с европейским корнями. Обе были притчей во языцех, хедлайнерами модной кинопрессы, миллионершами и кинозвездами, известными своими любовными похпждениями. Одним из мужей Полы стал грузин из Батуми, самозванный «князь» Сергей Мдивани (1903–1936). Брак продлился 4 года, начался гламурно в 1927 году и окончился печально в 1931-м. Братья Мдивани, дети грузинского офицера царской армии, а их было пятеро — три брата и две сестры, попали в эмиграцию через Константинополь и самолично провозгласили себя князьями, так как это было очень модно в те годы. Атлетически сложенные, любившие конный спорт наездники, спортивные плейбои с кавказской внешностью, они отличались обходительными манерами и были известны рекордным количеством браков со знаменитыми и богатыми дамами в США, тем самым создав себе прозвище «женящихся Мдивани». Среди их жертв была и Пола Негри, богатая, успешная и верившая в искренние чувства молодого мужчины. Известен анекдот той поры: отец самозванных князей, Захарий Мдивани, любил повторять, что он единственный, кто унаследовал титул от своих детей. Но Пола либо не знала о подлоге с титулом ее молодого грузинского мужа, либо была сама соучастницей. К аристократам ее тянуло, как, впрочем, и ее конкурентку, Глорию Свенсон, ставшую однажды французской маркизой де ла Фалез де Кудрэ. Как бы то ни было, но после первой брачной ночи с «грузинским князем» Пола сообщила журналистам, что это ее настоящий брак по любви.

До этого брака Пола даже была помолвлена в Голливуде с Чарли Чаплиным, но предпочла красавца и звезду немого кино Рудольфа Валентино. Его слава в ту эпоху была всеобъемлющей. Валентино, бывший исполнитель танго, попал в кинематограф благодаря помощи всемогущей звезды немого кино, уроженки Ялты, Аллы Назимовой и был кумиром публики в 1920-е годы.

Научно-технический прогресс в искусстве и появление звукового кино жестко ударил по карьере всех голливудских звезд иностранного происхождения и даже по американских актеров, чья дикция или мелодика речи были не поставлены педагогами-речевиками. Так, в одночасье, великая звезда немого кино Пола Негри вдруг оказалась обладательницей забавного польского акцента. Ее акцент стал резать слух, и количество предложений к 1930 году резко сократилось. Конечно, такая участь постигла не только Полу, кино выбило из колеи и американок Глорию Свенсон, Клару Боу, Мэй Мюррей, русских актрис Ольгу Бакланову, Аллу Назимову и латиноамериканцев Раймона Наварро и Долорес дель Рио. Этот драматический поворот событий прекрасно показан в знаменитом голливудском мюзикле «Поющие под дождем» с Джином Келли и Дебби Рейнольдс в главных ролях. Прогресс в кино и приход звука больно ударил по американской кинокарьере Полы Негри, но на этом ее несчастья не закончились. Ее любимый грузинский муж Серж Мдивани резко потерял интерес к своей супруге в 1929-м, после биржевого краха на Уолл-стрит в Нью Йорке. Пола лишилась в одночасье всех своих сбережений — огромной суммы в 5 миллионов долларов, а также прославленного голливудского особняка в Беверли-Хиллз, замка в Рей-Серенкуре недалеко от Парижа и даже виллы на Французской Ривьере.

Перед лицом банкротства Пола Негри была рада принять предложение немецких коллег и отправиться на съемки в Германию, переживавшую канун рождения нацистской диктатуры. Главным аргументом в пользу возобновления немецкой карьеры была лояльность к Поле Негри немецкого зрителя, ее знание немецкого языка и мощная американская рекламная компания 1920-х годов, прославившая Полу на весь мир, как одну из самых значимых артисток немого кино. Новая глава в ее жизни началась неплохо. Премьеры фильмов окрылили Полу, и поговаривают, что ей симпатизировал сам фюрер после 1933 года. Циркулировали упорные слухи об их любовной связи, которые Пола Негри не только отвергала, но даже выиграла процесс против французского журнала, обвинившем ее в этом. Гитлеру нравились иностранные актрисы немецкого кино. Он благоволил к уроженке Тифлиса Ольге Чеховой, урожденной Криппер, ему нравилась шведская кинодива Зара Леандер и, конечно, жизнерадостная венгерская примадонна Марика Рёкк. А присутствие в нацистском Берлине Полы Негри стало бы красивым дополнением к этой драгоценной киноколлекции. Думается, что Полу устраивали и гонорары, и фильмы, и возможность полноценно работать. Но неясность с происхождением матери привлекла пристальное внимание к происхождению Полы самого Геббельса, который видел в актрисе еврейские корни, а в 1930-е годы это могло было грозить серьезными репрессиями и даже концлагерем. Поле Негри даже запретили сниматься в Германии, но ей удалось как-то обелить себя и отделаться легким испугом. Сам Адольф Гитлер отменил приказ своего министра пропаганды Йозефа Геббельса, но нацистская диктатура, естественно, ничего хорошего творческим людям не предвещала. Все же Пола снялась в Германии в эпоху нацизма в 8 кинокартинах, чаще всего в ролях русских аристократок.

Позже Пола Негри приняла верное решение и с началом военных действий вернулась в Голливуд в 1941 году, но прежнего успеха уже не добилась. Иные лица, типажи и сюжеты волновали американского зрителя в 1940-е годы. Предложений сниматься стало меньше, да и внешний типаж Полы не походил на востребованный временем стиль. Это время поющих див, вроде Дины Дурбин, Джуди Гарленд, Джинджер Роджерс, или роковых женщин, таких как Марлен Дитрих, Хеди Ламарр или Вероника Лейк. В 1943 году Пола снялась в комедии «Привет, Диддл-Диддл!» в эпизодической роли. В начале 1950-х она упустила шанс сыграть в фильме «Бульвар Сансет», где ей очень подошла бы роль стареющей и подзабытой звезды немого кино, мечтающей о возвращении на экран. Эту роль, вместо отказавшийся Полы, сыграла ее прежняя соперница Глория Свенсон и сделала это великолепно. Несмотря ни на что, кинокарьера Полы Негри продолжалась с перерывами, иногда очень значительными до 1964 года. Ее последним появлением на экране стал фильм «Лунные пряхи», не имевший большого успеха, и роль Полы была не главной. На пресс-конференции перед съемкой этого фильма она появилась перед камерами папарацци со своим партнером по картине — гепардом, чем произвела необычайный фурор.

Работа над книгой воспоминаний, которая лежит перед вами, явно скрасила последние годы жизни Полы. Она переехала в Техас, поселилась в Сан-Антонио и вела довольно замкнутый образ жизни. Кино осталось в прошлом, а каждодневная рутина пенсионерки давала ей весьма ограниченные жизненные радости. Она завещала свои архивы и личные вещи университету города Сан-Антонио и тихо скончалась в больнице 1 августа 1987 года. Уход этой яркой звезды немого кино не вызвал сильного резонанса в мировой прессе — уж слишком долго она не снималась…

В 1993 году польский режиссер Януш Юзефович загорелся идеей обессмертить красочную жизнь этой звезды в спектакле. Этот известный мюзикл потребовал 20 лет, чтобы технически реализовать проект в видео 3D. Для воплощения идеи были приглашены хореограф Барбара Деска и художник по костюмам Мария Бальцерек. Мировая премьера мюзикла под названием Polita прошла в 2011 году в небольшом польском городе Быдгощ. Полякам этот мюзикл очень понравился, но особенно большой успех он имел в 2014 году в Петербурге и Москве, где выдержал много успешных представлений на сцене Театра Российской армии.

Я была маленьким лебедем и скользила где-то сквозь густую, насыщенную зелень, но вот где именно, совершенно непонятно. Может быть, на пруду в Саксонском саду — огромном парке в центре Варшавы. Или в лесной чаще в окрестностях города Липно. Или в бархатном полумраке огромной сцены варшавского Императорского театра. Откуда-то сверху, из невообразимой вышины, мне озаряли путь снопы яркого света — то ли солнечные лучи, пронзавшие кроны сосен, то ли постоянно следовавший за мной луч театрального прожектора. Да только какая разница? Не все ли равно? Ведь я все кружусь и кружусь, выбрасывая ногу вперед и возвращая ее назад; я вращаюсь вокруг своей оси, ни на йоту не сходя с начальной позиции. Первое фуэте, второе, третье… — я же лебедь, Лебедь! — тридцатое фуэте, тридцать первое, тридцать второе фуэ… И вдруг — голос: «Пола, пора вставать! Уже пора, Пола! Слышишь? Скорей, надо выходить. Ведь почти шесть!» В окружавшую меня тьму протянулась рука, она нежно тормошила меня, перенося через мириады световых лет в унылый, тусклый, серый мир раннего варшавского утра. Поморгав, я открыла глаза, вгляделась в прекрасное лицо своей матери. В бледном свете обычного, хмурого дня на нем пролегли тени, и уже ясно, что яркого, сверкающего восхода солнца сегодня не будет. Правда, в центре маминых голубых глаз трепетали крошечные огоньки, это отражался единственный источник света в комнате — маленькая вотивная свеча перед образом Ченстоховской Божией Матери.

Я поднялась, умылась ледяной водой, которую мама уже принесла от колонки во дворе. Мы очень спешим, и нет времени подогреть ее. Позже, уже в театре, в гримерной, я включила горячую воду, с наслаждением умылась под теплыми струями. О, театр! Сегодня, должно быть, самый счастливый день в моей жизни. Но тут я увидела, как мама старается разгладить ненужную складку на своем поношенном платье, и сразу все поняла: ведь на самом деле там нет никакой складки. Я ни разу не видела, чтобы мама плакала. Вместо этого она начинала разглаживать невидимую складку на платье… Или улыбалась. В Липно, где я родилась, мамина улыбка была всем знакома, да и как иначе: зарождаясь, подобно жаркому огоньку, она растекалась по всему ее лицу, заполняя собой даже мельчайшие морщинки вокруг глаз. Костюм, который мне нужно надеть для представления, висит на крючке, прямо на стене. У нас дома нет ни платяного шкафа, ни гардеробной: мы вешаем всю одежду на вбитые в стену гвозди. Из-за этого наша небольшая комната на чердаке всегда выглядит так, будто мы вот-вот отправимся куда-то в путешествие, да только мы никуда не уезжаем. «Теперь все изменится», — подумала я. Ведь я уже зарабатываю деньги, выступая в балете, поэтому теперь все совершенно точно изменится. Для девятилетней девочки месячное жалованье в пять золотых рублей (около десяти американских долларов[5]) — это очень немало, вполне достаточно, чтобы мир вокруг изменился! Я даже собралась подбодрить маму, поделившись с нею своей радостью, однако решила смолчать, завидев тихую грусть на мамином лице. И ее сегодняшняя печаль не имела отношения к недостатку денег…

Мутный серый свет пасмурного октябрьского утра вливался через наше единственное окно, затмевая собой возникшее было чувство просветленности, исходившее от лампады перед образом Девы Марии. Она — королева Польши, наша заступница и покровительница, она — источник не меньших чудес, чем происходят в Лурде. И лишь она одна способна спасти нас от царской власти.

Три года назад мы с мамой взбирались по крутым ступеням, которые вели из нашего района в более богатые кварталы Варшавы. Эта часть города раскинулась во всей своей барочной красе на природной террасе, что возвышалась над набережной Вислы. В то утро нам согревали спины жаркие лучи солнца, вставшего над Прагой, варшавским районом на восточном берегу реки. Для начала паломнической процессии ожидалась прекрасная погода.

Люди со всех концов Варшавы заполнили Замковую площадь. Толпа такая плотная, что нельзя двинуться ни вперед, ни назад. С самого верха высокой колонны в центре площади ее благословлял король Сигизмунд, осеняя всех крестом в правой руке. Под куполом колокольни костела Святой Анны уже раздавался торжественный колокольный звон. Но как мы с мамой ни старались пробиться внутрь этой церкви, все было напрасно. Казалось, что даже на коринфских колоннах ее портала и на самом портике было черным-черно от верующих. Так важно было для всех, чтобы архиепископ дал им свое благословение перед началом паломничества.

Мне всего шесть лет, поэтому я мало что могла увидеть, разве что рубахи кругом да бока пришедших, исполненных радостью и духовным стремлением. Вдруг меня подхватили чьи-то руки, какой-то рослый мужчина водрузил меня к себе на плечи. Все вокруг засмеялись. Даже моя мать улыбнулась, хотя ни на секунду не ослабляла усилий, чтобы пробиться поближе ко входу в церковь. А я была в полном восторге от вида, открывшегося мне с высоты. Я теперь могла обозреть все вокруг: и сам костел, и короля Сигизмунда на колонне, и здание королевского дворца, и фасады выходивших на площадь старинных домов, покрашенных кремовой, бежевой и желтой краской, с покатыми крышами из розовой черепицы. Тут распахнулись двери костела, и перед всеми появился старый-престарый архиепископ. Его все очень уважали, и толпа тут же стихла, охваченная чувством почтения, смирив свое радостное возбуждение. Все сразу сняли шляпы, и меня ссадили на землю. Все в огромной толпе, с охами и вздохами, опустились на колени, после чего воцарилась полная тишина и стал слышен дрожащий, старческий голос священника, который благословлял нас, желал счастливого пути и божьей помощи в нашем святом паломничестве. Это означало, что официально началось паломничество в Ченстохову[6]. Все поднялись с колен с не меньшей радостью в душе, чем прежде, хотя теперь у этого чувства возникло иное качество: это была радость душевного спокойствия, умиротворенности, а не общая взбудораженность, которая только что чаще всего выражалась в бурном, безудержном хохоте.

Дрожащей рукой архиепископ поднял золотой пастырский жезл, увитый алыми лентами. Толпа тут же расступилась перед ним, и он пересек всю площадь, ведя за собой процессию по улице Краковское предместье. Сразу за ним шествовали священнослужители в белых, обшитых кружевами одеяниях, они размахивали кадилами, украшенными драгоценными камнями. Дальше шли мальчики-хористы, которые держали ярко расписанные транспаранты, прославлявшие Непорочное Зачатие и возвещавшие об Успении Пресвятой Девы. Следом двигались еще и крепкие молодые люди, они несли скульптурные изображения Мадонны в восхитительных одеяниях, похожие на огромных кукол, и я даже мечтала поиграть с ними. Кстати, я снова смогла все разглядеть благодаря своему безвестному кавалеру, который снова посадил меня к себе на плечи. Мама поглядывала на меня, нерешительно улыбаясь. Она обычно проявляла куда бо́льшую осторожность при общении с незнакомыми людьми, однако в этот раз ее успокаивал религиозный характер нашей процессии. Хор шел далеко впереди нас и пел церковные гимны, и их подхватывали остальные паломники, но до нас они долетали будто эхо из разных частей процессии, а затем эти же гимны слышались откуда-то позади нас. Когда я оглянулась, то увидела бесконечную людскую толпу до самого дальнего предела. Когда я вспоминаю, как впервые ощутила великолепие большого города, так сильно отличавшегося от сельского пейзажа в окрестностях моего Липно, где я родилась, в памяти возникают образы того дня и процессии, двигавшейся по улице Краковское предместье. Вокруг высились дворцы и храмы, там и университет, и здание правительства, и костел Святого Креста, где замуровано в колонну сердце Шопена. Правда, в моем тогдашнем возрасте, пожалуй, более важным казалась улица, где продают кофе мокко и сбитые сливки… Конечно, я видела все вокруг — и мрамор, и скульптуры, и колонны, и песчаник, и известняк, однако я могла с наслаждением думать только об одном — какие на этой улице пирожные! И еще — какая же я голодная! С прошлого вечера мы с мамой еще не имели ни крошки во рту. Мама исповедалась и причастилась, а потому самым решительным образом была настроена на то, чтобы наше паломничество началось в состоянии благодати. Правда, я в тот год еще не приняла первое причастие, однако мама решила, что и мне будет не вредно пребывать в таком же состоянии. Ведь нам нужно было просить Мадонну о таком, что было куда важнее, чем какая-то там еда… Я понимала, что Она конечно же обязательно поможет нам. В такой прекрасный день просто никак нельзя было отказать нам с мамой в совершении любого чуда.

Маленькие костры, которые мы разводили по вечерам прямо под открытым небом, когда останавливались на ночлег, не могли притушить звездное сияние августовского неба. Местные крестьяне из деревень по пути в Ченстохову охотно давали нам поесть и попить, приглашали на ночлег, как будто надеялись, что благодаря этому какая-то часть священной сути нашего паломничества перейдет и на них.

Наконец мы дошли до Ченстоховы, завидев уже издали знаменитый монастырь на Ясной горе. Его основал в XIV веке король Владислав, в нем жили монахи из ордена паулинов. Монастырь этот, стоявший на холме, на крутом берегу над рекой Вартой, был куда больше похож на крепость, чем на святое место.

Паломничество завершилось грандиозной мессой в монастырском храме. Над алтарем был священный образ Божьей Матери, который, как считается, писан рукой самого святого Луки, а под иконой — различные костыли и прочие предметы, в доказательство того, какие чудеса здесь совершались. Мама, встав на колени, потянула меня за собой, чтобы я тоже была коленопреклоненной. Она яростно зашептала: «Молись, дорогая моя девочка! Молись изо всех сил, чтобы Матерь Божья вернула нам твоего отца!»

Я не видела отца почти год до этого, когда вся моя жизнь перевернулась. В то утро к нам пришли русские солдаты, чтобы арестовать его. Как только моя бабушка поняла, что происходит, то вывела меня прочь из комнаты, и я по-настоящему запомнила лишь одно — сапоги этих солдат: до чего же они были начищены, как они сверкали. В нашем городке это большая редкость, ведь почти все улицы были пыльными и грязными, поэтому с тех пор для меня начищенные до блеска сапоги — зловещий признак…

Тогда мы еще жили в Липно, небольшом городке Варшавской губернии, неподалеку от тогдашней границы с Германией. Первые пять лет моей жизни мой дом был там, и это единственный уютный, хороший дом, который я знала в последующем на протяжении долгого времени. Я была третьим ребенком у родителей, Ежи и Элеоноры Матиас Халупец, а родилась в канун нового века — 31 декабря 1899 года[7]. Назвали меня Аполония, в честь матери отца, которая и стала моей крестной.

К моменту, когда я родилась, первый ребенок родителей уже умер, а моя сестра Фелиция вскоре тоже отошла в мир иной: она погибла в результате приступа коклюша, который в ту пору еще был очень серьезной болезнью и его не умели лечить. Я оказалась единственной выжившей из троих детей, и поскольку мое здоровье было слабым, меня всячески оберегали, невероятно любили, постоянно следили за мной. Наш дом был наполнен счастьем, а мама не переставала рассказывать мне, как все случилось у них с папой — это была любовь с первого взгляда. Что ж, любовь-то, может быть, и с первого взгляда, однако это яркий пример притяжения противоположностей… Мои родители были совершенно разными во всем — и физически, и по внешности, и по происхождению. Девичья фамилия мамы — де Келчевская. Она родилась в городе Брдув в семье обедневшего аристократа, которой прежде принадлежали огромные земельные владения. Но они утратили бо́льшую их часть после того, как Наполеон потерпел поражение, так как польские аристократы были на его стороне, выступая против России, своего традиционного врага и завоевателя. В юности Элеонора де Келчевская упустила немало возможностей удачно выйти замуж и разумно устроить свою судьбу. Ее родители умерли, когда ей исполнилось двадцать два года, и она решила отправиться в Варшаву, взяв с собой небольшое наследство. В Варшаве жили две ее замужние сестры, они постоянно требовали от мамы найти себе подходящего мужа, пока не поздно: ведь ни внешность, ни наследство, как они предупреждали, не вечны. Но мама, видя их удобные, тщательно выстроенные замужества, в которых не было ни грамма любви, лишь улыбалась своей, всем известной, загадочной улыбкой и продолжала жить весело, поступая по-своему. Тогда у нее еще имелось достаточно средств, чтобы позволить себе в известной мере независимое существование. Жизнь в большом городе была восхитительной и предлагала немало приятного и радостного, поэтому Элеонора не собиралась никуда торопиться и не хотела отказываться от нее ради какого-то мужа, только если не окажется тот, кто был ей нужен.

В конце концов она его встретила, когда ей исполнился тридцать один год. Человек этот был на десять лет моложе, и если сестры прежде настойчиво требовали от нее выйти замуж за кого угодно, то теперь они еще громче и истеричнее были против, чтобы она связывала свою судьбу с Ежи Халупецом… Он ведь даже не поляк по национальности, приехал в Польшу из Словакии, причем у него явно было немало цыганской крови: достаточно увидеть его курчавые черные волосы, оливковый цвет кожи и темно-карие глаза… Элеонора смотрела на него, и с каждым разом он нравился ей все больше и больше. Она влюбилась. Ежи был к тому же красив, да еще и высокого роста. Какое удачное, счастливое сочетание, видимо, восхитилась она. Ее родные ничего не могли поделать с ее решением, разве что без конца повторяли, что они, де Келчевские, просто не имеют права якшаться со всякими «чернявыми»…

В 1892 году весна началась рано. Сидя в кафе, под цветущими липами на Уяздовской аллее, которую часто называют Елисейскими Полями Варшавы, было совсем нетрудно опьянеть от задумчивого взгляда, от заразительного смеха, от вида золотых кудрей, от свежеприготовленного майского крюшона, чем заливали большую спелую клубнику.

Сколько было веселого смеха, сколько раз опорожнялись бокалы, чтобы выловить на самом дне сладкую, сочную ягоду. А когда, наконец, удавалось ухватить клубнику зубами, удерживая ее бережно, но надежно в приоткрытых губах, то полагалось предложить откусить часть ее своему ухажеру, и это конечно же быстро приводило к поцелую… В ту пору подобное опьянение двух хорошо воспитанных молодых людей не могло продолжаться слишком долго, чтобы церковь не освятила их отношения. Они поженились в костеле Всех Святых, сопровождаемые слезами моих теток, но доподлинно неизвестно, были то слезы радости или отчаяния… Мой отец был жестянщиком по профессии. Все его родственники занимались таким же ремеслом на протяжении нескольких поколений. Мама помогла отцу купить в Липно небольшую фабрику (скорее мастерскую), на что потратила бо́льшую часть своего наследства. Уже довольно скоро дела пошли на лад, и тогда муж и жена Халупецы вызвали в Липно мать Ежи и его брата по имени Павел, он должен был помогать моему отцу. Я хорошо помню папину мать, мою бабушку, которую я очень любила. Она была небольшого роста, седая и без конца нюхала табак. Черты лица у нее были резкими, и не сразу можно было распознать, что она была очень доброй и ласковой. В то же время бабушка обладала трезвым и практичным умом, поэтому оказывала папе неоценимую помощь в делах на фабрике — так же, как прежде помогала своему покойному мужу.

Мы жили в низком белом доме, все пять комнат загромождала массивная мебель тех лет. Тогда ведь вещи делали такими, чтобы они служили человеку не только всю его жизнь, но и куда дольше, чтобы их унаследовало не одно поколение. Бабушка и моя мать были исключительно набожными католичками, так что у нас в доме всюду висели распятия, изображения Мадонны, разные картины на религиозные темы. Я не помню, чтобы хотя бы в каком-то месте на стене была картина, посвященная обычной, светской жизни. Да и зачем, например, портреты их самих, когда все мы сами постоянно жили в этом доме?

К чему, например, какие-нибудь натюрморты или пейзажи, когда вокруг нас во все стороны раскинулись прекрасные, невероятно плодородные земли?

Зимой мы обычно собирались вокруг плиты на кухне, пока мама готовила удивительно вкусные блюда: она была поваром от бога. Правда, всех польских девочек обучали умению хорошо готовить, неважно, из благородной они семьи или нет. Однако моя мама умела не просто вкусно готовить, а делала гениальные блюда. Вот, например, густые супы «жюльен» со сметаной, овощами и различным мясом были такой густоты, что можно было подумать, будто ложка не упадет, если воткнуть ее вертикально в суп… Или ее свежеиспеченный пшеничный хлеб, кусками которого так хорошо подбирать все, что осталось на дне тарелки. Жареный поросенок на вертеле, приготовленный на углях. Тончайшие блинчики-«креп» с начинкой из маминого варенья или конфитюров, их подавали на стол под шубой из свежевзбитых сливок. Дом вообще всегда благоухал теплыми, завораживавшими ароматами с кухни.

Когда наступала теплая погода, поля и луга во всей округе становились невероятно красочными, цвели васильки, маки, подсолнухи. Я бегала среди них, обнимая их как родных и любимых, которых давно не видела, набирала их столько, сколько хватало сил унести в руках. С приходом лета у нас в доме всюду были цветы. Тут и дикие, луговые цветы, и неженки из нашего сада — и все они делали темную мебель более яркой, смутно отражаясь в ней, украшали металлические распятия, превращая их в пасхальные дары.

Летом маленькие девочки из Липно тайком, вопреки запрету родителей, отправлялись бродить по ближайшему лесу. Там и в жару было прохладно, сумрачно. Солнечные лучи, проникая сквозь тесно сплетенные ветки высоких сосен, падали на темную, усыпанную иглами почву, откуда высвечивались островки ландышей, похожих на россыпи драгоценностей. Мы резвились и играли в лесу, а заодно собирали ягоды и грибы, которыми наши края славились на всю Польшу. Когда я приносила их домой, делая свой вклад в кулинарные усилия мамы, они одновременно служили оправданием, зачем я ходила в запретный лес, и меня тогда не сильно ругали.

Ребенком я больше всего любила окружающий меня мир в пастельном кружевном мареве цветущих яблонь и вишен. Когда родители покупали мне игрушки, я дарила их другим детям, чтобы не принимать участия в обычных играх, откупиться от них и остаться одной, тогда я могла лазать на деревья. Я часами просиживала наверху, среди ветвей, и часами смотрела куда-то в даль. Интересно, что же я тогда пыталась рассмотреть? Сегодня и не вспомню, что именно привлекало меня, да в то время я, пожалуй, не смогла бы описать этого. Просто существовала вызывавшая удивление тайна, некий мир по ту сторону всего, что окружало меня, и он не пугал меня, но давал ощущение огромного томления и гнетущей тоски. Правда, несмотря на мои странные раздумья, пока я одиноко сидела на деревьях, меня никак нельзя было назвать несчастным ребенком. Просто время от времени мне требовалось побыть в одиночестве, не делясь ничем с другими.

Папа очень любил поддразнивать свою малышку, восседавшую с серьезным видом на своем троне высоко над землей. Он приходил домой в обеденное время и, задрав голову, вопрошал: «Как чувствует себя сегодня великая Замишло́на?» Он дал мне это прозвище и называл так наполовину в шутку, но звучало это всегда ласково и любовно: это слово по-польски означает «мыслительница», «созерцательница». Когда он так меня называл, я бросалась к нему в объятия. Мы оба хохотали, и любые таинственные размышления отменялись, пока он не уходил на работу. Папа нес меня к столу, который мама уже выставила в сад, прямо под открытым небом. Когда она приносила еду, папа вдруг спрашивал меня с деланой серьезностью, как, по-моему, можно ли вот этот кусочек считать пищей для размышлений, а вон тот — пищей для мозгов? Мама улыбалась, светило солнышко, воздух был наполнен ароматами цветущего сада, а ветерок устилал землю целым ковром бархатных пастельных лепестков.

Правда, не всегда царствовала такая летняя идиллия. Как-то раз из-за этой самой «Замишлоны» срочно послали за отцом. Когда он прибежал домой через несколько улиц, все домашние были в состоянии полной паники. Служанка причитала что есть сил, чуть ли не впадая в истерику. Бабушка, пав на колени перед одним из распятий, кричала на него с такой силой, что это была уже не мольба, а приказ, чтобы Господь совершил чудо. Мама безостановочно, широченными шагами, ходила из угла в угол, ломая руки в отчаянии, сплетая и расплетая пальцы, как будто эти жесты могли как-то вернуть случившееся в исходную точку. Тут же был местный врач, который лишь повторял, что ничего нельзя сделать, так как я упала с одного из деревьев. По его мнению, я могла лишиться одного глаза… Папино появление сразу же остановило все это безумие. Он подхватил свою мать и, поставив ее на ноги, заставил прекратить громогласные молитвы; ухватил жену за запястье, прекратив заламывание рук, а затем сказал врачу (притом продолжая крепко держать обеих женщин и не давая им вернуться в прежнее состояние), что тот в корне неправ: не все потеряно, можно еще что-то сделать. Он сам сделает это.

Всего в часе езды от нас, по ту сторону границы, в городе То́руни, имелся большой госпиталь. Мне забинтовали всю голову, я даже не понимала, что со мной происходит, и отец на дрожках, запряженных двумя лошадьми, повез меня через границу, в Германию. Там хирурги не дали ему никаких гарантий, что глаз удастся спасти, однако у них, по крайней мере, были самые современные возможности, чтобы проделать нужную операцию.

Очнулась я от звуков, напоминавших шум ветра в кронах деревьев, и от ароматов цветов из нашего сада. Вполне возможно, что я это лишь вообразила. Может быть, это привиделось мне во сне… Может быть, но окружавшая меня чернота напомнила о реальности, расставила все по своим местам. В неразборчивом бормотании постепенно удалось распознать знакомые интонации трех голосов — папы, мамы и бабушки. Они все приехали в Торунь. К счастью, все должно было обойтись и, когда мне снимут бинты, я смогу снова видеть. Вскоре после этого я вернулась в Липно, в мой сад, в мой лес. Жизнь вновь обрела знакомые, такие чудесные черты.

И невзирая на увещевания родителей, я снова принялась лазать по деревьям…

С какого-то времени мой отец вдруг начал нередко уезжать в Варшаву, как он говорил, по делам. Для меня мало что изменилось, ведь мое домашнее существование было куда более связано с мамой и бабушкой. Я лишь заметила, что мама стала раздражаться по всякому поводу, но как только я уходила из дома, тут же забывала об этом. Правда, я слышала, как она ворчала, что отец никогда не берет ее с собой в Варшаву, а бабушке однажды сказала про какую-то любовницу. Я не понимала, на что она жалуется, да меня это все никак не касалось. Но вот однажды утром все резко изменилось, и начищенные до блеска сапоги увели моего отца с собой…

В 1904–1905 годах в Варшаве все бурлило, велась агитация за свободу, против русской оккупации. «Любовницей» моего отца оказалась одна из подпольных организаций, которая вела борьбу с империалистским режимом. В то время было много таких ячеек, их создавали и анархисты, и социалисты, и польские монархисты, и коммунисты, и все, кто хотел появления в Польше демократического правительства по типу американского. Именно к такой, последней, группе принадлежал и мой отец. Вершиной варшавского восстания стало покушение на русского генерала, когда взрывом бомбы убили царского любимца[8]. Тут же была проведена облава на всех известных политических агитаторов, и мой отец был одним из них. Доказать, кто именно из них бросил бомбу, не смогли, однако власти не остановились перед тем, чтобы наказать всех арестованных, в том числе и невиновных. Отец пострадал особенно сильно. Он ведь даже не был поляком, не имел права вмешиваться в польские дела и в прошлом боролся с насилием, с ранней юности, когда присоединился к тем, кто выступал против австрийских властей у него в стране. Всего за несколько дней правительственные органы конфисковали все, что принадлежало моему отцу и было записано на его имя. Никто не собирался ожидать решения суда, доказательств вины или же оправдания, никого не волновало, что станет с его семьей. Конечно, нельзя сказать, что нам не обещали компенсировать понесенный ущерб, если только его оправдают, но высказывали эти обещания с полным безразличием в голосе. Да и что нам от этих обещаний? Было известно, что суды такого рода могли тянуться годами, пока узник не терял здоровья в заключении, пока его близкие, ожидавшие возвращения из тюрьмы, влачили жалкое существование. Такое в ту пору господствовало правосудие в нашей порабощенной стране.

Нам еще повезло больше, чем многим другим. Ведь и дом, и утварь были собственностью матери, так что это власти не могли конфисковать. У нее также еще имелись кое-какие остатки наследства. В целом мы могли бы, проявляя большую осмотрительность, существовать в условиях так называемой благородной нищеты. Но маму невозможно было назвать осмотрительной и рачительной, поэтому уже довольно скоро наше нищенское существование никак нельзя было назвать «благородным»…

Хуже всего то, что счастливая жизнь осталась в прошлом навсегда. Отца заключили в ужасную варшавскую тюрьму Пáвяк («Павлин»), а его брат, дядя Павел, решил, что бабушку лучше увезти обратно в Словакию: слишком уж яростно она высказывалась во всеуслышание насчет того, что творят имперские суды в Польше. Мы же с мамой должны были остаться в Липно, так как требовалось продать дом, чтобы расплатиться с долгами.

В тот день, когда бабушка должна была уехать от нас, возможно навсегда, никто не плакал и не стенал. Стояла мертвая тишина, такая бывает в доме, откуда уехали все его обитатели и остались лишь их тени, способные безмолвно глядеть друг сквозь друга, не имея возможности ни прикоснуться, ни говорить, ни преодолеть разлуку. Бабушка и дядя неслышно прошли к повозке, которую наняли, чтобы довезти их до вокзала. Я смотрела на бабушку из окна и вдруг увидела, с каким трудом она взобралась на повозку, и заметила, как сильно она изменилась за последние несколько недель. Она вдруг превратилась в старуху. С какой болью в голосе она вдруг вскрикнула: «Замишло́на!»… Я бросилась наружу, но, когда добежала до ворот, над дорогой уже висело облако пыли, поднятое копытами лошадей и колесами отъехавших дрожек. За нашу утварь и дом с участком земли мы получили неплохие деньги, но так случилось не благодаря умению мамы торговаться (этого она вовсе не умела) и не потому, что жители Липно были более сознательными, чем кто-либо еще (ничем подобным они не отличались от остальных). Нет, просто никто не осмелился нажиться за счет семьи человека, который выступил против русских, он сразу же становился польским героем, за его семью могли заступиться его соратники.

Бо́льшая часть полученных средств была потрачена на юристов в надежде, что адвокаты смогут защитить отца. Остальные деньги ушли на наш с мамой переезд в Варшаву, чтобы мы могли быть поближе к нему. Мама еще сумела купить бакалейную лавку в одном из бедных районов и снять комнату на чердаке в совсем бедном районе. Тогда мы и не подозревали, что там, на Броварной улице, в доме 11, нам предстояло прожить много лет.

В Ченстохове случалось немало чудес: хромые калеки начинали ходить, слепые прозревали, а язвы излечивались, однако у нас с мамой в результате паломничества никакого чуда не произошло. Суд вскоре вынес отцу приговор. Чтобы обжаловать его и подать на пересмотр, понадобилось потратить практически все, что мама отложила на черный день, однако невозможно даже представить себе, чтобы она этого не сделала. Но куда бы и к кому бы мама ни обращалась, ничего не вышло. Всюду она сталкивалась с вызывавшим отчаяние безразличием, ощущая леденящее дыхание безысходности.

В те годы бесплатное образование в Польше было столь недостаточным, что все учащиеся, кроме разве самых умных и выдающихся, получали очень мало знаний и до конца жизни лишь могли мечтать, как было бы хорошо хоть чему-то научиться. Простые люди могли дать своим детям мало-мальски приличное образование, только скопив немного денег и отправив их в одну из местных католических приходских школ. В тот же год, когда мы с мамой совершили наше паломничество, меня приняли в монастырскую школу для девочек, неподалеку от нашего дома. Там соученицы дали мне тогда единственный урок, который я затвердила на всю жизнь, а именно, что благородство — это сугубо внутреннее качество человека, что вовсе не бедность и не постоянная борьба с лишениями делают человека благородным, как утверждали левые политики. Это такой же миф, как и заверения правых, будто благородство возникает у кого-то просто по праву рождения в высокородной и богатой семье…

Мои соученицы — все, как одна, из окрестных трущоб — не относились ко мне с товарищеским участием, хотя я, жившая в том же районе, была такой же жертвой обстоятельств, как и они. Более того, они избрали меня постоянной мишенью своих враждебных выходок. Причин для этого было, пожалуй, несколько. Я же приехала в столицу из провинции, а все девочки из моего класса всегда жили здесь. Но моя одежда выглядела лучше, чем у них, даже если она осталась у меня от более счастливых времен. Я была красивой, хотя еще и не осознавала этого. Последнее упоминаю не из-за отсутствия скромности, это на самом деле было так. У нас дома имелось лишь маленькое зеркальце, и мама носила его всегда с собой, чтобы поправить прическу, а похвалить дочку за внешний вид, за красоту она не считала нужным.

Я заплетала волосы в косы, как было принято в провинции, и мои соученицы с восторгом привязывали их к какому-нибудь столбу или калитке, делая все, чтобы я испытывала боль при малейшем движении. Они не принимали меня в свои игры, а на мою юбку кто-нибудь из них то и дело «случайно» проливал чернила… Я не могла пойти к матери с жалобами, рассказать ей, как они издеваются надо мною. Мама и без того была измучена переживаниями из-за отца, из-за тревожных мыслей, что с нами случится и как вообще жить дальше, поскольку бакалейная лавка оказалась обузой, так как мама была не способна отпускать людям товары в кредит. В общем, я решила, что для меня единственное спасение — если меня исключат из школы. Господи, как же я старалась этого добиться! Я не делала уроки, перебивала учительницу, начиная говорить бог весть о чем, дразнила других девочек и издевалась над ними в присутствии монахинь. В этот момент мои одноклассницы притворялись ангелочками, а мстили мне позже, за спиной у монахинь. Но все было напрасно! Меня без конца наказывали, ставили в угол там же, в классе, предварительно сильно побив линейкой по костяшкам пальцев, так что я каждый день стояла лицом к стене — в общем, опять я была «замишло́ной», созерцательницей невидимого, и мысли мои улетали далеко-далеко…

После уроков я с радостью бежала домой. На нашей улице, которая почему-то называлась Броварная, то есть «Пивоваренная» (хотя ни одной пивоварни здесь не было[9]), стояли некрасивые, убогие строения. Это была полоса трущоб между рекой и высокой горой, там находились богатые кварталы. Большинство домов на Броварной внешне ничем не отличались от нашего дома, под номером 11, где мы с мамой занимали половину чердачного помещения. В другой половине соседи менялись без конца, и кто-то из них порой вел себя даже учтиво, но чаще всего они пребывали в состоянии такого отчаяния, что говорить о чем-то вроде благопристойности просто не приходилось. Уборная находилась на заднем дворе, пользовались ею все жильцы дома, рядом с нею высилась куча мусора и всевозможных отбросов. К счастью, окно нашей комнаты выходило на улицу, но все равно, мы настолько привыкли к ужасному сочетанию постоянной вони от чего-то гнившего во дворе и миазмов из Вислы, что, пожалуй, перестали это замечать.

Лишь попадая в другие районы города, мы вдруг замечали отсутствие зловония[10].

В дальнем углу двора был еще один дом, похожий на наш, и в нем жили две дамы с дурной репутацией. Я не имела никакого представления об их профессии, но лишь очень удивлялась, отчего туда постоянно устремлялось так много различных мужчин. Когда я спросила об этом у мамы, она объяснила, что эти дамы — вдовы и к ним приходят в гости друзья их покойных мужей… Мне, впрочем, такое объяснение показалось не слишком убедительным. Ведь овдовев, польские женщины до конца жизни носят черные одежды, а эти странные «вдовы» почему-то всегда были одеты в невероятно яркие, красочные платья, каких я вообще нигде больше не видела.

Единственное исключение из убогого вида всей Броварной — это дом по соседству с нашим. Его построили недавно, к тому же он был одним из самых высоких во всем городе. Я так и не знаю, кто и почему построил его в таком трущобном районе. Стоял он с большим отступом от улицы, поэтому перед ним было достаточно места — такой же ширины, как у проезжей части — для игровой площадки, единственной во всей округе. Там собирались дети — и поляки, и татары, и евреи, — они общались друг с другом на смеси разных языков, и, может быть, поэтому им не хватало слов, чтобы ссориться друг с другом и драться, и в результате все чаще всего играли вместе, спонтанно являя собой картину некой гармонии…

В три часа дня я обычно взлетала наверх по нашей лестнице, напяливала самую старую одежду и тут же мчалась вниз, чтобы участвовать в играх вместе со всеми. Одной из самых любимых была игра «горелки». Это русская детская игра, которой нас научили татары. Нужно было встать парами друг за другом, взявшись за руки, а впереди всех стоял водящий — «горелка». Когда он восклицал: «Огонь, беги!» — последняя пара детей расцепляла руки и бежала куда глаза глядят, лишь бы вода не догнал их и не коснулся — это означало «осалить». После этого осаленный становился «горелкой», а прошлый водящий брал за руку непойманного участника пары, и они становились во главе группы.

Однажды, это было в самый разгар моих школьных мучений, я заметила, что какая-то пара, мужчина и женщина, наблюдают, как мы играем в горелки. Они стояли у входа в новый дом, причем пару раз оба взмахом руки вроде бы подзывали к себе именно меня. Вообще-то я не обратила бы на них особого внимания, потому что они не слишком отличались от многих жителей нашей улицы. Правда, кожа у обоих была чистая, нежная, а одежда хоть и небогатая, но аккуратная. И еще они постоянно улыбались, а этого люди с нашей улицы почти никогда не делали.

Наконец я подбежала к ним и спросила: «Почему вы тычете на меня пальцами?» Переглянувшись, оба рассмеялись, да так заразительно, что и я вдруг стала смеяться вместе с ними. Дети позвали меня, чтобы продолжить игру, но я отмахнулась и продолжала хохотать, причем без всякой причины. Ну, может, только потому, что я вдруг почувствовала, до чего же здорово и замечательно смеяться.

Мужчина, у кого были густые вьющиеся светлые волосы, сказал мне:

— Ты такая прыткая, так быстро бегаешь! Куда быстрее всех, даже быстрее почти всех мальчишек.

На это я лишь небрежно кивнула, ни капельки не скромничая: ну да, так оно и есть, само собой разумеется, что стало сигналом для нового приступа смеха, захватившего нас троих.

— А как тебя зовут?

— Аполония Халупец. Но все меня зовут просто Пола. А вас как?

— Меня — Ян Кощиньский, а это моя жена Хелена. — Голос у него был тонкий, высокий, почти женский.

Я повернулась к молодой женщине, у нее на голове высилась целая гора ярко-рыжих волос, а в ушах горели золотые кольца сережек. От этого казалось, что по всему ее веселому ангельскому личику танцевали тысячи маленьких отблесков.

— Ты очень грациозно двигаешься, — продолжил он. — Ты хотела бы танцевать?

Я лишь засмеялась в ответ. Что за странный вопрос? Любой девочке нравится танцевать.

— Ты не хочешь поступить в Императорскую балетную школу? — спросил он.

Я было помотала отрицательно головой, но тут мне на ум пришла одна мысль.

— А мне в таком случае нужно будет ходить в обычную школу? — спросила я.

— Нет, не нужно. Если только твоя мама не договорится, чтобы ты ходила на занятия в школу в те часы, когда не занимаешься балетом. Ты не против?

— Нет-нет, что вы! Вовсе нет! Хорошо бы. Очень хорошо!

— В таком случае пригласи маму зайти к нам. Мы живем в квартире 403, — сказала Хелена, ласково потрепав мои волосы.

И они ушли. Как замечательно, что я продолжала бегать и прыгать вместе с другими детьми, а не то у меня от радости сердце выскочило бы из груди, пока мама не пришла вечером домой. Радость эта не имела никакого отношения к танцам, к балету, я думала лишь об одном: «Вот это да! Больше не надо ходить в эту школу!»

В первый момент мама и слышать не хотела, чтобы я пошла в балетную школу. Кроме оперы, любые представления на театральных подмостках были ей совершенно безразличны. К тому же физические нагрузки во время занятий балетом, конечно, очень большие, а меня, хоть я и казалась невероятно энергичной, то и дело одолевали всякие хвори. Кроме того, мама уже потеряла двоих детей, мужа и дом. Если что-то случится и со мной, она останется совсем одна, оглушенная невозместимой утратой, влача нищенское одинокое существование, а это куда хуже, чем разделять нищету с кем-то еще. Любое страдание одному переносить гораздо труднее, чем с родным человеком. Но тут я вдруг невероятно разрыдалась. Потоки слез, хлынувшие из моих глаз, сопровождались бурными рассказами о том, как надо мной издеваются в школе. У моей бедной матери тут же исчезли все самые лучшие намерения, она обняла меня и стала нежно покачивать у себя на руках, пока мои рыдания не утихли. Правда, и после того, как высохли мои слезы, она еще долго качала меня, совсем как младенца, не говоря ни слова, а под конец вымолвила со вздохом: «Ну, хорошо. Веди меня к твоим Кощиньским».

Оказалось, что супруги Кощиньские вовсе не из балета, а из оперного хора. О-о, так это не безумные танцоры балета, это певцы, да еще из оперы! Тогда совсем другое дело! Мама мгновенно прониклась к ним глубочайшей симпатией. Мне, кому не терпелось поскорее изменить свою судьбу и расстаться с ненавистной школой, пришлось ждать целую вечность (хотя на самом деле это, наверное, заняло всего минут пять), пока они обсуждали репертуар текущего сезона, рассказывали, кто будет петь, в какой роли и каких пригласили певцов из других стран. Я очень давно не слышала, чтобы мама разговаривала с таким воодушевлением. У нее даже лицо порозовело, она прямо помолодела на глазах. Как ни жаждала я поскорее узнать про свое будущее, все-таки не хотела прерывать такие недолгие моменты счастья, которые выпали ей в этот день. Я довольствовалась тем, что начала потихоньку обследовать квартиру Кощиньских: она показалась мне невероятно роскошной! У них было целых две комнаты, а еще отдельная кухня и ванная с туалетом, прямо тут же, внутри квартиры — и все это только для них двоих, ни для кого больше! Кто бы мог подумать, что на нашей улице такое вообще возможно?!

У них даже был платяной шкаф, куда они вешали свою одежду, и в большом зеркале на его двери можно было увидеть себя в полный рост! Наверное, я очень долго изучала свое отражение в этом зеркале. Я просто не знала, как воспринимать то, что я там увидела: буйные длинные пряди волос, зеленые глаза, казавшиеся слишком большими на худом лице, широкие брови, очень бледная, почти белая кожа. Это красиво, привлекательно? Или у меня болезненный вид? Вдруг я услышала смех Хелены. Я подняла взгляд и увидела ее в зеркале: она стояла прямо позади меня, потом положила руки мне на плечи и сказала: «Ты очень-очень-очень красивая». Я ужасно смутилась и, повернувшись к ней, попыталась понять по выражению ее лица, не подтрунивает ли она надо мной. Но она лишь молча кивнула, потрепала меня по щеке в знак того, что вовсе не пошутила, и вернулась в гостиную.

Супруги Кощиньские не могли обещать, что меня наверняка примут в балетную школу, однако они были знакомы с кем-то, кто мог замолвить за меня словечко, когда на следующей неделе начнется прием желающих. Для принятых в школу обучение было бесплатным, поскольку Императорский балет находился под патронатом самого царя. Танцоров там называли «его питомцами», быть может, потому, что Кшесинская, одна из великих балерин России, стала для Николая II не просто «питомицей»… Ведь она оставалась его фавориткой на протяжении нескольких лет[11], пока он не женился на германской принцессе, и во дворце, построенном по его приказанию[12], у нее был салон, где собирались, пожалуй, самые просвещенные, самые остроумные люди. После революции она бежала в Париж и там открыла балетную школу, благодаря которой на Западе смогли познакомиться с лучшими российскими методами подготовки балетных танцоров. Вот какая атмосфера царила в том мире, куда моя мать, пусть с большой неохотой, но все же решилась отпустить свое единственное дитя.

На первом этаже в доме 11 по Броварной улице снимала комнату учительница, одинокая старая дева. Мама договорилась, чтобы она, если меня примут в балетную школу, после окончания своей основной работы давала мне уроки по обычной школьной программе. Мама погрозила мне пальцем:

— Моя дочь ни в коем случае не станет одной из этих красоток, этих куколок, которые думать умеют лишь своими ножками…

Я не ослышалась? Она в самом деле сказала «красоток»? То есть и мама считает меня красивой?

— Ты слышишь, что я тебе сказала?

— Да, мама…

Вечером накануне дня приема мама долго не ложилась спать, гладила мою одежду, чинила и подшивала потрепанные края моего лучшего платья. Пусть она и не слишком одобряла того, что предстояло, однако никак не могла позволить своей дочери появиться в обществе иначе, кроме как в наилучшем по возможности виде. Ведь даже в первые грустные и мрачные годы нашей жизни в Варшаве она сама порой то повязывала какой-нибудь бант, то надевала потертые меха — подарок одной из своих сестер, то прикалывала цветок из атласной ленты или придумывала что-нибудь еще, что всегда выглядело довольно стильно и придавало чуть более шикарный вид одежде, которая доставалась нам с чужого плеча. Моя мама была из тех женщин, чья гордость проявлялась в безмолвных поступках. Она не любила много разглагольствовать, однако то немногое, что высказывала, всегда звучало остроумно и проницательно. Для меня не было большего наказания, чем услышать вкрадчивую иронию ее слов. Например, она могла просто, по-своему описать какой-нибудь из моих проступков, чтобы я никогда больше ничего подобного не делала…

Утром перед экзаменом мы обе оделись особенно тщательно. Мама вдруг нежно обхватила мое лицо ладонями, потом указательным пальцем тронула кончик моего носа.

Я вдруг почувствовала, что это куда лучше, чем поцелуй. «Не волнуйся», — только и сказала мама. Любопытно, что она словно понимала, кáк мне надоели косы, причинявшие мне столько горестей в школе. Во всяком случае, она уложила их на моей голове, укрепив цветными лентами: «Вот теперь ты совсем как Павлова!»

У входа в дом стояли дрожки. Я стала обходить их, но мама уже села внутрь и позвала меня: «Иди садись. Прима-балеринам не к лицу ходить в театр пешком…» Впрочем, лучше бы я пошла в театр пешком. Тогда было два типа дрожек, которые нанимали для поездок. Те, что подороже, имели мягкие сиденья и колеса на резиновых шинах, чтобы седоков не так трясло. А у дешевых дрожек колеса были с металлическими ободами и сиденья жесткие, ничем не покрытые, так что при езде по булыжной мостовой любая неровность больно отзывалась и в спине, и в желудке… Мы наняли, разумеется, дешевые дрожки, хотя и это было для нас тогда невообразимой роскошью. Бедная мама хотела сделать как лучше, но пока мы ехали, меня стало сильно тошнить. Мой скудный завтрак то и дело устремлялся вверх, в горло, а я все время глотала, чтобы он оставался внизу. Наконец мы подъехали к зданию варшавской Императорской оперы и сошли на землю. Я огляделась вокруг, не обращая никакого внимания на красоты Театральной площади и думая лишь о том, что здесь, в этом огромном пустынном пространстве нет ни единого укромного места, где бы меня вытошнило незаметно для окружающих… Между тем нас направили ко входу, находившемуся с задней стороны этого огромного здания в неоклассическом стиле: ведь в нем находился не только большой театральный зал, где давали балетные и оперные представления, но еще и драматический театр — в зале меньших размеров, а также школа драматического искусства, балетная школа, классы для репетиций, декораторские мастерские, бутафорские и костюмерные цеха и множество помещений, которые требовались для управления столь сложным организмом и его функционирования. Все это было устроено вокруг открытого внутреннего двора, где в хорошую погоду красили декорации, а кроме того, через двор можно быстрее всего пройти из одной части здания в другую. Я не заметила ни роскошного Оперного кафе рядом с главным входом в здании оперы, ни того, как мы, повернув за угол, прошли мимо входов в драматический театр и театральную академию, завернули еще за один угол. Я лишь чувствовала, как с каждым шагом у меня в желудке бурлит все сильнее и сильнее. Я подергала маму за руку: «Мама, по-моему, я не…» Едва взглянув на меня, она сразу все поняла. Чтобы как-то поправить положение, она вынула из своей сумочки мятную пастилку и отправила ее мне в рот.

Мы прошли по сводчатой галерее, которая привела нас в фойе, где стояла огромная толпа девочек со своими матерями. Вскоре там появилась женщина со спокойным, чуть насмешливым выражением лица. Оглядев всех, она хлопнула в ладони и сказала: «Прошу внимания! Внимание!! Со мной пойдут только девочки. Мамам придется ожидать здесь». Кто-то из детей тут же заплакал, некоторые родители стали выражать свое недоумение. «Не стоит волноваться, не волнуйтесь, — сказала дама. — Все будет хорошо». Голос у нее был ласковым, добрым и соответствовал выражению ее лица. Все же я было попятилась назад, но мама подтолкнула меня вперед, к ней. «Если хочешь быть там, тогда иди! — прошептала мама. — А не то пошли домой».

Я с большой неохотой оторвалась от мамы и в результате оказалась последней, за мной шла лишь женщина, которая всех нас вызвала. Пока мы двигались по длинному коридору, мне стало совсем плохо, и я поняла, что мятная пастилка мне ничуть не помогла. Вдруг чья-то рука, крепко ухватив меня за плечо, повела в сторону прямо в маленькую уборную. Меня нагнули над раковиной, и голос скомандовал: «Сунь палец в горло, да поглубже, чтобы тебя вырвало». Я повиновалась. Из моих глаз брызнули слезы, но сразу же стало легче. Я взглянула на ту, кто меня сюда привел, — это была все та же дама. Улыбаясь, она смочила полотенце и аккуратно вытерла мне уголки губ. «Не бойся, — сказала она. — Когда я первый раз пришла сюда, со мной случилось то же самое». Она вынула флакон духов и немного подушила меня вокруг губ и на лбу. «Ну вот и все. Теперь ты пахнешь так же чудно, как и выглядишь».

Она быстро потащила меня за собой до конца коридора, до высоченных двухстворчатых дверей, открыла их и втолкнула меня внутрь. Я было повернулась, чтобы поблагодарить, но ее и след простыл. Мы с нею встретились лишь позже, через год. Помещение, куда я попала, было огромным. На стенах — одни зеркала, от ничем не застеленного пола до самого потолка с богатым орнаментом. Однообразное отражение в зеркалах прерывал лишь балетный станок, который окружал комнату по всем четырем сторонам. Девочки уже выстроились вдоль него. Пока шла на свое место в свободном дальнем углу, я принялась всех разглядывать и, конечно, тут же упала духом: хотя девочки явно происходили из разных социальных слоев, они были лучшими из лучших. Некоторые были до того красивы, что буквально захватывало дух. Другие пришли в такой элегантной одежде, что это полностью сводило на нет все усилия моей мамы, старавшейся облагородить мою поношенную юбку. А третьи, судя по тому, с каким почтением к ним обращались, происходили из каких-то влиятельных семей, так что можно было не сомневаться — эти наверняка поступят в балетную школу. Могла ли я составить им конкуренцию? Конечно нет. Ну и ладно, ну и пусть! Если я и поняла, что не в силах победить в этом конкурсе, но никто же об этом не знает, вдруг решила я. Всем окружающим должно казаться, будто я уверенна и способна не только конкурировать с ними, но и победить. Я прошла на свое место с высоко поднятым, нахально задранным подбородком и дерзкой улыбкой на лице, хотя сама в это же самое время мысленно молилась, чтобы не выдать своего истинного состояния полной незащищенности и растерянности. Выбрали, разумеется, самых красивых девочек. Правда, окончательный отбор произошел куда строже, уже на следующем этапе: оценивалась манера держаться и умение подать себя. Было бы глупо предлагать детям нашего возраста показать, как они умеют танцевать, ведь никто из пришедших этому не обучался. Талант к танцу проявится позже, во время занятий в классе, поэтому комиссия, медленно двигаясь вдоль шеренги желавших поступить в балетную школу, выбирая одних и отказывая другим, обращала внимание не на это. Я боялась поднять глаза, чтобы оглядеться и понять, кого выбирают. Наконец комиссия дошла до меня. И тут я подняла глаза, чтобы все увидели вызов в моем взгляде: я уставилась на них, а на моих губах играла нахальная улыбка. Моя выходка, вероятно, произвела определенное впечатление, кто-то из них даже рассмеялся, и меня попросили остаться. Оглядевшись по сторонам, я увидела, что оставили всех тех, про кого я и подумала. Но это уже было неважно. Ведь я чудом оказалась одной из них, принятых в балетную школу!

Правда, на самом деле и это еще не было окончательным решением. Требовалось пройти еще один этап. Нас вывели из зала через другую дверь, напротив, и мы проследовали по грандиозной галерее, увешанной большими, в полный рост, портретами знаменитых балерин и балетных танцоров. По их фигурам играли радужные зайчики от хрустальных подвесок огромной люстры, освещенной солнечными лучами, которые вливались через круглые окна под потолком. В этом зачарованном мире, где господствовала тишина, наши шаги заглушал толстый ковер. И все мы, пока шли через галерею, тоже не нарушили эту мертвую тишину, даже не осмеливались переговариваться друг с другом, пока не закончился последний этап отбора.

Затем мы оказались еще в одном помещении, почти таком же, как первое, только меньше размером: там был репетиционный зал, а здесь — балетный класс. У одной из зеркальных стен был оборудован медицинский пункт, и нам сказали полностью раздеться, до трусиков. Увидев свое отражение в зеркале, я даже испугалась — какая же я худая, одни кости, и грудь впалая. Теперь меня точно отсеют. На что им нужна такая худышка? Я сравнила себя с другой девочкой, которая стояла рядом со мною. До чего же она холеная, ухоженная, какие у нее округлости, все такое наполненное, гладкое, мягкое, не то что я — щуплая, худосочная… Ну что же я не ела раньше как можно больше лесной земляники и грибов? Почему никогда не доедала все те вкусные, питательные блюда, что готовила мама, когда мы еще могли себе позволить такую еду?

Но вот у врача дошла очередь до девочки-пышки прямо передо мною, и он, слегка ущипнув ее за щечки-яблочки, сказал без всякого злорадства в голосе, что она слишком полная. Придется ей похудеть на несколько килограммов, надо согнать вес с помощью упражнений в физкультурном классе. Тут я почему-то очень обрадовалась… Мне же врач ничего, к счастью, не сказал. Хотя я была совершенно уверена, что он признает меня негодной, потому что не смогут они прибавить мне вес в физкультурном классе…

Одевшись, я помчалась туда, где меня ждала мама. Обнимая ее, я кричала, что меня приняли, что я добилась своего! Мы тут же отпраздновали это в Оперном кафе: пили великолепный чай с вкуснейшими пирожными. Я никогда прежде не видела столько красивых людей в таких прекрасных одеждах, и они все улыбались и кивали друг другу, перекликались, приветственно махали руками. Все они, вероятно, были знакомы друг с другом, лишь нас с мамой никто не знал, и мы здесь никого не знали. Мы были тут посторонними и как будто бы смотрели на них откуда-то снаружи, через стекло… Правда, для меня это не играло никакой роли, ведь здесь и вид был чудесный, и солнце светило на нас по-другому — оно ласкало нас, а не ослепляло, нежно купало в своих лучах, как во время легкого летнего дождика. Мама поцеловала меня в щеку со словами: «Ну что ж, дорогая моя, всему свое время».

Вскоре после этого шикарного празднования мама окончательно разорилась, так как ее финансовые способности всегда оставляли желать лучшего… Правда, как раз это стало для нас большим благословением, потому что через некоторое время в нашей жизни появилась мадам Фаянс. Однажды — я как раз билась над математическими тонкостями процесса вычитания — мама вбежала в комнату и принялась меня обнимать, восклицая: «Мы спасены! Мы спасены!» — после чего обратилась к учительнице, которой порядком задолжала за мои уроки: «И вы, вы тоже спасены! Я нашла великолепное место, там нужно готовить. Есть, правда, небольшая проблема. Эта дама, которая нанимает меня поварихой, — еврейка, и мне надо срочно научиться готовить кошерные блюда. Но ведь у вас, наверное, нет учебников на эту тему, правда?»

Не успела учительница что-то ответить, как мама уже выскочила из комнаты. Она навестила все еврейские семьи в окрестных домах и подробно записывала все, что ей рассказывали о религиозных правилах кашрута. Какое-то время мы с мамой делали наши уроки за одним столом: я учила правила правописания, а она — правила иудейской диеты. Порой мама бормотала себе под нос что-то загадочное, например: «Вот везет же этому поросенку. Живи себе спокойно до глубокой старости…»

Обычно считают, что в Варшаве все евреи жили в гетто. Это неверно. Они жили по всему городу. Большинство из них, правда, и в самом деле предпочитало обитать в гетто, и это был город в городе, существовавший по собственным правилам. В ту пору уже начались погромы, и жить в гетто евреям было спокойнее. Но все это не касалось мадам Фаянс, которая наняла маму: она занимала целый второй этаж многоквартирного дома на Маршалковской улице, в жилом комплексе богатого квартала, примерно такого же типа, какие существуют вокруг Альберт-холла в Лондоне или же близ площади Звезды в Париже. Такие комплексы, строившиеся на рубеже столетий во всех крупных городах Европы, предназначались для недавно разбогатевших предпринимателей, промышленников, у кого уже появилось немало денег, а дворцов себе еще не приобрели. Семейство Фаянс владело одной из самых крупных пароходных компаний на Висле[13]. Управляли ею двое сыновей вдовы основателя этой компании, и они каждую пятницу приходили к ней в гости вместе с семьями, и до вечера каждой пятницы маме приходилось испытывать муки творчества, пытаясь приготовить из курицы какое-нибудь небывалое, новое и, разумеется, кошерное блюдо.

Как-то раз мне было сказано прийти из балетной школы прямиком в квартиру на Маршалковской. В этом доме все — и латунное обрамление, и панели из граненого стекла, и мраморная лестница, и темные дубовые панели на стенах — было до того начищено, все так блестело, что всюду можно было увидеть разные варианты собственного, искаженного, карикатурного отражения.

Я взбежала вверх по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки, допрыгала, будто играя в «классики», по выложенному клетками мраморному полу до двери с начищенной до блеска табличкой «Фаянс» и позвонила, для чего надо было резко потянуть за круглую ручку и тут же отпустить ее. Дверь распахнулась, ее открыл лакей, и мне на руки мигом запрыгнул шоколадный пудель. Откуда-то изнутри квартиры раздался тонкий, совершенно птичий голосок: «Ах, Марсель, ну какой же ты шалун! Вот озорник!» Марсель потявкал в ответ, как бы в знак протеста. «О, да ты его поймала! Входи, входи. Ты ведь Пола, верно? А я мадам Фаянс. Мы тебя ждем. Не заблудилась? Ну, ясное дело, что нет. Пришла ведь. Что ж, молодец, умничка».

Она все время хихикала и что-то говорила без остановки. Слов было много, я не могла их все разобрать, да к тому же все мое внимание привлекло возникшее передо мной привидение. Маленькое, сгорбленное, высохшее создание, она была вся затянута в черный бархат, до сморщенной шеи, с которой свисало множество жемчужных нитей; ее голову увенчивала грандиозная копна ярко-рыжих волос — я таких вообще никогда не видела; а между шеей и шевелюрой проглядывало лицо, которое можно было назвать остатком прежней роскоши: огромный нос, черные, все еще лучистые глаза, но лицо все было в морщинах: тысячи морщин избороздили его во всех направлениях, в том числе пересекая друг друга, полностью уничтожая форму рта, подбородка, щек, бровей… Голос ее не смолкал ни на минуту, то возвышался до крика, то стихал почти до мурлыканья: «Очаровательно! Какая славная, милая девочка! Ой, да ты мне жизнь спасла, правда-правда — ведь ты же — раз! — и поймала этого шалунишку Марселя!» — и дальше, без перерыва: «Любишь собачек? Ох, как я рада. У нас еще есть». И тут же, как по волшебству, откуда-то выскочили еще три пуделя. «Вот они, мои дорогие. Это Кики, это Колéтт, а еще, вон тот — как его? Ах да, Бонапарт. Поиграй с ними. Только избавь меня от них. На что они мне сдались, вообще не понимаю. Терпеть не могу животных…» Хозяйка предложила мне шоколадку, лежавшую на серебряном подносе, потом взяла и для себя, но тут же скормила ее собакам. «Терпеть их не могу, противных! Вот вам, мои лапочки. А ты пойди да найди свою маму».

Мадам Фаянс взмахнула рукой, указывая, что кухня где-то там, дальше, в той стороне, а сама, повернувшись к лакею, который все еще стоял у входной двери, разразилась целым потоком указаний и распоряжений. Я пошла вглубь квартиры, оставив и хозяйку, и лакея в окружении курчавых, без конца лаявших, суетившихся пуделей. В поисках мамы, пытаясь найти кухню, я переходила из одной гостиной в другую, и всюду стояла мебель с инкрустацией и позолотой в стиле одного из трех французских Людовиков. Паркетные полы устилали изношенные, потертые ковры. Позже я узнала, что их следовало было воспринимать как шикарные, обюссонские[14], очень ценные. В конце концов я нашла маму на огромной кухне, где все, включая плиту, имелось в двойном экземпляре, потому что одни кухонные принадлежности служили только для приготовления блюд с мясом, а другие — для блюд без мяса. Мама чувствовала себя здесь как в родной стихии и, хотя ее работодательница питалась какими-то крохами, будто клевала как птичка (она и внешне была похожа на птичку-невеличку), тем не менее целыми днями только и делала, что готовила пищу.

Когда я вошла на кухню, мама как раз готовила легкий обед для хозяйки. Она тут же поставила передо мной поднос, на нем стояли чашка какао и прекрасное печенье, которое она сама испекла. Пожирая все эти лакомства, я все же спросила у мамы про волосы мадам Фаянс. Они же у нее такие красивые! «Это парик, — сказала мама. — Всем еврейкам раньше полагалось носить парики, когда они выходили замуж. Считалось, что тогда они перестанут быть привлекательными для кого-нибудь еще, кроме своих мужей. Но между нами говоря, мадам Фаянс, по-моему, выбрала себе такой парик скорее из тщеславия. Ну, чтобы привлекать к себе внимание…»

Я провела этот день, разгуливая по бесконечным позолоченным комнатам, и до меня лишь издали доносился несмолкаемый поток трескотни мадам Фаянс, это было похоже на крики какой-то экзотической птицы. Понравилось бы мне жить в таком доме? Кое-что меня тут привлекало, но в целом я не принимала подобную обстановку. Тут было так много вещей, они удушили бы меня, моя свобода оказалась бы погребена под ними. Быть может, во мне сказалась цыганская кровь отца, но это раздвоение, какое я впервые ощутила в доме у мадам Фаянс, впоследствии доминировало у меня на протяжении всей моей жизни.

Отношения между мадам Фаянс и мамой вовсе не были такими, какие обычно бывают между работницей и хозяйкой. Они скорее были как две подруги, причем богатство старой хозяйки было как бы скомпенсировано благородным происхождением мамы, то есть между ними установилось своеобразное равенство. Во всяком случае, обе относились друг к другу с большим уважением, сохраняя чувство собственного достоинства.

В тот день я побывала у мадам Фаянс в первый, но далеко не в последний раз. Я оставалась там, например, чтобы поиграть с собаками, пока мама сопровождала хозяйку в оперу. После их возвращения нас с мамой отвозил домой изящный экипаж с двумя лошадьми и кучером в ливрее. Часто нам составляли компанию и Кощиньские, которых мы забирали после оперного спектакля, и пока трое взрослых обменивались критическими замечаниями по поводу выступления певцов, я дремала, прислонившись к маминому плечу. Просыпалась я только к тому моменту, когда мы эффектно въезжали на нашу Броварную. Увы, было уже так поздно, что никто нас там ни разу не видел, и в этом смысле можно бы и пешком возвращаться домой…

В те дни, когда ходили в оперу, мама всегда к вечеру выглядела особенно красиво, она надевала свою лучшую одежду, а прическу ей делала служанка хозяйки. Мадам Фаянс и мама всегда отправлялись на представление вместе, при этом семидесятилетняя хозяйка не умолкала ни на секунду. (Я даже несколько раз спрашивала маму, перестает ли мадам разговаривать во время спектакля, однако она мне ничего не ответила, видимо считая такой вопрос дерзким.) Пока мадам обсуждала все, что только ей приходило на ум, она брала меховой палантин для себя и тут же автоматически кидала другой палантин для мамы, а потом, ни словом не обмолвившись о своем великодушном поступке, продолжала без устали болтать о том о сем… Общение для нее было дороже мехов, к тому же в Польше это было не столько роскошью, сколько необходимостью, поскольку зимы там долгие. Мы обе были невероятно благодарны и мадам Фаянс, и моим теткам, когда они дарили нам свои старые меховые изделия, из которых мы с мамой шили себе теплые варежки и шапки.

Два года, пока мадам Фаянс не умерла, были для нас лучшими за все время жизни в Варшаве. Я всегда сожалела, что она не присутствовала в зале, когда состоялся мой дебют. Как бы я гордилась этими двумя гранд-дамами, которые подкатили бы в этот день к Императорскому театру в элегантном экипаже мадам Фаянс.

Все месяцы, пока продолжались занятия в балетной академии, наш распорядок дня оставался неизменным. Учащиеся приходили к восьми утра, мальчики и девочки расходились в разные комнаты — нас всюду, кроме самой сцены, держали порознь. Первым делом мы чистили зубы зубным порошком, используя зубные щетки, на которых были написаны наши имена. Потом мы переодевались в одинаковую одежду, какую нам бесплатно выдавало государство: трико, балетные туфли (балетки) и полосатое платье, с розовыми и белыми полосами, и на его рукаве была особая нашивка-шеврон, обозначавшая каждый год обучения. С девяти утра до полудня шли занятия в классах. Потом нам давали ланч — горячее молоко с булочками. После этого учащиеся первого и второго года обучения были свободны, а старшие оставались на репетиции до трех часов дня. Один раз в неделю нас возили на экипаже в гимнастический зал, где мы делали упражнения на растяжку. Также каждую неделю нас возили в баню, а один раз в два месяца — на медицинское обследование. (Врачи приходили в училище только во время вступительных экзаменов.) Ездить нужно было в различные районы города, и мы всегда были рады такому перерыву в монотонных и напряженных занятиях в балетном классе. Первые два года я сразу после ланча приходила домой, прямо с Театральной площади спускаясь на нашу улицу по крутым ступенькам, а по утрам по ним же взбиралась наверх, идя на занятия. Дома я прибирала в комнате и готовилась к школьным урокам, которые начинались у меня в три часа дня. Я вела одинокий образ жизни, особенно в долгие польские зимы. А когда, наконец, научилась читать, очень радовалась возможности общаться с окружающим миром благодаря книгам. Вскоре я проглотила все книги из скудной коллекции моей учительницы (некоторые из них оказались бульварными романами, какие мне вовсе не стоило читать в мои восемь или девять лет…), но потом настал черед тем книгам, которые она могла взять домой из школы, где работала. Нередко мне казалось, что описываемое в книгах и есть реальный мир, действительность.

Весной я любила неторопливо прогуливаться в Саксонском саду. Он находился недалеко от театра, и учащиеся балетной школы считали его подвластной им территорией. Я любила останавливаться у небольшого пруда, подолгу наблюдая за лебедями, и всякий раз так внимательно, с таким восторгом следила за каждым их движением, как будто никогда их прежде не видела. «Вот! Именно такой я хочу быть! — воскликнула я однажды, хватая за руку одну из моих юных спутниц. — Точь-в-точь как этот лебедь! Не двигаться хочу, а скользить. Вот что значит по-настоящему великолепно танцевать».

В первые годы обучения в балетной школе лето проходило всегда спокойно, даже однообразно. Я ходила плавать в одну из купален, их было немало по берегам Вислы. Их устраивали для бедняков, для всех, кто не мог себе позволить уехать от жары в горы. Входная плата была чисто символической, и я отправлялась в ближайшую купальню, неподалеку от Броварной улицы, иногда со своей учительницей, иногда с мамой или с какими-нибудь девочками с нашей улицы. Мы плавали не в специальном бассейне, а в отгороженной бревенчатыми стенками части реки, причем там даже снизу ставили сети, чтобы в купальню не заплывали рыбы. Купального костюма у меня не было, поэтому я прыгала в воду прямо в трусах и нижней рубашке. После плавания я обсыхала под лучами солнца, лежа на земле, зажмурившись, и зачарованно следила за игрой цветовых пятен за закрытыми веками.

Я очень радовалась, когда мои первые каникулы подошли к концу и настала пора вновь ходить в балетную школу. Когда в репетиционном зале собрались старшие девочки, я увидела, что кое-кто из них заметно прибавил в весе: летом слишком много хорошей еды и мало физических упражнений. Появился пианист, который всегда аккомпанировал нам во время экзерсиса, и все мы автоматически встали у станка, начали разогреваться. До чего же сильно болело все тело в первый день после летней праздности, как ныли мышцы! Все стонали и охали и сами изумлялись тому, сколь мало движений мы смогли выполнить, а ведь совсем недавно, казалось бы, делали их без особых усилий.

Наконец появилась дама-преподавательница. Оказалось, что это была та самая женщина, что повела меня в туалетную комнату в мой первый день в училище. Интересно, вспомнит ли она меня, подумала я. Но едва увидев меня, она слегка, чуть насмешливо улыбнулась: значит, и правда вспомнила. Думаю, что все, кто учился у Янины Рутковской[15], никогда не забывали ее, независимо от того, каких успехов в конечном итоге они добились на балетном поприще. В мире балета, где зловредность и капризность танцоров — скорее правило, чем исключение, ее великодушие и терпеливость помогали многим из нас справиться с бурей чувств, с ощущением полной беспомощности и сильнейшим разочарованием — и все это из-за того, что не досталась какая-то роль, пусть самая незначительная. Возвращаясь мыслями в прошлое, я понимаю теперь, что и у нее самой было немало разочарований. Вероятно, она тщетно стремилась к карьере прима-балерины, так как невозможно всю жизнь нести такие тяготы, если не мечтаешь стать знаменитостью. Однако ее удивительная натура сказывалась уже в том, что нам она никогда не говорила об этом, а мы сами про это вообще не думали. Кстати, именно мадам Рутковская оказалась первой, кто разглядел во мне особые качества, выделявшие меня на фоне остальных учениц.

В конце второго года обучения она подвела итог проделанной работе для каждого из нас, желая подготовить к возможным разочарованиям, которые могли нам встретиться на следующем, третьем, году, когда мы, готовясь к своему дебюту, уже должны начать репетиции вместе с артистами балета. Она подошла как-то раз ко мне и сказала: «Пола, ты танцуешь, может быть, и не лучше других, но это не главное. В вашей группе трое или четверо девочек танцуют куда лучше тебя. Зато у тебя есть иное качество — ты способна заставить всех зрителей смотреть на себя, то есть ты выделяешься среди остальных танцоров. Только будь осторожней с этим. Так ты сможешь добиться многого, причем без особых усилий, но не допускай этой ошибки. Всякий раз тебе надо делать максимум возможного, и тогда я даже не знаю, каких успехов можно будет ждать в будущем». Ее слова так и звучали у меня в ушах. Я еле дождалась, когда же смогу рассказать эту новость маме, но на нее эти слова не произвели никакого впечатления.

«У тебя через две недели первое причастие. Это куда важнее!» — только и сказала мама и тут же занялась домашними делами, ее руки нервно, автоматически что-то делали: то суп помешает, то вденет нитку в иголку, то повесит белье на веревку, а то перевесит его по-другому. Мне не нужно было ничего объяснять — это означало, что она в этот день ходила к отцу на свидание в тюрьму. Она всегда делалась такой после этих посещений. Правда, через некоторое время она взяла мою руку в свои ладони и сказала: «Это очень хорошо. Все, что сказала тебе мадам Рутковская, лишь означает, что надо работать как можно больше». Мне захотелось зарыться лицом в ее колени, так мне вдруг стало стыдно. Зачем все эти уроки, занятия, экзерсисы, если каждый вечер по возвращении домой тебя не покидает чувство, будто ты все еще чего-то ждешь в этой комнате, где нет воздуха? Мама погладила мои волосы и произнесла: «После причастия я поведу тебя к папе. Хочу, чтобы он увидел тебя в белом платье и фате».

Я не видела отца со дня ареста. Родители решили, что будет лучше, если я встречусь с ним, когда его освободят из тюрьмы. Но теперь они решили по-другому, а это лишь могло означать, что апелляция была отклонена. Я обняла маму. Мы сидели молча. Да и какой смысл в словах? Мы сидели так и обе плакали в этой ужасной чердачной комнате, где взрослый человек не мог встать в полный рост, не стукнувшись головой о покатый потолок. Нет, собственно слез ни я, ни моя мама не проронили, чтобы не делать больно друг другу, но они текли в душе, и обе понимали это. Ничего нет хуже, чем плакать без слез, ощущая боль внутри и не получая облегчения.

Слезы вдруг хлынули из глаз, когда мы отправились на трамвае через всю Варшаву, к тюрьме Пáвяк[16]. Я разрыдалась так громко, что мама даже отстранилась от меня, хотя по-прежнему сидела рядом, но в то же время как будто ее не было. Но мне все было безразлично. Я оттолкнула ее от себя. Ведь мое первое причастие оказалось связано со страшным унижением, и кого-то требовалось в этом обвинить. Следуя типичной логике ребенка, я обвинила именно ту, кто, как и я сама, тоже сильно расстроилась, кто максимально мне сочувствовал и любил меня. Я возложила вину за случившееся на собственную мать.

Источником моих страданий была новая пара обуви. Потратившись на новое белое платье и фату, мама не смогла наскрести нужной суммы еще и на покупку хорошей обуви. Нас привлек внешний вид ботинок и то, что они были сделаны по последней моде — с застежками доверху. Но в тот самый момент, когда причастники пошли парами к алтарю, раздался громкий звук: что-то порвалось. Для меня он был подобен пушечному выстрелу. Я сразу поняла, что случилось, даже не поглядев вниз. Продолжая смотреть только вперед, на закутанную в фату голову шедшей передо мной девочки, я ощущала, как часть ботинка, что была ниже лодыжки, отрывается от верхней его части. О, если бы это случилось беззвучно! А теперь десятки глаз сразу скосились в мою сторону, хотя головы и остались неподвижными (можно было подумать, будто глаза сами собой переместились ближе к виску): всем хотелось посмотреть, что́ там у меня с ногами, что́ нарушило торжественность обряда. Сдавленное девичье хихиканье зашелестело контрапунктом григорианскому хоралу. Я же вперила взор в распятие над алтарем, мысленно умоляя Его об одном: «Господи, дай мне умереть. Прямо сейчас. Забери меня на небо. Ну, позволь же умереть. Пожалуйста…» Но вот мы с мамой уже шли вдоль длинной серой стены, которая окружала внешний периметр тюрьмы. Она находилась на дальнем конце гетто, в таком месте, где солнечный свет нисколько не оживлял царившего вокруг хаоса, а, наоборот, лишь подчеркивал его. Я плелась, мрачно уставившись на свои ботинки, состоявшие теперь из четырех частей. Вдруг мама резко остановилась и, крепко ухватив меня за плечи, повернула к себе со словами:

— Все, довольно! Поняла? Хватит уже! Я не позволю, чтобы твой отец через столько времени увидел тебя в таком виде!

Мне вдруг стало очень стыдно — и не за то, как выглядела моя обувь, а за свое поведение:

— Прости, мама.

После этого мы еще довольно долго шли в полном молчании, потом мама взяла меня за руку и сказала:

— Понимаешь, Пола, если ты будешь и дальше так себя вести, в будущем тебя ожидает много бед. А как бы я хотела избавить тебя от них! Но это мне не по силам. Может, со временем само пройдет. Одна надежда на это. Ты ведь отлично справляешься с неприятностями, даже с несчастьями, но всякая ерунда, да хотя бы вот эти ботинки, тебя может совершенно вывести из себя.

В жизни куда больше разных неприятностей, чем действительно трагических событий. И если ты научишься не обращать внимания на мелкие неприятности, будешь куда счастливее… Потом мы вошли в темный сырой коридор, где пахло мочой и смертью. Слышался непрекращавшийся шорох маленьких лапок: ведь только крысы способны свободно передвигаться в застенках. Камера у моего отца была маленькая, тесная, и вместо одной стены, со стороны коридора — тюремная решетка, сквозь нее видно все, что бы он ни делал. Для любого человека, кто мог пройти мимо, всё на виду: как он спит, бодрствует, ест, шагает туда-сюда, опорожняется, умывается… Для него это, наверное, самое тяжкое в тюремном заключении. Отец, обычно такой замкнутый, всегда чурался публичности, держал свои мысли при себе и обожал укромные места, известные только ему одному. Никому из нас он ни словом не обмолвился о своей революционной деятельности. Он прежде всего хотел быть обычным человеком, частным лицом — да он и был таким. Мы с мамой стояли в коридоре у камеры отца. Рядом с нами во время свидания были еще два тюремщика. Я не видела его больше трех лет — на тот момент это более трети моей жизни. Хотелось много рассказать ему, ни на что не хватало времени. Он было протянул мне руку, но потом, пожав плечами, опустил ее. Оказалось, что из-за прошедших лет невозможно прикоснуться друг к другу, и это было хуже железной решетки, которая разделяла нас. Он не видел, как я росла и изменялась, и вот теперь перед ним стояла незнакомка. Отец ужасно изменился, сильно похудел, стал каким-то серым.

Его кожа, волосы, одежда — все было серое. Он будто превратился в гранитную статую, изображавшую Дон Кихота, когда тот был несколько моложе.

Мама без конца говорила о том о сем, но, хотя речь шла о разных серьезных событиях в нашей жизни, в этих стенах все звучало неуместно. Что дражайшая мадам Фаянс, бедняжка, умерла от инсульта, а под конец уже не могла говорить, так что даже казалось, будто именно это ускорило ее смерть. Что сама мама теперь в новом амплуа: открыла домашнюю столовую и готовит еду на заказ. А у маленькой Полы скоро будет дебют на сцене, она танцует одну из маленьких лебедей в «Лебедином озере», и все мы с нетерпением ждем этого, радуемся этому.

Но папины новости, пересекаясь с мамиными, зачеркивали их:

— Приходил адвокат. Наше прошение о пересмотре дела поставлено в календарь судебных заседаний.

— Знаю, — только и сказала мама.

— А что, если мне откажут…

Мамина рука непроизвольно прикрыла ему рот, просунув ее сквозь прутья решетки:

— Ш-ш-ш! Ни слова больше! Не говори об этом.

— Элеонора, Элеонора, — повторял папа, целуя ее руку, — прости меня.

Тюремщик оттащил маму от решетки:

— Не полагается. Прикасаться к арестантам запрещается.

Папа отвернулся с горькой улыбкой.

— Ну да, как в зоопарке — запрещается кормить животных…

Меня вдруг будто что-то толкнуло, я бросилась на эти холодные, влажные прутья, вжалась в них лицом, громко закричала, просовывая руки сквозь решетку:

— Папа! Папа!

Он упал на колени, привлек меня к себе. Мы обнялись, поцеловались через эти прутья. Только два тюремщика вместе смогли справиться с нами, разделить нас, но было поздно: это уже не играло никакой роли. Теперь нам с папой ничего не могли сделать, потому что за один краткий миг наши объятия преодолели разделявшие нас годы, а это важнее всего.

Свидание с папой в тюрьме произошло поздней весной, а в начале октября, в очередное серое, унылое, безрадостное утро, когда весь мир казался грязным, мы с мамой отправились к какому-то воинскому вокзалу, чтобы там попрощаться с отцом. Нашу апелляционную жалобу отклонили, и теперь его отправляли в лагерь для политических заключенных, куда-то в Сибирь[17]. Мы долго-долго, так и не проронив ни слова, ехали на трамвае в Прагу, на другой берег Вислы. Вагон был набит рабочими, все дремали в пути, пытаясь еще хоть немного поспать, но ехали и те, кто, как и мы, собирались проститься с любимыми, родными… и, быть может, навсегда.

Вокзал оказался просто деревянным сараем с навесом под открытым небом. Кругом одни начищенные сапоги и угрюмые лица. Мы приехали слишком рано. Ожидание было мучительным, но мама выдавала свои чувства лишь тем, что то и дело сжимала и разжимала мою ладонь. Наконец их привели. Заключенных заковали в цепи, которые были на талии и между ногами. Их охраняло много русских солдат. Этих измученных людей даже в наручниках считали самыми опасными преступниками в Варшаве. А ведь эти смутьяны выступали за нашу свободу. Но даже скованные цепями, они продолжали бороться. Приближаясь к вокзалу, арестанты пели патриотические польские песни, в которых говорилось о наших бедах и надежде на освобождение. Эти люди сами, своей борьбой, добились крайней степени свободы. Да, они потеряли родных и близких, свое имущество, свою страну, у них не было надежды на справедливость, на обжалование решения суда, на помилование, но теперь они освободились от всего, что заставляет угнетенных вставать на колени перед своими угнетателями. Они могли петь обо всем, о чем хотели, даже могли дерзко крикнуть стражникам «Ic do diabła!», то есть «Пошел к черту!»…

Мой отец, казалось, еще больше исхудал. Лицо заросло бородой, и от всего, что напоминало мне о человеке, кого я так любила, остались лишь прекрасные глаза, наполненные слезами. В них сквозила такая боль, которую я никогда не забуду. Он поднял меня на руки, чтобы благословить. Я прижалась к его удивительно мягкой бороде и вдруг почувствовала соленый вкус своих слез, которые запутались в ней. «Прощай, малышка. Авось увидимся, еще не так много времени пройдет». Тон его голоса был почти что будничным, непринужденным, но сам он, казалось, задрожал всем телом, когда поставил меня на ноги. Он обнял маму. Они не сказали друг другу ни единого слова, лишь стояли молча, обнявшись, стояли, соединенные цепями со всеми другими арестантами и их женщинами: ведь цепи ни с кого не сняли, даже ради этого, последнего, момента прощания. Было невозможно ни прошептать что-то особенное, интимное, родному человеку, ни сказать в напутствие что-нибудь важное, мудрое, слова любви или укоризны, ненависти или покаяния. Было лишь одно — отвратительный, жуткий лязг оков, постоянно напоминавший всем, куда попали узники и что их ждет в будущем.

Распевая свои вольные песни, ссыльные ушли прочь, оставив нас в одиночестве, быть может, навсегда. Только когда они пропали из виду, когда их песня перестала быть слышна, мама наконец вскрикнула, и крик этот впоследствии всегда звучал у меня в голове в ту минуту, когда я сама испытывала отчаяние. Впрочем, это был скорее долгий, утробный стон, и в нем слились все слова, которые она сдерживала в себе из страха, что, если дать им прорваться наружу, она бы принялась надрывно выть, браниться, биться о худющую грудь отца, крича ему:

«На кой черт нам все это? Зачем ты это сделал? К чему? Все было так хорошо. Мы были счастливы. А что теперь? За что нам это?» Вопросы ее были риторическими, она знала ответы на них.

Такова была натура отца, его характер. Именно за это она его когда-то полюбила, а теперь уже ненавидела, хотя все же все равно любила.

Мы медленно пошли к трамвайной остановке.

— Ты не опоздаешь? — лишь спросила она.

— Нет, мама. Не опоздаю.

— Хорошо. Я бы не хотела, чтобы ты опоздала.

Всю поездку назад, через Пражское предместье, она без конца расспрашивала меня обо всем на свете. Когда начнется репетиция? Как выглядят другие танцовщики и танцовщицы? Сильно ли я волнуюсь перед своим дебютом предстоящим вечером?.. Мы уже шли по мосту через Вислу, когда она сказала:

— Сегодня я не приду. В другой раз. Сегодня не могу. Тем более в театр… Ты понимаешь?

— Да, мама, конечно…

А ведь мадам Рутковская зарезервировала для нее место на балконе. Но я уже с утра понимала — оно останется незанятым, готовила себя к тому, что мама скажет мне об этом. Так я пыталась воспринимать мелкие недоразумения так же спокойно, как и серьезные трагедии…

Даже невозможно представить себе, сколько там было хрусталя, плюша, красного бархата и золотых орнаментов. Наш репетиционный зал никак не подготовил меня к огромному пространству сцены, где я оказалась впервые. Конечно, это воспоминания ребенка, тем не менее ни один из театров на свете, какие мне позже довелось увидеть, не мог сравниться с великолепием Императорской оперы в Варшаве.

Императорская опера в Варшаве, 1910-е годы

Для исполнения танца маленьких лебедей было отобрано двенадцать девочек из пятидесяти. В конечном счете все девочки из класса рано или поздно выступали в ролях «детского кордебалета», однако мадам Рутковская выбрала именно нас для этого особенного выступления, поскольку сочла нас наиболее обещающими танцовщицами.

Ведь предстояло торжественное гала-представление. В этот вечер в качестве приглашенной прима-балерины выступала великая Карсавина, она исполняла двойную роль Одетты-Одиллии в «Лебедином озере».

Тамара Карсавина была самой красивой балериной России, и в то время ее ценили ничуть не меньше Анны Павловой. Некоторые даже считали ее более значительным явлением, поскольку при создании образа балерина умела работать над ним вместе с остальными танцорами в труппе, так что он органично вливался в общее балетное представление.

А божественная Анна всегда словно танцевала на сцене в одиночестве, хотя была, несомненно, величайшей прима-балериной всех времен. Карсавина, разумеется, была тоже блистательной танцовщицей, но я все же не могу полностью согласиться с ее поклонниками. Когда на сцену выходила Павлова, возникало ощущение волшебства — такого ты не испытаешь никогда, ни с кем другим из танцовщиц. Описать словами это невозможно, это куда больше чем великолепная техника танца, которую демонстрировала изящная, гениальная балерина. Впечатление от увиденного сохранилось в моей памяти навсегда, и точно то же самое испытывали все, кто хотя бы однажды видел ее. Я пишу это вовсе не с целью как-то умалить талант Карсавиной: быть второй величиной после Павловой означало быть куда более значительной фигурой в балете, чем все остальные танцовщицы той эпохи. В дальнейшем лишь немногие смогли, пожалуй, сравниться с нею.

Все «маленькие лебеди» невероятно волновались, ожидая, когда же смогут, наконец, впервые увидеть настоящую звезду балета. Одна я, после всех своих утренних событий, пребывала в подавленном состоянии. На глаза мне то и дело навертывались слезы, но для тех, кто это замечал, моя гордость не позволяла объяснить, в чем причина. Я даже не стала высмеивать «лебедят» вместе со всеми. Так называли тех, кто танцевал вариации вместе с прима-балериной. По традиции это должны были быть самые юные танцовщицы, подающие большие надежды. Но в нашей труппе все было иначе. Наши «лебедята» были очень немолоды, им было уже за сорок, и для нас, девочек девятидесяти лет, они казались древними старухами.

Все эти балерины, согласно моде той эпохи, были особами очень красивыми и довольно пухленькими. За кулисами театра быстро узнаешь всевозможные жизненные реалии, так что мы, пусть и очень молодые танцовщицы, уже были в курсе, что все эти «лебедята» — фаворитки богатых и влиятельных господ, благодаря чему и сохраняли свои места в труппе.

Анна Павлова, 1910-е годы

Тамара Карсавина, 1910-е годы

Они всегда были увешаны невероятными, крупными драгоценностями, и сколько бы ни возражал против этого художник по костюмам, они все равно выходили в них на сцену. Большинство моих ровесниц уже не обращали на это никакого внимания, принимая такое как данность… Одна из них, будучи мудрой не по годам, и вовсе заявила: «Если уж мне не суждено быть Анной Павловой, буду хотя бы таким маленьким лебедем».

Когда великая балерина прошла мимо нас на сцену, воцарилось благоговейное молчание. Его нарушали разве что звучавшие полушепотом возгласы «О, мадам!», как будто легкий ветерок выражал ей свое почтение. В тот момент я мгновенно осознала, что именно ради этого я и стараюсь быть лучше всех, именно этого я больше всего в жизни хочу для себя. Если станешь звездой, будешь неуязвимой. Я наивно полагала тогда, что никто бы не осмелился поступить с отцом Карсавиной так, как они поступили с моим…

Прежде мы репетировали без нее, и сейчас была единственная репетиция с участием всей труппы. Я внимательно впитывала каждое ее движение, каждую мельчайшую деталь, даже то, с какой величавостью она свела на нет те небольшие танцевальные эпизоды, которые наш режиссер ввел в спектакль, чтобы показать в выгодном свете танцоров нашей труппы. Вставленные эпизоды ей явно не понравились. Она ведь звезда и хотела танцевать по-своему. Было ясно, что следовало делать все только так, как хотела она. Я внимательно следила, как легко, без видимого усилия Карсавина выполняла каждое па, какими плавными и грациозными были струящиеся движения рук, как изумительно исполняла она знаменитые тридцать два фуэте, не сходя с места даже на миллиметр. И я подумала: «Того, что делает Карсавина, я смогу добиться только за двадцать пять лет», а внутренний голос вдруг произнес: «Быть может, никогда не добьюсь». Но я сразу отбросила эту мысль: «Нет-нет, через двадцать пять лет и я добьюсь того же!» Однако двадцать пять лет, конечно, долгий, очень долгий срок, и поэтому в перерыве между репетицией и спектаклем меня одолела прежняя хандра. Я не смогла ни прилечь, ни вздремнуть, ни что-нибудь поесть. Все решили, что я так сильно нервничаю, однако решила, что нет смысла что-либо объяснять. Я быстро переоделась в костюм для выступления — белоснежное платье из материи с лебяжьим пухом и шапочку из перьев — и скорее помчалась вниз, чтобы взглянуть на зрителей в зале: это можно сделать через одну из дырочек в огромном бархатном занавесе. В театре уже собралось много людей. Драгоценности, дамские наряды, мундиры… да, в ту пору гала-представления отличались особым блеском, который даже невозможно себе представить в нашем, куда более утилитарном мире.

Я принялась мечтать, будто весь этот блеск и все великолепие были в честь моего дебюта, но вдруг меня пронзила острая боль: я вспомнила, что там не хватало двух самых важных для меня людей. Во всем этом огромном театральном зале не нашлось места для моих родителей, и снова хлынули слезы. Они так и лились, когда объявили пятиминутную готовность. Они все еще капали, когда нам было приказано встать по местам. Они были у меня на щеках, когда мы выходили на сцену. Но вдруг яркий свет прожекторов ослепил нас, и оглушительный, потрясающий звук аплодисментов подействовал на нас как резкая пощечина, и мы не ощущали больше ничего, кроме того, что происходило на сцене. Я забыла о слезах. Я забыла обо всем, что случилось в этот день и даже за все годы после моей жизни в Липно. Существовал один лишь этот миг на сцене, а все остальное не играло никакой роли…

La Belle Époque, то есть «Прекрасная эпоха» — так французы назвали в чем-то наивный период времени до начала Первой мировой войны. Тогда по всей Европе, на всем ее пространстве, царил мир, притом столь прочный, что даже заглушил первые, плохо слышные раскаты грома, который в конце концов прогремел всюду. Одним из самых счастливых воспоминаний той поры стало событие, произошедшее перед самыми летними каникулами. В тот день всю нашу балетную труппу отвезли в парк Лазéнки[18], чтобы она дала специальное представление в честь завершения сезона.

Костюмы и декорации привезли в парк за несколько часов до того, как туда приехали исполнители. Уже в ранние часы, когда горожане только просыпались, прелестную тишину нарушили воркотня театральных костюмерш да брань рабочих сцены, которые пилили доски и стучали молотками. Иногда ржали битюги-тяжеловозы, тащившие огромные декорации. Где-то в парке, быть может, и запела птичка, но ее рулады утонули в какофоническом шуме, возникшем при подготовке к созданию будущей иллюзии…

Ближе к вечеру перед нашим последним представлением над городом господствовал огромный солнечный диск, побелевший от жары, он уже клонился к закату, низко повиснув на бледно-голубом небе. В моей памяти варшавское солнце того лета казалось гораздо огромнее, чем когда-либо еще, в других местах и в другие моменты моей жизни, да и небо в тот вечер было самым прозрачным из всех, что я видела. Лишь на горизонте его обрамляли клочья облаков, похожие на скомканные бумажные салфетки.

На улице перед оперным театром собралась толпа: варшавяне хотели лицезреть проход балетной труппы от театра до великолепных экипажей, которые нам предоставили правившие Польшей царские властители. Тогда еще ярко пламенел золотой орнамент открытых колясок. Мы, конечно, ведать не ведали, что этот огненный блеск уже довольно скоро навсегда погасит буря, таившаяся за кулисами истории, что всего через несколько лет облака почернеют, превратятся в грозовые, а затем буря унесет их прочь, подобно мусору, по вечному, прозрачному, мерцающему небу. Но таких мыслей тогда и быть не могло в голове у одиннадцатилетней девочки, которая гордо шествовала в сторону кавалькады, стоявшей на Театральной площади, и была убеждена, что находится в центре всеобщего внимания. Впрочем, точно так же думали все юные балерины рядом со мною. Нас всегда выпускали к публике первыми, чтобы мы вызвали у зрителей улыбку своим юным видом, а чуть позже она сменится страстным вздохом, когда после специальной паузы перед всеми появятся звезды балетной труппы. В тот день мы хоть и изнемогали от жары, но все равно высоко держали головы и даже капельки пота несли, как драгоценности…

Кавалькада двинулась по Краковскому предместью, широкой улице, которая вела прямо ко входу в парк. До чего же все изменилось в моей жизни с той поры, когда я впервые увидела этот проспект, застроенный красивыми барочными зданиями, в тот день мы с мамой отправились в наше паломничество до Ченстоховы. Все-таки, несмотря на все трудности и невзгоды, даже несмотря на то, что отца в результате отправили в ссылку, Божья мать ниспослала мне какие-то свои милости.

Пока мы ехали в каретах, люди на улицах останавливались, махали руками, но я не отвечала им на это. Я затвердила одно из правил, которые дала нам Янина Рутковская: «Не следует улыбаться кому-то, кланяться, а не то и подмигивать. Играть надо не с ними, а для них».

Парк Лазенки был спланирован и устроен вдоль старого русла Вислы еще в конце XVIII века по воле последнего польского короля Станислава Понятовского. Здесь были и прекрасные аллеи под величавыми деревьями, и искусственные водоемы, и множество цветочных клумб, и небольшие, элегантные, белоснежные палладианские виллы. Самым элегантным строением был небольшой белоснежный дворец, служивший королю летней резиденцией. От его портика с коринфскими колоннами к озеру вели широкие каменные ступени. А на острове посреди этого озера и сегодня можно видеть театр под открытым небом, где мы и давали представление в 1911 году. Экипажи подвезли нас к амфитеатру на берегу озера. Там, точь-в-точь как в древности, в Афинах, рассядутся зрители. Мы перешли на остров по небольшому пешеходному мостику, устроенному так искусно, что со стороны, даже с небольшого расстояния, его попросту невозможно заметить. На острове со всех сторон, кроме одной, обращенной к зрителям, были густые заросли цветущих растений, их было столько, что сцена походила на лесную поляну.

Мы появились там в самый разгар невероятных пререканий — так обычно бывает в театре до начала представления. На этот раз оказалось, что нужный свет для па-де-де невозможно выставить и прима-балерина не может выйти на сцену с той стороны, откуда привыкла появляться. Невозможной была даже сама мысль, что вечером удастся показать зрителям балетный спектакль. Правда, к тому моменту, когда зазвучит увертюра, все невозможное окажется не только возможным, но и будет преодолено без особых усилий, а пока кругом стояла сплошная неразбериха, сумятица, все на что-нибудь жалуются, все носятся туда-сюда, кричат, поскольку кое-кто, как всегда, не в состоянии сдержать свои эмоции. В общем, можно подумать, будто вот-вот должно случиться светопреставление, хотя на самом деле нам всего лишь предстояло показать простой, веселый народный балет под названием «Польская свадьба»[19].

Подобный кавардак, вообще говоря, возникает перед любым театральным представлением, но на меня все происходившее тогда ужасно подействовало, и я, превратившись в комок нервов, и в самом деле считала, что светопреставление уже началось… Некоторые танцовщицы из-за этого подтрунивали надо мной, даже начинали подразнивать. «Вот, Пола, смотри и учись, — говорили они. — Учись всему. Если хочешь, чтобы к тебе относились как к звезде, надо понять, как ведут себя прима-балерины. Они же начинают представление еще до начала спектакля…» Пожалуй, девочки тогда просто подкалывали меня, однако это и в самом деле совершенно верно. Повышенная чувствительность, импульсивность, темпераментность служат артистке, балерине как предохранительный клапан. Эти качества позволяют избавиться от страхов, раздражения, чувства бессилия или безысходности. Лишь после этого она будет готова с новыми силами глубоко погрузиться в мир чувств и мотиваций того образа, который ей предстоит создать на сцене.

Для актрисы ценнее всего возможность создать реальный образ, чтобы реакции изображаемого персонажа стали самостоятельными, независимыми от самой актрисы. Я всегда с недоверием отношусь к исполнительнице, кто в рамках своей роли задается вопросом, а как бы она сама поступила в данной ситуации. Если это случится, актриса не будет создавать образ, но лишь начнет воспроизводить на сцене черты собственной личности. Первейшая художественная задача — интерпретировать намерения автора. Поэтому пусть ведущая актриса, звезда театра, привыкшая «рвать и метать», устраивая всевозможные выходки перед своим появлением на сцене, ведет себя так, что большинство обычных людей сочтут это недопустимым, совершенно непонятным, все окупится созданием образа на сцене или на экране, который предстанет невероятно искренним, логичным, волнующим, трогающим за душу. Что ж, такое, пожалуй, непросто переносить коллегам этой звезды (и ей после подобной вспышки обязательно нужно извиниться перед ними за все произошедшее), однако зачастую бывает просто необходимо воспользоваться столь сильным очищающим средством, как грандиозная истерика… В целом обстановка в театре не для робких духом. Однако настоящих выдающихся артистов нельзя сравнивать с обычными людьми только на том основании, что актеры — тоже люди. Существует граница между ними, и она определяется одним словом — талант. В самом деле, меня могут восхищать соседские подростки, мальчик и девочка, однако, если они вдруг решат сыграть для меня роли в «Ромео и Джульетте», я скорее всего помру от скуки…

Мы и без того постоянно репетировали до дня этого представления, так что мы лишь прошествовали за кулисы, чтобы переодеться, притом неторопливо, будто у нас в запасе полным-полно времени. Оказалось, что здесь восхитительные артистические уборные! Куда просторнее, чем даже в Императорском театре, гораздо лучше оборудованы, и в каждом таком помещении находилось меньше танцовщиц. Поэтому здесь все располагало к тому, чтобы, преображаясь в польских крестьянок, мы ощущали себя польскими принцессами… Переодевшись, я вышла на пустую сцену. Декорации были смонтированы, и я услышала, что где-то раздается смех рабочих сцены, они теперь могли передохнуть до окончания спектакля. А откуда-то послышалось пение. Что ж, в Лазе́нках, когда мы здесь выступали, у нас всякий раз возникало ощущение праздника. Закат догорал бледно-лиловыми оттенками. Фонари в парке не давали сильного света, оставаясь мерцавшими белыми дисками на фоне темневшего неба. Веселая песня звучала печально в этом мире, лишенном глубины, где все предметы выглядели как лиловые силуэты, резко выделявшиеся на розовом фоне. Я повернулась в сторону дворца. Все жившие там короли давно умерли, оставив свои владения лицедеям. Вот каков избранный мною мир — это мир розовато-сиреневых теней, среди которых ничто не было реальным. Мне стало грустно, я вдруг преисполнилась той грусти, какая порой возникает только в юности, когда ты вдруг почему-то теряешь вкус к жизни. До чего же мудра была я в тот вечер, до чего восприимчива, до чего еще молода! Но чему бы я впоследствии ни научилась, больше ни разу не довелось мне быть столь уверенной и прозорливой, как в те минуты, когда я, еще довольно маленькая девочка, стояла одна на пустой сцене, подсвеченная всеми оттенками красного света, и разглядывала дворец давно усопшего монарха.

«Пола! Пола!» — послышалось вдруг. Как же не хотелось, чтобы меня именно сейчас потревожили! Но я все-таки улыбнулась, ведь меня позвала маленькая Катя, самая юная из нас — такой была и я два года назад, когда состоялся мой дебют на сцене. Мы с нею, две малышки, включились в гонку со всей вселенной, и притом каждая была уверена, что именно она станет главной звездой представления. И эту гонку мы не могли не проиграть, потому что, пока мы стояли на сцене, погрузившись в свои мечтания, Господь уже зажег первую яркую звезду, которая увенчала крышу Бельведерского дворца, прямо над балюстрадой. Я зажмурилась и пробормотала:

— Свет звезды, яркий свет, первой звездочки завет…

— А что ты сейчас пожелала? Чего ты хочешь больше всего на свете? — спросила Катя. — Ой, нет, не говори, а то волшебство не случится и желание не сбудется.

Когда Катя принималась щебетать своим тоненьким милым голоском, казалось, будто звенят колокольчики.

— А тебе нравится тут, в Лазе́нках? Правда красиво? — не унималась она. — Правда чудесно? Даже божественно, да? Прямо как…

— Да, как во сне.

— Вот-вот, — восторженно кивнула она. — В чудесном сне!

Она уставилась в полумрак, в котором лишь розовато-сиреневые тени окрашивали подмостки сцены, и сказала:

— А ты такая грустная.

— Правда? — удивилась я, вдруг осознав, что и в самом деле грущу, но тут же принялась отнекиваться: — Я? Что ты! Ничего подобного! Просто сейчас свет такой. Хорошо бы поскорей совсем стемнело и все бы уже собрались в зале. Все-все. Потому что будет так здорово!

— А мне всякий раз почему-то неприятно. Ведь когда мы выходим на сцену, тут же начинаются ахи да охи: ах, какие же они миленькие и так далее… Нам вроде бы и делать ничего не нужно, только быть милыми созданиями.

— Но ты же пока ничего особенного и не умеешь, — сказала я, впрочем вполне беззлобно.

А сама принялась делать пируэты по всей сцене, выкрикивая в темноту:

— Боюсь сцены! Боюсь выступать!

Тут дворец неожиданно осветился, ярким пятном пронесся у меня перед глазами. Я перестала кружиться, так как вдруг устала и задохнулась, а Катя весело рассмеялась:

— Это ты-то боишься сцены? Ты?..

— Да вот что-то я в последнее время устаю. Даже страшно порой. Я ведь хочу… ну… а сама так устаю. Что же со мной будет, если не получится стать… — тут я рассмеялась, но все же продолжила: — …целым миром? Странно, да? Я в самом деле хочу стать всем на свете, целым миром. Всем, что в нем существует.

Тут я так расхохоталась, что встревоженная Катя в конце концов потянула меня за руку со словами:

— Пойдем лучше за кулисы, а то скоро уже начнут.

Звуки, доносившиеся из зала, шум собравшихся зрителей напоминали шелест в зарослях камыша, продуваемого ветром, а позже оглушительные аплодисменты, раздавшиеся по окончании представления, прозвучали, завершая этот, все же исполненный счастьем вечер, будто раскаты грома в летнюю грозу.

Приступ усталости, который так напугал меня тогда, перед началом представления, вовсе не был плодом моего воображения. Я уже довольно давно ощущала вполне реальную, сильную усталость, и это очень мешало мне. Я попыталась убедить себя, что слишком много на себя взвалила. Подъем по крутой лестнице от дома к театру, рвение, с каким я выполняла экзерсисы в балетном классе, долгие репетиции в театре, домашние уроки с учительницей — все вместе давало такие нагрузки, что порой было мне не по силам. Я очень надеялась, что летнее ничегонеделание поможет привести все в норму.

Сразу после представления в Лазéнках мы с мамой отправились на целый месяц в Брдув, где жила моя тетя Мария. Брдув был небольшой деревней в центре богатого сельского региона, где стояло множество великолепных усадеб польских аристократов. Мама родилась в этих местах и провела здесь всю свою молодость. Пока кучер вез нас от станции до теткиного дома, я стала куда лучше понимать, глядя на окружающие ландшафты, откуда у мамы это состояние безмятежности, умиротворенности, ее хладнокровие, откуда ее спокойствие, позволявшее справляться со всеми напастями, которые никак не оставляли нас. К этому располагала сама природа: на все стороны, сколько хватало глаз, на многие мили простирались изобильные угодья, притом не было и намека на какие-нибудь горы или хотя бы холмы, отделявшие земной простор от небесного.

Тетя Мария была зажиточная вдова, она жила в низком побеленном доме, который окружал прекрасный, хотя и неухоженный сад. Здесь все оказалось так похожим на Липно, что я мгновенно освоилась на новом месте, чувствуя себя как дома. Здесь я конечно же смогу восстановить силы, чтобы по-прежнему, как и в прошлые годы, трудиться без устали. Для нас с мамой был накрыт богато сервированный стол — такой и сама мама устраивала раньше. В доме звенели счастливые голоса двух сестер, они вспоминали каких-то родственников, чьи имена я знала только понаслышке, и потому мои вопросы (А кто был такой-то? А о ком вы только что говорили?) без конца прерывали их воспоминания, и они обе отвечали мне с легкой досадой, что это, мол, долго рассказывать, и тут же погружались в новый круговорот воспоминаний. Когда обед завершился, я поскорей выскользнула из дома. Меня ждали окрестные леса, их предания были куда понятнее.

С каждым новым глотком целительного, благоуханного воздуха я ощущала, как укрепляются мои жизненные силы. Я набирала большие букеты полевых цветов и подбрасывала их вверх, в оживлявший меня воздух, будто принося жертву. Лежа на лугу среди цветущих маков и маргариток, я будто разглядывала окружающий мир через экран, сделанный из крыльев бабочек. Позже я взобралась на одно из деревьев в саду, точь-в-точь как привыкла делать это, когда мы жили в Липно. Я настолько прониклась ностальгией по прежней жизни, что не удивилась бы, если бы вдруг услышала, как меня, свою Замишлону, снизу зовет отец… Наверно, я так и задремала. Вдруг меня разбудил раздраженный, пронзительный голос тетки: «Элеонора, ты дура, и всегда была дурой в отношении Ежи». Оказывается, мама и ее сестра, прогуливаясь по саду, ходили прямо под моим деревом. Их головы со светло-золотистыми волосами склонялись одна к другой, а небрежная грациозность, с какой обе держали друг друга под руку, казалось бы, противоречила резкости и колкости только что сказанного. Мама со вздохом сказала:

— Мария, я не хочу об этом говорить.

— То есть ты не желаешь смотреть правде в глаза, так?

— Если наш приезд превратится в бесконечные попытки обсуждать то, что никак тебя не касается, мы просто уедем на следующем поезде.

— А как еще я могу помочь тебе? Только обсуждая это. Ты же моя сестра.

— Ну, это не дает тебе никакого права…

— Элеонора, а моя любовь к тебе? Именно она дает мне право говорить. Посмотри, в каком ты бедственном положении!

А твоя дочка, она такая худющая, и ей тоже приходится работать ради куска хлеба.

— Но Пола занимается тем, что ей больше всего нравится. И она вовсе не худая, у нее изящная фигура, чего, ты уж меня извини за эти слова, я никак не могу сказать о твоих дочерях. Кстати, Мария, тебе нужно обратить на это самое серьезное внимание. Они ведь уже девушки на выданье.

— Ну, это меня ничуть не беспокоит, — ответила тетка многозначительным тоном. — У обеих есть приданое, и очень немалое.

— Прекрасно! Вот не беспокойся и о нас с Полой, а мы с нею как-нибудь обойдемся.

— Обойдетесь?! Ну-ну…

— Мария… — в голосе моей матери прозвучала какая-то угроза.

— Ну, хорошо, ладно.

Тетка подняла незанятую руку, будто в знак того, что прекращает этот разговор. Некоторое время обе молчали, но все же Мария была не в силах остановиться…

— А ты хоть что-нибудь знаешь о нем?

— О ком именно? — спросила мама с нарочитой рассеянностью.

— О Ежи, конечно! — Мария резко остановилась, преградив путь сестре. — Хотя бы это скажи мне.

— Уже два года, как от него нет вестей. — Мама старалась избежать испытующего взора сестры. — Да и его последнее письмо цензура так изрезала, что ничего нельзя было понять.

Мария нежно погладила ее по голове и смягчила тон.

— А ты знаешь, где он сейчас?

— Его матушка написала мне недавно… Ей кажется, что он умер.

— Ну, если родная мать так думает…

— А я знаю, что он жив. Знаю! — повторила мама.

Мария вновь всплеснула руками.

— Как же я ненавижу, когда мужчины играют в свои опасные игры, а проигрывают при этом всегда их жены! — воскликнула тетка. Она схватила сестру за плечи, принялась трясти ее, приговаривая:

— А что будет с тобой? Что же будет с тобой?

Я уже хотела крикнуть, что это не ее дело, потому что о своей матери позабочусь я! Чтобы у нее было все-все на свете. Правда, мой гнев тут же превратился в сдавленный стон: все-то все, но кроме моего отца…

Мужество — негромкое качество, и моя мать за время нашей жизни в Брдуве почти ничем не выдала, до чего ей было тяжело на душе. Лишь однажды я поняла ее состояние, когда через неделю после нашего приезда мы взяли двуколку, запряженную лошадью, и, желая избавиться от назойливого внимания и расспросов Марии (она делала это конечно же из лучших побуждений), отправились на дальнюю прогулку по окрестностям. Мама показала мне некоторые великолепные усадьбы, со смехом вспоминала, кто в них жил, рассказывала о праздниках, танцах, поклонниках и вообще о временах своей юности, которая была настолько далека от известной мне жизни, что приходилось переводить это для меня понятными словами. В моем воображении мамин рассказ сразу же превратился в танец. Я видела и легкие, раздувающиеся при движении платья, и грациозные пары, и кружащиеся фигуры, и поцелуй украдкой во время заветного танца вдвоем, и миг невинного восторга… Но ведь не могло же все быть таким, как это описывала мама. Это наверняка фантазии. Люди бывают настолько счастливы только в мечтах, а в реальном мире существуют лишь бедность, Броварная улица, упорный, повседневный труд и еще ревность, вражда, постоянная борьба и честолюбивое стремление к успеху. Та жизнь, о какой я узнала из маминых уст, существует лишь после того, как в зале погаснет свет, зажгутся огни рампы и дирижер постучит палочкой по пульту, призывая музыкантов сосредоточиться…

Когда мама остановила двуколку у ворот одной из прекрасных усадеб, она махнула мне рукой, чтобы я, следом за нею, подошла к массивной железной решетке. За воротами начиналась тополиная аллея, она шла далеко, до самого барского дома, который виднелся вдали. Дом был особенно красив уже потому, что, в отличие от других усадебных домов в этих местах, он выглядел проще, без большого количества барочных украшений.

— Вон там я и родилась, — тихо произнесла мама.

— Ой, мама, так красиво. Хорошо бы зайти посмотреть дом внутри. Можно? Пожалуйста…

Но мама покачала головой:

— Нет, это уже не наш дом. Его продали много лет назад.

Ее руки сжимали решетку ворот с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Она пробормотала что-то так тихо, что я едва смогла разобрать слова:

— Куда все подевалось? Куда?

Я обвила ее шею руками, повторяя то же, что прежде сказала Кате:

— Хочу стать всем на свете. Всем, что только существует. Для тебя, мамочка. Для тебя одной!

— Для меня ты уже этого достигла, — сказала мама и, рассмеявшись, увлекла меня за собой к двуколке. На обратном пути к теткиному дому мы распевали старинные песни, полные мечтаний и надежд, и весь мир вокруг пел вместе с нами.

Щебетали птицы. Ветер радостно вторил нам, овевая деревья. Копыта лошади отбивали свой ритм — цок-цок. Все песни были об одном и том же. Завтра, пели мы с матерью. Завтра. Завтра. Завтра.

Я была уверена, что каникулы в Брдуве подействовали на меня как хорошее лекарство. Когда вновь начались занятия в балетной школе, я почувствовала, что ко мне вернулись прежние силы. Однако через некоторое время возникли старые симптомы, и меня стала мучить постоянная усталость. Но я не должна была поддаваться ей, не могла, как некоторые дети, блаженствовать в постели при любых хворях. Я возложила на себя особую ответственность: сделать жизнь лучше и для мамы, и для себя. В нашем городе, где каждый либо считал себя великим кулинаром, либо мог нанять личного повара, мамина столовая давала мизерный доход, поэтому мы все время жили на грани нищеты. Мне не исполнилось и двенадцати, когда я приняла решение выбраться со дна жизни, с Броварной улицы, чтобы из этой грязи подняться к сияющим высотам верхнего города.

По пути в балетную школу я глубоко вдыхала бодрящий осенний воздух, поскольку уверила себя, что так смогу избавиться от сырости и ядовитых испарений Вислы. Порой я шла рядом с некоторыми учащимися находившейся по соседству театральной академии. Я смотрела на них с завистью, и не потому что уже тогда мне хотелось стать актрисой, это желание возникло позже. Просто я завидовала потенциальной длительности их театральной карьеры: даже великая балерина (а я вполне могла не стать ею хотя бы из-за недостаточной выносливости) уже в среднем возрасте вынуждена покинуть сцену и дальше лишь могла преподавать. Учащимся всех императорских училищ разрешалось бесплатно посещать галерку во время утренних представлений, так что я видела представления нашего знаменитого классического театра, который назывался «Розма́итóшьчи»[20]. Поначалу меня возмутило, как ужасно играли некоторые актрисы, кому было уже за пятьдесят, а они все еще выступали в амплуа наивных девушек-инженю. Но потом я подумала, что вот им невероятно везет: их театральная карьера продолжалась… Популярные актрисы, кому оставались верны их зрители, и вовсе могли даже в старости ковылять по сцене, излучая пусть малейшие признаки юности. Конечно, это давалось благодаря соответствующему умению, но технические приемы актрисы на театральной сцене весьма отличались от соответствующих приемов балетных танцовщиц, поскольку в театре это не зависело от необходимых проявлений физического совершенства, которые были уже невозможны для танцоров в среднем возрасте.

Однако мне было бы бессмысленно мечтать о театральной карьере по самым разным причинам. В ту пору я никак не могла бы перейти в театр, стать актрисой. Более того, я очень хорошо танцевала и все больше совершенствовалась в этом. Все предсказывали мне большое будущее, и даже если порой возникали мысли о каком-то ином приложении моих сил и умений, они изгонялись на задворки моего сознания. В ту осень, после нашей поездки в Брдув, я принялась чудить, выкидывая всяческие коленца… Это, разумеется, легко объяснимо проявлением первых неявных симптомов пубертатного возраста. Я отрезала свои длинные волосы под тем предлогом, что они ужасно мешают мне во время занятий танцами, но я их возненавидела еще с тех пор, когда в монастырской школе одноклассницы дразнили меня из-за длинных волос. Мама не стала меня ругать, она была не из тех, кто будет возражать, когда непоправимое уже произошло. Она иначе вела себя с дочерью, которая упрямо желала поступить по-своему: позволяла делать все так, как я хотела, потом отзывалась об этом с легкой издевкой, и ее слова ранили меня куда сильнее, чем могли бы подействовать любые, самые громкие возражения. После того как я обрезала волосы, она просто сказала: «Знаешь, а мне раньше куда больше нравилось. Ты такая чуднáя, по мне, девочки куда приятнее выглядят, чем бильярдные шары…»

Конечно, я очень расстроилась, однако вскоре ничто не помешало мне поступить снова по-своему, едва представилась очередная возможность. На этот раз мама купила замечательную шерстяную ткань серого цвета, чтобы сшить мне новый наряд. Ткань наверняка стоила дорого и была маме не по карману. Все же она решилась на такую трату, а потом повела меня к портнихе, которой оставила свои указания: сшить мне костюм с пиджаком в три четверти длины и плиссированную юбку — такой наряд был совершенно приемлем для девочки моего возраста. «Юбка со складками, фу!» — подумала я, пребывая в полном ужасе. В общем, стало ясно, что надо все изменить, исправить. Я ведь хотела носить что-то этакое, более дерзкое, модное, в чем выглядела бы более взрослой… В самом деле, разве я не была многообещающей балериной, кто своим трудом пробивается к вершинам балетного искусства?

Как только мама ушла, я изменила сделанный ею заказ. Тогда только-только вошли в моду узкие длинные юбки с перехватом ниже колен, причем они были особенно узкими у лодыжек… Острое желание семенить при ходьбе, подобно китаянкам с их крошечными перевязанными ногами, вдруг обуяло многих модниц, но они-то были лет на десять старше меня. В общем, мне ничего так не хотелось, как юбки именно такого покроя, и потому я всячески донимала несчастную портниху, пока та не согласилась уступить моим требованиям, лишь бы я успокоилась и перестала ее дергать.

Мой новый наряд никто не видел, пока в очередное воскресенье мы с мамой не начали собираться в церковь. Я сказала, чтобы она не глядела, как я надеваю на себя этот шедевр высокой моды… Когда же мама наконец увидела меня, то не вымолвила ни слова, но на ее лице отобразился ужас. Я не стала обращать на это никакого внимания, решив, что ее куда больше интересуют тонкости французской кухни, нежели нюансы французской моды.

Что ж, спуститься с Монблана было не так трудно по сравнению с необходимостью сойти вниз по лестнице с нашего чердака, если на тебе надета такая юбка. Я уже читала где-то, что женщины вечно страдают из-за ухищрений моды, но тут в полной мере осознала, что́ имелось в виду. Проковыляв в новой юбке несколько кварталов, я больше не могла выносить такого неудобства…

— Мама, мамочка, — стенала я, — тут обязательно нужны складки. У меня больше нет никаких сил. Я и шага не могу сделать.

— Ничего, сделаешь, — холодно ответила мне мать. — И ничего не будешь менять, никаких складок. Сама устроила все это, не посоветовавшись со мной. Вот и будешь носить, пока не износишь…

— А как мне ходить в училище? В этой юбке я не смогу подняться ни по каким ступеням!

Мама лишь пожала плечами:

— Ты же хочешь быть танцовщицей — ну, так танцуй!

Я никогда не забуду тот момент, когда впервые увидела Михаила Фокина, который в ту пору по праву считался, наряду с Нижинским, величайшим хореографом и танцором. Однажды, когда я пришла в наше академическое училище, мне было приказано незамедлительно выйти на сцену. Я выскочила туда так быстро, как только могла, и мою поспешность усиливали эти неуклюжие, жеманные, аффектированные шажки — единственное движение, которое я могла себе позволить в своей новой юбке… Из темноты зала тут же раздался оглушительный хохот, и кто-то сказал: «А-а-а, так вот она какая, моя танцующая кукла. Ее, пожалуй, забыли завести…» Так я узнала, что мне выпала первая сольная партия, а именно Куклы в балете «Коппелия». Правда, в тот момент я ощутила себя совершенно опозоренной из-за своей юбки, и новость даже не обрадовала меня. Единственное, о чем я мечтала, это чтобы кто-нибудь открыл люк на сцене и я бы в него провалилась… Фокин взбежал на сцену, причем вид у него был не балетного танцовщика, а скорее грозного, неотесанного казака. Все еще переживая свой позор, я даже испугалась, когда этот мужчина с великолепной фигурой стал меня пристально разглядывать. Правда, вскоре я с благодарностью отметила, что, обойдя меня со всех сторон, он не переставал улыбаться.

— Что ж, во всяком случае, она хорошенькая, — заметил он.

Михаил Фокин в балете «Видение розы»

— Она еще и танцует прекрасно. Она идеально подойдет на эту роль, — сказала Янина Рутковская, которая, последовав за ним, тоже вышла на сцену.

— О, боги! — вздохнула она. — Где ты нашла такой нелепый костюм?

Все еще пребывая в испуге, я ничего не ответила. Тут Фокин вновь расхохотался:

— Да перестань ты бояться. Я не кусаюсь. Тем более не кусаю балерин… Ну, разве что любя…

Янина нахмурилась:

— Мишель, ей всего двенадцать!

— Да шучу, шучу… — сказал Фокин, а сам уставился на нижний край моей юбки. — Или у вас шутить разрешается не словами, а только пантомимой?

— Так что же… это правда? — залепетала я. — Я в самом деле буду… то есть…

Вздохнув, он с легким раздражением сказал:

— Ты первым делом переоденься во что-нибудь более практичное. Ну, беги теперь. — И тут же, снова захохотав, сказал: — По зрелом размышлении, не беги ни в коем случае! Иди, причем внимательно и осторожно.

Постановка «Коппелии» была весьма многообещающей, такой в Варшаве не было уже давно. Фокин решил заново поставить старый балет Сен-Леона[21] с прелестной музыкой Делиба, в котором сам должен был танцевать партию профессора Коппелиуса, мастера, создававшего механические куклы. Карсавиной досталась партия Сванильды. Они оба только что прибыли из Парижа после величайшего триумфа в своей карьере. Там Фокин, под патронатом Дягилева, создал хореографию, а Карсавина исполнила главную партию в первой постановке балета «Петрушка», ставшего сенсацией театрального сезона[22].

Партия танцующей куклы Коппелии была сама по себе маленьким шедевром, и ее предстояло исполнить мне. Я не могла поверить своему счастью. Об этом мечтали все учащиеся балетной школы, однако, по всеобщему убеждению, она должна была достаться кому-то из «лебедят», то есть тем, кто постарше. Правда, уже было решено, что в текущем сезоне мне дадут первую сольную партию, однако никогда даже намеком не говорилось, будто ею может стать именно эта.

Я оторвала нижнюю часть юбки и в полном восторге принялась танцевать по костюмерной. Девочки недоуменно уставились на меня, не сошла ли я с ума, но я даже не обмолвилась, в чем причина моей эскапады. Они вскоре сами узнают обо всем, и, разумеется, как-нибудь проявится их зависть, а я не хотела, чтобы это испортило мою радость. К тому же, если случившееся — всего лишь сон, я не была готова к горькому разочарованию. Нет, я хотела и дальше видеть этот сон. Быть на одной сцене вместе с Фокиным! Я часто видела его прежде, как и других звезд балета, которые выступали в Варшаве на гастролях, но всякий раз лишь с самого верха, с мест на галерке, куда пускали студентов. Нижинского я тоже видела и вполне признавала его талант, но Фокина обожала! Первому ни разу не удалось довести меня до того состояния восторга, нередко граничившего с истерикой, какое испытывали его самые горячие поклонницы. Я не понимала тогда, отчего так, однако позже осознала, что он просто не в моем вкусе — слишком женственный. Фокин же был полной противоположностью Нижинскому. Балетному искусству невероятно повезло, что он прервал семейную традицию и не пошел на военную службу[23]. Он отличался исключительно мужественной внешностью, при этом его тело, обладавшее естественной грациозностью, было способно выразить внутреннюю энергию и жизненную силу. У Нижинского эти качества отсутствовали, несмотря на все его исполнительское мастерство. Да, он великолепно, изумительно танцевал, однако всегда сознавал свою виртуозность и техничность исполнения. Фокин танцевал не менее блистательно, и разница между ними была в том, что для Фокина главным была не техника танца, а сам человек, мужчина, его мужественность. Плюс он был лучшим хореографом того времени и принадлежал к той балетной традиции, которая позже выдвинула на передний план Баланчина[24] и Юскевича[25], тогда как в наши дни лучшим эквивалентом Нижинского можно назвать Нуреева.

Вацлав Нижинский в балете «Петрушка», 1911

Когда стало известно о моей первой роли, некоторые из моих соучениц проявили ожидаемую ревность. Правда, это не выразилось в чем-то особенно неприятном — просто все стали по-иному относиться ко мне.

Хотя дополнительная нагрузка сильно утомляла меня, работать на одной сцене с великими танцовщиками было огромной радостью. Фокин требовал строжайшего соблюдения дисциплины, и результаты были великолепными, они сводили на нет все страдания, какие он нередко причинял нам. Его малозаметные, но искусные, весьма изобретательные нововведения превратили эту постановку «Коппелии» из очаровательного музейного экспоната в драматическую историю, рассказанную средствами танца. Я часто думала о том, что его указания при постановке нашего спектакля, к сожалению, ни разу не были использованы впоследствии. Правда, может быть, оно и к лучшему. Пожалуй, они не произвели бы того грандиозного впечатления, как при участии тех двух невероятно талантливых балетных танцоров. С первых же репетиций стало очевидно, что Сванильда у Карсавиной предстанет образцом кокетливой страсти, тогда как старик Коппелиус в исполнении Фокина явит собой шедевр характерного танца.

В нашей труппе очень редко кому выпадала возможность участвовать в репетициях вместе с приезжими гастролерами и особенно со столь известными артистами балета. Обычно они приезжали всего на одну репетицию во второй половине дня, перед самым спектаклем, а затем сразу же после выступления уезжали. Соответственно, к постановке «Коппелии» возник вполне понятный, особенный, невероятно сильный интерес. Все участники труппы то и дело находили причины, почему им нужно было зайти в зал именно во время репетиций и, соответственно, выйти, когда им заблагорассудится. Это стало так сильно мешать Фокину, что он закрыл зал для всех, кроме участников будущего спектакля.

Между прочим, моя новая роль принесла лично мне чисто материальную пользу: мне удвоили жалованье до десяти рублей в месяц, а значит, благодаря этому мы с мамой могли, наконец, решиться уехать с Броварной улицы. Причем нам для переезда не нужны были грузчики, даже не потребовалось просить кого-нибудь о помощи. Однажды утром мы попросту упаковали свой скарб и ушли из нашей чердачной комнаты, навсегда закрыв за собой дверь. Мы сами несли чемоданы, что принадлежали маме с давних пор. Еще молодой девушкой она приехала с ними из Брдува в Варшаву, потом, став невестой, из Варшавы увезла их в Липно, а позже, оставшись без мужа и вынужденная в одиночестве растить дочь, снова приехала с ними в Варшаву. Некогда эти чемоданы были частью комплекта ручной клади, который изготовила парижская фирма Vuitton. На них все еще можно было разглядеть полустертые монограммы этой знаменитой компании. Замки и петли, правда, уже давно разболтались, поэтому чемоданы были теперь обвязаны веревками. Они представляли собой жалкое воспоминание о собственном былом великолепии, став такими же ободранными и ветхими, как и вообще все на той убогой, трущобной улице. Кстати, никто даже не обратил на нас внимания, когда мы уходили оттуда прочь — ведь в бедных кварталах люди приходили и уходили подобно цыганам. Правда, нас отличало от многих то, что мы покидали Броварную улицу среди бела дня. Большинство наших соседей предпочли бы улизнуть оттуда ночью, чтобы избежать встречи со взбешенным хозяином жилища, которому они наверняка задолжали квартплату за несколько месяцев.

К моему удивлению, я вдруг взгрустнула, когда мы покидали эту улицу. Все-таки я провела здесь все свое детство, пусть даже мы жили там бедно. Нашим отъездом с Броварной завершился период полной безысходности. Я окончательно распрощалась не только с грязью и вонью, не только с нищетой и уродством, но и с той девочкой, которая каждый день играла здесь, на этой узкой улочке. Теперь я уже юная девушка, даже молодая женщина, кто постоянно вносит свою лепту в общий кошелек: я уже поддерживала маму финансово, и мои заработки помогли нам хотя бы немного приблизиться к городу нашей голубой мечты, выбраться из нищеты.

Нашей мечте вот-вот суждено было сбыться. Чем больше мы удалялись от едких, раздражавших обоняние запахов речных вод, тем мои ноздри, казалось, все сильнее наполнялись сладкими ароматами прежних грез. И благоухание было столь сильным и столь дурманящим, что я уже хотела не шагать, а нестись в танце всю дорогу, пока мы шли к нашему новому дому на Беднарской улице, меня овевал осенний ветерок и освещало ласковое солнышко.

Географически Беднарская улица находилась не слишком далеко от Броварной, однако во всех иных смыслах разница между ними была огромной. Беднарская улица пролегала не параллельно реке, а шла круто вверх, изгибаясь в сторону Театральной площади. Мы нашли новое жилье примерно в середине улицы, и это почти вдвое уменьшило расстояние, которое мне приходилось преодолевать, отправляясь каждое утро вверх, в училище. Кроме того, здесь уже стояли газовые фонари, был тротуар для пешеходов и мощенная булыжником мостовая. И пусть лепившиеся тесно друг к другу дома не отличались особыми архитектурными достоинствами, но все же у них имелись кое-какие приятные детали: небольшие балкончики, широкие окна и выступавшие вперед на уровне крыш рельефные карнизы. Наши здешние соседи были не более зажиточными, чем прежние, во всяком случае с чисто финансовой точки зрения, но все же отличались другим отношением к жизни, иной силой духа. Здесь в людях жила надежда на лучшее, а не господствовало полное отчаяние, здесь вместо сплошной, непреходящей, жуткой безысходности уже существовало известное представление о возможной свободе действий, проявлении собственной воли.

Наше жилище было верхом роскоши по сравнению с тем, которое мы покинули. Мы теперь занимали две передние комнаты в четырехкомнатной квартире. Во второй половине жила вдова с дочерью, и у нас с ними была общая кухня, а также чудесная, невероятно удобная, даже комфортная ванная комната. Дочка зарабатывала на жизнь частными уроками игры на фортепиано. Она была ярким примером того, как выглядит некрасивая старая дева: достаточно сказать, что она завязывала в пучок свои волосы мышиного окраса, причем за прошедшие годы они потускнели, приобретя не рыжеватый, а седоватый оттенок. Зато здесь всегда звучала музыка.

У наших соседей было старое фортепиано, и учительница постоянно следила, чтобы оно не теряло настрой — этого требовала ее профессия, а кроме того, она просто любила свой инструмент. Все же фортепиано находилось в очень плохом состоянии, например накладки из слоновой кости уже пропали с большинства клавиш, так что играть приходилось, нажимая прямо на деревянную их основу, почерневшую за многие годы от касания грязных пальцев приходивших учеников. Именно на этом фортепиано я получила свои первые уроки музыки. Приходилось без конца играть гаммы, а они, как известно, способны довести до безумия кого угодно. Лишь моя мама при этих звуках все время счастливо улыбалась. Для нее это были изумительные мелодии, ведь их играла ее дочь!

Я была настолько поглощена репетициями и обживанием нашего нового дома, что время летело очень быстро. Казалось, прошло всего несколько минут, и вот уже подошел вечер первого представления «Коппелии». Все важные лица, все, кто что-то собой представлял (и еще очень многие, считавшие себя таковыми, хотя на самом деле они были никто и звать их никак…), умоляли, клянчили, лебезили, пытались «позолотить ручку», лишь бы достать билеты на этот балет, которые вдруг стали на вес золота — в общем, все мигом превратилось в настоящий бедлам… Кому повезло, стали скорей вынимать из сейфов потускневшие фамильные драгоценности, дабы продемонстрировать их блеск в ярких огнях театрального зала. Балет был исполнен с редкой безупречностью. Фокин муштровал нас настолько основательно, что труппа танцевала так, будто это было одно, единое тело с десятками ног. Публика неистовствовала. Причем дело не только в том, что нам всем без исключения вручили невероятное количество букетов, публика в зале долго аплодировала стоя, и овации не стихали на протяжении несчетных выходов на поклон…

После спектакля за кулисами меня окружили мои соученицы, которые всячески восторгались спектаклем, так что на меня со всех сторон сыпались самые лучшие пожелания, в том числе и от тех, кто был возмущен и обижен, когда роль Куклы предложили мне. Но как это часто бывает в театральной среде, после особенно удачного спектакля все мелочные чувства, вся ревность сменяется ощущением радости сопереживания. В театре произошло нечто волшебное, и они хотели принять в этом участие, охотно отдаваясь счастью происходящего. Меня охватила такая буря чувств, что я все время плакала, наслаждаясь этими слезами блаженства куда больше, чем если бы я смеялась от счастья. Вдруг среди толпившихся вокруг меня соучениц появился высокий, представительный мужчина лет примерно пятидесяти. Он только повел взглядом своих красивых голубых глаз, и небольшая стайка моих поклонниц ретировалась. Он пожал мне руку и сказал: «У тебя есть талант и индивидуальность». Тут он улыбнулся, отчего дрогнули его небольшие светлые усы под классически скульптурным носом. Моя первая инстинктивная реакция была — отпрянуть от него. Он понял, что испугал меня, поэтому еще раз улыбнулся, отпуская мою руку со словами: «Меня зовут Казимир де Гулевич»[26].

Что ж, неудивительно, почему все так быстро ушли восвояси: они-то знали, что это новый вице-президент Императорского театра. Просто я не сразу его узнала. В то же время я уже кое-что о нем слышала, слухи стали циркулировать по театру сразу же после его назначения на эту должность. Это был невероятно богатый поляк, имевший огромные земельные владения на Украине. Благодаря своим связям среди верхов царского режима и всем известному его увлечению искусством, он смог получить столь высокий пост[27]. Именно Гулевич настоял на новой постановке «Коппелии» — это было его условием, прежде чем он согласился на новую должность. Он решил стать частью художественной жизни Варшавы, организовав именно это важное событие.

Улыбка не сходила с его уст: «Где ты живешь?» Я что-то пробормотала, меня вновь охватил страх: представилось, что, если не ответить ему, меня мгновенно снимут со спектакля, тогда настанет конец всему — и нашей новой квартире, и тому, чего я так старалась добиться. Я боялась сказать ему правду еще и потому, что уже знала: Гулевич был любовником Сары Бернар, и это он организовал одни из ее гастролей по России. Все это, конечно, невероятно нелепо… Мне было всего двенадцать лет, однако о сексуальной жизни так много сплетничали за кулисами театра, что любая из нас думала — именно это определяет поступки тех или иных людей..

— Так где же ты живешь? — настойчиво спросил он еще раз.

— На Беднарской, — прошептала я наконец, густо покраснев.

Тут появилась мама, которая пришла взять меня домой после спектакля. Никогда еще я не была так сильно рада видеть ее! Я бросилась в ее объятия.

— Мама, мама!

Гулевич повернулся в ее сторону. Мама, не веря своим глазам, пристально посмотрела на него и недоуменно пробормотала:

— Казимир? Ты?

— Элеонора, тогда все сходится. Ты ведь мать этой девочки.

Я переводила взгляд с одного на другого, ничего не понимая. Они вдруг обнялись, и он поцеловал ее в обе щеки. Мама плакала.

— Я не знал, где тебя искать, — сказал он.

— О, Казимир… — мама еще раз произнесла его имя, не веря происходящему. — Здесь, здесь. Где же мне еще быть?

— Я слышал про все твои невзгоды и хотел помочь. И вдруг эта девочка на сцене… Какое невероятное совпадение. Ну-ну, не плачь. Все будет хорошо.

Мама вытерла слезы и, улыбнувшись, сказала:

— Двадцать пять лет прошло, и ты просишь меня не плакать… — Мама взглянула на меня, потом перевела взгляд на него. — Пойми, это от радости, дорогой, от счастья. Ты знаешь, как давно я не плакала? Слезы — дорогое удовольствие. Я не могу себе это позволить слишком часто…

Его лицо выражало сострадание, нежность.

— Понимаю. Тебе ведь так трудно жилось.

— Я ни о чем не сожалею, — произнесла мама, выпрямившись. — Ни о чем!

Тут она чуть склонила голову, ее тон снова стал мягче:

— Не будем об этом. А ты вообще не изменился, все такой же — красавец, бравый Казимир!

Он хотел что-то сказать, но мама подняла руку, заставляя его умолкнуть.

— Больше ни слова. Я все сказала и понимаю. Я вижу все в твоих глазах, там все как в зеркале… — мама, посмотрев в сторону, почти прошептала: — Да, жилось мне нелегко, но я ни о чем не сожалею. Ни о чем!

— Теперь все наладится. Я помогу вам. Твоя дочка очень талантлива.

— А как твоя? — Мама попыталась вспомнить имя, которое все эти годы не произносила. — Галька, так?

— Учится в Сорбонне, но на самом деле хочет стать актрисой.

Мама рассмеялась, слегка коснувшись рукой моих плеч.

— Они все хотят попасть на сцену. Что творится в этом мире? Если бы я в юности попыталась устроить что-то подобное родителям, они бы перестали считать меня своей дочерью. Я бы для них умерла…

— Времена меняются.

— Да, это правда… — сказала мама, тут же взгрустнув.

— Я с ней вижусь, часто бываю в Париже.

Мама лукаво рассмеялась:

— Да ты всегда туда ездил.

Гулевич пожал плечами, неодобрительно отмахнулся:

— А-а, ты об этом…

— Ну и как, все еще продолжается?

— Теперь это скорее не страсть, но чувства… Мы стали хорошими друзьями. Если проводить с нею сколько-то времени, либо ее возненавидишь, либо станешь другом. На любые другие варианты требуется слишком много сил… — Он рассмеялся. — Я ведь уже не слишком молод.

Я понимала, что речь шла о мадам Бернар, и на моем лице, вероятно, отразился невероятный интерес к разговору. Но тут мама повернулась ко мне со словами:

— Пола, иди-ка переоденься. Пора уже домой.

Я сделала вежливый реверанс Гулевичу, и он приподнял мое лицо за подбородок со словами:

— Ты сегодня прекрасно танцевала. Надо бы нам снова встретиться. — Он нежно взглянул на маму. — Я не могу и не хочу терять тебя из виду, Элеонора. Что ж, мне тоже пора. Как ни приятно засвидетельствовать свое почтение молодежи, но нужно поздравить с выступлением и звезд постарше.

Потом мы с мамой шли, овеваемые свежим, бодрящим ночным ветром. До Беднарской улицы было совсем недалеко. Прошли мимо газовых фонарей, сквозь пятна света под ними. Вообще-то улица была довольно темная, но освещения все-таки хватало, чтобы видеть, куда ступаешь. Меня вконец разобрало любопытство, и в результате я выпалила:

— Мама, а ты его любила? А он тебя?

Мама вдруг захихикала, совсем как школьница:

— Кого, Казимира? Боже упаси, нет-нет. Просто мы были очень хорошими друзьями много лет назад, когда я впервые приехала в Варшаву. В те годы он мог выбрать для себя любую из столичных красавиц, но встречался со мной, и мы с ним часто бывали в обществе. Все потому, как я думаю, что я не была в него влюблена, он мне просто нравился. Совершенно искренне. Понимаешь, это куда важнее для тех мужчин, кто, сами того не желая, без конца становятся объектом грандиозных страстей. Для них это такое облегчение…

Мама снова рассмеялась и обняла меня. Я была бы вечно благодарна Казимиру де Гулевичу уже хотя бы потому, что мама вдруг так повеселела. В дальнейшем оказалось, что у меня и помимо этого возникло немало причин быть ему благодарной. Он сдержал свое обещание, мы стали часто видеться. Он ни разу не посетил нас дома, на Беднарской, ведь они оба были бы крайне смущены тем, что мать живет в таком районе, однако мы не раз пили чай в его обшитым деревом кабинете Императорского театра. Там висели портреты царской семьи с их автографами, а еще картины великих художников Европы. Помню огромные парадные портреты самого царя, царицы и наследника престола, а на письменном столе в рамке от Фаберже стоял портрет его дочери. Она вполне унаследовала милые черты его лица, но, увы, не его красоту.

На столе стоял чайный сервиз на троих, а также всевозможные бутерброды и пирожные. Угощение было столь роскошным, что нам с мамой оно даже заменяло ужин (и мы были благодарны хозяину кабинета, поскольку это позволяло нам сэкономить немного денег). Гулевич неизменно просил маму разливать чай. Она сидела на удобном диванчике-канапе, в серебряном сервизе отражался теплый янтарный свет, царивший в помещении, и здесь мама представала, наконец, в достойном ее окружении — настолько, что моя душа содрогнулась из-за выпавшей на ее долю судьбы, лишившей естественного для нее положения в обществе. Тогда я в очередной раз подтвердила свою решимость вернуть ее в ту среду, где были бы все необходимые ей вещи, с которыми она управлялась бы с такой же легкостью и естественностью, как здесь.

Наши визиты к Гулевичу способствовали тому, что моя жизнь в балетном коллективе стала гораздо легче. Мы бывали у него так часто, что все, разумеется, решили, будто я новая протеже вице-президента. Что ж, зачем развеивать все эти предположения, куда правильнее было воспользоваться этим. Я была готова делать что угодно, лишь бы сохранить запас энергии, которая, как я вновь стала ощущать, постепенно покидала меня.

Доброе отношение Казимира де Гулевича проявлялось не только в согревавшем нас совместном чаепитии. Когда началась зима, он стал делать более основательные и полезные подарки. К нам на дом доставляли корзины с продуктами, так что наш скромный рацион значительно обогатился и мы даже могли приглашать в гости наших соседей — вдову с дочерью, которая учила меня музыке. Эти вечерние приемы сопровождались музыкой, поскольку играла либо дочка-пианистка, либо мы слушали граммофонные пластинки (их вместе с граммофоном тоже однажды подарил нам наш благодетель). Кстати, граммофон стал самой большой радостью в дни моей юности. Как я обожала его, это механическое чудо, рождавшее звуки! Как я наслаждалась этим грандиозным ощущением, что в моей комнате играет целый оркестр!

Когда однажды мы пришли к Гулевичу на чай, оказалось, что для нас имеются две большие коробки от «Хэрсе», лучшего варшавского универмага[28].

— Открывайте, открывайте, это для вас, — скомандовал Казимир.

— Что там? — восторженно воскликнула мама, и мы тут же развернули упаковку. А там было красивое каракулевое пальто для нее и шерстяное с небольшим горностаевым воротником и муфтой для меня. Мама с тоской во взоре взглянула на эти дары, потом на Казимира и недоверчиво нахмурилась, решив, не вышла ли какая ошибка? Я же, не испытывая никакого замешательства, уже застегивала пуговицы на новом пальто… Казимир широким жестом подтвердил, что подарок в самом деле для мамы. Когда она приложила пальто к себе, я уже прыгала по кабинету и визжала от восторга. Мама на минуту замерла, потом вздохнула и… положила свое пальто обратно в коробку.

— Пола, ну-ка, сними это… Мы не можем это принять. Просто не можем…

Тут и Гулевич, и я, уставившись на нее в полном недоумении, почти одновременно воскликнули:

— Но почему?!

— Что люди подумают?

— Подумают, что ты наконец-то не мерзнешь, — возразил Казимир с досадой. — Я же видел, как вы обе дрожите от холода в своих лохмотьях. Просто позор какой-то…

Мама так и замерла, в ней заговорила гордость.

— Быть бедным нисколько не позорно, — отчеканила она. — Это лишь значит, что кому-то не повезло в жизни.

— Мамочка, ну пожалуйста! — вскрикнула я, прислоняя к щеке мягкий мех воротника. — Я ведь жутко мерзну и еле могу двигаться. Даже танцевать не могу, и вообще… Пожалуйста! Казимир понял, что мама понемногу смягчается, и, прежде чем она хоть что-то успела мне ответить, снова вынул пальто из коробки и насильно надел на нее. Впрочем, это не было так уж против ее воли, поскольку бедная мама была настоящей женщиной и ей, конечно, хотелось хорошо выглядеть… Казимир, немного отойдя назад, оглядел ее.

— Пальто тебе впору, и ты в нем такая красивая, Элеонора, по-настоящему красивая. У тебя ведь раньше было похожее пальто, помнишь?

— Я-то помню… — сказала мама, улыбнувшись. — Но, подумать только, и ты тоже помнишь! — Она провела рукой по меховому палантину. — Да, очень славно…

Этот жест, такой простой и естественный, такой женственный, стал для меня сигналом, чтобы броситься к ней, умоляя принять подарок, и она уступила:

— Ну, ладно, хорошо. Это неправильно, но уж ладно… пусть… Я принялась обнимать и целовать ее:

— Спасибо, мамочка!

А потом обняла и Казимира:

— Спасибо! Спасибо! Спасибо!

— Пола, ладно тебе, будет уже, — одернула меня мама, но все же не смогла не рассмеяться.

Зима в конце концов прошла. Фокин и Карсавина уехали, и, хотя заменившие их танцоры из нашей труппы не могли даже приблизиться к их художественному уровню, «Коппелия» с успехом вошла в постоянный репертуар театра. Поговаривали, что мне могут дать еще какие-нибудь партии в других балетах. Жизнь вдруг начала становиться такой хорошей и полнокровной, что я боялась поверить в такое чудо.

И в самом деле, не нужно было… не стоило поддаваться этому ощущению. Пришла сырая, холодная весна, и все в моей жизни резко изменилось.

К концу марта постоянное недомогание и усталость, которые я ощущала уже почти целый год, вдруг усилились, и я порой в ужасе понимала: нет сил даже перевести дух, когда поднималась по утрам в гору, в театр. Неожиданные приступы кашля, как я их ни подавляла, порой вынуждали меня выбегать из классной комнаты прямо во время экзерсисов, так как не хотела, чтобы на это обратили особое внимание. Иногда грудь сковывала боль, и я уже думала, что умру, если не освобожусь от этого ощущения. Во второй половине дня я постоянно тайком измеряла температуру, и она всегда была одинаковой — больше 38 градусов! Я запаниковала, страшась подтверждения того, чего боялась больше всего. Я перестала приходить в училище в те дни, когда нас отправляли на регулярное медицинское обследование, но однажды мне сделали строжайшее предупреждение, и деваться уже было некуда, пришлось показаться врачу.

Прежде я охотно ездила на обследование, с восторгом разглядывая все вокруг, а тут всю дорогу молчала, забившись в угол. Никакого медицинского заключения мне было не нужно. Я слишком часто слышала о подобных симптомах от наших соседей по Броварной улице, а потому вполне понимала, что именно со мной не так…

Врач внимательно осмотрел меня и задал все вопросы, какие следовало задать:

— Устаешь быстро? Боль в груди есть? Кашляешь? А температура у тебя повышенная?

— Да! — воскликнула я. — Да — вот мой ответ на все ваши вопросы…

И даже испытала некоторое облегчение, покончив с неопределенностью.

На следующее утро маму срочно вызвали вместе со мною в кабинет к Гулевичу. Когда мы туда вошли, мама спросила:

— Казимир, в чем дело?

— Садись, Элеонора. У меня плохая новость насчет Полы.

Мама тут же отчаянно перепугалась, стала думать самое разное, что же могло случиться, но все было не то.

— В чем дело? Она же не нарушила какие-либо правила, правда? Это невозможно. Тогда что? Пола — хорошая девочка, она много работает, занимается, она талантлива… Ты сам это говорил. Ну, а если она и нарушила что-то несущественное, ты же наверняка сможешь не давать этому ход…

— Нет-нет, ничего подобного. Просто дело в том, что она нездорова, — произнес Казимир с большой озабоченностью в голосе.

— Какая ерунда! Она ни на что не жаловалась. Она здоровая, нормальная… — тут мама, запнувшись, повернулась ко мне: — Пола? В чем дело?

Я не смогла ничего ответить и лишь умоляюще взглянула на него. Пусть Казимир скажет вместо меня. Мама встревожилась до предела:

— Казимир, так в чем дело? Скажи, наконец! Что с ней?

— Туберкулез. Начальная стадия, — произнес он.

В то время еще не было нынешних чудодейственных лекарств. Успешное лечение, если такое было возможно, продолжалось долго, было мучительным и дорогостоящим процессом.

Мама безучастно уставилась в никуда и не произнесла ни слова. Не вскрикнула. Не запротестовала. Она лишь вдруг, прямо на моих глазах постарела… Я уже знала этот ее стоический взгляд, это безмолвное принятие несправедливости судьбы. Я видела такое дважды: в то утро, когда арестовали отца, и когда мы виделись с ним последний раз. Мама не будет проливать слезы. Как она уже говорила, слезы — дорогое удовольствие.

Вот и предпочитала сохранять их, не растрачивать на все подряд. Гулевич налил немного бренди, пододвинул бокал к ней:

— Выпей.

Она механически подчинилась, и он повторил:

— Понимаешь, это начальная стадия, лишь самое начало, и только. Ты не беспокойся. Я обо всем позабочусь. В Закопа́не есть замечательный туберкулезный санаторий.

Мама иронически улыбнулась:

— Замечательные санатории в Закопáне стоят денег.

— Я же сказал: не беспокойся. Я обо всем позабочусь сам.

— Но ты уже и так столько всего сделал для нас. Я… я не могу…

— Обуздай свою гордыню, Элеонора. Речь о здоровье твоей дочери.

Посоветовать моей матери не проявлять гордость — это все равно что сказать горе не быть высокой… Правда, даже гору можно сровнять с землей… Мама с нежностью взглянула на меня, и слезы покатились по щекам, а она даже не замечала этого.

— Благодарю тебя, Казимир. Я верну тебе долг. Когда-нибудь потом, позже. Как-нибудь, каким-то образом. Обещаю.

Он нежно тронул ее руку.

— Знаю. Верю. А пока давайте лучше строить конкретные планы.

Чем раньше она туда отправится, тем скорее вернется домой. Вот увидишь, совсем скоро вернется и будет снова с тобой.

Тут он повернулся ко мне, потирая ладони, стараясь скомпенсировать плохую новость своим бурным, пусть несколько деланым энтузиазмом.

— Ну как, Пола? — спросил он. — Каникулы в горах, ненадолго, это ведь совсем неплохо, верно? Что скажешь?

Я равнодушно улыбнулась в ответ. Он все говорил, как я скоро вернусь в театр, как мне дадут новые роли, лучше и серьезнее, чем прежняя, и что он лично проследит за этим. Но я не воспринимала его слов, они были пусты, не имели смысла. Это была сплошная ложь, которой он ласково пытался завуалировать отвратительную правду, как если бы на время маскарада нацепить милую маску на старую каргу. Но уже все было зря: пробило полночь, все маски сорваны. Он ведь на самом деле понимал, как понимала и я: я больше не смогу танцевать в балете. Неважно, насколько поможет лечение, но у меня больше никогда не будет прежней энергии, такого состояния здоровья, какое требуется для занятий балетом. Все кончено, моя мечта пропала, исчезла сама суть моего существования.

Я отчаянно хотела забыться, ни в чем не участвуя, ничего не предпринимая. Жаждала испытать состояние, когда мне безразлично, выздоровлю я или умру. Как хорошо было бы попросту исчезнуть из этого мира. Мой мозг уже занялся смакованием таких, незрелых, подростковых фантазий, но тут я поймала горестный взгляд матери и мгновенно поняла: нет, надо во что бы то ни стало выжить и — жить! Этого никак не избежать. Мне придется и дальше двигаться по жизни.

Но чем мне тогда заниматься? Об этом я еще не думала. Ничего, что-нибудь придумаем. Не сейчас — позже. Сейчас у меня на это просто не было сил, они все ушли на то, чтобы улыбнуться и сказать про себя: «Я выживу!»

Лечебница для больных туберкулезом в Закопáне была в Татрах, это самый высокий хребет центральных Карпатских гор.

Татры находятся на южной границе Польши и продолжаются в Богемию — ту часть Австро-Венгерской империи, которой впоследствии предстояло получить название Чехословакии. С террасы, где я отдыхала во второй половине дня, открывался вид на две вершины — Герлаховку и Рысы, обе вздымались на высоту более 2500 метров. Мне было очень приятно осознавать, что родина моего отца начиналась где-то между ними. Это были мои горы, они символизировали мое рождение и способность выжить.

В лечебнице доктора Храмеца[29] я провела целых три месяца. Дни проходили до того одинаково, что я больше не следила за временем, как прежде, да и зачем все эти дни, недели, месяцы и даже годы? Время, как стало мне казаться, это снега, лежавшие небольшими пятнами на горных вершинах, когда я появилась в лечебнице в начале лета, но потом, с каждым днем, приближавшим нас к осени, они медленно поползли по склонам вниз. Вскоре они и нас должны были поглотить. Тогда белизна стен в помещениях лечебницы сольется с белым миром снаружи. Можно будет ездить по снегу на санях, сидеть у жаркого пламени каминов в читальных залах, а вместо летних салатов начнут подавать зимние супы.

Нельзя сказать, чтобы жизнь в Закопа́не была неприятной. Нет, мы много смеялись и флиртовали, у нас были музыкальные и литературные вечера, мы играли в карты, в крокет, нас прекрасно кормили, а дамы побогаче носили прелестные платья. Сторонний посетитель, заглянувший к нам ближе к вечеру, наверняка решил бы, что обстановка в лечебнице ничем не отличается от той, что царила во множестве роскошных отелей в этих местах. Все внешние проявления нашей здешней жизни создавали о ней великолепное впечатление, и эту видимость всячески поддерживал наш искусный врач, он же хитроумный владелец этого заведения. Оставляя на его попечение своих близких, их родственники, привыкшие преодолевать повседневные жизненные тяготы в своей жизни внизу, на равнине, только что не завидовали им.

Гости (нас там никогда не называли пациентами) жили здесь согласно термометру. Помимо постоянного измерения температуры и еженедельного общего физического осмотра, нас совершенно никак не беспокоили: считалось, что покой — лучшее лекарство. Поэтому каждый гость располагал огромным количеством времени, когда он мог либо думать о чем-то, либо ни о чем не думать. На преодоление скуки уходило немало энергии. Для большинства гостей оказалось так же трудно посмотреть правде в глаза, реально оценивая свою ситуацию, как и не обращать на это никакого внимания. Однако в моем случае никак нельзя было предать забвению случившееся. Возникшая жизненная ситуация влияла на меня куда хуже, чем сама болезнь.

Дело в том, что Гулевич оплачивал мое лечение в этой невероятно дорогой лечебнице. Пусть он и слышать не хотел о необходимости возместить ему эти расходы, все же это было проявлением его милости по отношению к неимущим.

Он давал деньги на все, даже на мамины приезды ко мне в гости. Ей было невероятно неловко время от времени получать от него необходимые средства, и в результате она, сама того не желая, передала мне снедавшее ее чувство вины. Когда она появлялась в выходные дни, мы подолгу гуляли по лесным тропинкам, обсуждая, лучше ли я себя чувствую, сколь быстро иду на поправку. Чай мы пили на террасе, восторгаясь красотой гор, озаренных закатным светом. Но всегда и всюду, в том числе в обеденном зале, где нам подавали невероятно вкусные блюда, мы обсуждали последние варшавские новости и нашу главную проблему — сможем ли мы когда-нибудь вернуть долг Гулевичу? Неудивительно, что эта тема, которая муссировалась постоянно, надолго застревала в моем сознании и после отъезда мамы. Для меня было совершенно непостижимо, что может настать день, когда я буду в силах вернуть долг этому невероятно богатому человеку. Причем едва ли деньгами, но как-нибудь еще. Наверное, мне нужно изменить свою жизнь, чтобы его помощь сегодня оказалась впоследствии оправданной.

Я до того напрягалась, пытаясь представить себе, как же мне быть дальше, что доктора Храмеца гораздо больше стало беспокоить нарушение моего душевного равновесия, нежели физическое состояние. По окончании каждого осмотра он принимался искать свое пенсне, которое обычно спускалось на самый кончик носа. Обнаружив его, он вперивался в меня взглядом поверх стекол, грозил мне пальцем и говорил: «Что это с тобой, Пола? Что-то случилось?» И тут же, коснувшись своими длинными, веснушчатыми пальцами сначала собственного лба, а затем груди, он изрекал: «Если не очистить всё вот тут, в голове, будет крайне трудно очистить организм ниже, в легких».

Только чтение помогало мне избавиться от угнетавших меня мыслей. В Закопа́не была прекрасная библиотека, поэтому здесь я впервые смогла максимально удовлетворить свое увлечение чтением. Однажды мне попалась тонкая поэтическая книжка, и эти стихотворения оказали на меня невероятное воздействие. Их написала итальянская поэтесса Ада Негри[30]. В детстве она тоже познала бедность и невзгоды. Именно там коренилась ее поэзия, там родился ее собственный голос, который вполне мог быть и моим собственным, настолько точно он выражал все мои чувства:

Хотя я была куда моложе лирической героини этих строк, моя решимость пройти испытания и выстоять в борьбе за жизнь была ничуть не менее страстной. Конкретный момент, когда я окончательно поняла, что выздоровлю, выживу и буду жить дальше, также связан с Адой Негри. Доктор Храмец использовал такой терапевтический прием: по вечерам мы должны были выступать друг перед другом с чтением вслух понравившихся текстов. Я выбрала стихотворение Ады Негри «Судьба». Причем мне не нужно было читать его по книге, так как я уже затвердила его наизусть. Вот оно:

Когда я закончила декламацию, воцарилось молчание, а это лучше любых аплодисментов, впрочем, все мои слушатели вскоре зааплодировали, окружив меня. Я же заставила всех прочувствовать смысл этого стихотворения, связав его с собственным состоянием здоровья, как я сама ощутила эту связь, впервые прочитав его. Тогда и настал момент, от которого я отсчитываю начало своего выздоровления. Наконец я четко поняла, чем буду дальше заниматься. И время вновь обрело привычную форму: дни, недели, месяцы…

Если нельзя больше танцевать, я буду играть на сцене. Стану актрисой. Вернувшись в свою комнату, я громко засмеялась. Сколько раз я лежала тут в кровати, не ведая, доживу ли до рассвета, зато теперь я лихо плюхнулась на нее и начала строить планы на будущее. До чего же это великолепно — жить, быть живым!

Ровно через три месяца я, завернувшись в плед, сидела в вагоне маленького поезда, который двигался по извилистому пути вниз, к древнему Кракову. Это был первый этап моего возвращения в Варшаву. Я не просто ехала домой, это должно было стать началом нового этапа моей жизни. И хоть я устроилась поудобнее, следуя изгибу руки мамы, в уютной полудреме, приникнув к ее груди, в моих мыслях каждый «чух-чух-чух» нашего паровоза звучал как «скорей-скорей-скорей»…

Но и мама, и Гулевич были непреклонны, ничуть не желая помочь мне поступить в Академию драматического искусства. Оба настаивали на одном: мне больше всего нужен покой, нужно еще как следует отдохнуть. Ха! Покой и отдых! Что же я тогда не осталась в Закопа́не? Там хотя бы вид прекрасный — небо, горы, деревья. А в Варшаве из своего окна я могла видеть лишь эту скучную Беднарскую улицу, взбиравшуюся вверх, в ту сторону, куда я мечтала попасть, в сторону Театральной площади — там был Императорский театр с его двумя академическими училищами: балетного и драматического искусства.

Еще было решено, что до окончательного выздоровления мне не нужно ходить в училище, а все занятия будут проходить у нас дома. Гулевич настоял, чтобы он организовал и оплатил все это. Для него, как для всех, имевших отношение к российским придворным кругам, особенно важным было знание французского языка, поэтому он нанял мне преподавательницу, для кого это язык был родным. Когда мама познакомила меня с мадемуазель Вандой, та поначалу привела меня в ужас. Уроженка Кракова, она, как и прочие жители этого древнего, священного для поляков города, исключительно свысока относилась ко всем, кому не посчастливилось там родиться, а значит, людям несколько ущербным. Высоченного роста, эта дама отличалась такой статью, что ее позвоночник был, вероятно, стальным, притом она являла собой воплощение старой девы викторианской поры. Впоследствии, по прошествии многих лет, я обнаружила полную копию Ванды в персонажах карикатур Мэри Петти из журнала «Нью-Йоркер»…[33] Все в ней — от высокой, пышной прически до острых носков туфель, едва выглядывавших из-под подола длинного платья, — олицетворяло оттенки серого, кроме разноцветной шали, которую она лихо перекидывала через правое плечо и завязывала узлом на левом боку, у талии. Все ее наряды были настолько похожи и покроем, и колером, что стороннему наблюдателю бросилось бы в глаза лишь разнообразие ее шалей. В день нашего знакомства мне бы и в голову не пришло, что эта достойная дама в дальнейшем станет моей главной союзницей и сообщницей.

Несмотря на запрет, я не могла думать ни о чем больше, кроме поступления в Императорскую театральную академию. Преподавательнице французского, мадемуазель Ванде до того надоели мои бесконечные разговоры об этом, что она решила дать мне возможность сделать показ для нее, чтобы самой вынести вердикт — есть у меня талант или нет. Если есть, она обещала помогать мне в моих устремлениях, а если нет, мне раз и навсегда запрещалось даже упоминать об этом. Что ж, хотя я и не питала особых надежд на успех, но подготовила для нее то же самое стихотворение Ады Негри, которое так всем понравилось в Закопа́не. Мадемуазель села на некотором расстоянии от меня и все время, пока я декламировала стихотворение, постукивала пальцем, отмеряя ритм мелодии, слышной ей одной. Когда я закончила, она продолжала отбивать ритм пальцем, затем медленно, но тоже в такт, покивала головой и завершила все притопыванием ноги — это было согласие. Да, она согласна. Она будет помогать.

Больше всего мадемуазель Ванде импонировала необходимость держать наши планы в полной тайне от соседки по квартире — учительницы музыки. Ведь ту страшно возмутило само появление Ванды в моей жизни, поскольку прежде я поверяла свои тайны именно ей. Ванда ничуть не облегчила ситуацию: недоброжелательно отозвавшись о талантах соседки, она еще и села за фортепиано, желая доказать, насколько лучше исполняет музыкальные произведения… Надо ли удивляться, что та, бедняжка, принялась шпионить за нами, докладывая моей матери о том, чем мы занимаемся и как. В общем, от отчаяния она решила дискредитировать Ванду, свою новоявленную соперницу. Зато благодаря всему этому мои познания во французском языке очень быстро улучшились, поскольку мы с Вандой решили обсуждать любые наши планы на языке, которого не знала доносчица.

Однажды после полудня Ванда ворвалась в мою комнату, сияя от восторга, который с трудом сдерживала. Закрыв дверь, она прижала палец к губам в знак того, чтобы я молчала, а затем поставила на граммофоне пластинку с концертом Чайковского для фортепиано с оркестром и включила его на максимальную громкость. После чего она громко крикнула, перекрывая оркестр, лишь бы ее услышала соседка:

— Это специально для непрофессионалов, которым полезно услышать, как на самом деле должна звучать музыка…

Похихикав, она понизила голос до заговорщицкого шепота:

— Вот, смотри, что я нашла, это для тебя.

Она сунула мне несколько бумажных листков, а сама еще раз крикнула в сторону двери:

— Это «ре-диез», а не «до»[34], как настаивают некоторые недоучки, полагая, что только так и нужно играть этот концерт…

— Дома сейчас никого нет, кроме нас двоих, — вздохнула я.

Как же Ванда была обескуражена, что не требовалось никакой конспирации, я даже не смогла сдержать улыбки… Указывая на листок с заявлением о приеме в театральную академию, я печально сказала:

— Ничего не получится. Прямо с первого вопроса не получится…

Она подхватила листок:

— Ну-ка, посмотрим. Ты о чем? Первый вопрос — это же имя…

— Вот именно! Во главе академии — Казимир де Гулевич. Это заявление может попасться ему на глаза. Как вы думаете, сколько девиц по фамилии Халупец желают туда поступить?

— Хорошо, тогда придумай другое имя, — отвечала Ванда вполне резонно.

— Другое?! — удивилась я, но сама тут же решила: — А почему бы и нет?! Хорошо, пусть будет другое!

В самом деле, ведь эта Халупец была балериной, танцовщицей, но ее карьера прервалась навсегда. Актрисе же требовалось иное имя. Совершенно резонно!

«Над грудой обломков, над всеми муками жизни…» — эти слова вдруг мгновенно возникли в моем сознании, и я даже подскочила с радостным воплем:

— Негри! Вот оно, ура! Негри!

Ванда, взглянув на меня с сомнением, возразила:

— Но это же не польское имя…

Тут я рассмеялась:

— А что, Бернар — это французское имя? А Рашель? Та же Дузе[35], она разве чистая итальянка? Нет, все, решено: я — Пола Негри!

Я сцепила руки перед собой и принялась кружиться по комнате, повторяя это имя все громче и громче.

Так начался наш эксперимент по созданию образа, чтобы появилась возможность получить вызов для показа моей программы в академии. Впрочем, пока мы заполняли заявление о приеме, я уже поняла, сколь полезным оказалось вдруг проявившееся у мадемуазель Ванды умение лгать… Даже если я ставила под сомнение какое-нибудь из ее экстравагантных утверждений, она, изогнув свою бровь, лишь бросала мне: «А ты, по-моему, не слишком-то рвешься к ним на прослушивание. Боишься, что не примут…»

Соседка вернулась домой в самый разгар наших трудов, так что граммофон снова пришлось включить на полную громкость.

И все, что мы напридумали про меня, пока заполняли заявление, на фоне «Половецких плясок» Бородина не выглядело таким уж нереальным… Поэтому приемной комиссии в академии ничего не оставалось иного, как принять на веру, будто я уже несколько лет проучилась у «знаменитой» мадемуазель Ванды из Кракова, а также сыграла различные роли в спектаклях, поставленных в ее небольшом, однако весьма уважаемом театрике… Она тут же написала мне рекомендательное письмо от своего имени, которое было выслано по почте ее двоюродной сестре в Краков, чтобы та незамедлительно направила его на адрес академии в Варшаве. Список ролей, в каких я, как утверждалось, выступала блистательно, был столь велик (в него вошли, по-моему, вообще все пьесы, прочитанные Вандой когда-либо или виденные ею в театре), что мне явно должно было быть куда больше лет, чем на самом деле… Согласно прошению о приеме, мне уже исполнилось семнадцать: именно этот возраст, как преминула заметить мадемуазель, исключительно хорошо подходит для поступления в актерское училище, в отличие от моих почти четырнадцати. Тут меня всё же начали терзать сомнения, ведь мне придется прийти туда самой, а значит, всем сразу станет ясно, что мне не семнадцать и не семьдесят… Ванда на это лишь презрительно хмыкнула, величественным мановением руки небрежно отметая все возможные возражения, касавшиеся возраста: «А для чего же мы собрались в актрисы? — лишь спросила она. — Если будем вести себя на семнадцать, значит, нам и будет семнадцать!»

Прошение о приеме было отослано в училище вопреки целому ряду вполне резонных возражений с моей стороны, поскольку Ванда полностью отмела их все, без исключения. Следующим этапом стал выбор программы — двух произведений, которые нужно было подготовить для показа на приемном экзамене. К этому времени моя учительница французского настолько увлеклась нашей авантюрой, что, по-моему, в самом деле решила, будто я уже триумфально выступала на сцене театра, и именно в Кракове. Она решила, что из всех ролей (которые я никогда не играла!) лучшими были монологи из «Ромео и Джульетты» и из «Школы жен». По ее мнению, сцена с сонным питьем и монолог юной девушки должны были убедительно показать всю палитру моих артистических возможностей. Как же! Мольера я еще, пожалуй, смогла бы прочитать не худшим образом — его текст очарователен, стиль легкий. А вот Шекспир… Тут я просто не в силах сыграть всю гамму чувств: не хватало актерской техники…

Ванда упорно настаивала — надо показать обе сценки. Под грохот орущего граммофона мы горячо спорили, хотя и шепотом, чтобы нас никто не услышал. По прошествии нескольких часов я все же нашла компромисс, который устроил Ванду. Она обожала блистательную польскую поэтессу Марию Конопницкую. Я согласилась на показ сцены из Мольера, чтобы показать свои комедийные возможности, а в качестве драматического произведения вместо Шекспира выбрала одну из двадцати песен грандиозной поэмы Конопницкой Imagina[36]. Мне и по сей день представляется некоторым чудом сам факт, что нам с Вандой удалось подготовить меня к прослушиванию. Ведь дверь в квартиру не раз открывалась именно в тот момент, когда я декламировала одну из звучных поэтических строф Конопницкой или же озорные строки из комедии Мольера. Мы тут же захлопывали дверь и включали музыку, а я продолжала читать с помощью пантомимы, беззвучно произнося нужные слова и сопровождая их соответствующей жестикуляцией. Учительница музыки, конечно, подозревала, что мы что-то затеяли, однако я и Ванда были уверены, что она не имела ни малейшего представления, что бы это могло быть.

Еще одним препятствием была погода. В день прослушивания ей полагалось быть прекрасной, а не то нам просто не разрешили бы выйти из дому. Мы обе были убеждены, что, если я сдам экзамен и буду принята, мама не станет мне препятствовать. Проблема состояла лишь в одном: как выбраться из дому в этот эпохальный, знаменательный день? Но получилось так, что именно в это время в Варшаве гастролировал знаменитый парижский театр Comédie-Française. На мое счастье, приемные прослушивания проходили в тот день, когда давали дневной спектакль. Еще за несколько недель до этой даты Ванда, обратившись к Гулевичу, объяснила, что мои успехи в изучении французского языка будут несравненно лучше, если я услышу, как говорят настоящие французские актеры. Он согласился и даже купил нам билеты. Все же в какой-то момент мы с Вандой пришли в ужас: вместе с нами решила пойти в театр моя мама… Слава богу, некий ребенок выбрал это благоприятное время для своего появления на свет, и мама получила заказ на обслуживание крестин. Пожалуй, ни одному младенцу на свете не желали всяческих благ две женщины, которые не имели никакого отношения к этому событию… Я одевалась в то утро с особой тщательностью, выбрав изящный вельветовый костюм прекрасного василькового цвета, что называли «королевский синий». Костюм мне подарил Гулевич, когда я вернулась домой из Закопа́не. Ах, как же мне хотелось надеть его наизнанку, чтобы все увидели пришитый внутри ярлык с фабричной маркой знаменитого Дома моды «Сестры Калло»[37]. Престиж первого настоящего парижского дамского платья наверняка подкрепил бы мое сильно ослабевшее чувство уверенности в собственных силах. Короткий двубортный пиджак, суженный в талии, изящно подчеркивал мои женственные формы, уже проявившиеся у меня, хотя и совсем недавно. Но все-таки, как бы я ни старалась убедить себя в обратном, ничто нельзя было поделать с тем непреложным фактом, что выглядела я на свои тринадцать с половиной лет и ни годом старше. Я с тоской взирала на коробку с макияжем, оставшуюся у меня после занятий балетом, однако, разумеется, не осмелилась им воспользоваться. В ту пору нельзя было и подумать о том, чтобы появиться на людях накрашенной… И вот, стоя перед зеркалом, я принялась кусать свои губы и щипать щеки, пытаясь избавиться от своей бледности.

Тут появилась Ванда, и вид у нее был презамечательный. На плечах покоилось длиннющее ярко-красное боа из перьев, а голову венчала шляпа невероятной конструкции, с цветами и плюмажем, причем и цветы, и длинные страусиные перья при каждом шаге трепетали так, будто все сооружение вот-вот могло рассыпаться. Столь пышный наряд она взяла до вечера у какой-то своей соседки, которую можно было заподозрить в самых буйных непотребствах… Войдя в комнату, Ванда откинула назад боа, тянувшее за нею по всему полу, и громогласно возвестила, что уже пора выходить из дому, причем проделала все это с таким мастерством, что сторонний наблюдатель мог всерьез усомниться, кто же здесь на самом деле был многообещающей актрисой.

Когда мы завернули за угол, уже выходя на Театральную площадь, Ванда вдруг накинула это боа на меня, нацепила шляпу с перьями на мою голову… и тут же заверила, что именно эти аксессуары придадут моему облику вид надлежаще достойный и зрелый… Правда, на лицах прохожих при моем появлении возникало выражение такого изумления, что я начала сильно сомневаться в способности Ванды адекватно воспринимать окружающий мир, пусть даже она и заявила: «Ну вот, наконец-то у тебя вид как у настоящей актрисы!..» Ванду не пустили в крошечный зал, где проводились прослушивания. Сдавленный смешок помрежа стал для меня сигналом, что нужно немедленно избавиться как от шляпы, так и от боа. Но тут я оказалась без какой-либо маски, совершенно безоружная, и все теперь зависело только от моих способностей, вот только с каждой минутой я все сильнее сомневалась в том, что они у меня есть.

Между тем у всех прочих абитуриентов хладнокровие и самообладание были удивительными… До чего же искушенными они были во всем, что касалось театра! Они перешептывались друг с другом, произнося слова будто на каком-то иностранном языке… Только и слышалось: Станиславский, Рейнхардт[38], Копо́[39], Гордон Крэг[40], такой-то метод или такая-то техника актерского мастерства. Да я вообще никогда не слышала ни про этих людей, ни про эти методы и техники… К нам за кулисы доносились обрывки выступлений абитуриентов, и все они казались безупречными, производили профессиональное впечатление. Я вновь почувствовала себя так же, как в шесть лет, когда мною овладело ужасное ощущение своей полной никчемности при первом показе на экзамене в балетный класс. Стало ясно, что с этими зубрами театра я не в состоянии состязаться, что я провалюсь, что все будут смеяться над моими потугами, издеваться надо мною. Я уже мечтала лишь об одном — скорей бы схватить свое барахло и убежать куда глаза глядят. Однако страх перед насмешками Ванды все же был сильнее, я в ужасе стояла в узком проходе за кулисами, где толпились абитуриенты.

«Пола Негри! — раздался голос из зала, и через некоторое время это же имя прозвучало еще раз: — Пола Негри!»

Ах да! Господи, это же я Пола Негри! Сделав глубокий вдох, я вышла на сцену и оказалась перед группой сидевших в зале преподавателей академии, а также представителей наиболее крупных театральных трупп Варшавы. Это были судьи, чье мнение было окончательным при решении вопроса, принимать или не принимать абитуриента в академию. В зале послышались приглушенные голоса, и я смогла разобрать что-то вроде «совсем еще ребенок», «невозможно», «смешно». Чей-то громкий баритон, перекрыв общее невнятное бормотание, заставил всех умолкнуть: «Она уже на сцене. Давайте ее прослушаем!..» Затем тот же, неизвестно откуда раздавшийся голос обратился ко мне: «Значит, вы… как вас зовут?.. А-а-а, Пола Негри… Ну-с, какой у вас первый отрывок?»

Я пробормотала название пьесы Мольера, и мне довольно резким тоном было сказано начинать. Несмотря на мою убежденность, что все закончится полным фиаско, исполнение неожиданно обрело исток в некоем глубоко внутреннем, тайном месте, о чем я и сама не подозревала до этого момента. Вдруг возникло ощущение, будто я перестала существовать: мой голос уже больше не был моим, руки и ноги больше не повиновались мне, хотя я все же полностью контролировала все происходившее с этим существом, которое вовсе не было мною, однако во мне жило и действовало. Я поднимала руку, она уже не принадлежала мне, но все же оставалась моей.

Я варьировала модуляции голоса, который мне не принадлежал, но все-таки был моим. Когда я вдруг осознала, что неожиданно начала кружиться совсем не так, как это было отрепетировано, то поняла: просто роль и я сама как будто сплавились в единое целое. Это было бы замечательно. В тот день произощло удивительное событие — я впервые ощутила в себе уверенность, что могу играть на сцене.

Монолог из Мольера комиссия восприняла, видимо, достаточно хорошо. Во всяком случае, меня попросили показать вторую сценку. И я опять почувствовала, что со мною снова происходит то же, что и в первый раз, только еще сильнее. Мне не потребовалось «входить в образ», становиться «действующим лицом»… Я вдруг ощутила себя так, будто я и автор текста — единое целое, и слова, написанные Марией Конопницкой, рвались из глубины моей души:

Люди… Что люди? Ведь я же не стала Частью толпы, что скора на расправу; Пропасть меж мною и миром лежала, Ужас, брезгливость будил вид оравы. Если ж в чьем сердце тем рану открыла, Пусть мне простится; за ноги кровавы, За тяжкий крест, что несу я дорогой, Тенью теряюсь, став прахом убогим…[41]

Слезы текли по моим щекам, пока я читала эту длинную песню, и с последними словами я убежала со сцены, ничего не видя перед собой, а потом и бросилась прочь из театра…

Вдруг чей-то голос раздался позади меня, его владелец был явно рассержен:

— Пола, стой! Как ты посмела ослушаться меня?!

Это был Казимир де Гулевич… Я уже успела почти наполовину пересечь Театральную площадь, когда он нагнал и остановил меня.

— Почему ты мне ничего про это не сказала?

— Я пыталась, но вы же запретили мне…

— Я не о том. Не сказала, что способна на такое. На все, что ты только что совершила. Ведь даже словом не обмолвилась, — повторял он.

Меня приняли в варшавскую Императорскую академию драматических искусств. Весь следующий год я провела в полном одиночестве, посвятив себя учебе. Я даже ни с кем не подружилась. Впрочем, я была почти на пять лет моложе остальных студентов, а в таком возрасте это грандиозное препятствие… Меня, кстати, нисколько не беспокоило отсутствие социальных контактов со своими однокурсниками. Работать приходилось очень много, а учебный процесс оказался для меня источником бесконечного восхищения. Причем мне, уже прошедшей курс балетного танца, вдруг понять, почувствовать, что я способна играть на сцене, было равносильно тому, будто у меня выросла третья нога… Многое, что было невозможно для балерины, теперь стало достижимым. Соединить голос и движение, проработать эмоции и передать их зрителям — все это оказалось таким восхитительным, а ведь мне хотелось исследовать возможности различных сценических решений, овладеть ими. Каждый жест, каждая интонация, каждый шаг, каждая поза требовали деконструкции, разложения на отдельные элементы, а затем для своего воссоздания требовали тонкого и точного проявления нюансов смысла, что они должны были выразить. Еще я училась умению обращаться с новым для меня инструментом — зрительным залом. Хороший актер обязан быть виртуозным исполнителем, чтобы тронуть именно те струны души, которые требовала роль, и добиться от зрителей абсолютно точной, нужной реакции.

Весной 1914 года большинство стран Европы готовились к войне. Никто не знал, как, когда или где она вспыхнет, но для тогдашних великих держав[42] это было непреложным фактом, столь же естественным, как чашка кофе по утрам… Правда, время от времени, в какой-нибудь речи или благодаря какому-то жесту «доброй воли» говорилось о компромиссе, и тогда все народы европейского континента хватались за это, как утопающие за спасательный круг, с криками радости — ура! возможно, наступит мир! А все их правители — императоры, кайзеры, министры, цари, короли — были, разумеется, достаточно мудры, чтобы не понимать, что война будет означать конец мира — того мира, который существовал до ее начала. Между тем где-то в тени, в процессе длительного распада и заката империи роились незаметные невооруженным глазом полчища тех, кто подталкивал правителей (которым следовало бы быть мудрее) к самому краю пропасти… Говорили о необходимости войны, которая покончила бы со всеми войнами окончательно и бесповоротно… Но ведь и она ничем не отличалась бы от любой другой войны. Никаких войн в дальнейшем она бы не предотвратила. Нет, она попросту перевернула бы все в этом мире…

В Варшаве, как и повсюду в других местах, какие-то темные личности вели интриги в потаенных углах, однако большинство из нас не обращали внимания на происходящее. Мы, поляки, были тогда покоренным народом и в таком состоянии находились уже так долго, что не играло никакой роли, кто стал бы нашим следующим покорителем: мы в любом случае были жертвой. Так было всегда, и так это должно было оставаться и дальше. Поэтому мы, как ни в чем не бывало, продолжали заниматься своими, обыденными делами. Мое дело было готовиться к выпуску из академии. Я окончила программу трех лет обучения всего за один год, и случилось это благодаря сочетанию упорного, целеустремленного труда и возможности посещать дополнительные занятия, поскольку моя прошлая профессиональная балетная подготовка давала здесь освобождение от любого физического тренинга. Самой важной частью моей подготовки к выпуску была отработка ряда сцен, которые обычно давали учащимся выпускных классов. От них зависело наше будущее: выступления проводились для показа важным театральным деятелям — директорам и управляющим региональных и варшавских театров. В значительной мере на основании этого они принимали решения, кого из выпускников академии пригласить к себе в труппы.

Мне предстояло сыграть роль Хедвиг в четвертом акте ибсеновской «Дикой утки». Более удачный выбор трудно было придумать: этой героине четырнадцать лет — вот кого я понимала целиком и полностью. Притом мы с нею были во многом схожи: ее семья (как и моя) неожиданно обеднела, поэтому она оказалась лишенной того, что можно было бы назвать нормальным детством. И она, и я больше всего времени проводили в кругу взрослых, обе заболели: она начала слепнуть, а у меня проявился туберкулез. Обе были натурами замкнутыми, отличались чрезмерной чувствительностью, склонностью к поэтической игре воображения, а еще мы обладали сильно развитым чувством ответственности в отношении своих родителей. Столь сильное отождествление с образом героини пьесы могло стать потенциально опасным для меня как актрисы. Могло возникнуть самовлюбленное копание в собственных проблемах, началось бы манерное, вычурное проявление чувств, характерных уже не столько для Хедвиг, сколько для меня самой… Сопротивляться этому искушению было очень трудно, и я порой приходила в отчаяние, не понимая, как лучше создать законченный образ. Приходилось постоянно отслеживать, какие качества и реакции имели отношение к Хедвиг, а какие — к Поле Негри: требовалось избавляться от всего, что исходило от Полы.

Репетиции проходили в кошмарной атмосфере. Найти верный путь к созданию этой роли оказалось настолько серьезным испытанием для меня, а возникавший образ получался столь плоским, бесцветным, что режиссер то и дело кричал мне: «Пола, да как же так можно?» Мне нечего было ответить на этот вопрос. Я не могла выразить это словами, четко сформулировать, но понимала, что во мне уже созрело все, что я хотела бы найти. Оставалось немногое — найти это… Увы, ни режиссер, ни остальные актеры не могли мне ничем помочь. Они все прошли обучение в театральной академии и теперь хотели получить работу в театральной труппе, представив на суд выпускной комиссии свое умение владеть теми приемами, той актерской техникой, которой обучились во время занятий. Я, разумеется, тоже хотела — притом отчаянно! — получить работу в театре, однако для этого требовалось показать на сцене ту Хедвиг, какой она могла бы быть в жизни…

Я нередко приходила домой в состоянии, настолько близком к истерике, что у нас с мамой возникали скандалы.

— Ну зачем так измываться над собой? — кричала она мне. — Это все не стоит того! Брось ты свою затею! Для чего так убиваться?

— Ничуть не убиваться, мама! — отвечала я с неменьшим накалом. — Наоборот — жить! Это ведь моя жизнь! Вся моя жизнь! В конце концов, после всех треволнений, мук творчества и борений наступил день показа спектакля. Небольшой театральный зал академии медленно заполнился, пришли наши преподаватели, почетные гости. Появился и Гулевич, хотя, так сказать, для галочки… Он был крайне озабочен тем, что в результате получится на сцене, поскольку, с одной стороны, на его вопросы о моих успехах звучали жалобы режиссера, а с другой — ему были известно и про мои крайне эмоциональные выходки дома…

Пока шло действие, предварявшее мой выход на сцену, я сидела в артистической уборной, которую делила с еще двумя выпускницами. Одна из них уже знала, что ее берут на постоянную работу в качестве инженю в хорошую, известную театральную труппу в провинции, поэтому невероятно важничала, особенно перед другой девушкой, а та разнервничалась до такой степени, что могла лишь стонать, держась за живот:

— Я же ни слова не помню, ни одной реплики… Я провалюсь… И никто меня не возьмет, вообще ни в какую труппу…

— Похоже на то, — кивая, соглашалась другая, чье будущее уже было обеспечено. Она сидела и бесстрастно полировала ногти. Это конечно же дало ожидаемый результат: сильно взволнованная актриса пришла в полный ужас, продолжая стенать:

— Ни единого слова из роли не помню…

И выскочила из артистической, поскольку ее начало по-настоящему тошнить, а ее высокомерная коллега крикнула ей вслед:

— Поздновато ты взялась искать замену…

После чего повернулась в мою сторону, хитренько и злобно улыбаясь:

— Ну, а что тут у нас?..

Я мигом перебила ее, не давая сказать ни слова:

— Ну-ка прекрати, не лезь ко мне. Для таких, как ты, есть определенные слова, но я еще слишком молода, чтобы их знать…

И отвернулась от нее, не желая ничего больше слышать. На самом деле я еще не отошла от обиды, нанесенной накануне вечером, когда мне досталась очередная доля закулисной зловредности. После генеральной репетиции, которая прошла презамечательно, режиссер вдруг с большим энтузиазмом заявил, что благодаря моей роли ему будет обеспечена прекрасная репутация. Но тут же его любовница, с кем мы перед этим сыграли одну из сцен, похлопав меня по спине, заявила с издевательским сочувствием: «Ах, как жаль! Значит, завтра будешь плохо играть… Ну да, дорогая моя, это же всем известно: если на репетиции все прекрасно, значит, на показе будет полный ужас-кошмар! Сочувствую…» Внешне я никак не отреагировала, но в глубине души была убеждена, что она совершенно права. Остался один-единственный способ избавиться от всех мучительных сомнений — войти в образ Хедвиг.

Тут свет в моих глазах потух, пальцы слегка задрожали, бессознательно возникла нервная дрожь, что я восприняла как образ, связанный с названием пьесы. Я вытянула шею, немного выгибаясь вперед, будто стараясь разглядеть что-то во тьме, которая уже начала сгущаться по краям поля зрения. И когда вызвали актеров на выход в следующем, четвертом, действии пьесы, на сцене появилась не я, а Хедвиг, с криком: «Ушли?» В артистической никого не было, когда я вернулась туда, уже снова став Полой. У меня даже не осталось сил, чтобы присесть на стул перед зеркалом. Мне еще не хватало опыта, чтобы «почувствовать» реакцию зрителей, а потому я не знала, как все прошло. Впрочем, на самом деле мне было безразлично.

Я лишь ощущала сильное разочарование, невероятную пустоту, как будто все пьянящее ожидание, связанное с ролью, со спектаклем, вдруг испарилось. Я медленно окунула пальцы в очищающий крем и принялась устало, медленно снимать грим с лица. Жизнь была такой же, как и накануне, как и всегда… Мир никак не изменился. Неужели я ожидала, что мир изменится?! Что бы ни желала я обрести в своем новом качестве, нужных слов, чтобы выразить это, я так и не смогла найти… Для этого «чего-то», особенного… Из зеркала на меня взирал клоун-неудачник.

Тут в артистическую вошел Гулевич. Я увидела его в зеркале: он с серьезным видом пересек комнату, приближаясь ко мне. Он молчал, и меня это невероятно угнетало. Ну да, играла я ужасно… Наши взгляды встретились, и его глаза выражали невероятную нежность. Я не могла больше выносить его сочувственный взор. Я закрыла глаза, понимая, что всё… Все мои усилия были зря. «Как же быть? Что дальше? — пронеслось в голове. — Что станет с нами, с мамой, со мной?» Тут я услышала какие-то слова. Прошло некоторое время, прежде чем я разобрала, о чем он говорил, потом услышала короткое предложение, сказанное Гулевичем: «Тебя хотят в „Розмаи̓ то́ шьчи“».

«Розма́итóшьчи» — это великий национальный польский театр. Существуя под патронатом русского царя, он был польским эквивалентом Московского Художественного театра или Comédie-Française в Париже. Я резко обернулась и, широко раскрыв глаза от изумления, недоверчиво уставилась на Гулевича.

— То есть? Не понимаю… — пролепетала я.

— Они хотят взять тебя в свою труппу. Но ты туда не пойдешь!

Мои руки взлетели к голове, пальцы больно вдавились в виски: я хотела убедиться, что это не выдумка, не розыгрыш, что я не брежу и все это происходит со мной наяву…

— Погодите минутку! — воскликнула я. — Можно вернуться назад? А как я… у меня хоть что-то получилось?

— «Хоть что-то получилось»… — надменно и негодующе повторил он. — Да ты играла просто великолепно!

— Так что насчет «Розма́итóшьчи»?

— Ты не примешь их предложения.

Вскочив со стула, я запротестовала:

— Почему это «не примешь»?

Он мягко усадил меня обратно со словами:

— Да они будут давать тебе небольшие, пустяковые роли…

— Но это же «Розма́итóшьчи»! — воскликнула я.

Гулевич зашагал по комнате, качая головой, пытаясь опровергнуть любые мои доводы.

— Я беру это на себя. О, ты обязательно будешь играть в этом театре, даже не волнуйся. Но только тогда, когда я тебе позволю.

Пусть они сначала предложат тебе на выбор несколько ролей!

На минуту остановившись, он уставился на меня, чтобы убедиться, поняла ли я, что́ он имел в виду, и тут же вновь принялся метаться по артистической, бормоча:

— Как можно позволить им растратить твой талант на пустяки, на роли служанок, на то, чтобы быть статисткой в массовке?! Роли, которые ничем не лучше ожившей декорации! — воскликнул он, вновь замерев на месте. — И это после того, что́ я увидел сегодня на сцене?! Ни за что на свете!!

Как переоденешься, зайди ко мне. Там у меня для тебя есть кое-какой сюрприз.

Сколько ни умоляла я его объяснить, что́ он имел в виду, Гулевич больше не проронил ни слова. Посмеиваясь, он удалился из артистической. Я принялась возиться со всеми этими бесконечными крючками и пуговицами, безуспешно пытаясь как можно скорее переодеться. Ну что за человек? Зачем ему понадобилось так шутить надо мною? Задавая себе эти вопросы, я не на шутку разозлилась. Мог бы ведь и сказать, в чем дело. Он же видел, в каком я состоянии.

Да, так обрадовался, что заинтриговал меня!

В кабинете Гулевича, напротив него, восседал полный, жизнерадостный мужчина лет шестидесяти. Он поздравил меня с выступлением. Третьего мужчину, который тоже был в кабинете, я не заметила, пока он не отошел от окна, откуда лились потоки слепившего меня солнечного света. Высокий, худощавый, он был в костюме из английского твида и носил его с такой небрежностью, что далеко не сразу удавалось понять, сколь элегантен покрой. Ему было около тридцати, и на его умном лице со впалыми щеками выделялись спокойный взгляд пронзительных серых глаз и тонкий нос с горбинкой.

На лоб небрежно падали красивые каштановые волосы, создавая ровную линию над густыми бровями, и это придавало ему обманчиво мальчишеский вид. Лишь мягкие полные губы могли навести на мысль, что он, пожалуй, отличается чувственностью, а яростно зажатая в зубах трубка свидетельствовала о том, что он знал об этом, поэтому лицо хранило выражение неприступности. Он обошел вокруг меня, медленно касаясь длинными, тонкими пальцами одной руки изящной ладони другой. Его руки привели меня в восторг. Они были сложены в молитвенном жесте, точь-в-точь как на часто воспроизводимом рисунке Дюрера. Когда он заговорил, оказалось, что тон его голоса куда выше, чем можно было предположить на основании внешности, однако в нем прозвучали металлические нотки.

— Она моложе, чем я думал, — сказал он.

Тут же и дебелый мужчина, что был постарше, утратил свое добродушие, принял более суровый, озабоченный вид.

— М-да, моложе, чем и мне показалось, — согласился он.

— Но вы же видели ее на сцене, — возразил де Гулевич. — Она может быть того возраста, какой захочет.

Недоуменно подняв брови, молодой человек молча взглянул на Гулевича, давая понять, что как-нибудь сам разберется. Он явно не желал считаться с чьим-то мнением, даже если это мнение вице-президента Императорского театра.

Осознав, что возникла некоторая напряженность и желая отвлечь внимание гостей, Гулевич поспешил представить мне обоих господ. Тот, кто постарше, это Казимеж Залевский, директор и владелец варшавского Малого театра[43], а помоложе и поэнергичнее — Юзеф Подемский, художественный руководитель этого театра. Подемский, который уже создал тогда целый ряд обративших на себя внимание экспериментальных постановок, сделал Малый театр зала филармонии одним из самых замечательных театральных коллективов страны и таким образом заявил о себе как о блистательном молодом режиссере. Он неоднократно отказывался от весьма привлекательных предложений ради того, чтобы продолжать работать в этом театре, где его слово было законом. Только он определял, какие пьесы следует ставить и как именно.

Подемский не отрывал от меня глаз, внимательно изучая. «Что ж, прекрасно, — наконец сказал он, вручив текст какой-то пьесы. — Подготовь роль Анели. Прочтешь мне ее завтра утром у нас в Малом театре, в одиннадцать тридцать». Тут же, набросив пальто себе на плечи, словно это был плащ или накидка с капюшоном, он двинулся к дверям, там обернулся, слегка поклонился Гулевичу и сказал Залевскому: «Пошли. Тут мы всё уже решили».

Едва они скрылись за дверью, как Гулевич рухнул на стул и судорожно захохотал. Для человека в его должности это могла быть единственная реакция в ответ на нахальное поведение молодого режиссера. Это или же буря негодования.

— Молодец! Этот никому не станет подпевать… Настоящий деятель искусства. Ни от кого не будет зависеть. Что ж, для тебя это то, что нужно.

— Подумать только, Анели! — воскликнула я.

Это же была главная роль в пьесе «Девичьи обеты», которую великий польский драматург Александр Фредро[44] написал специально для самой Хелены Моджеевской[45]. И эта роль на многие годы осталась одной из ее самых любимых.

— По-вашему, я готова сыграть ее?

— Ну, если уж Подемский взял на себя труд послушать твою читку, значит, он считает, что ты справишься… Он ведь пригласил тебя не ради того, чтобы снискать мое расположение.

Гулевич улыбнулся и, погладив меня по руке, сказал:

— Подготовься как следует. Ни о чем не беспокойся. А теперь иди домой, отдохни…

Но когда я дошла до двери, он окликнул меня:

— Пола!

Я обернулась.

— Я очень горжусь тобой, — произнес он. — Скажи это маме, обязательно.

Наутро в Малом театре меня ожидал ведущий актер, игравший главные роли, для назначенной совместной читки. Меня это очень ободрило, поскольку так я получала помощь профессионала, точнее, лучшего актера из всех, с кем мне до тех пор приходилось работать. Подемский пришел точно в половину двенадцатого. Это был вовсе не тот элегантный франт, что накануне. Когда он работал, то надевал рабочий комбинезон. Режиссер не ограничивался тем, чтобы просто сидеть и слушать, нет, он все время ходил вокруг нас, менял местами, прерывал нас так часто, что вообще почти не давал возможности хоть как-нибудь наметить образ, войти в роль. Его сумбурное, эксцентричное поведение сбивало меня с толку, и в результате я очень разозлилась. Я решила, будто мне специально не дают никакой возможности показать, на что способна, и попыталась умерить закипавший во мне гнев. Вдруг, прямо в середине одного из моих особо важных монологов, Подемский подхватил меня на руки и поднял на помост…, а потом крикнул моему напарнику поскорей встать рядом со мною. Тут я не выдержала и, швырнув текст пьесы на пол, закричала:

— Вы самый грубый, самый отвратительный, самый бессердечный человек из всех, кого я видела в своей жизни!

Как вы смеете подобным образом обращаться с актерами?!

Тут он дерзко, нахально расхохотался, восклицая:

— Отлично! Молодец!

— Я не собираюсь работать с таким чудовищем, как вы! Ни за что!

Он же, как ни в чем не бывало, поднял мой текст и вернул его мне, а когда заговорил, обращаясь ко мне, в его голосе звучала нотка легкого удивления:

— Поаккуратнее с текстом, не советую его потерять… Конечно, ты будешь работать со мною. Эта роль — твоя! Репетиции начнутся в понедельник, ровно в десять утра.

И тут же исчез, я даже не успела ничего ответить, а мой партнер расхохотался:

— Вот видишь — Юзеф, он такой… Не обращай внимания.

Ничего лично против тебя он не имеет. Правда-правда… Ну, еще привыкнешь. Как мы все. Что ж, в добрый час! До понедельника…

Действительно, я привыкла к выходкам Подемского. Работа с ним давала великолепный опыт. Я тогда была еще полным новичком в театре и лишь пыталась найти практическое применение теоретическим знаниям, которые получила в академии. Он и помог мне сформулировать конкретные подходы, пригодные именно для меня, то есть создать собственную копилку приемов для решения сценических задач. Юзеф идеально понимал все, что я делала во время репетиций «Дикой утки» и что так напрягало режиссера выпускного спектакля (тот ведь и сам был выпускником). Подход Подемского к воплощению образа был таким же, как у меня, но только до встречи с ним я делала это бессознательно, а он подходил к делу профессионально. Он научил меня обуздывать созданные мною наугад, родившиеся случайно интуитивные решения, заставляя их работать всегда, воспроизводя их от спектакля к спектаклю.

Юзеф не возлагал надежд на звезд и знаменитостей. Он верил в актерский ансамбль. Теоретически и я считала так же. Теоретически. Именно ансамбль актеров давал на сцене наилучшие результаты, но на практике зрители не позволяли этому проявиться. У публики всегда были какие-то любимчики, она ходила на них, желая видеть в любой роли. При этом на афише их указывали в общем ряду, однако не стоит заблуждаться — именно они и были звездами труппы… Однажды после полудня, когда начался прогон второго действия пьесы, в зал вбежал Залевский, который, размахивая газетой, закричал:

— Кошмар! Ужас!

— Ну что там может быть такого ужасного? — спокойно спросил его Юзеф. — Это же не рецензия на наш спектакль. Мы его еще не выпустили, премьеры не было.

— Это об убийстве, идиот! — воскликнул Залевский. — В Сараеве убили эрцгерцога Фердинанда.

— Какое еще Сараево? Никогда не слышал, — устало буркнул Юзеф. — Прошу вас, я бы очень хотел продолжить репетицию… Но несколько актеров, окружив Залевского, уже читали газету с озабоченными лицами.

— О боги, это значит, что начнется война, — простонал Залевский. — Австрия нападет на Сербию. Россия бросится ее защищать, а дальше Германия, Франция, Англия…

С помощью кулака и указательного пальца он изобразил нечто вроде пушки, даже имитировал залпы: «Бах-тарах-тах-тах!»

— А что, эта ваша война уже началась? — скучающим тоном спросил Юзеф.

— Юзеф, ты просто не понимаешь… — начал было Залевский, но режиссер перебил его, сказав надменным тоном:

— Я понимаю лишь одно: начнется война или не начнется, а у нас премьера через две недели.

Он отвернулся от Залевского и крикнул:

— Пожалуйста, все по местам! Начинаем с выхода Анели.

Реакция Юзефа Подемского была типичной для тогдашних поляков, помимо реакции художника, поглощенного своим делом. Война, как все думали, нас не касалась. Пусть воюют российские повелители, а наше дело, как обычно — выживать насколько удастся… Мы как будто оказались на острове, окруженном бушевавшими волнами надвигавшегося прилива: на запад от Польши была Германия, на восток — Россия. Пока и те, и другие устраивали репетиции разрушения, мы пожимали плечами, отмахиваясь от всего. Перед премьерой спектакля для нас куда важнее были театральные репетиции.

Вечер в день премьеры «Девичьих обетов» был прохладный, поэтому зрителям, пришедшим в Малый театр при зале филармонии, не пришлось страдать от обычных неудобств, которые жители Варшавы нередко испытывали в июле. Пьеса представляла собой очаровательную романтическую комедию, а в постановке Подемского ностальгические нотки по прежним временам не делали ее устаревшей, а, наоборот, позволяли любоваться очарованием старины. Постановку отличали чувство меры и стилистическое изящество — качества, каких всегда стремятся достичь, но нередко утрируют, а потому и не добиваются желаемого результата.

Сразу после моего первого появления на сцене случилось нечто удивительное, волшебное. Вдруг раздались восторженные возгласы, причем звучали они и снизу, из кресел в партере, и сверху, с галерки. Это было в чистом виде проявление любви и восторга. Едва возгласы стихали, как вдруг рождались вновь, и я ощутила такую легкость духа, будто поплыла над сценой, не касаясь ее. Никогда еще не возникало у меня такой уверенности в своих силах.

Когда закончился спектакль, Подемский ждал меня за кулисами, и я упала в его объятия, чуть ли не рыдая от счастья. Зрители аплодировали, топали ногами от восторга, крики «браво» не смолкали. Юзеф откинул мою голову назад, посмотрел мне прямо в глаза. Гром аплодисментов не давал нашему объятию прерваться, это был аккомпанемент, сопровождавший нашу своеобразную, необычную сценку… Его лицо приблизилось к моему. Оно выражало такое, чего я прежде ни разу не видела, ни у кого — что-то и напугавшее меня, и вызвавшее восторг, притягательное… Его губы слегка коснулись моей щеки, и тут у меня возникло удивительно сильное желание, чтобы его рот слился с моим, но он неожиданно оттолкнул меня, повернул в сторону сцены и грубо гаркнул: «Вот, упивайся, впитывай! Это все — твое! И только твое!» Он начал кричать, требуя, чтобы я выполняла его указания, и голос у него был резкий, ледяной, как сталь зимой: «Улыбайся! Кланяйся! Это твой триумф! Твой момент! Улыбайся же! Кланяйся!»

Когда наутро меня разбудила мама, она принесла мне прямо в постель поднос с горячим какао и сдобными булочками, на которые намазала толстый слой масла и клубничное варенье. Следом появилась Ванда с кипой газет в руках, и в глазах у нее стояли слезы. Она разложила газеты по всей постели, залитой солнечными лучами, и с непередаваемым восторгом в голосе воскликнула: «Ты — настоящая звезда!!!»

Первым делом она подсунула мне театральный обзор самого старого и наиболее уважаемого театрального критика Варшавы с рисунком, где была изображена я… В первом абзаце критик вспоминал, как блистательно Анели играла сама Моджеевская, и горестно сокрушался, сколь сильно с той поры упал уровень мастерства сегодняшних актрис… Во втором абзаце он заявил, что его уже немолодое сердце ощутило новую надежду с появлением восхитительной юной актрисы по имени Пола Негри. Дальше критик в целом тепло отзывался о постановке, а в последнем абзаце написал: «С тех давних пор, когда я был еще молод и влюблен в Хелену Моджеевскую, ни одна из актрис не смогла очаровать меня так, как это удалось Поле Негри вчера. Я не просто умоляю, чтобы руководство нашего уважаемого, однако все же несколько замшелого „Розма́итóшьчи“… нет, я прямо-таки требую, чтобы все они обязательно побывали в Малом театре, дабы эта обворожительная чаровница напомнила им, на что способны юность, энтузиазм, энергия, красота и как это способно проявить себя на театральной сцене». В этот день у меня на время ланча была назначена встреча с Гулевичем в Оперном кафе. Когда я пришла туда, метрдотель отвесил мне низкий поклон: «О, мадам Негри, примите мои поздравления с вашим триумфом. Для нас большая честь, что вы пришли к нам. Прошу сюда. Его превосходительство ожидает вас».

Я подавила смешок: мне еще нет и пятнадцати, а меня уже величают «мадам Негри», да кто — самый высокомерный и заносчивый метрдотель Варшавы… Пока я шла за ним через всю террасу к тому месту, где стоял Гулевич, я чувствовала, как на меня уставилось множество глаз, слышала, как негромко называют мое имя. Неужели прошло уже восемь лет с того момента, как я впервые оказалась здесь, когда мы с мамой пришли отметить мое поступление в балетную школу? Все сбылось — и данное мною обещание, и моя мечта. Настал тот самый день, о котором мы тогда, раньше, говорили, и, о да, он оказался именно таким чудесным, каким я его себе представляла! Около моего места на столике высилась бутылка шампанского и лежала бутоньерка с очаровательными ландышами. Распорядитель еще раз поклонился мне: «Это от нашего заведения, мадам. Желаем успехов!»

Когда он удалился, я радостно поздравила себя с произошедшим и, наконец, взглянула на Гулевича, который, подмигнув, принялся подтрунивать надо мною:

— М-да, придется мне использовать твое имя, чтобы зарезервировать столик в этом заведении… Ну, как тебе нравится быть той, о ком говорит вся Варшава?

— Лучше не бывает! — рассмеялась я. — Но я понимаю, что это лишь на один день, сегодня. — Я поднесла цветы к своему лицу и, глядя прямо в нежные лепестки, добавила: — Все продлится не дольше, чем эти цветы останутся свежими.

— Что ж, наслаждайся тем, что есть сегодня, — кивнул он, потрепав меня по щеке. Официант наполнил бокалы, и Казимир, подняв свой, произнес: — Да здравствует новая звезда театра!

Выпив шампанское до дна, он выждал некоторое время, потом сказал:

— Эти люди, из «Розма́итóшьчи», меня вконец замучили.

Хотят, чтобы ты пошла к ним.

— Лестно слышать, но это невозможно. Я ни за что не уйду от Юзефа.

— Даже если тебе предложат самой выбирать главные роли в Императорском театре?

— Мы в понедельник начинаем репетировать Зудермана[46]. И не мне вам говорить, насколько сильно роль девушки в «Гибели Содома» отличается от Анели. К тому же ставит пьесу Юзеф…

— Пола, мне кажется, ты не понимаешь, в чем дело… Тебе предлагают Хедвиг в новой постановке «Дикой утки» в «Розма́итóшьчи» и роль Ганнеле у Гауптмана[47]. И это только те роли, которые мы обсуждали с ними. Ты можешь играть там что угодно, все что захочешь. Обо всем можно договориться. Это было невероятное предложение. Конечно, мне следовало бы тут же крикнуть «Да! Я принимаю его», но почему-то неожиданно мне вспомнились все перипетии работы с Юзефом плюс предалась раздумьям, что же могло означать то краткое, загадочное мгновение, которое сблизило нас накануне вечером… Я ни за что на свете не могла бросить его, хотя, думаю, сам Подемский первым бы сказал, что главное — карьера, а все прочее не суть важно. Подобные противоречивые чувства были для меня в новинку. На сцене, во время представления, я умела бесстрашно изображать полный спектр женских эмоций, а вне сцены… мне же еще не исполнилось и пятнадцати, и мой жизненный опыт был куда меньше, чем у многих моих сверстниц. Что ж, реальность поставила передо мною серьезные проблемы, но не было ни сценария, ни какого-то текста, которому я могла бы следовать. Я не понимала, чего ждут от меня и как реагировать на происходящее, — в общем, я пришла в полный ужас…

Остаток того дня я провела в ожидании, что смогу встретиться с Юзефом, снова увидеть его, однако он за весь вечер даже не показался за кулисами, как, впрочем, и до конца недели… Я знала, что он где-то тут, в театре, так как присылал записки, отмечая качество исполнения роли. Я не понимала, почему он избегал меня, и оттого невероятно страдала.

Пола Негри, 1920-е годы

Когда я наконец встретила его на первой читке пьесы Зудермана, решила, что сделаю вид, будто ничего особенного не случилось. Я пыталась вести себя беспечно, была с ним кокетлива, немного подкалывала. Например, сказала ему, причем с улыбкой, скорее поощрительно, нежели с обидой:

— Все ко мне заходят, хотя бы на минутку, все, кроме того, кого мне хочется видеть… Отчего ты вдруг ведешь себя так, будто мы незнакомы?

Он ответил кратко и отчужденно:

— Ты, по-моему, получала мои записки…

— О том, как я играю… ну да…

— А разве я обязан обсуждать с тобой что-то еще? Пани Негри, вам и так все в Варшаве отдали свои сердца. Можно хотя бы моему сердцу остаться в целости и сохранности?

Сказав это, он быстро удалился. Я что-то сделала не так?

Непонятно. Я не понимала ни себя, ни его — я вообще ничего не понимала…

Репетиции теперь проходили крайне мучительно, никогда прежде я так не страдала во время занятий. И дело было вовсе не в том, что Юзеф вел себя со мною сурово или несправедливо, нет, он остался таким же бесстрастно предупредительным, каким был и раньше, однако почему-то пропало удовольствие, радость от наших с ним перепалок во время прогонов первой пьесы. Это чувствовали и все остальные актеры. Его поведение было корректным, именно так — корректным и профессиональным, а зарождавшаяся во мне женщина, мое женское начало отчаянно требовали чего-то большего, хотя я была еще не в состоянии понять, чего же именно…

Как режиссер, Юзеф работал с актрисой в очень тесном контакте, однако при этом оставался холоден. Он отказывался признавать во мне женщину. Когда я не играла в «Девичьих обетах», то готовилась к следующей постановке. Как же я радовалась, что особенно раздумывать было некогда и мои страдания ограничивались лишь недолгими промежутками времени во время репетиций, пока я сидела в зале, дожидаясь своего выхода. В такие моменты мой взор неизменно фокусировался на его лице, тут я ничего не могла с собой поделать… Наши взгляды иногда встречались, но мы оба сразу же отводили их в сторону. Что это все означает? Почему он отворачивается от меня? Быть может, он тоже испытывает такое же смятение, как и я? И был ли он столь же несчастен? Я не понимала, что происходит, и ни к кому не могла обратиться за советом и помощью. Мама решила бы, что подобные чувства попросту невозможны… Она все еще считала меня ребенком. А Ванда… что ж, она, разумеется, прониклась бы моими чувствами, начала бы сопереживать и тут же, пусть опосредованно, влюбилась бы в Юзефа, ведь он сделал меня настоящей звездой!.. Однако моя личная драма, что я разыгрывала вне огней рампы, происходила на фоне несравненно большей, грандиозной трагедии, разворачивавшейся в контексте всего европейского континента. Начиная с 28 июня, когда был убит эрцгерцог Фердинанд, все действия на международной арене проходили с неотвратимостью смертельной шахматной партии, в которой уже заранее намечены все ходы. 31 июля Россия начала всеобщую мобилизацию, а 1 августа было объявлено, что Россия и Германия находятся в состоянии войны. Несмотря на все это, нам отчего-то удавалось вполне оптимистично относиться к сложившейся в мире ситуации: мы считали, что через несколько недель все закончится. Российский главнокомандующий, великий князь Николай[48], быстро ввел наступавшие войска в Восточную Пруссию, причем численность русских сильно превосходила германские силы. Правда, с Западного фронта приходили не слишком хорошие новости, однако это должно было измениться, поскольку центральным державам пришлось перебросить часть своих подразделений на Восточный фронт.

Все наши мысли, все наши усилия были направлены на подготовку премьеры нового спектакля, причем это настолько серьезно всех захватило, что мы попросту не обращали внимания на происходившие события. В целом, не вдаваясь в детали, мы слышали, что военные действия были успешными для России, и этого было вполне достаточно, поскольку они происходили где-то там, вдали, но это никак не помогало решению проблем, возникших с третьим действием пьесы… Наконец наступил день премьеры «Гибели Содома». Я была невероятно изумлена, когда увидела, что моя артистическая уборная буквально завалена цветочными подношениями от тех, кого я практически не знала. Среди них, правда, был один букет, имевший для меня особое значение, — белые розы от Юзефа с прикрепленной запиской, в которой он в самых общих выражениях благодарил меня за упорную, напряженную работу над ролью. Я даже не стала притворяться, будто этот букет имел какое-то особое значение, помимо того, что было высказано в открытке: ведь он послал одинаковые букеты всем актрисам труппы…

Я внезапно стала частью артистического сообщества, кто служил искусству, обрела популярность. Меня приглашали на вернисажи, концерты, премьеры последних зарубежных кинофильмов. Кино тогда считали любопытной новинкой, но оно воспринималось как преходящее модное увлечение, отнюдь не такое, которое стоило бы серьезного внимания в художественном смысле.

После премьеры, когда все прошло вполне хорошо и доставило всем немало приятных моментов, я испытала определенное разочарование. Юзеф появился, когда я, уже переодевшись, направлялась домой. При этом он даже ничего не сказал — ни слова. Я взволнованно бросилась к нему и пробормотала:

— У всех, кажется, сложилось впечатление, что сегодня все прошло хорошо.

— Правда? — только и сказал он.

— Мне столько цветов подарили, и спасибо за твои розы.

Молчание. Я не могла долго выносить такое, поэтому выпалила:

— Тебе же понравилось? Да?

Он лишь сделал большие глаза, будто мои слова его озадачили, что было вконец возмутительно! Он явно понимал это, поскольку еще и скривил губы в совершенно издевательской полуулыбке. Потом вдруг провел пальцем по наличнику двери и уставился на полоску пыли, которая осталась на пальце…

— Надо будет сделать выговор уборщицам, — вымолвил он. — В моем театре все должно быть идеальным!

Вынув носовой платок, он стер пыль с пальца, а потом небрежным тоном добавил:

— А вот насчет того, как ты играла сегодня, ну что ж… все было нормально…

— И больше тебе нечего сказать? Зрителям очень понравилось.

— Да что они понимают, твои зрители?! — фыркнул он, мотнув головой так, что стало ясно: ничье мнение на всем белом свете не имеет никакого значения по сравнению с его собственным.

— Что ж, благодарю вас, большое спасибо, — съязвила я, сорвавшись и разгневавшись, ни о чем не думая… — Вы мне сильно облегчили задачу. Мне «Розма́итóшьчи» предлагают контракт, дают возможность играть любые роли по моему выбору. Что ж, я принимаю их предложение! Можете считать, что я заявила об уходе из вашей труппы!

Я уже в следующий миг взяла бы свои слова обратно, если бы… если бы он возразил мне… если бы он не согласился со мною:

— Конечно! С удовольствием. Не понимаю, правда, почему не раньше? Я ждал этого, еще когда появились рецензии, где расхваливали твою Анели. Так я и знал с самого начала — ну как же, звезда! А в моей труппе нет места для звезд!

— А-а, понятно, здесь есть место только для одной звезды — тебя! — сердито выпалила я.

Мне сразу стало понятно, отчего он так вел себя во время репетиций. Невероятно, но факт: этот человек, ради которого я была готова на что угодно… ревновал меня к успеху, завидовал мне! И любые слова, выражавшие мою благодарность, то, как сильно я ему обязана за все, что он для меня сделал, Юзеф, оказывается, воспринимал так, словно я делала это со снисхождением по отношению к нему, а этого он уже вынести не мог! Особенно от столь юного и неопытного существа, как я…

— Поступай как знаешь, — отрывисто бросил он и тут же вышел из артистической.

Не плакать, сказала я себе, а сама поглядела на его белые розы, моя рука схватила бутоны и сжала их. Неожиданно нахлынул густой аромат, настолько сладкий, такой ошеломляюще сентиментальный, до того пропитанный воспоминаниями о несбывшихся надеждах и обещаниях, что я поскорее выскочила прочь из артистической уборной и бросилась вон из театра.

Когда в театре «Розма́итóшьчи» начались репетиции «Дикой утки», я настолько отрешилась от всего, что Ванда, по-видимому, решила, что я навсегда пропала из ее поля зрения. Теперь уже не «мы» делали что-то вместе, теперь я отправилась в собственное плавание, стала недоступной, отчужденной. Однажды она просто известила меня, что уезжает, поскольку получила место школьной учительницы в своем родном Кракове, а я настолько была далека в то время от способности выражать какие-либо чувства в обычной жизни, что, видимо, сильно обидела ее, не сказав, что мне бы этого вовсе не хотелось. В ту пору любые чувства, кроме тех, какие требовалось изображать на театральных подмостках, были мне не по силам. Я все-таки была слишком молода, чтобы справляться с подобным раздвоением чувств… Я приняла тогда решение со всем пылом своего пятнадцатилетнего возраста, что никому и никогда больше не позволю играть в моей жизни слишком большую роль — никому, кроме матери. Она в любом случае останется верна мне. А помимо нее по-настоящему важным делом была лишь работа в театре. Именно там, в театре, я могла испытать счастье самореализации, познать утешение, ощутить удовлетворение достигнутым.

Я полностью сосредоточила свое внимание на создании образа Хедвиг, на углублении того, что мне удалось создать изначально, при постановке спектакля в академии. Я работала с такой увлеченностью, что не замечала, как некоторые актрисы стали относиться ко мне с большим раздражением. Я ведь была не только лет на двадцать моложе, но еще и получила главную роль в премьере новой постановки ибсеновской трагедии. Больше всего многих задевало то, что Хедвиг будет играть молодая актриса того же возраста, что и героиня пьесы… Между тем в «Розма́итóшьчи» эта роль обычно доставалась тем «инженю», которым уже было лет под сорок…

Я не понимала полностью масштабы этой вражды до генеральной репетиции. В тот момент, когда я уходила со сцены за кулисы, вдруг, откуда ни возьмись, выскочила премьерша театра по имени Стаха Мировская, которая врезалась в меня так, что я упала на пол. Это случилось настолько целенаправленно, что никак нельзя было подумать, будто все произошло случайно. Я нередко замечала, как она стоит за кулисами, что-то шепчет и хихикает, когда у меня по роли были важные и ответственные моменты. Но испытать такое унижение, как в этот раз, было выше моих сил. Я пришла в такое бешенство, что набросилась на нее, едва смогла встать с пола. Схватив ее за волосы, мне удалось и ее отправить на пол… К счастью, она вовсе не ожидала столь отчаянного отпора, поэтому вообще не сразу поняла, что произошло. Ведь она крупнее и сильнее меня и в обычной схватке, один на один, конечно же запросто взяла бы верх надо мною. Нас сумел наконец разнять помощник режиссера, его звали Лопек, который прокричал: «Дамы, осторожнее! Подумайте о ваших костюмах — они же совсем новые!»

Тут за кулисами появился один из антрепренеров. Он отчитал нас, сделав строгое предупреждение: если подобное повторится, обеих немедленно выгонят из труппы. Более того, он запретил мне и мадам Мировской одновременно находиться за кулисами, за исключением того случая, когда мы обе участвуем в одном и том же спектакле. Мировская тут же устремилась за ним следом, громко, но, впрочем, безуспешно выражая свой протест: ведь она известная актриса, именно на нее ходят зрители… как только посмели поставить ее на одну доску с этой девчонкой, которая почти ничего не смыслит в профессии?!

Лопеку было уже за двадцать, но его внешность нельзя было назвать мужественной: слишком гладкие и смазливые у него черты лица. Он с самого первого дня, как я только появилась в театре, старался либо дать мне полезный совет, либо поделиться восхитительными, смешными и скабрезными историями про актеров этой труппы. Официально он работал помощником режиссера и был актером на небольших ролях, но каждый день, прибежав в театр, он пристраивался подле меня и начинал с восторгом описывать, как накануне, вечером или ночью, на него снизошло озарение и он окончательно и бесповоротно понял, в чем его истинное предназначение. И каждый день это было какое-то новое предназначение! Например, требовалось сосредоточить его гениальные способности на том, чтобы стать великим театральным режиссером… Или музыкантом… Или художником… При этом вообще не играло роли, что Лопек не имел образования ни в одной из этих областей искусства. А когда он принимался расписывать, как именно ему пришла на ум эта идея, становилось ясно: точно так же, как и все предыдущие: «Я пригласил к себе одного приятеля, ну, немного выпить, и вот, по ходу дела, меня вдруг как громом поразило: это — кисмéт, моя судьба! Я разом прозрел и осознал истинную природу своего гения!»

Выслушивая это изо дня в день, я, наконец, как-то раз заметила: «Ты знаешь, мне кажется, что истинная природа твоего гения — это кисмéт, причем „по ходу дела“, с очередным новым приятелем…»

После моей стычки с Мировской Лопек проводил меня до моей артистической уборной и объяснил причину ее враждебности:

— Понимаешь, Стаха еще с юности всем режиссерам у нас говорила: она готова на что угодно ради роли Хедвиг. Тогда она еще годилась на нее по возрасту, только было это, видишь ли, до того, как мы с тобой родились… Но она и в самом деле, дорогая моя, сдержала свое слово. Она делала все что угодно — все-все… — Тут он подмигнул мне. — Ну, сама знаешь, вообще все…

— Да, но мы же с нею играем эту роль по очереди. Что ей еще нужно?

— Ах ты, бедное дитятко! — воскликнул он. — Нет, все же пятнадцать лет — кошмарный возраст… Может, мамочка хотя бы объяснит тебе кое-что насчет суровой правды жизни! Так вот, нумеро уно: вы играете по очереди, однако на премьеру поставили тебя. Теперь дуэ: даже несмотря на твой незрелый возраст, она видит, что ты куда лучше нее! И тре[49]: ты-то получила роль за свой талант, а не за умение лежать на спине…

Премьера «Дикой утки» прошла с большим успехом, и это отметили все. Единственный диссонанс за весь вечер — отсутствие поздравлений от Юзефа Подемского… Ну и ладно, сказала я себе, если он настолько мелочный человек, я больше не буду думать о нем. В конце концов, какие у меня чувства к нему? Я уважала его как художника, потом втюрилась в него, совсем как подросток, но больше ничего серьезного. Я полностью уверила себя в своем безразличии, но когда в конце недели в артистическую перед спектаклем внесли корзину с белыми розами, я от счастья стала кружиться по комнате… Ведь такие цветы могли быть только от него, от Юзефа! Я обняла свою костюмершу и закружила ее вместе с собой. «Ах, значит, он все-таки думает обо мне! — восклицала я. — Я ему не безразлична!» Я склонилась к букету, зарывшись лицом в цветы, глубоко вдохнула их аромат и… тут же принялась чихать, без остановки, причем это продолжалось на протяжении всей первой сцены, изрядно испортив мою игру… Кто-то специально посыпал цветы чихательным порошком. Когда, наконец, наступил антракт, я почувствовала себя абсолютно униженной и пребывала в полном ужасе. Кто и зачем мог пойти на то, чтобы так поиздеваться надо мною?

Тут в дверях возник Лопек, который сказал:

— Мировская сидит в зале и радуется, как она тебя провела.

Ничего не понимая, я тупо посмотрела на него.

— Ну как же? — удивился Лопек. — Это она послала тебе цветы, и это сработало как надо. Господи, да я ни разу еще не видел Хедвиг такой, будто она не сможет покончить с собой, поскольку раньше помрет от сенной лихорадки…

Все еще ничего не понимая, я вопросительно посмотрела на него.

— Но зачем устраивать такие детские глупости? — удивилась я. — Это же непрофессионально.

— А ты разве не видела, какие в газетах вышли рецензии через два дня после того, как критики похвалили твою игру в этой роли?

— Нет, а что? — я помотала головой.

— Все до единого были разочарованы, что театр «Розма́итóшьчи» вдруг решил вместо юной Хедвиг, от которой на сцене исходит свет, представить какую-то совершенно другую Хедвиг, что годится лишь на роль ее матери… Но и это еще не все, моя дорогая, — продолжил Лопек. — Ведь все спектакли, где играешь ты, распроданы полностью, и в зале яблоку негде упасть. А когда играет Мировская, никто и даром не хочет брать билеты… Заговорщически понизив голос, он промолвил знающим тоном:

— Мне известно из первых рук, что руководство театра вообще хочет снять ее со спектакля. Дорогуша, ведь ты делаешь кассу! Разве не понятно? Зритель идет на тебя, а не на нее!

Неужели это правда? Мне казалось, что в тот момент, когда я пойму, что стала звездой сцены, моя гордость будет безмерной, а вышло совсем иначе. Нет, конечно, я ощущала восторг, но в то же время возникло и чувство пустоты: мне был нужен кто-то, с кем бы я могла разделить свой успех. И теперь я поняла — этого не случится. Я стала кем-то, на кого смотрят издали, мне уже никогда не стать обычной молодой девушкой, кто может просто радоваться своей юности. Мой путь иной — это путь одиночества… С началом войны в Варшаве неожиданно воцарился дух сверкающей бездумности. Каждый вечер давались блистательные балы, устраивались приемы в честь удалых, щеголеватых офицеров российской армии, которые проезжали через город, направляясь на фронт. Никогда еще платья дам не были столь пышными, а униформы такими изящными. Удивительно разнообразная одежда военных, их оружие поражали воображение. Ежедневная демонстрация военной мощи была столь убедительной, что мы уверились — война закончится к Рождеству.

Однажды я чуть было не опоздала на дневной спектакль, потому что меня заворожило зрелище парада российских частей, прибывших откуда-то из Азии: у всех солдат лица были оливкового оттенка, с острыми скулами. Офицеры под кителем, отороченным каракулем, несли диких котов, специально надрессированных, чтобы уничтожать противника[50]. На ум сразу пришли мысли об ордах Тамерлана, которые проносились по диким степям России от самого Самарканда. Что ж, поначалу всегда так бывает. Война — это что-то далекое и даже романтичное. Вот мы и радовались возможности принять участие в благодатном, изобильном пиршестве последней золотой осени в Европе. Но за ней пришла зима, а дальше вообще настала иная эпоха, когда ничто больше не осталось таким, каким было прежде. Мне еще повезло: ко мне вовремя пришла известность, так что я оказалась приглашенной в качестве почетной гостьи на последний праздник урожая. Мой успех в театре «Розма́итóшьчи» позволил произвести некоторые перемены в моей жизни. Мы сняли квартиру из шести комнат в многоэтажном доме на фешенебельной Сенаторской улице, в самом центре. Я наняла служанку, а мама перестала работать: она теперь заправляла всем в доме. Наконец-то, благодаря мне, она оказалась в элегантной обстановке — такой, что была ей под стать. Мы жили теперь в квартире, где имелись полностью меблированная гостиная, две спальни и туалетные комнаты для каждой из нас, а также прекрасно оборудованная кухня, там мама готовила замечательные блюда для моих новых друзей и коллег, кого мы приглашали на ужин. В гостиной был устроен настоящий салон, где белая с золотом мебель в стиле Людовика XVI и фортепьяно стояли на большом красном ковре, который простирался от одной стены, обитой камчатной тканью кремового оттенка, до другой, такой же. Разумеется, мебель была не старинная, а только «в стиле Людовика XVI», фортепьяно взято напрокат — и вообще все куплено в кредит. В то невероятное время моего первого серьезного успеха все продавцы умоляли меня взять что-нибудь у них, а платить за это когда-нибудь потом… Ох, и накупила же я тогда всего на свете! Конечно, я была преисполнена уверенности в своем будущем, и мне казалась такой сладостной музыка времени, все это чарующее пение сирен, заглушавшее на тот момент далекий от нас грохот разрывов бомб и канонады сражений… Правда, мне пришлось смириться с тем, что я была лишена возможности вести себя, так сказать, «на свой возраст», как вели себя мои сверстницы. Поэтому я решила приобрести некий жизненный опыт, стать умудренной в простых земных радостях. Для этого требовалось завести роман, притом трагический, сладостно-горький, обязательно с блистательным офицером, отправлявшимся на фронт, на передовую. И я сосредоточила свое внимание на юном красавце Ежи К., поляке с Украины. Гулевич был в дружеских отношениях с его семьей, и я познакомилась с ним на благотворительном балу у графини Эльжбеты Потоцкой, которая была известной покровительницей искусств. Он, собственно, еще не был офицером, но должен был получить чин в скором времени. Пока что молодой человек заканчивал Политехнический институт, а дальше отправлялся на военную службу. Я вовсе не возражала против подобной отсрочки нашего расставания, ведь это давало мне больше времени, чтобы пребывать в состоянии сладостной горести, и я использовала это по максимуму! Я писала ему страстные письма, изливая душу в выражениях, заимствованных из цветистых романтических монологов тех пьес, что были знакомы мне по программе театрального училища. Увы, это не произвело на него никакого впечатления… Я-то считала себя уже настоящей актрисой, умудренной жизненным опытом женщиной, которая отличалась изысканностью и утонченностью la femme fatale — роковой искусительницы… А с точки зрения Ежи, кто видел вещи такими, какие они есть, я была попросту обалдевшей от влюбленности девочкой-подростком, слишком молоденькой, чтобы на нее вообще стоило было обращать внимание…

В 1915 году растаяли наши наивные представления о скорой победе. Правда, званые вечера и празднества все еще продолжались, однако это стало скорее напоминать танцы теней на фоне пылающих картин войны. Гинденбург[51] уже начал контрнаступление по всей Восточной Пруссии в направлении Польши. Теперь поляки больше не могли игнорировать реальность, утверждая, что, мол, войну ведут русские, а не мы. В любом случае, молодых поляков насильно мобилизовывали в царскую армию, посылая на фронт после незначительной воинской подготовки, с минимумом необходимых навыков. Варшава теперь из позолоченного бального зала превратилась в лазарет, поскольку фортуна изменила русским военным и с передовой стало поступать много раненых… Однажды вечером, в конце зимы, когда я снимала грим после очередного спектакля, в дверь артистической уборной постучали. Я пригласила войти и вдруг увидела в зеркале Юзефа Подемского. На нем было плохо пригнанное солдатское обмундирование русской армии. Вид у него был более изможденный, чем я его помнила, и выглядел он как-то не слишком впечатляюще. Куда-то исчезло умение эффектно носить одежду, а вместе с ним и фактурная чарующая внешность, вызывавшая у меня благоговейный трепет. Он предстал передо мной как обычный, простой солдат в военную пору, как человек, вызывавший отчаянную жалость. Я тут же повернулась к нему, протянула руку и воскликнула:

— Юзеф, ты?!

— Я не знал, будут ли мне рады, — промолвил он, целуя руку.

— Конечно, а как же! — улыбнулась я. — Всегда и неизменно.

— Ты сегодня прекрасно играла.

— Благодарю, — сказала я, все же понимая, что на самом деле в этот вечер играла не лучшим образом. К тому же в последнем действии свет включался не вовремя, а Венделя играл актер на подмене, так что все было ненадежно. Я принялась было объяснять что-то, но вдруг осеклась, потому что поняла: из-за этой солдатской формы я вдруг отнеслась к Юзефу как к человеку, далекому от нашей профессии, не знакомому с театральной техникой. Наш разрыв, оказывается, успел расшириться до размеров пропасти, которую почти невозможно было преодолеть. Все же я попыталась поскорей исправить положение, быстро затараторив:

— Ой, не обращай на меня внимания. Расскажи лучше про себя! Почему ты в армии?

Он сардонически ухмыльнулся, и лишь в этот миг мне показалось, что вот он, былой Юзеф.

— Меня столь любезно попросили сделаться одним из них, — сказал он, — что я просто не сумел им вежливо отказать…

— Да, но твой театр…

— Какой театр? Ты что, ничего не знаешь? Правительство реквизировало всю филармонию, чтобы превратить ее в лазарет. Сейчас уже не печатают в газетах, сколько гибнет людей на фронте. Цифры слишком велики… И вообще, они уже говорят, что придется реквизировать все театры.

— Но не императорский же театр… не «Розма́итóшьчи»?

Он лишь пожал плечами.

— Но как же так, это же несправедливо! — воскликнула я. — Это не наша война, и не мы ее начали. Мы не хотим ее! Господи, когда же, наконец, нас, поляков, оставят в покое?

Он взглянул на меня сверху вниз с невероятной нежностью и страстью, погладил по щеке тыльной стороной ладони.

— О, если б начать все с самого начала, с того момента, когда я повстречал эту талантливую, смелую, дерзкую девушку… я бы пошел на что угодно… — Он смолк, горько улыбнулся, но завершил то, что хотел выразить, такими словами:

— Большая разница в возрасте, все эти предрассудки — ну и странные же тогда были у нас страхи! В ту славную пору не было, казалось, ничего более страшного…

— О, Юзеф, мой дорогой Юзеф… — только и смогла я прошептать обреченно. Взяв его руку, я поднесла ее к губам, а сама вдруг почувствовала, как во мне вновь проснулось все, что я ощущала когда-то к нему. Правда, уже по-другому. Прошло время, я стала старше, мы уже были на равных — мужчина и женщина. Все изменилось, и было уже слишком поздно. Время успело обогнать нас обоих, взреяв над разоренной, убитой горем Европой.

— Потом, когда-нибудь, — прошептал он, только в его голосе не было убежденности. — Может быть, потом…

Он быстро поднялся и исчез за дверью.

Прошло всего несколько недель после этой нашей встречи, и стало известно, что Юзеф Подемский погиб на поле боя.

Я не знала никого из его родственников, да и были ли они у него. Я заказала траурную мессу по усопшему в костеле Святой Анны. Кто-то ведь должен был его оплакать, кто-то должен был подать Богу весточку, что этот человек был на свете.

Война накатывалась все ближе. Немцы уже подошли к польским границам. Все спектакли в «Розма́итóшьчи» были отменены. Немецкие войска продвигались так быстро, что пришлось срочно эвакуировать раненых русских солдат, да и жители Варшавы начали в панике уезжать из города.

Однажды вечером к нам в дом ворвался Гулевич, который с порога крикнул:

— Скорее собирайтесь, обе. Возьмите только самое необходимое. Нельзя терять ни минуты.

— В чем дело, Казимир? — спросила мама.

— Германские войска уже в двух днях пути от Варшавы.

Я получил приказ из Санкт-Петербурга срочно эвакуировать весь Императорский театр. Кстати, с сегодняшнего вечера вы для всех будете костюмершей Полы, то есть работником театра. Завтра в семь утра поезд отправится в Россию. Мы все должны попасть на него. Другой возможности уехать уже не будет.

— А что я буду делать в России? — запротестовала я. — Как нам там жить?

— Сейчас не время для детских вопросов, — резко прервал меня Гулевич. — Завтра в шесть тридцать будьте внизу, наготове, с вещами. Я пришлю за вами машину.

Вдруг прогремел громкий взрыв. Мы с мамой с криком бросились друг к другу в объятья.

— Что это? — крикнули мы в один голос.

— Русские перед отступлением взрывают мосты через Вислу, — ответил Гулевич. — Не хотят, чтобы немцы могли ими воспользоваться. Их оборонительный рубеж будет на восточной стороне реки, в Праге.

— Ах, эти русские! — воскликнула мама, которой происходящее было явно не по сердцу. — Они собираются спасать город с другого берега? — Она негодующе рассмеялась. — Взрывая все наши прекрасные здания? Для них лучше все разрушить, чем сдать город. Да и какая им разница? Это же не их город.

— Прекрати, Элеонора! Довольно разговоров! Делайте что я сказал! Буду внизу утром, в шесть тридцать!

И он ушел столь же спешно, как и появился. Мы с мамой так и остались стоять, глядя друг на друга.

— Что же делать? — спросила я.

Тут грянул еще один взрыв. Мама решительно отправилась в сторону спальни.

— Собирать вещи! Кто знает, чего ждать от немцев? Про них такое рассказывают, просто ужас. Пусть русские плохи, но их мы хотя бы уже знаем…

На следующее утро мы с вещами ждали внизу обещанную машину. Сошли вниз задолго до половины седьмого. Но прошел целый час, а машины так и не было. И вообще на улице не было ни видно, ни слышно никаких автомобилей.

Уже настало время, когда поезд должен быть отправиться со станции. Нам оставалось лишь молиться, чтобы он задержался с отправлением. Наконец ужасающую тишину, окутавшую весь город, нарушил новый, еще один чудовищный взрыв, такой же, какие были накануне ночью. Я медленно произнесла:

— Мама, это последний мост. Я считала, сколько было взрывов. Так что на восток, в Россию, из города больше нельзя уехать… Даже не знаю, сколько времени мы простояли, глядя друг на друга, не понимая, что и думать, да и не желая ни о чем думать.

Но вот издали раздался слабый, узнаваемый звук мотора. Тут же, перекрывая его, послышался другой звук. Он делался все громче и громче, пока полностью не заглушил вообще все вокруг. Мы с мамой, оцепенев, выпустили вещи из рук, и они гулко стукнулись о мраморный пол. За последний год мы уже привыкли к этому звуку: стуку сапог, ступающих по брусчатой улице… марширующих людей, идущих строем солдат. Только солдат какой армии?

Собрав все свое мужество, я чуть-чуть приоткрыла входную дверь, выглянула на улицу и сразу же закрыла ее. Устало подхватила свои вещи и направилась к лестнице. Мама молча шла за мной, и лишь ее испуганный взгляд задавал понятный вопрос.

— Можем распаковывать вещи, мама. Ничего больше сделать не сможем. Немцы уже тут.

Первые несколько дней немецкой оккупации мы прожили на осадном положении, выйти на улицу даже не осмеливались. Хотя все окна были закрыты наглухо, звуки артиллерийского обстрела, разрывавшихся снарядов проникали внутрь квартиры. Запасы продуктов вскоре закончились, и мы ослабели от голода. Но нас также мучил страх, когда мы представляли себе, что могло случиться с Гулевичем и что дальше будет с нами. Жители Варшавы ровно через год после начала войны по-настоящему почувствовали, что означает грохот орудий, когда остальная Европа уже хорошо поняла, что несет с собой война. Российские войска, отступая, вели отчаянные, доблестные, однако безрезультатные арьергардные сражения с противником. Они не смогли остановить германское наступление, а для всех нас, оставшихся в городе, это означало продление всевозможных лишений военного времени.

Внезапно раздались залпы, и у нашего дома засвистели пули. Мы с мамой тут же бросились на пол. Стекла в окнах были разбиты, у зеркала на противоположной стене уцелела лишь позолоченная рама, теперь напоминавшая о былой красоте старинного зеркала, тогда как острые зазубрины зеркального стекла говорили об одном — человек способен разрушить и уничтожить все. Вазы, статуэтки, мебель — все попадало на пол. Я очень старалась создать для нас с матерью уютный, очаровательный интерьер, теперь все пропало, погибло. Перестрелка продолжалась до поздней ночи. Мы перебрались в спальни, которые были в задней части квартиры: здесь нам хотя бы не угрожали шальные пули. Две женщины, молодая и уже старая, сидели в полной темноте, прислушиваясь к звукам войны, понимая, что их жизнь уже не стоит и гроша в возникшем беспорядке. Я задавалась вопросом, куда делось чувство любви, которое, как я всегда считала прежде, должно быть присуще людям. Оно погибло на передовой, оставив после себя разве что выцветшую фотографию, засушенную белую розу, кружевной платок — что-то способное вызвать воспоминания о прошлой жизни, однако уже лишенное реального смысла.

Бой прекратился лишь под утро. Тишину прерывали далекие выкрики на чужом языке. Сражение завершилось таким же потусторонним безмолвием, какое царило до его начала. Постепенно до нас донеслись первые звуки начавшегося уличного движения. С трудом поднявшись с пола, я отправилась в ванную, чтобы умыться. Механически повернула кран и тут же истерически расхохоталась. Мама мгновенно вбежала в ванную, испуганно спросила:

— Что случилось?

Я показала на раковину и с трудом выговорила:

— Ну разве не бред? Вода… Кругом смерть, а она течет себе, будто ничего особенного не случилось. Какой абсурд! Фарс! Потом я повернулась к раковине, яростно провела гребнем по спутанным волосам, как будто в них затаился кошмар окружающего мира и его нужно было немедленно удалить, чисто физическим усилием. Когда я направилась к выходу, мама схватила меня за руку:

— Ты куда?

— На улицу.

— С ума сошла? Не смей покидать дом. Кто знает, что там творится?

— Я как раз и собралась это выяснить. Рано или поздно нам все равно придется выйти наружу.

— Подожди, рано еще, — взмолилась она.

— Мама, прошло целых три дня. В доме ни крошки.

Так больше нельзя, — успокаивала я мать, погладив ее по щеке. — Не волнуйся. Я осторожно.

— Пола, ну пожалуйста, прошу тебя…

Но я выскочила за дверь еще до того, как она закончила предложение.

Город казался изможденным, как будто очнулся после долгой болезни, которая отняла у него все жизненные силы. Все же он сохранился, хотя и получил несколько увечий. Пострадали какие-то архитектурные детали, некоторые скульптуры, возникли трещины в нарядных барочных фасадах, однако сами здания остались целыми. Варшава выстояла, несмотря на войну. Все больше людей появлялось на улицах. Пусть они немало пережили, пусть ощущали голод и страх, но на лицах появилась надежда на будущее, на чудо. Город перенес тяжкое испытание, но выжил, и мы были частью этого города, а значит, тоже всё переживем.

Я зашла в костел Святого Креста, поставила свечку перед образом Девы Марии в благодарность всевышнему за наше избавление. Сюда ходили многие люди искусства, здесь и сейчас было немало знакомых лиц. В этом костеле, в мраморной нише, захоронено сердце Фредерика Шопена. Я преклонила колени перед Мадонной, но ничего не просила для себя. В этом священном месте я лишь выражала свою благодарность, что неожиданно ощутила в себе силы жить дальше. Больше мне ничего не требовалось. Уже было не так важно, что случится с нами потом, и все может обернуться в дурную сторону, но я уже знала: надо всеми силами стремиться не утратить этого чувства. В этом и будет мое спасение.

Кто-то тронул меня за плечо, я подняла глаза и увидела улыбку на лице Лопека. Он жестом пригласил меня встретиться снаружи. За спиной у него был вещевой мешок, сам он был невероятно нелепо одет, смесь германской и русской солдатской униформы. Увидев, что я расплываюсь в улыбке, он принялся лукаво поворачиваться туда-сюда, приговаривая:

— Chic, n'est-ce pas?[52]

Мы обнялись, захохотали и смеялись, пока из глаз не потекли слезы.

— Ох, дорогая, ты ни за что не догадаешься, в чем дело. Я герой! Черт знает что, верно? Ты ничего такого и подумать про меня не могла… — Он взял меня под руку, продолжая тараторить. — Пошли же. Давай к тебе. Я все-все расскажу. Такая ерунда!

Он на секунду остановился, посерьезнел, спросил с большим участием:

— А как мама? Все нормально?

Я кивнула, и он энергично зашагал, став снова обычным, беззаботным Лопеком. Они с моей мамой очень привязались друг к другу еще в те счастливые дни, когда вся наша труппа приходила к нам на ужин после спектакля в «Розма́итóшьчи». Пока остальные собирались вокруг фортепьяно или рассказывали друг другу истории, которые могли быть интересны только актерам, Лопек и мама усаживались в сторонке, и он угощал ее самыми невероятными сплетнями, заставляя ее смеяться что было сил.

В этот раз, придя к нам, Лопек чинно поцеловал мамину руку со словами:

— О, мадам Халупец, до чего же я счастлив, что вы позволили мне появиться у вас в доме. Какое счастье снова видеть вас!

Он проделал это столь церемонно, что можно было подумать, будто его пригласили на великосветский раут. На самом деле Лопек устроил нам с мамой настоящий роскошный ужин. Он принялся доставать из своего вещмешка различные немецкие съестные припасы, которые тут же, к нашему изумлению, раскладывал по полкам в кухонном шкафу.

— Кто знает, что там, в этих упаковках? — заявил он. — Я не смог прочесть, что написано на их ужасном языке. Но мой новый приятель, который работает в интендантской службе, заверил меня, что это все съедобно. Он, правда, ни слова не говорит по-польски. Вы можете себе представить, до чего он глуп? Пришлось ему объясняться со мною жестами. Только актер он никудышний…

И Лопек принялся показывать нам сценку, воспроизводя жестикуляцию туповатого немецкого солдата. Он изобразил все до того смешно, что мы наградили его бурными аплодисментами.

— Ну, вы, пожалуй, сами сообразите, что к чему, — добавил Лопек. — Приготовите что-нибудь.

Пока мы сидели в кухне, мама готовила ужин, а Лопек развлекал нас рассказом о том, как он стал героем.

— Как только русские ушли, я понял: нужно что-то делать. Ведь все эти красивые здания в Краковском предместье взлетели бы на воздух, как только хотя бы один немец вошел внутрь — их же заминировали. На немцев-то мне наплевать, но от моей красавицы Варшавы остались бы одни руины. В общем, я встретился со своими друзьями. — Тут он взглянул на меня и добавил, как бы в скобках, для ясности: — Старыми друзьями. У меня ведь есть и старые друзья тоже, не одни новые. Ну, мы пошли и разминировали эти дома…

— Так ты же мог погибнуть! — воскликнула я.

— Вообще-то нет, — отвечал он. — Я совершенно точно знал, где эти мины и как не нарваться на них. Понимаешь… дело в том, что тот русский, которому поручили их поставить… ну, он тоже был моим приятелем. И мы с ним заходили туда-сюда, просто чтобы убедиться, что все в порядке… что никто ничего не украл, не испортил. Ну… по долгу службы, так полагается. Разве нет? Он уставился на меня, выпучив глаза, и его взор был столь невинным, что я принялась безудержно хохотать, у меня даже бока заболели. Наконец, едва переведя дыхание, я согласно кивнула:

— Да, да, Лопек! Конечно!

— Мне-то и на Чарторыйских[53], и на Радзивиллов[54] наплевать, но у них такие шикарные дворцы! Мы обезвредили мины, оттащили их к реке и там взорвали.

— А-а, так вот что это за взрывы были, — сказала мама. –

Я уж думала, что настал конец света…

Лопек отвесил ей поклон со словами:

— Если бы я только знал, мадам, что это вас испугает, я бы ни за что так не поступил. Что ж, теперь немцы считают меня героем.

Вот что значит дружба. У меня появился новый приятель, немец из штаба. Он сказал, что через несколько дней в город завезут продукты. А еще один немец из высшего офицерства сообщил, что и комендантский час скоро снимут.

Дело в том, что еще за несколько месяцев до своей эвакуации российские власти ввели комендантский час, поэтому театральные спектакли приходилось начинать в четыре часа дня…

— А самая лучшая новость, — сказал Лопек под конец своей тирады, — немцы собираются как можно скорее разрешить открыть театры!

— Ну, у тебя настоящий талант находить нужных друзей, — заметила мама.

Лопек пожал плечами и скромно пробормотал:

— Когда нет света, всякий делается таким дружелюбным.

В темноте ведь до того — как это немцы говорят? а-а-а, вот — gemütlich[55]…

Он повернулся ко мне.

— Я сейчас стараюсь отыскать всех из «Розма́итóшьчи», кто остался в городе. Немцы хотят, чтобы мы открылись сами по себе, на кооперативной основе. Они не хотят вызывать возмущение людей тем, что вмешиваются в сферу польской культуры… Это означало, что я снова могу работать в театре. Я невероятно обрадовалась и сразу же принялась соображать, кто может войти в нашу труппу и каково будет качество постановок. Разумеется, это зависело от тех, кто не уехал из Варшавы, и я серьезным тоном спросила Лопека:

— А кто-то из наших есть в городе? Что там случилось с последним поездом?

— Пока не починят мосты, ничего не известно.

— А как Казимир Гулевич? — вмешалась мама.

— Будем надеяться, что он уехал, — тяжко вздохнул Лопек. — Слишком он был близок к имперским властям, а мои новые друзья… ну, иногда… они… такие немцы…

Он усмехнулся, но в его улыбке было столько грусти, и я всем сердцем откликнулась на это. Пусть кому-то жизнь Лопека могла показаться несерьезной, но теперь стало ясно, что за последние несколько недель ему пришлось многое пережить…

Все, о чем нам сказал Лопек, действительно вскоре случилось.

Комендантский час отменили. В магазинах вновь появились продукты, причем их было так много, будто земля решила принести в жертву богам войны все, что на ней уродилось. Раны, нанесенные войной, зажили, остались лишь небольшие, почти незаметные шрамы. Германцы оказались более доброжелательными завоевателями, нежели русские в последние месяцы своего пребывания в Польше. Впрочем, немцы теперь выказывали милость победителей, тогда как русским приходилось преодолевать унизительность поражения. Оставшиеся в Варшаве актеры из театра «Розма́итóшьчи» согласились начать выступления в Императорском театре на кооперативной основе: каждый получал бы определенную долю выручки от продажи билетов за тот спектакль, в котором выступал. Декорации и для «Ганнеле», и для «Дикой утки» остались в хорошем состоянии, так что эти пьесы должны были занять важное место в репертуаре нового сезона. Для меня лично новая система оплаты оказалась очень выгодной, и мой заработок теперь стал на самом деле больше, чем когда-либо прежде. Для меня это было невероятно важным, поскольку, скопив достаточную сумму, я смогла бы купить дом подальше от центра города. Это представлялось нам с мамой правильным решением, на тот случай если положение на фронте изменится. Если русские войска вновь подойдут к Варшаве и попытаются взять город штурмом, будет безопаснее жить в стороне от стратегически важных направлений…

Когда наш театр открыл новый сезон, успех нам неожиданно гарантировали немецкие солдаты, приходившие в больших количествах. Им совершенно не мешало то, что они не понимали по-польски. Все они следовали немецкому идеальному представлению о культуре, тем более что эти пьесы немцев Гауптмана и Зудермана были им знакомы по постановкам у себя на родине. В общем, у себя в театре мы воспринимали германцев в несколько странном ракурсе. В любом варшавском кафе можно было слышать рассказы, с каким варварством они расправлялись со всеми, кто оказывал им сопротивление, и в то же самое время они невероятно оперативно исполняли любые наши просьбы, касавшиеся работы театра…

Именно из-за того, что я так сильно хотела купить дом подальше от Сенаторской улицы, вся моя жизнь неожиданно изменилась. Поэтому когда однажды после представления «Ганнеле» ко мне в артистическую пришел Александр Герц, владелец первой значительной польской кинокомпании под названием «Сфинкс», я выслушала его с куда бо́льшим интересом, нежели сделала бы это прежде. Герц, седовласый, статный, несколько полноватый мужчина, задал мне такой вопрос: «Госпожа Негри, вы не думали о том, чтобы сниматься в кино?»

Кинофильмы не казались мне тогда чем-то серьезным, я считала их лишь забавным техническим новшеством. Сцена — вот единственное место, где можно проявить свой артистический талант. За границей, правда, уже начали заниматься какими-то интересными кинематографическими экспериментами, но польская киноиндустрия все еще ограничивалась созданием короткометражных фильмов или комедийных сюжетов.

В общем, я со скромной улыбкой ответила ему:

— Не думаю, что я вообще подхожу для кино.

— Вот ерунда! — воскликнул он. — Вы невероятно фотогеничны, а у «Сфинкса» есть сценарий, который для вас просто идеален. В Варшаве тогда уже существовали несколько мелких кинопроизводств, но «Сфинкс» был единственной компанией, которая придерживалась определенных художественных критериев.

Герц, энергично жестикулируя и шагая из угла в угол по артистической, говорил: «У нас грандиозные планы. Кинематограф открыт для всех. Это новый вид искусства. Мы стремимся стать источником нового могущества. Нет никаких причин, почему Варшава не могла бы стать центром киноиндустрии. Разве мы не способны конкурировать на международном рынке? Вот подождите, закончится война, и мы совершим настоящий прорыв!»

Его энтузиазм и убежденность были очень заразительными. Однако для осуществления его мечтаний имелось немало препятствий. Я напомнила, что в Польше всё еще выпускали короткометражные ленты длительностью в десять минут, тогда как во всем мире уже делали полнометражные кинокартины.

— Да мне это прекрасно известно, — раздраженно ответил он. — Вот мы и хотим, чтобы вы сыграли главную роль в нашей первой двухчастевке.

Я даже рассмеялась:

— По сравнению с тем, какие фильмы уже делают в Америке и Италии, это как небо и земля: там фильмы гораздо длиннее…

— Но это только начало! — воскликнул он. — И позвольте уж этими вопросами заниматься мне…

Не могу сказать, чтобы он меня не убедил…

— Но я, как актриса, пока не знаю, что именно можно сыграть в кино, если это вообще возможно… А вдруг у меня не получится? — Тут я помотала головой. — Нет уж, извините меня, я слишком занята. У меня контракт на определенное количество спектаклей в этом театре. Не могу…

— Но съемки у нас в дневное время, — перебил он меня. — Это никак не помешает вашей работе в театре. А за кинокартину мы заплатим вам пятьсот рублей (в ту пору это соответствовало одной тысяче долларов), как за месяц работы[56]. Тут я задумалась. Предложение-то на самом деле было великолепное, и деньги очень пригодились бы мне для оплаты нового дома. Но все же стоило подумать о собственной репутации. Я вовсе не была убеждена, что новое техническое средство позволяло создавать высокохудожественные образы. У меня репутация актрисы еще не сложилась, поэтому я не могла позволить себе такую роскошь, как появиться в неудачной роли. Я попыталась объяснить Герцу, что меня смущало: «Понимаете, техника создает столько различных ограничений. Я могу не обращать на это внимания и просто сыграть роль, стоя перед кинокамерой?»

В тот вечер я не играла в спектакле, поэтому, запершись у себя в комнате, взялась читать сценарий под названием «Раба страстей»… и была страшно разочарована. Он никак не оправдывал невероятный энтузиазм Герца. История была про то, как одна танцовщица сумела стать знаменитой, но без единой сцены, где бы она танцевала! Сюжет был совершенно нежизненным, как я знала это из своего опыта и в балете, и в театре. Да, но ведь за съемки должны были заплатить… и я решила немного переписать текст. Пусть это могло показаться кому-то слишком самонадеянным, однако только так можно было сделать весь проект сколько-нибудь правдоподобным и осуществимым. Я завершила работу лишь к рассвету. Написанное мною, думаю, не потрясло бы мир безупречностью стиля и виртуозностью пера, но все же теперь сценарий имел хотя бы отдаленное отношение к реальности… На следующий день я с беспокойством следила, как Герц читает сценарий, с опаской ожидая того момента, когда он дойдет до моего самого спорного, даже провокационного изменения. Когда это случилось, он тут же отшвырнул весь текст… Листы сценария еще парили в воздухе, а Герц уже направился в мою сторону со словами:

— Это невозможно! Это безумие! Да вы что? Какой еще цвет? Подумать только — цвет!

— Лишь в одной сцене. Почему нет? Это ведь уже делали… — защищалась я, стараясь говорить спокойно. Я уже решила, что, если не примут мой вариант сценария, не соглашусь играть в этом фильме. Только так и никак больше.

— Но ведь каждый кадр понадобится раскрашивать вручную! Вы вообще понимаете, сколько это стоит? Не хватит никакого бюджета, — сердито заявил Герц.

Это он о том, что я вставила в сценарий танец Саломеи и сделала пометку: эта сцена должна быть в цвете…

— Вы скажите мне, — взмолилась я, — как вам все остальное, что я переписала?

— Прекрасно! Стало куда лучше. Но цвет?!

— А сколько это стоит?

— В зависимости от количества копий в прокате: и триста, и четыреста рублей…

— Ладно, я согласна. Просто вычтете эту сумму из моего гонорара!

Прощай, домик на окраине Варшавы! Я тут же пришла в ужас… Мне даже показалось, что эти слова произнесла не я, а кто-то другой… Кто я вообще такая, чтобы идти на подобные жертвы ради искусства? Однако это очевидно. Когда я в своей жизни не шла на жертвы? Мне было всего семнадцать лет.

Впереди столько лет жизни. Будут у меня другие дома, будут! Все будет! А сейчас… мне надо делать только то, во что я верю. Киностудия «Сфинкс» находилась на верхнем этаже нового многоквартирного здания, в том месте, где улица Новы Швят переходит в Уяздовскую аллею. Войдя с улицы в парадную, мы на лифте поднимались на самый верх: киностудия находилась на уровне крыши. Все было настолько новым, что, когда мы начали работать над этим фильмом, краска еще не высохла… Огромное пустое пространство киностудии находилось под стеклянной крышей, чтобы максимально использовать дневной свет. Это было очень важно, потому что осветительной аппаратуры в студии практически не было.

В то время многие виды осветительных приборов еще были не усовершенствованы, да к тому же в военное время их трудно найти. Каждое утро у нас начиналось с одних и тех же страхов, с одних и тех же молитв: для съемок нужен солнечный день, безоблачное небо. В пасмурный день съемки отменялись. Условия работы в то время вовсе не имели того ореола гламура, которым позже оказались окружены почти все аспекты кинопроизводства. Артистические уборные, просто разделенные перегородками, отнюдь не походили на изысканные бунгало последующих лет. У работников киностудии еще не было тогда никакой специализации, а именно она впоследствии сделала процесс создания кино в Голливуде довольно однообразным и скучным. Наш кинофильм (в России он стал позже известен как «Раба страстей, раба порока») стал результатом коллективных усилий, и в ходе его создания каждый из нас делал все, что умел, а не исключительно то, что предусматривалось по контракту. Я не только была актрисой, не только переработала сценарий, но и сама гримировалась, делала костюмы и занималась постановкой танцевального эпизода. Никого не удивляло, что сам Герц порой расписывал сделанные им декорации или крутил ручку киносъемочной камеры. Для создания нужного настроения и аккомпанемента использовали граммофон.

Жизнь на киностудии в те бурные дни была проста и приносила много удовольствия. Лишь изредка кто-то устраивал темпераментную выходку или вдруг вспыхивала ссора: обычно же все были слишком заняты делом. Во всех смыслах это был наш кинофильм.

Мой рассказ сделался бы куда более драматичным, если бы я могла поведать о том, как долго пробивалась на экран, как трудно оказалось стать знаменитой в кино и что поначалу у меня были годы неудач… Но все случилось иначе. Фильм «Раба страстей, раба порока» пользовался огромным успехом, и я вдруг, всего в семнадцать лет[57], оказалась одной из ведущих актрис театра и кино в Польше. Герц тут же захотел подписать со мною долгосрочный контракт, в котором была указана грандиозная, как казалось в ту пору, сумма гонорара — двести пятьдесят рублей в неделю. Он уже видел себя невероятно значительным игроком на арене международного кинематографа со мною в качестве своей кинозвезды.

Кадр из фильма «Рождение нации», 1915

Но я не торопилась подписывать предложенный контракт, так как уже успела посмотреть новый американский фильм и благодаря этому поняла: нам понадобится еще много лет, прежде чем мы сможем достичь такого уровня. Это был фильм «Рождение нации»[58] Д. У. Гриффита[59]. Использование движущейся кинокамеры, красота крупных планов, когда удивительный «свет утра» окружал лик Лиллиан Гиш[60], создавая яркий ореол вокруг нее; панорамные сцены, проработка деталей, сложность сюжета — всего этого мы не могли бы создать ни в техническом, ни в финансовом плане…

Были, правда, и иные соображения, помимо чисто художественных, творческих, и именно из-за них я в результате решила подписать предложенный контракт. Война продолжала бушевать над нашими головами, и ситуация на фронтах менялась то в одну, то в другую сторону… Невозможно было предвидеть, когда что-то может затронуть и нас. Ходили слухи о назревавшей революции в России, о возможности вступлении Америки в войну на стороне Антанты, о серьезных проблемах на Западном фронте. Неуверенность в завтрашнем дне была столь велика, что я еще сильнее, чем прежде, желала бы видеть маму в большей безопасности, мечтала, чтобы она устроилась в собственном доме, подальше от центра города. Достигнуть этого можно было единственным способом — принять предложение «Сфинкса». Поэтому в тот же день, когда я подписала контракт с киностудией, я использовала выданный мне аванс как первый взнос за многоквартирный дом в районе Моко́тув.

Этот район находился к юго-западу от парка Лазе́нки. Сейчас это уже давно часть большой Варшавы, а в те годы там был пригород. Я записала дом на маму. Какой бы оборот ни приняли события, ей не пришлось бы больше бояться, что у нее нет крыши над головой. Столь важное решение я приняла самостоятельно. Рядом уже не было умудренного жизненным опытом Казимира Гулевича, который дал бы мне по-отцовски нужный совет. Когда я вспоминаю то время, мне самой кажется удивительным, что я осмелилась все это осуществить в таком юном возрасте, наверное, больше по собственному простодушию, чем из смелости. Несмотря на свои достижения, я оставалась во многом человеком весьма невинным, наивным, не имела понятия, какие подводные камни встречаются в жизни. Я так и не влюбилась ни в кого по-настоящему, вообще была домашним существом и, кроме нескольких месяцев в Закопа́не, всегда жила с мамой. Да что там, я даже не получила обычного школьного образования…

Театр «Розма́итóшьчи» завершил театральный сезон в Варшаве и готовился к турне по провинции. Мама умоляла меня остаться в городе. Положение в стране, на местах, было очень неопределенным, поэтому она не хотела расставаться со мною. Кроме того, у меня уже был подписан контракт с киностудией. Хотя Герц пока не предложил мне роль в другом фильме, однако по условиям договора я была обязана находиться в городе, чтобы быть готовой приступить к работе, как только им понадоблюсь. В эти свободные от работы дни я занялась переездом из квартиры на Сенаторской улице в наш новый дом. Уезжать со старой квартиры нам было вовсе не жаль, ведь в памяти остались ужасные воспоминания о том, что там творилось, когда вокруг шли бои. Сколько следов этого повсюду!

В деревянных панелях на стенах все еще немало отверстий от пуль. В городе не хватало стекольщиков, поэтому некоторые из разбитых окон в старой квартире все еще были заколочены досками или фанерой. Новый же дом стоял посреди нескольких больших красивых парков!

Вскоре после нашего переезда на новое место в Варшаву вернулся из Берлина Рышард Ордыньский[61]. Этот молодой польский режиссер добился грандиозного успеха, работая под руководством великого Макса Рейнхардта в знаменитом на весь мир Немецком театре. А вернулся он на родину с целью впервые поставить в Польше блистательную пантомиму Рейнхардта «Сумурун»[62].

Мне позвонили с предложением встретиться с Ордыньским в его кабинете в театре «Новощьчи», в котором должна была состояться премьера[63]. Ордыньский был крайне любезен: на него, по-видимому, произвел впечатление мой исключительно светский вид, так как я решила появиться в ультрамодном наряде. Он даже небрежно, в знак приветствия, так сказать, предложил мне сигарету. Я отшатнулась от нее со столь искренним отвращением, что он не смог сдержать улыбки, поняв, сколь я еще молода, и обратился ко мне просто по имени:

— Пола, не знаю, что тебе известно про «Сумуруна»…

— Лишь то, что читала в газетах, — ответила я.

— Мне нужно, чтобы в этой пантомиме играли одни звезды, и мне сказали, что сегодня в Варшаве нет звезды более популярной, чем ты.

— Благодарю вас. Но тот, кто вам это сказал, явно склонен к преувеличениям…

На это он лишь нетерпеливо отмахнулся.

— У меня нет времени на ложную скромность, а для актрис это вообще скучно. Главное вот что: ты мне нужна на одну из главных ролей. Я видел твой фильм и уверен, что пантомиму ты сыграешь хорошо. Говорят, ты училась в балетной академии — это идеально, то, что нужно. Я хочу дать тебе роль танцовщицы. В самом деле — идеально! То, что нужно! Если я справлюсь, возникала потенциальная возможность попасть в Берлин, где я смогла бы работать у самого Рейнхардта! Неважно, кто выиграет войну и кто проиграет, но театр великого немецкого режиссера все равно останется одним из международных центров театрального искусства! А еще можно помечтать о том, чтобы сниматься в немецких кинофильмах. На тот момент они были среди самых авангардных, самых передовых и экспериментальных. В общем, могла появиться возможность для грандиозной артистической карьеры. Конечно, так планировать свое будущее было дурной приметой, но пока я шла домой, держа под мышкой сценарий, переданный Ордыньским, я думала, до чего же удивительно все складывается пока что в моей жизни, как странно и непредсказуемо проявляется моя судьба и предназначение… Вся моя жизнь сложилась бы иначе, если бы автомобиль, посланный Гулевичем, доехал до нашего дома в то утро, когда немцы оккупировали Варшаву. Я бы сейчас оказалась где-то в России, в этой стране, исполненной печали, которую разрывала на части революция, а война бушевала по соседству. У меня там не возникло бы, как сейчас, радостное чувство, что передо мною открывается весь мир, и бог знает, какие кошмарные испытания пришлось бы там претерпеть. Все из-за одного-единственного, вроде бы малозначившего события — я не попала вовремя на поезд!

Общее описание мелодраматического сюжета «Сумуруна» не способно передать того, насколько откровенно чувственным было его сценическое воплощение. Взятый из «Сказок тысячи и одной ночи», он повествует о юной мулатке-танцовщице, которую купили на невольничьем рынке для любовных утех некоего шейха. Но в девушку влюбился его сын, и однажды шейх застает их в самый разгар страстной любовной сцены. Разъяренный и уязвленный ревностью, он набрасывается на собственного сына, и тот, защищаясь, убивает его…

Грандиозный успех оригинальной постановки, созданной Максом Рейнхардтом, зиждился на его блистательной режиссуре, так что успех или неуспех нашего спектакля зависел скорее от способности Ордыньского воспроизвести его решения на варшавской сцене.

На главные роли он пригласил актеров, которые уже были известны как блистательные исполнители. Единственное исключение — роль горбуна, также влюбленного в танцовщицу. Требовалось соблюсти всевозможные нюансы, чтобы этот образ не стал карикатурным, и поэтому Ордыньский настаивал на том, что сыграет его сам, во всяком случае на премьере. Если спектакль окажется успешным и войдет в постоянный репертуар, тогда в этой роли выступит другой актер.

Зал театра «Новощьчи» с его огромной сценой, рассчитанной для постановок оперетт, идеально подходил для наших целей. Самым важным компонентом спектакля было создание нужного настроения. Уже на первой репетиции музыканты подчеркивали каждый наш жест. К концу второй недели были готовы костюмы, и мы надевали их во время репетиций, привыкая к движению нарядных, узорчатых тканей и покрою экзотических одеяний. По краям сцены курились ароматические палочки, так что на все органы чувств воздействовали знойные ароматы Востока. Таковы были знаменитые приемы погружения, которые применял Рейнхардт, и Ордыньский осознанно воспользовался ими.

День ото дня мы всё больше испытывали восторг. Невозможно было не проникнуться особой атмосферой этой постановки. По восемь часов в день сладостные ароматы Востока овевали наши ноздри, в ушах звучали странные, непривычные ритмы, а от постоянного прикосновения к мягкому шелковому муслину и бархату пальцы будто чуть покалывали иголочки. Я даже вздрогнула от одной фразы, которую однажды Ордыньский бросил небрежно во время перерыва на чай: «Рейнхардт собирается возобновить „Сумуруна“ в новом сезоне, уже этой зимой. Он, вероятно, возьмет любого из нашего состава, кого я смогу порекомендовать. Для пантомимы вовсе не нужно знать немецкий… В общем, работайте на совесть, выкладывайтесь как следует, а там посмотрим…»

В тот момент я настолько четко ощутила возможность для начала нового этапа в жизни, что едва не потеряла дар речи. Далекая цель, какую я ставила перед собою, могла быть достигнута всего через полгода. Теперь важнее всего выступить в этом спектакле блистательно, а значит, меня ждал каждодневный тяжкий труд: я только и делала, что шлифовала свою роль.

Но на третьей неделе наших репетиций с Ордыньским ко мне пришел Герц со сценарием следующего кинофильма. Он связывал с ним грандиозные планы. «Пола, — восторженно заявил он, — это будет великолепный фильм, он создаст нам прекрасную репутацию. Давай-ка скорей берись за дело!» Я вежливо улыбнулась, пообещала ему конечно же, что приложу все усилия, а сама отложила сценарий в сторону, даже не поинтересовавшись, как он называется. Просто я не хотела ничего читать, что было не связано непосредственно с «Сумуруном».

Моей бедной маме было, конечно, очень трудно жить с такой целеустремленной актрисой… Я практически довела ее до состояния безумия, поскольку то и дело ставила пластинки с непривычной для нее арабской музыкой, а еще опрыскивала весь дом экзотическими духами. Когда она не смогла больше терпеть это помешательство, то ворвалась в мою комнату, разбила пластинки и, перекрикивая мои возмущенные вопли, заявила:

— Все! Довольно! Больше я этого не потерплю! Здесь приличный дом, в конце концов, здесь живут порядочные люди! Это не какой-нибудь там гарем…

— Мама, но я же просто готовлю свою роль, — взмолилась я, пытаясь хоть что-то объяснить.

— Готовь эту роль там, у себя на сцене! И если тебе так уж важно быть актрисой, почему бы не выбирать роли таких милых девушек, как Хедвиг или Анели?

Я расхохоталась и обняла ее со словами:

— Ох, мама-мамочка… Писатели больше не пишут пьес про милых девушек. Да и все пьесы с милыми девушками — они же до того скучные!..

Почему-то это несколько отрезвило ее.

— Ну хорошо, — сказала мама, высвобождаясь из моих объятий, чтобы подобрать с пола осколки пластинок, — но как же я буду рада, когда мы покончим, наконец, с этой плясуньей, или кто она там у вас?

Я было направилась к двери, и мама тут же насторожилась:

— Ты куда?

— Купить пластинки. Вместо этих…

— О, боже мой, — простонала мама. — Что ж ты никак замуж-то не выйдешь? Тогда кого-нибудь другого сводила бы с ума…

Я и раньше испытывала страх перед выходом на сцену, однако по сравнению с тем, что я ощутила на премьере пантомимы, то был лишь легкий трепет… Сейчас возникла возможность попасть в Берлин, и я вдолбила себе, что от того, как сыграю этот спектакль, зависит вся моя дальнейшая карьера. При этом я как-то игнорировала простое соображение: независимо ни от чего я могла бы прекрасно существовать в Варшаве, работая и в «Розма́итóшьчи», и в кино.

Известно немало историй про актеров, которые были способны прекрасно, с огромным накалом эмоций, играть свою роль, а сами в то же самое время бесстрастно пересчитывали, сколько этим вечером пришло зрителей… Сама я уже научилась, как почувствовать настроение в зале, как вызвать невероятный хохот у зрителей или довести их до слез с помощью некоторых несложных актерских приемов. Порой достаточно повести бровью или же выделить голосом какое-то слово, а не то как-нибудь по-особому проковылять по сцене. Эта отсебятина отсутствует, конечно, у автора, ничего подобного нет ни в ремарках, ни в тексте, однако она способна усилить воздействие слов, вложенных им в уста героев. Несмотря на безмолвную фантазию, объективно присущую пантомиме, во время премьеры я даже не ощутила присутствия зрителей в зале. Я лишь существовала на сцене как танцовщица-невольница, проживая все мрачные, шокирующие моменты ее бытия, как если бы они происходили в данный момент, впервые. До самого конца спектакля я не понимала, успешно ли он прошел. Но все стало ясно, когда крики «браво» стали раздаваться еще до финала, до того, как опустился занавес. Нас вызывали на поклоны много-много раз, зрители, встав с мест, устроили нам грандиозную овацию. Постановка «Сумуруна» стала триумфом германской культуры в том смысле, что ее создал Макс Рейнхардт в Берлине.

Германский генерал-губернатор Варшавы устроил прием для всей труппы в честь премьеры нашей постановки. Когда мы вошли в великолепный главный зал дворца Рачиньского[64], все немецкие офицеры встали, приветствуя нас, щелкнули каблуками в соответствии с прусской военной традицией и произнесли тост за наше здоровье. Мы были удивлены, что в тылу немецкой армии все еще имелось такое изобилие французского шампанского и русской черной икры.

Ордыньский, подмигивая мне, лишь спросил:

— Ну, как тебе германская расторопность?

— Если оставить без внимания ту несущественную деталь, что они нас завоевали, то чему ж тут не нравиться?

— Так ты, значит, не возражала бы пожить в Берлине?

Я взглянула на него, ожидая, что последует дальше. Но он лишь улыбнулся, явно наслаждаясь моим нетерпеливым ожиданием, которое сам же и спровоцировал. Я взяла себя в руки, не рассердилась, не топнула ножкой. Почему мужчины думают, будто женщинам нравится, когда их подразнивают? Он все-таки сказал наконец:

— Я дал телеграмму Рейнхардту сегодня, сразу после спектакля.

Он взял меня под руку, пока мы спускались по широкой мраморной лестнице.

— В нашей труппе, Пола, ты была лучше всех, — вымолвил он. — Я написал ему, чтобы он обязательно ввел тебя в берлинский спектакль.

Я замерла как громом пораженная. Он повел меня дальше вниз по лестнице, мягко упрекнув:

— Помни, что ты актриса, у которой важный выход на публику!

Мне удалось провести тот вечер, представ перед всеми как благожелательная, пленительная особа. Я сумела утихомириться, подавить буйное желание кричать во всеуслышание, что скоро поеду в Берлин, что меня приглашает сам Рейнхардт, что это наконец-то настоящий прорыв. Все мои надежды, все мои планы будут воплощены в действительность. К тому времени, когда я оказалась дома, то была уже готова лопнуть от переполнявших меня чувств. Первым делом я бросилась в мамину комнату, разбудила ее, вырвав из глубокого сна. «Мама! — закричала я. — Дорогая, проснись! Я скоро буду богатой и знаменитой! Я еду в Берлин! Сам Рейнхардт хочет взять меня в свой театр!» Мама скептически взглянула на меня и… зевнула, вновь упадая в объятия Морфея, чтобы досмотреть прерванные сны.

Ярким свидетельством нашего успеха стали как театральные рецензии, так и результаты предварительной продажи билетов в кассах. Театральные администраторы заявили, что случилось неслыханное — спектакль придется играть все лето и завершить представления понадобится только из-за того, что осенью вернется с гастролей труппа театра «Новощьчи». Я целыми днями прогуливалась по летним, зеленым паркам Мокотува, сидела на берегу озера в Лазе́нках, глядя, как идет подготовка к балетному спектаклю. Маленькие, совсем юные балерины с восторженными, широко раскрытыми глазами пробегали по маленькому мостику, желая ощутить чудесную атмосферу этой сцены и всего окружения. Я улыбалась, глядя на них, а сама безмолвно подбадривала их — мечтайте же, мечтайте!

Не только такая возможность расслабиться была для меня замечательным терапевтическим средством, но и новость, которую сообщил мне Ордыньский — лучшего я ничего не могла и пожелать: Макс Рейнхардт был готов немедленно подписать со мною контракт. И тут, в конце июля, у меня вдруг раздался телефонный звонок — это был Александр Герц…

— Прочла? — только и спросил он меня. — Как тебе?

— Что «прочла»?

— Как это «что»? Сценарий!.. — взревел он. — «Желтый билет».

Я уже в следующем месяце начинаю съемки…

Ох, я совершенно забыла об этом…

— О, боже мой! Я же… О, нет, это невозможно… Понимаете… У меня столько дел, я до того занята… — обреченно бормотала я, запинаясь. — Сегодня же возьмусь и прочту. Ох, пан Герц… мы с вами еще должны кое-что обсудить…

— Ты сначала сценарий прочитай! — рявкнул он, бросая трубку. Тут я вспомнила, что у меня со «Сфинксом» подписан долгосрочный контракт… и, если они не отпустят меня, я не смогу уехать в Берлин. «Да нет же, конечно отпустят», — подбодрила я саму себя. Они не могут не понять, какие потрясающие перспективы открываются для меня. К тому же Александр Герц — такой милый человек, разве он станет препятствовать моей карьере. Правда, он жутко разозлился, что я даже не прочитала сценарий… Тут я бросилась на кухню, чтобы посоветоваться с мамой и чтобы она меня успокоила.

А мама как раз готовила суфле для ланча, взбивая яичные белки. Я объяснила ей, в чем суть неожиданно возникшей проблемы, завершив свои слова так:

— Я не сомневаюсь, что они будут вести себя достаточно хорошо, корректно. Не станут же они мешать мне развиваться дальше. Мама лишь взглянула на меня и, не изменив ритм взбивания белков, промолвила:

— В деловых отношениях всегда приходится отвечать за свои поступки.

Я вернулась в свою комнату, совершенно отрезвленная, и мигом взялась за «Желтый билет»[65]. Всего через несколько страниц я уже не могла оторваться от текста — до того хорошо было написано. Так и дочитала до самого конца. Очень хорошо!

В результате я и обрадовалась, и огорчилась… Если бы сценарий оказался плохим, для меня все стало бы совсем просто, однако он оказался отличным, и я тут же захотела сниматься в этом фильме.

Когда мы встретились на следующий день, Герц вновь предстал передо мною таким, каким я его знала прежде — учтивым, восторженным… «Рад, что тебе сценарий, как и мне, понравился, — промолвил он. — Фильм будем снимать на натуре, прямо в гетто».

Это была великолепная идея, и я даже почти забыла свои треволнения, связанные с Берлином. Сценарий «Желтого билета» повествовал о судьбе еврейской девушки в годы царского режима. Она была студенткой, и ей, как и всем евреям, полагалось для поездки на занятия иметь при себе желтый билет — такой же, какой выдавали проституткам[66]. Это очень ярко свидетельствовало о трудном положении тех слоев населения, которых преследовало деспотичное правительство. Параллельно рассказывалось о нежной любви, как эта девушка попыталась устроить свою жизнь с одним молодым человеком, несмотря на невероятно трудные, гнетущие условия существования.

У нас не возникало никаких разногласий со студией по художественным вопросам, а вот касательно моего контракта Герц и другие руководители «Сфинкса» заняли непреклонную позицию. Они вовсе не желали отпускать меня в Берлин.

Я умоляла их хотя бы приостановить действие договора на некоторое время, пока я буду в Берлине играть в «Сумуруне», но получила отказ. Они не разрешали мне уехать из страны, опасаясь, что я не вернусь. Я запаниковала, совсем потеряла голову. Я в самом деле хотела работать у них, хотела сниматься в этом фильме, но еще больше я хотела отправиться в Берлин. О, как же мне не хватало сейчас Гулевича, вот кто дал бы мне нужный совет. Но тут мама, которая предсказывала, что все именно так и случится, предложила мне обратиться за советом к юристу.

Я со слезами на глазах поведала юристу о возникшей проблеме. Тот внимательно прочитал оба контракта и уставился на меня, только что не выпучив глаза.

— Дражайшая, но вы же потеряете много денег, если отправитесь в Берлин… — сказал он. — «Сфинкс» по контракту платит вам вдвое больше, чем предложил Рейнхардт.

Упрямо помотав головой, я возразила:

— Это не имеет значения. Я хочу в Берлин. Лишь это действительно важно.

Он пришел в еще большее изумление. Потом, внимательно поглядев на меня, проницательно задал вопрос насчет моего возраста. Я ответила, и у него тут же возник новый:

— А кто подписывал ваш контракт с «Сфинксом»: вы или ваша мать?

— Конечно я! Это же контракт со мною, а не с нею.

Тут его лицо озарила широкая улыбка, и он торжественно заявил:

— В таком случае, мисс Негри, вам не о чем беспокоиться.

Контракт со «Сфинксом» не имеет юридической силы. Вы еще несовершеннолетняя, а посему не имеете права вести дела от своего лица. Без подписи вашей матери этот документ недействителен, и тут они ничего не смогут сделать…

Когда Герц узнал, что он не имеет юридических прав не отпустить меня в Берлин, то пришел в полное неистовство… Единственное, что он мог, — это просить меня не уезжать из Варшавы, пока не закончатся съемки фильма.

С первого дня съемок мы с Герцем договорились, что оставим за пределами съемочной площадки все наши взаимные претензии. Мы оба хотели одного: снять хороший фильм, поэтому за весь период его производства ни разу не возникло каких-либо проблем в наших отношениях. Мы оба верили в то, чем занимались профессионально, и потому работали, выкладываясь полностью.

Натурные съемки в варшавском гетто оказались сами по себе удивительным событием. До этого я никогда не была в этом странном месте, в этом городе в городе, и тамошняя непривычная обстановка, чуждые для меня обычаи по-своему очаровали меня. Евреи, жившие в гетто, вовсе не обязаны были там находиться, однако они сами захотели жить среди своих, кто соблюдал древние иудейские законы, от века существовавшие этические нормы и правила поведения. Здесь время перестало существовать. Жители этих кварталов, бородатые мужчины и носившие парики замужние женщины, казалось, явились с картин художников, которые запечатлели эту жизнь еще лет двести назад.

Герц договорился с одной местной семьей по фамилии Рабинович, что я могу переодеваться у них в доме и отдыхать в перерывах между съемками. Хотя хозяева дома не одобряли того, чем занимаются актрисы и как себя ведут, они не могли нарушить древние правила гостеприимства, что было одним из элементов их веры. Они выделили мне лучшую комнату, настаивали, чтобы во время трапез я садилась за стол вместе с ними, что, впрочем, для меня не составляло никакого труда: с тех пор, как мама работала у мадам Фаянс, я обожала еврейскую кухню.

Празднование Рош ха-Шанá, еврейского Нового года, пришлось как раз на середину нашего съемочного процесса. Все женщины в семье Рабиновичей были образцовым воплощением вечного движения, причем они, разумеется, старались завершить все свои дела — уборку и стряпню — до заката, когда полагалось прекратить всякую работу. Закончив съемку еще в полдень, я проходила мимо кухни к себе в комнату, но при виде гор рыбного фарша и нарезанного репчатого лука невольно замедлила шаг, воскликнув:

— О, это гефилте фиш! Обожаю!

Госпожа Рабинович не могла поверить своим ушам:

— Как, вы знаете про гефилте фиш?

— То есть? Конечно знаю! И приготовить могу.

Тогда она, заговорщически оглянувшись по сторонам, шепотом спросила меня:

— Скажите… э-э-э… а вы случайно не из наших? Если да и это-таки секрет, то мне вы можете довериться! Я никому не скажу.

— Да нет, я не еврейка, — улыбнулась я. — Но про фаршированную рыбу узнала еще в детстве. От мадам Фаянс. Кстати, если позволите, я приготовлю гефилте фиш для вас.

Ответом мне было благоговейное молчание. Дело в том, что в варшавском гетто супруги Фаянс и их семейство оказались фигурами не менее легендарными, чем Ротшильды во Франкфурте-на-Майне за сто лет до этого. Госпожа Рабинович уступила мне и позволила приготовить это блюдо, вероятно, как мне кажется, из того соображения, что если моя стряпня была хороша для самих Фаянсов, она сойдет и для Рабиновичей. Но когда госпожа Рабинович попробовала, что получилось в результате моих усилий, она широко улыбнулась и сказала:

— Ой, ну зачем тебе все это актерство? Ты уже можешь выйти замуж!

Улыбнулась и я, беспечно кивнув ей в ответ:

— Моя мама наверняка согласится с вашими словами… Мы все с таким воодушевлением работали над «Желтым билетом». Если сочувственное отображение жизни евреев и вызвало бы недовольство кое у кого из зрителей, огромное количество людей этот фильм наверняка должен был растрогать. Он мог бы способствовать большему взаимопониманию и проявлению терпимости, а это уже немалое достижение за долгие годы войны.

Месяц после завершения съемок пролетел незаметно, поскольку я готовилась к отъезду в Берлин и должна была решить сотни мелочей, ничего не упустить из виду. При этом не последнюю роль играл вопрос о том, как поступить с нашим домом.

Я решила посоветоваться с мамой. Она лишь тяжело вздохнула и сказала:

— Я не хочу продавать дом. Вдруг у тебя в Германии не получится так, как ты думаешь… Знаешь, я все откладывала момент, чтобы сказать тебе что-то важное. Вот он и настал. Я не хочу ехать в Берлин. Я уже слишком стара для столь серьезных перемен в жизни, да и языка не знаю…

— Ну и что, мама? Я тоже не знаю. Вместе и выучим.

— Ерунда! — сказала мама, гладя меня по щеке. — Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди. Сейчас ты уже добилась успеха, признана всеми здесь. Для меня это самое главное в жизни. Я очень горжусь тобою! Только в Берлин я не поеду.

Как я ни старалась, что бы ни говорила, переубедить ее я не смогла. Тогда возникла другая проблема: кого бы найти, кто составил бы ей компанию и помог смотреть за домом. Война-то еще не закончилась. А мама и в самом деле старела. Она могла заболеть, или вдруг, не дай бог, в городе снова начнутся бои… Да мало ли различных, непредсказуемых вариантов, что может случиться? Что же, взять да уехать, оставив ее в одиночестве, не найдя кого-то, кому я могла бы ее доверить? Прислуга у нас хорошая, но этого, конечно, было недостаточно.

Так все и оставалось нерешенным до того морозного дня, когда я отправилась за покупками на многолюдную торговую улицу Новы Швят. В воздухе кружились снежинки, торговцы на углу улицы продавали жареные каштаны, прямо с жаровен. Скоро Рождество, все витрины магазинов украшены яркой мишурой и блестками. Толпы покупателей, радовавшиеся наступающему празднику, всячески старались забыть невзгоды военного времени, а положение на фронтах между тем складывалось плохо и для немцев, и для русских. Приподнятое настроение помогало жителям придумывать, какие подарки все-таки можно было сделать в условиях, когда в городе вновь возник острый дефицит любых товаров. Неожиданно я услышала, как кто-то назвал меня по имени: «Пола!» Я лишь ускорила шаги. Обычно я останавливалась, если прохожие просили у меня автограф, однако в этот день торопилась поскорее попасть домой. Но кто-то нагнал меня и схватил за руку. Я тут же, разъяренная, обернулась, но оказалось, что это Лопек! Выглядел он до того убого, одежда была такая ветхая, что я ужаснулась, правда, не подала виду, расплылась в улыбке и чмокнула его в щеку…

— Лопек! Как давно мы не виделись!

— До чего же здорово вот так встретить тебя, Пола, — сказал он. — Давай выпьем чашку чая.

Я вовсе не хотела, чтобы он подумал, что я пытаюсь отделаться от него, поэтому позволила увести себя в отель «Бристоль», хотя очень торопилась домой. Он, наконец, улыбнулся, усаживаясь в элегантное кресло шикарного чайного салона… затем прикрыл глаза на мгновение, наслаждаясь умиротворяющими звуками, которые издавал игравший здесь струнный квартет. Некоторое время мы предавались воспоминаниям, потом я все же спросила его:

— А как твои дела, Лопек?

Он беспечно пожал плечами.

— Неплохо. Нехорошо. Неплохо…

И, невесело рассмеявшись, прибавил:

— По правде сказать — все ужасно. Ни гроша за душой, дорогая моя, и работу не могу найти. Это…

— Если тебе нужны деньги… — прервала я его, но он тут же поднял руку, жестом показывая, чтобы я смолкла.

— Нет, нет, что ты! Вот за чай тебе придется заплатить, — усмехнулся он. — Только я вовсе не собираюсь брать у тебя деньги без отдачи. И взаймы мне не нужно. Мне нужна работа!

— Я могу поговорить с кем надо в «Розма́итóшьчи»… Это ведь ты помог им снова встать на ноги…

— Нет, только не в театр, с этим покончено, — он снова засмеялся. — Я же ни к черту не гожусь в актеры. На самом деле я хотел бы попробовать свои силы как писатель. На днях я пригласил одного нового друга к себе, на стаканчик и…

— Ах, Лопек, Лопек… Ты все еще видишься с какими-то «друзьями»?

Он вдруг посерьезнел.

— Хочешь узнать один секрет? Только никому! На самом деле у меня никогда не было много друзей. Я их всех выдумал. Так я мог притворяться, будто я такой, с кем все хотят дружить, что я популярен…

Ох, до чего же грустно, я чуть не расплакалась, поняв, в чем дело.

— Хорошо, как я могу тебе помочь? — спросила я.

— А чем тут поможешь? За комнату я уже вон сколько задолжал, и хозяйка грозится, что выставит меня на улицу. Дорогуша, это все похоже на пошлую старинную мелодраму. На меня сейчас всем наплевать, даже уличным псам…

Вдруг мне в голову пришла прекрасная мысль!

— Лопек, есть одна работа для тебя. У тебя будет жалованье и место для проживания. Тьма времени, чтобы ты взялся писательствовать. Я ведь уезжаю в Берлин, а мама остается. Вот я и хочу, чтобы кто-нибудь составил ей компанию и помогал по дому.

— Подумать только — компаньон по найму!.. Ну что ж, мне это подходит.

— Есть только одно условие. Ты должен пообещать: больше никаких новых друзей!

Лопек был крайне шокирован моими словами.

— Ну что ты, Пола! За кого ты меня принимаешь?! Я ведь невероятно уважаю твою мать!

— Лопек, я не могла не сказать этого!

Он вдруг весь просиял:

— До чего здорово! Я буду присматривать за твоей матушкой, а она — ограждать меня от всяких… неприятностей.

Когда я поведала обо всем маме, она тоже пришла в полный восторг. Ей всегда был приятен Лопек, который ее обожал.

В общем, за неделю до моего отъезда он въехал в двухкомнатную квартиру, которая была рядом с нашей.

Я заметила, что мама после этого вновь обрела свою прежнюю беззаботность. Они оба то и дело о чем-то шушукались, над чем-то смеялись, о чем-то или о ком-то сплетничали.

Я вдруг почувствовала себя посторонней, но притом и более умудренной жизнью… Конечно, какая-то часть моей души стремилась к тому, чтобы быть с ними заодно, разделить их мелкие удовольствия, но это как раз было совершенно невозможно. Я уже направлялась куда-то дальше, к новой жизни.

Хотя я и накупила разных книг и журналов, чтобы скрасить время довольно долгого путешествия в Берлин на поезде, но они не могли завладеть моим вниманием. Слишком много роилось во мне мрачных предчувствий. Стоял январь 1918 года, я ехала в совершенно незнакомый мне, чужой город, уже погрязший во мраке отчаяния, поскольку Германия явно проигрывала войну. Более того, у немцев недавно появились все основания, чтобы возненавидеть вообще всех поляков. Дмовский[67] и великий музыкант Падеревский[68], находясь в изгнании, создали Польский национальный комитет, который был признан странами Антанты в качестве официального представительства польского правительства. А 8 января, за несколько дней до моего отъезда в Берлин, были опубликованы знаменитые «четырнадцать пунктов» американского президента Вильсона[69], и там, в тринадцатом пункте, было четко сказано: «Должно быть создано независимое Польское государство, которое должно включать в себя все территории с неоспоримо польским населением. Должен быть обеспечен свободный и надежный доступ к морю, а политическая и экономическая независимость, равно как и территориальная целостность, должны быть гарантированы международным договором».

Это несомненно означало, что в созданное государство войдет та часть Восточной Пруссии, на которую Германия, как считали немцы, имела неотъемлемое право…

Соответственно, невозможно было предсказать, как немцы отнесутся ко мне, узнав, что я полька. Кроме того, я никого не знала в Германии, кто мог бы стать моим защитником! Разве что Ордыньский, но он тоже поляк. Да и к кому я могла там обратиться за помощью? Я же по-немецки не говорила… Более того, не было никаких гарантий, что Максу Рейнхардту понравится мое исполнение роли. Он мог вообще сразу же снять меня со спектакля. Что мне тогда делать? Я уже не могла вернуться в Варшаву, так как порвала там все свои профессиональные контакты и связи. Мало того что я разорвала контракт со «Сфинксом», но и из театра «Розма́итóшьчи» ушла, так что никто мне больше не будет рад ни в одном, ни в другом месте. В конце концов я мрачно ухмыльнулась и сказала себе самой: «Да, дорогая моя, ты ничуть не хуже русских умеешь взрывать все мосты за собой…»

Моя квартирка была хоть и маленькая, но очаровательная. С одной стороны ее окна выходили на водную гладь Шпрее, а с другой — виден великолепный белый купол королевского замка Шарлоттенбург. Для меня наняли в качестве поварихи и компаньонки некую почтенную даму, ее звали Лена. Выросшая в Восточной Пруссии, она прекрасно говорила и по-немецки, и по-польски. Ее густые черные волосы всегда были уложены в идеальную прическу, а огромные черные глаза внимательно наблюдали за мною, куда бы я ни пошла, и всеми силами она старалась исполнить любое мое пожелание. Кроме того, ко мне каждый день приходила терпеливая, добрая Евгения Гудман — она обучала меня немецкому языку. Рейнхардт подумал обо всем и все предусмотрел, вот только жила я все же в полном одиночестве, скучая по маме и мечтая о первой репетиции, когда я могла бы полностью погрузиться в работу. Пока же я гуляла совсем одна по парку вокруг Шарлоттенбургского замка. Уже выпал снег, он слегка засыпал линии партера французского парка, созданного по планам великого Ленотра[70], и я рассеянно откапывала их носком ботика. Можно было представить, будто я, перенесшись на много лет назад, гуляю вокруг Бельведерского дворца в Варшаве, в очередной раз превратилась в Золушку, которая любуется дворцом и грезит, чтобы кто-нибудь пригласил ее на бал…

Общая атмосфера в Берлине не сильно отличалась от той, какая господствовала в Варшаве, откуда я недавно уехала. Это была столица страны, потерпевшей поражение, однако продолжавшей воевать, хотя это и не имело никакого смысла. Рейхстаг еще летом 1917 года принял резолюцию о необходимости заключить мирный договор по обоюдному соглашению и без аннексий, но это ни к чему не привело: и кайзер, и генералы настаивали на продолжении военных действий. Берлинцы не осмеливались далеко уходить от своего дома, поскольку в городе время от времени происходили уличные бои между «спартаковцами» (членами германской коммунистической партии) и правительственными войсками. Тишину ночи регулярно нарушали отдаленные выстрелы и чьи-то крики, и я уже стала сомневаться, надо ли мне было совершать эту глупость, приехав сюда…

Буквально час от часу в магазинах пропадало самое необходимое и положение делалось все более отчаянным. Власти ввели карточную систему, и ее строгое соблюдение приводило порой к возникновению совершенно абсурдных, даже смешных ситуаций. То и дело вспыхивали забастовки или отключалось электричество, поэтому на транспорт уже не стоило рассчитывать. Лично я приняла решение обзавестись прочной и удобной обувью, чтобы передвигаться по городу пешком. Для этого я взяла с собой соответствующие карточки, а Лену попросила выступить в роли переводчицы.

Нам удалось, проехав на трамвае через весь город, добраться до Фридрихштрассе, где был модный обувной магазин. Мы выбрали пару обуви, показавшейся практичной и красивой. Я так торопилась вернуться домой еще до наступления темноты, что померила только правую туфлю, которая подошла мне идеально. Дома же я с изумлением обнаружила, что левая… на целых два размера больше правой! Наутро мы снова добрались в этот магазин, но управляющий, разведя руками, отказался обменять туфли: он уже продал другую пару того же фасона… Мы вышли на улицу невероятно разочарованные. Я лишь сказала Лене: «Интересно, а дама, купившая другую пару туфель, какая она из себя? Неужели у нее одна ступня вдвое меньше другой?» Лена долго смеялась… а мне пришлось напихать бумаги в бо́льшую туфлю, и вот так я и ходила… долго-долго…

С первого дня моего появления в Берлине постоянной проблемой было одно — раздобыть хоть какие-то продукты, чтобы приготовить еду… Мама стала каждую неделю отправлять мне продовольственные посылки, однако бо́льшая часть попросту не доходила до меня, а те, что я получала, нередко оказывались вскрытыми, и вместо украденных продуктов туда клали камни… Это было, разумеется, очень досадно, а кроме того, пересылка стоила дорого, так что в конце концов я сказала маме, что больше ничего не надо посылать. Мы с Леной довольствовались тем немногим, что удавалось найти в магазинах. Как ни странно, всюду можно было купить сколько угодно так называемого страсбургского пирога, то есть фуа-гра, паштета из гусиной печенки. В результате мы ели его каждый день, поэтому даже сейчас, полвека спустя, когда на каком-нибудь званом ужине мне предлагают фуа-гра, я отказываюсь от этого деликатеса и извиняюсь, умоляя радушных хозяев: «Спасибо, но паштета мне больше не хочется!»

Настал первый репетиционный день. Немецкий театр находился неблизко от меня, на другом берегу Шпрее, около Шуманштрассе, чуть ли не на другом конце города. Это было грандиозное здание, где имелся большой зал и поменьше, на восемьсот мест, он назывался «камерный», или «Каммершпиле»[71] («Камерный театр»). На его сцене нам и предстояло выступать. Все это составляло комплекс, куда входила всемирно известная театральная школа Макса Рейнхардта «Фридрих-гимназия»[72]. Когда я, испытывая робость, пришла туда, то первым делом услышала громкий голос Рышарда Ордыньского. Я еще плохо понимала по-немецки и едва смогла разобрать, что именно он сказал: «Бьюсь об заклад, что она будет лучше, чем Константин!»

Леопольдина Константин[73] играла роль, теперь предназначавшуюся мне, в предыдущей постановке «Сумуруна» за шесть лет до этого. Я поскорее дала знать Рышарду, что пришла, чтобы он не наговорил чего-нибудь лишнего. Он сразу же подошел ко мне, тепло поздоровался, а затем подвел меня к небольшой группе мужчин, с кем только что разговаривал. Они, все как один, уставились на меня с большим сомнением. Можно было подумать, будто я на самом деле какой-то товар, за который они переплатили, а обменять на другой уже невозможно.

Сначала меня представили Максу Рейнхардту. В то время он был в расцвете сил и в зените своих художественных достижений. Ему было уже сильно за сорок, среднего роста, красивый, чисто выбритый, виски седые, его спокойный взгдял излучал уверенность. В его обществе я сразу почувствовала себя непринужденно. Рядом с ним стоял его брат Эдмунд, который был директором-распорядителем созданного Рейнхардтом театрального концерна, и Виктор Холлендер[74], написавший музыку для «Сумуруна». Холлендер с самого начала ратовал за меня. Он понимал, что балетная подготовка позволит мне привлечь внимание к его музыке за счет профессионального исполнения, в принципе недоступного Леопольдине Константин.

Тут к нам подошел весьма импозантный господин, кого я до этого момента не заметила. Все присутствовавшие отнеслись к нему с особым почтением и затем представили меня. Как оказалось, это был сам Рихард Штраус. Он приехал в Берлин в связи с постановкой у Рейнхардта в Немецком театре мольеровского «Мещанина во дворянстве», для которой написал музыку. С тех пор она приобрела большую популярность, ее и сегодня нередко исполняют симфонические оркестры во всем мире под названием «Сюита из музыки к комедии Мольера „Мещанин во дворянстве“». Отдельные части его эпатажной оперы «Ариадна на Наксосе» также первоначально были частью музыки для этого классического произведения Мольера[75].

Штраус исповедовал представления о мистической мощи германской культуры, поэтому проявлял интерес лишь к тем в своем окружении, кого воспринимал как артистических личностей, а всех прочих он попросту игнорировал. В общем, как мне позже объяснили, я должна была счесть величайшим комплиментом уже то, что в те несколько раз, когда мы с ним виделись, он снизошел до меня, беседуя вполне учтиво. Стоило начаться репетициям, как вскоре улетучились все мои страхи, будто ко мне могут относиться не слишком хорошо из-за того, что я полька. Рейнхардту вообще были чужды подобные проявления национализма. Он проявлял нетерпимость только по отношению к тем, кто оказывался неспособным поддержать его стремление создавать произведения искусства. Вот почему вдвойне возмутительно, что впоследствии нацисты заставили его уйти из театра, которым он руководил много лет. Для страны, считавшейся цивилизованной, не просто нелепо и смехотворно, но вовсе непостижимо и преступно уже то, что жертвой ненависти воинствующего фанатизма избрали его как еврея, тогда как именно он создал театральную постановку пьесы «Чудо», что стала одним из величайших христианских эпосов того времени[76].

Метод Рейнхардта отличался от работы всех режиссеров, с кем мне вообще приходилось работать. Он никогда не терял самообладания, не раздражался и не повышал голос, всегда говорил спокойно. Он не объяснял долго и сложно, какой нужно создать образ, но позволял своим актерам делать это самим, проявляя характер персонажа. Кому-то подобная свобода действий может показаться признаком неуверенности, однако на самом деле это был гениальный ход. Рейнхардт мягко вмешивался лишь тогда, когда у двух актеров возникали диаметрально противоположные мнения по поводу трактовки сцены, в которой они были заняты. При этом он по очереди отводил каждого из них в сторону и объяснял, что именно, с его точки зрения, у них не получалось. Его слова воспринимались как откровение, и обычно это так и было. Кроме того, его позиция позволяла избегать неприязненных отношений и конфликтов в театральном коллективе.

Во всем мире с Немецким театром можно было бы сравнить только Московский Художественный театр. Пусть методы у Рейнхардта и у Станиславского были различны, однако оба, по сути дела, добивались одинакового результата. Они стремились к возникновению интерпретации образа изнутри, из жизненного опыта актера, а не за счет того, что режиссер сам ставит актеру задачу, то есть от себя. Оба терпеливо ждали того момента, когда каждый из актеров, участвующих в постановке, с помощью рефлексии подойдет к самоосознанию образа, и лишь после этого переходили к окончательному воплощению постановки, соединяя всё в единое целое.

Мои знания немецкого языка постепенно улучшились. Я довольно скоро смогла разговаривать с другими актерами, которые участвовали в «Сумуруне», не привлекая Ордыньского в качестве переводчика. Особенно большое впечатление произвели на меня тогда два актера из нашей труппы, причем они были настолько разные, насколько это вообще было возможно. Один неразговорчив и как будто напрочь лишен чувства юмора, к тому же вел себя до того сдержанно, что казался практически неприступным. Несомненная мощь его личности проявлялась в каждом жесте и хриплом голосе, когда он что-то высказывал во время разговора, правда весьма односложно. Хотя его роль в постановке была небольшой, он явно отличался от окружающих своей прирожденной аурой выдающегося актера, настоящей звезды сцены, которая всех заставляла мгновенно обращать на него внимание, едва он появлялся на подмостках. Его звали Эмиль Яннингс[77].

Эмиль Яннингс, 1910-е годы

Второй, Эрнст Любич[78] — полная противоположность Эмилю Яннингсу во всем. Не было ничего повелительного, импозантного в его облике — ни в его забавном лице с характерными семитскими чертами, ни в фигуре: невысокого роста, довольно плотный, кряжистый. Однако сильнейшее впечатление производила живость, с какой он выражал свои мысли, порой совершенно блистательные, а еще его манера шутливо давать понять собеседникам, что он уже на два хода впереди всех в любом интеллектуальном состязании. Непрерывный поток красноречия срывался с его губ с вечно зажатой сигарой. Его постоянные шутки, розыгрыши, подначки заставляли тех, кто его плохо знал, поначалу отнестись к нему с пренебрежением, как к человеку несерьезному, этакому шуту гороховому. Но это было вовсе не так! В один прекрасный день его божественный дар — видеть все в смешном ракурсе — проявился в работе кинорежиссера, позволив ему создавать фильмы, которые всюду, где только показывали кино, воспринимались как наделенные особыми качествами — это впоследствии назвали «стилем Любича». Этот стиль, эта манера позже проявились во всех его кинокартинах.

Эрнст Любич, 1930-е годы

Мы с Эрнстом быстро подружились, возможно, еще и потому, что какие бы рискованные шутки он ни откалывал, я не могла удержаться от хохота, а он, как и любой актер, не мог не обожать свою публику. Причем его шутки были настолько смешными, что я смеялась даже тогда, когда он высмеивал меня саму…

Рейнхардт помог мне выявить так много новых и удивительных нюансов в ходе работы над образом танцовщицы, что накануне премьеры мне даже казалось, будто я выступаю в этой роли впервые. К тому же мои первые немецкие зрители принимали меня до того восторженно, что я всегда вспоминаю об этом с особым чувством.

После спектакля ко мне за кулисы пришел сам великий режиссер и сказал:

— Фрейлейн Негри, вы невероятно превзошли все ожидания, которые возникли у меня после заверений Ордыньского.

— Благодарю вас, герр профессор, — скромно ответила я. — Но я не могла бы достичь этого без вашего руководства.

— Прежде всего вам нужно добиться идеального немецкого произношения. Без этого я не смогу дать ни одной важной роли, которая была бы под стать вашему таланту. И еще я хочу, чтобы вы начала заниматься в моей актерской школе.

Что, опять ходить на занятия?! Первая мысль у меня была, что я уже слишком стара для этого… Мне тогда почему-то даже не пришло на ум, что на самом деле у меня тот возраст, когда большинство желающих стать актерами только начинают обучаться театральному мастерству. Рейнхардт хотел превратить меня в актрису, прошедшую его школу, чтобы я могла стать полноправной частью его труппы. А вот я, отчасти с известной долей юношеского тщеславия, решила, что этого мне не нужно. Я ведь уже работала в труппе театра «Розма́итóшьчи», так что хорошенького понемножку… У меня остались отнюдь не самые приятные воспоминания о том, какие мелочные ссоры происходили там, как это всегда бывает, если постоянно работаешь с одними и теми же коллегами-актерами… Более того, я вовсе не хотела утратить свою индивидуальность (какой бы она ни была), и я ответила Рейнхардту так:

— Конечно, я займусь немецким, буду его штудировать изо всех сил. Но идти сейчас в школу? По-моему, там от занятий не будет проку, пока я не смогу идеально понимать язык, на котором ведется преподавание.

Рейнхардт лишь улыбнулся. Он слишком хорошо знал своих актеров, чтобы не понять в полной мере все, что сказано и что осталось невысказанным. Посоветовав основательно обдумать предложение насчет обучения в его школе, он тут же ушел. Вскоре у меня сложился вполне определенный распорядок дня. Утром я занималась немецким с фрейлейн Гудман, а по вечерам отправлялась в театр вместе с Леной. Мое успешное выступление в Берлине отнюдь не привело к разительным переменам в жизни. Впрочем, едва ли можно было ожидать этого в городе, где людям пришлось расплачиваться за содеянное прежде. Жизнь между тем вовсе не была однообразной. Продолжавшаяся война делала ее необычной. Поехать в «Каммершпиле» означало, что придется сидеть в неотапливаемом вагоне городской подземки, а потом еще по морозу плестись более полумили через зимние улицы.

Следовало постоянно быть начеку, ожидая насильственных действий или хулиганских выходок, так как в то время жители Берлина отнюдь не отличались вежливыми манерами. Вернувшись, наконец, домой, я не могла сразу лечь спать. Моя роль в «Сумуруне» требовала использовать жидкий коричневый грим, а поскольку мой костюм был весьма откровенным, его наносили с помощью тампона на бо́льшую часть кожи. Если мы с Леной хотели успеть на последний поезд метро, у нас не было времени снимать грим в театре, потому что это очень трудоемкий процесс. А дома не было горячей воды, так как отопление лимитировалось, поэтому мне приходилось сидеть, дрожа от холода, в деревянном корыте посреди ледяной кухни, пока Лена поливала меня водой из чайников, которые она нагревала на дровяной плите. Иногда отмыть грим удавалось лишь к трем часам ночи. Из-за сочетания холодного воздуха в помещении и горячей воды из чайника у меня не проходил насморк. Такой вот была шикарная жизнь актрисы в Берлине военного времени.

Вскоре после премьеры «Сумуруна» ко мне в артистическую однажды вечером зашел Любич, который спросил меня совершенно невинным тоном, как бы между прочим:

— А ты в кино не хочешь сниматься?

Я было решила, что Эрнст как всегда разыгрывает, поэтому несколько неохотно заметила:

— Так я уже снималась.

— Нет, я про настоящий фильм говорю, — сказал он, — а не про двухчастевку, снятую неподвижной камерой…

Тут я прислушалась всерьез. Я знала, что он сотрудничает с крупнейшей кинокомпанией Германии Union Film Alliance[79]. Он писал для нее сценарии, был режиссером и актером в целой серии одночастевых кинокомедий, объединенных одним и тем же героем — продавцом дамских блуз в магазине на Александерплац, центральной площади Берлина. Их показывали в кинотеатрах как дополнение к основному сеансу, и они были очень популярны из-за эксцентричного, фарсового юмора, а также карикатурного изображения характерных этнических особенностей героя.

Любич быстро вышел в коридор, но тут же вернулся в компании дородного жизнерадостного на вид мужчины с небольшими усиками. Они сразу же принялись перебрасываться всевозможными шутками, причем длилось это довольно долго, и я все же решила, что это розыгрыш. Но в конце концов Любич представил мне незнакомца — Пауль Давидзон[80], глава Union Film Alliance. Именно благодаря его усилиям кинопромышленность стала развиваться в Германии столь же быстро, как в США или Италии, несмотря на условия военного времени, когда германские кинодеятели оказались отрезаны от всего, что происходило в этой области в других странах. Правда, именно благодаря своей изолированности немецкая кинематография приобрела уникальный характер. Когда недавно возникшая, «находившаяся в пеленках» кинопромышленность оказалась в трудном положении, именно Давидзон убедил Густава Круппа, главу концерна по производству вооружений, в необходимости войти в синдикат банкиров, которые занялись консолидацией киноиндустрии, вложив двадцать пять миллионов марок, — это и позволило основать киностудию УФА.

Давидзон с ходу предложил мне подписать невероятный, фантастический контракт, по которому я получала бы в конечном счете в двадцать раз больше, чем у Рейнхардта. Донельзя изумленная, я спросила его:

— Почему вы уверены, что я стою так много? Вдруг я окажусь нефотогеничной. В кино ведь всё не так, как в театре.

Удивленно подняв бровь, он ответил:

— Дорогая моя, быть уверенным — это мой бизнес. Я несколько месяцев назад побывал в Польше, и там мне довелось посмотреть небольшую ленту под названием «Раба страстей», где вы играете главную роль.

— Прекрасно, но у меня есть одно условие, — заявила я, с улыбкой поворачиваясь к Любичу. — Я хочу сниматься у Эрни.

Давидзон подмигнул мне:

— Я надеялся, что вы это скажете. Вообще-то я уже выбрал, какой будет ваш первый фильм. Хочу пригласить Яннингса в качестве тяжелой артиллерии, а на главного героя — Гарри Лидтке[81].

Гарри Лидтке, 1910-е годы

Вы знакомы с ним? Он, может, и не самый лучший актер на белом свете, ну да Любич с ним справится. Зато он будет идеально контрастировать с вами: он высокий блондин с нордической внешностью.

Я не могла не улыбнуться. Очевидно, эти двое обо всем договорились еще до того, как пришли ко мне со своим предложением. Но мне нечего было возразить им. Их отношение к делу вызывало у меня большое доверие, и я согласилась.

Съемки моего первого немецкого фильма под названием «Глаза мумии Ма» начались в мае 1918 года. Киностудия находилась в Темпельхофе, довольно далеко от центра города. Чтобы попасть на съемочную площадку к назначенному часу, мне приходилось вставать до рассвета и добираться туда на любом виде транспорта, какой попадется, а это исключительно дело случая. Такси вообще не было, трамваи могли остановиться и прекратить движение в любом месте. Когда такое случалось, причем нередко, приходилось долго идти пешком через бедный, скудно застроенный район, испытывая всевозможные страхи. В результате при виде любой движущейся тени в предрассветной темноте я принималась бежать со всех ног. Добираясь из Шарлоттенбурга в Темпельхоф, я всякий раз молилась всеми известными мне молитвами. Большинство молоденьких актрис молят бога, чтобы им пришел успех, а я хотела лишь одного — добраться до киностудии целой и невредимой.

Афиша фильма «Глаза мумии Ма», 1918

«Глаза мумии Ма» никак нельзя назвать грандиозным, эпическим произведением, однако он имел большой успех у зрителей. Это была романтическая фантазия на темы Востока, и там Яннингс был влюблен в меня, а я любила Лидтке, и для всех троих в результате все закончилось плохо. Однако это как раз несущественно. Пусть этот фильм не вышел лучшим из всех, когда-либо снятых, главное, что он показал: моя интуиция насчет возможностей Любича как режиссера оказалась совершенно правильной. Работать с ним было восхитительно, мы идеально дополняли друг друга. Он понимал, что его аналитический подход может восприниматься как холодный, чрезмерно остраненный, если его не дополняют и уравновешивают моя эмоциональность и бурные чувства. С самого начала нашей совместной работы разработка сценария у Любича отличалась рядом постоянных приемов, которые сохранились в течение всей его долгой карьеры в кино.

Он развивал сатирическую, комическую линию, порой заставляя зрителей смеяться до колик, а затем внезапно предъявлял им трагический поворот событий, который отрезвлял их настолько, что они переставали понимать, отчего все предыдущее казалось им забавным. В целом Эрнст занимался комическим аспектом кинофильма, тогда как я обеспечивала трагическую ноту. Такова была основа нашего замечательного сотрудничества, и в этом же причина того, что, работая вместе, мы никогда не ошибались и у нас не было ни единого провала. Впоследствии я снималась во многих кинофильмах, но без него, а он снял много фильмов без меня. Что ж, некоторые из них получились, а иные были неудачными. А вот когда мы работали вместе, в одной команде, нас всегда ждал успех!

В ту пору, когда УФА только начинала свою деятельность, все вокруг полностью разваливалось, рушилось, однако, несмотря на это, у нас с Любичем во время съемок возникало немало забавных и курьезных ситуаций. Кстати, возможно, мы получили тогда такой успех именно потому, что работали именно в Берлине того времени. Нашей отличительной чертой стала сама трагикомедия существования в Германии, которая, разумеется, отразилась в фильмах. Даже в наших шутках сквозила обреченность.

Во время съемок «Глаз мумии Ма» Эмиль Яннингс должен был в кульминационной сцене заколоть меня кинжалом, когда мы стояли на самом верху крутой лестницы. Любич хотел, чтобы я отшатнулась и упала назад, однако мне в голову пришла идея куда лучше. Утром, перед началом съемок этой сцены, подбежав к нему, я выпалила:

— Слушай, а давай, когда Эмиль меня заколет, я упаду и скачусь вниз по лестнице, до самого конца!..

— Хочешь сломать себе шею? — спросил Любич. — Ни за что!

А вдруг понадобится дубль?..

С досадой вздохнув, я возразила:

— Но это же старый акробатический трюк. Его любой танцор умеет делать.

— По-твоему, этот фильм — вершина твоей карьеры в кино?

А для меня он лишь начало… Я не собираюсь прерывать свою карьеру до тех пор, пока она не завершится естественным образом!

Мы всё спорили и спорили. Время шло, Эмиль горел желанием отснять эту сцену и отправиться домой, а Яннингс между тем был из тех актеров, кто способен сыграть совершенно блистательно, но не забудет при этом, который час… Он даже может порой утрировать роль, переигрывать, но работать сверхурочно ни за что не согласится.

Любич продолжал настаивать на своем, а я решила взять дело в свои руки и поступить как считаю нужным. Если права я, получится очень эффектный кадр, а если окажусь неправа, что ж, как говорят в России: «Жизнь — копейка, судьба — злодейка»…

Все было готово для съемки этого эпизода. Я забралась на верхнюю площадку лестницы, где меня уже ждал Яннингс. Моя Лена была в курсе, что я собиралась сделать, поэтому это пугало ее не меньше, чем Эрнста. В последний момент перед съемкой она примчалась на съемочную площадку с целой кучей мягких подушек, которые разбросала у основания лестницы. Любич тут же заорал: «Это что за баба влезла в кадр? А ну, гоните ее прочь со съемочной площадки!»

Мы с Яннингсом заняли места, предназначенные для эпизода.

Любич скомандовал: «Начали!» Заиграла музыка — ее включали для настроения. Яннингс, выхватив кинжал, заколол меня. Я в ужасе взмахнула руками и отпрянула назад, но при этом, видимо, наступила каблуком на подол платья и потому уже никак не могла контролировать процесс падения. Все члены съемочной группы закричали от ужаса. Сама я лишь помню, что в голове у меня пронеслась мысль: «Все, мне конец…» — и еще: «Бедняга Эрнст, это ведь конец и его работы как режиссера».

Я лежала у подножия лестницы, ошеломленная падением. Вся группа собралась вокруг меня: они были уверены, что я получила серьезную травму и, возможно, погибла. В общем, если бы не Лена, которая в последний момент набросала на пол подушки, на которые я свалилась, так бы оно и случилось…

Кадр из фильма «Глаза мумии Ма», 1918

Любич ругался последними словами сначала на меня, а потом принялся чихвостить Яннингса, что тот не поймал меня за руку…

— Откуда же я знал, что она тут устроит? — заблеял Яннингс. — Я, что ли, заставил тебя брать на роль эту полоумную полячку? Несколько мгновений спустя я открыла глаза, и Любич тут же крикнул:

— Пола, малышка, как ты?

Вот когда я сыграла свою лучшую роль умирающей героини!

— Что со мною, неважно, — заявила я. — Вы сняли, как я падала?

И, не удержавшись, хитро улыбнулась и добавила:

— Или тебе нужен еще один дубль?

Всякий раз, когда показывали этот фильм, сцена падения с лестницы вызывала возгласы ужаса в зрительном зале. Фильм «Глаза мумии Ма» стал тогда невероятно популярным, он помог развить и укрепить карьеру в кино для всех, кто принимал в нем участие. Одна из причин популярности, конечно, была в том, что фильм был исполнен густым, романтичным фатализмом Востока, а это и требовалось уставшим от войны людям, все стремились уйти в мир подобных фантазий. Была и другая причина: зрители уже начали воспринимать кино всерьез, как один из видов настоящего искусства, и именно в этом фильме были использованы приемы, которые далеко превосходили все, что делали в то время другие немецкие кинодеятели. Любич еще тогда, пятьдесят лет назад[82], стал использовать определенные ракурсы и мизансцены, какие до сего дня остаются в арсенале выразительных средств кино. А его контрапункт трагического и комического, притом плавно, легко переходивший из одного в другое, по-прежнему оказывает влияние на многих современных кинорежиссеров, например таких, как французы Трюффо и Годар или американец Билли Уайлдер. Между прочим, последний многое освоил благодаря контакту с Любичем, у кого он работал сценаристом. Так уж получилось, что Эрнст в последний период своего творчества снимал легкие комедии, заслонившие сделанный им вклад в киноискусство как режиссера-новатора.

Пауль Давидзон был восхищен результатами нашего сотрудничества, поэтому потребовал, чтобы мы с Любичем как можно скорее начали снимать следующий фильм. Было даже устроено специальное совещание для обсуждения нашего нового проекта. Руководство компании выражало особый энтузиазм, говоря о фильме по мотивам оперы «Кармен». Но я сомневалась, что это хорошая идея.

— Как воспримут зрители такое без музыки? — спросила я.

На что Давидзон ответил:

— Джеральдина Фаррар[83] несколько лет назад снялась в киноверсии этого сюжета у себя в Америке, а если уж ее, великую оперную певицу, не обеспокоило отсутствие музыки в фильме, надо ли тебе волноваться об этом?

— Ну, тот фильм как раз получился неудачным, — заметил Любич. — А мы сделаем хороший фильм! Для нас самое важное — это сюжет. Ведь повесть Мериме стала классической задолго до того, как Бизе написал оперу.

Кадр из фильма «Кармен», 1918

Давидзон так верил в успех будущего фильма, что выделил для съемок грандиозные по тем временам средства. Одну из сцен на натуре мы снимали около Калькзее, это глубоководное озеро в окрестностях Берлина, окруженное крутыми холмами: они были в кадре на заднем плане, и именно там по сюжету прятались контрабандисты… Остальные сцены «Кармен» снимались в специально построенных декорациях на территории киностудии в Темпельхофе.

Вечером 8 ноября 1918 года мы пригласили журналистов и руководство УФА на показ завершенного фильма в кинозале студии. Любич сидел в монтажной, внося последние коррективы в смонтированный фильм. Я сшила новое платье специально для этой премьеры. Сотрудники студии занимались устройством торжественного приема с шампанским перед показом фильма. Никто из нас не обращал особого внимания на катастрофические события, происходившие по всей стране[84]. Ведь когда живешь на краю пропасти, то довольно скоро перестаешь это замечать, а если газеты изо дня в день кричат о катастрофе, уже не воспринимаешь это всерьез. Как ни трудно жить в подобных условиях, сколь больно ни было бы тебе, ты автоматически продолжаешь жить своей жизнью до самого конца, до собственной смерти. Поэтому мы не поняли в тот день, что прежняя Германия должна была вот-вот умереть… Западный фронт был прорван, на Балканах шли сражения. Четвертого ноября порт в городе Киле захватили матросы, которых «спартаковцы» подстрекали на выступление против властей. Утром того же дня, когда был назначен наш показ фильма «Кармен», в Мюнхене прозвучало требование независимости Баварии от правительства в Берлине. По всей стране «красные» и «белые», роялисты и социалисты — все главные политические силы страны — пришли в движение, причем каждая была готова призвать к совершению переворота. А Германия и без того оказалась полностью деморализована неизбежностью поражения в войне. В это самое время мы готовили торжественный прием, чтобы отметить завершение работы над фильмом… Правда, не одни мы собирались праздновать, вся страна, сама того не осознавая, готовилась к торжеству…

В тот вечер мое платье из сверкающей парчовой ткани ламé имело грандиозный успех. Идеально охлажденное шампанское быстро развязало языки, все вокруг смеялись, сплетничали о том о сем. Оркестр киностудии играл отрывки из оперы «Кармен», чтобы создать надлежащее настроение перед показом кинофильма. Разговоры, непринужденные, искрометные, не знали конца, они текли так же легко, как вино. Даже у банкиров, которые вложили большие деньги в создание УФА, мрачное настроение развеялось благодаря особенной атмосфере этого события.

Мы уселись в проекционной, и фильм начался. При моем первом появлении на экране раздались аплодисменты, но одновременно с ними, чуть позже, когда они стихли, я услышала какой-то странный, слабый, но знакомый звук. Неужели стреляют? Не может быть… Я огляделась, пытаясь понять, обратил ли на это внимание кто-то из окружающих, но все с большим вниманием смотрели фильм, иногда аплодируя некоторым кинематографическим эффектам. Когда появился Эскамильо, оркестр энергично и весело заиграл «Куплеты тореадора». Не прошло и нескольких минут, как снова раздался тот же звук… На этот раз аплодисменты не заглушили его. Я перегнулась к Любичу и прошептала:

— Эрнст, ты слышал?

Его ответ был краток:

— Да, только ш-ш-ш! Тихо! Ничего не поделаешь… Смотри фильм.

Отдаленные звуки выстрелов были всё ближе, как будто звуковое сопровождение нашего фильма. Зрители в зале уже наверняка не могли не замечать их, однако все взоры были по-прежнему прикованы к экрану, и никто не реагировал на то, что творилось снаружи, даже головы не поворачивали в ту сторону, откуда раздавалась стрельба. Я сжалась от ужаса в своем кресле. Отчего все так безмятежно воспринимают происходящее? Ведь понимают, в чем дело, но предпочитают делать вид, будто все в порядке… Оказалось, всем куда проще зашориться, чем задать неудобные, недозволенные вопросы.

Когда фильм закончился, нам долго и горячо аплодировали. Потом все так и остались тут же, в проекционной, продолжая поздравлять нас с удачным фильмом, а на самом деле просто не понимая, что делать дальше… Стрельба не утихала. Никто не знал, чего ждать снаружи, за пределами красивого помещения, в котором не было окон, поэтому все продолжали пить вино, весело смеяться и обсуждать достоинства кинофильма.

Наконец, Пауль Давидзон ненадолго вышел. Вскоре, вернувшись к нам, он отозвал меня в сторону и сказал:

— Там идет бой между красными и белыми. Эти идиоты стреляют друг в друга с крыш домов.

— Что же нам делать?

— Если мы выйдем все сразу, толпой, для них это слишком заметная цель. Лучше уходить по одному, по двое. Ты-то как? Как доберешься домой? Такси сейчас не найти, да и, по-моему, ехать в машине небезопасно. Может, снять для тебя номер в «Адлоне»[85].

— Нет, что вы, мне лучше быть в Шарлоттенбурге. Поеду на метро, если оно работает.

Давидзон послал своего помощника разузнать насчет транспорта. Оказалось, что поезда метро по-прежнему ходили, и я решила, что надо поскорей уехать, пока еще возможно.

Я ушла «по-английски», не попрощавшись, а все, как ни в чем не бывало, продолжали отмечать выпуск фильма, словно вокруг все было нормально…

На улицах — никого. Лишь где-то вверху, над моей головой, раздавались выстрелы и оглушительные залпы раскалывали воздух. Чтобы в меня не попала рикошетом случайная пуля, я двигалась боком, короткими шажками, прижимаясь к стенам домов. До станции метро было всего полквартала, но это был самый длинный путь в моей жизни. Когда я наконец добралась до станции, моя одежда вся промокла изнутри: так меня бросило в пот от страха. Хотя мне уже приходилось прежде попадать в опасные ситуации, никогда еще смерть не была настолько близка, казалось, она просто брела совсем рядом со мною.

Наконец, в пять часов утра 11 ноября 1918 года, в Компьенском лесу было подписано перемирие — в вагоне, где помещался штаб французского маршала Фоша. В одиннадцать часов утра военные действия были официально прекращены. Канцлер Эберт объявил о том, что кайзер Вильгельм отрекся от престола. Принц Макс ушел в отставку. Кайзер бежал в Голландию. Была провозглашена Веймарская республика[86].

Большинство немцев думали, что им удастся вести дальнейшее существование, сохранив известное достоинство. Они решили, что шесть миллионов погибших в годы войны[87] — достаточная плата за их безрассудство. До подписания Версальского мирного договора[88] было еще неблизко, и именно он стал окончательным деморализующим фактором, ударом по национальной гордости немцев. 10 ноября Пилсудский[89] прибыл в польскую столицу и завершил разоружение оккупационных армий. Польша была освобождена. Поляки приняли некоторое участие в великой победе Антанты над противником[90].

В конце концов, как и должно было рано или поздно случиться, настал тот день, когда больной пациент, то есть наш страждущий мир, смог подняться со своего ложа, делая первые, пусть еще неверные шаги в сторону постепенного выздоровления. Ко мне как-то раз приехали Давидзон и Любич. Я скучающим тоном вымолвила:

— Я думала, вы ко мне по очереди приходите, чтобы меня охранять, а тут сразу оба. Что-то случилось?

Любич выпустил изо рта большое серое облако табачного дыма и, потирая руки, сказал:

— Пора браться за работу.

Я обняла их, восторженно воскликнув:

— Правда? Когда?

— Видите, как тонизирующе действует труд? — торжествующе рассмеялся Давидзон. — Больше нам ничто не требуется!

— Будем снимать «Сумурун»[91], — сказал Любич. — Рейнхардт дает нам декорации и костюмы. Используем большинство тех актеров, которые играли в театральных постановках. Нам даже почти не понадобится репетировать сцены. В общем, съемки практически ничего не будут стоить!

— А у нас ничего и нет за душой, — перебил его Давидзон. — Платить сможем, но не слишком много. Во всяком случае, не столько, сколько в твоем контракте указано…

— Да какая разница! — воскликнула я. — Дайте мне работу! Больше ничего не нужно! Работать хочу!

— Когда «Кармен» выйдет в прокат, обещаю все компенсировать, — вымолвил Давидзон.

Я поцеловала его в щеку в знак согласия и сказала:

— Обсудим это в свое время. А когда съемки начнутся?

— Как можно скорее, — пообещал Любич, наконец-то вынув сигару изо рта.

Снимали мы «Сумурун» очень легко, и эта работа делала всех нас счастливыми. По существу, происходила лишь фиксация на киноленте неоднократно сыгранного спектакля, за исключением некоторых нововведений, предпринятых Любичем. В ту пору такое не считалось «кинематографическим преступлением». Самым важным для любой кинокартины было поведать историю, рассказать что-то, а любые ухищрения, которые мы предпринимали, служили строго одной-единственной цели, самому важному — развитию сюжета. Нас не интересовал кинематограф сам по себе. Возможно, в этом и заключается причина того, почему тогдашние кинофильмы, снятые на раннем этапе развития кино, гораздо лучше выдержали проверку временем, чем созданные позже ленты, когда кинотрюки стали важнее драматургии действия.

Я очень соскучилась по маме и, как только съемки закончились, стала упрашивать Давидзона отпустить меня ненадолго в Варшаву. Он неохотно согласился, чтобы дать мне небольшую передышку, но с условием, что я привезу в Берлин копию «Рабы страстей».

Пола Негри и Эрнст Любич в фильме «Сумурун», 1920

Я спросила, как же, на его взгляд, мне удастся ее заполучить. Он объяснил свой замысел: «У Герца сейчас серьезные финансовые проблемы. Купи у него право на долевое участие в доходах от фильма. Это не так дорого.

Фильм мне всегда нравился. Мы его пустим в прокат. На этом все заработают. Как только „Кармен“ появится в кинотеатрах, зрители примутся искать другие фильмы с участием Полы Негри. Между прочим, и тебе достанется доля доходов. Кроме того, я ведь твой должник, а благодаря этому смогу частично возместить тебе то, что недоплатил, когда делали „Сумурун“».

Последствия его затеи оказались для моей личной жизни куда более серьезными и грандиозными, чем мы оба могли тогда предположить…

В Варшаве все было без особых изменений, разве что город выглядел более убогим и запущенным, чем прежде. Правда, несмотря на всеобщую бедность, ощущались замечательное воодушевление, оптимистичный настрой. Люди впервые за более чем двести лет радовались тому, что их страна свободна. И я радовалась тоже, потому что завтрашний день будет счастливым, все с надеждой смотрели в будущее, а не сожалели о чем-то в прошлом.

Матушка была здорова. Лопек старался изо всех сил, чтобы достать для нее все необходимое. Так здорово было видеть, с какой приязнью они относились друг к другу. В общем, я не ошиблась в нем, доверив ему свою маму.

Они оба уговаривали меня остаться в Варшаве, но я понимала, что мое будущее теперь в Берлине. Театр и кино стали особенно высоко цениться там, в побежденной стране, где всем хотелось вырваться из реального мира, уйти от насущных проблем, получив возможность как-нибудь развлечься, а вот в Польше и театр, и кино вступили в полосу неудач: здесь будущее представлялось всем до того светлым, сверкающим, что мир иллюзий не пользовался особым спросом у зрителей.

Давидзон оказался прав насчет Герца. Тот был просто вне себя от радости, что сможет войти в партнерские отношения со мною, копию фильма мне доставили прямо домой. День отъезда настал, как мне показалось, слишком быстро, я даже не успела как следует повидаться со всеми. В очередной раз я принялась упрашивать маму поехать со мной в Германию. Несколько замявшись, она со вздохом ответила:

— Я не могу… — и после небольшой паузы, глядя мне прямо в глаза, пояснила: — Твой отец вернулся. Он в Варшаве.

— А где он? Почему ты мне сразу не сказала? Я же должна повидаться с ним, как можно скорее!

— Он не желает встречаться с нами, поэтому ничего и не говорила. Не хотела, чтобы тебя это ранило.

— Мама, ты обязана сказать мне, где я могу его найти!

— Я и сама не знаю, — промолвила мама, беря меня за руку и усаживая на диван рядом с собою. — Ты должна понять, в чем дело. Он здесь. Его освободили. Он знает, где я живу, сказали наши друзья. Ему известно, где ты, но он даже не попытался связаться ни со мною, ни с тобою.

— Ничего не понимаю! — воскликнула я. — Почему?

— Какое же ты все-таки дитя. Ну как, по-твоему, в чем дело?

У него другая женщина, вот и все.

У мамы задрожали губы, она отвернулась. Я обняла ее, но она высвободилась и встала с дивана.

— Другая, какая-то… — произнесла она. — Отчего бы и нет?

— Мама, не верю! Но ведь ты — его жена, а я — его дочь.

На мамином лице возникло ироническое выражение, и в голосе, когда она наконец заговорила, звучала такая боль, что мне почудилось, будто мое сердце вот-вот остановится.

— Почти двенадцать лет прошло. За это время можно все забыть. К тому же я старше его на десять лет, а мужчины дольше остаются молодыми. Так зачем я ему нужна — старуха?

Я закрыла глаза и умоляюще прошептала:

— Мама, поедем со мною. Прошу тебя. Не оставайся тут.

— Не могу. А вдруг он заболеет. Кто, кроме меня, о нем позаботится? Я ему тогда снова буду нужна…

— Но ты же не позволишь ему вернуться к тебе! Где твоя гордость?

Она поцеловала меня в лоб и ответила очень просто:

— Гордость — это для молодых, а возраст учит смирению и кротости. Не так много времени остается в жизни, чтобы потратить его, соблюдая гордость. Когда-нибудь ты полюбишь и тогда поймешь: не нужно проявлять гордость. Когда в тебе нуждаются, надо отдавать себя всю, моя милая. Именно на это способна женщина.

Пола Негри, 1920-е годы

Пока я ехала в Берлин, эти слова всё звучали у меня в ушах. Узнаю ли я вообще, что такое настоящая любовь? А ведь я жаждала ее. Мне было, конечно, недостаточно того, что меня кто-то обожает, когда я — куда крупнее, чем в жизни — появляюсь на экране в темном зале кинотеатра. А вот в моих пенатах, в моем доме меня никто не обожал. Любовь — этого в моей жизни не было, для нее просто не находилось места… Поэтому я с таким азартом набрасывалась на работу, у меня не было сил выносить пустоту, возникавшую между исполнением ролей. Быть актрисой — этого мне недостаточно. Я хотела быть женщиной, даже если это причинит мне мучения, все лучше, чем ощущаемая мною пустота, чем то ничтожное существование, которое я вела. Вот как только найду кого-нибудь, полюблю, мысленно говорила я своей матери, сразу перестану быть гордой и отдам все-все, что имею — так же, как и ты.

Поезд остановился на пограничной станции Сосновец.

Таможенник резко вернул меня к реальности, хмуро потребовав, чтобы я открыла чемоданы. При виде коробок с кинопленкой он тут же принялся кричать:

— Где разрешение на вывоз? Вы нарушили закон!

Я попыталась объяснить, что не знала, требуется ли такое разрешение. Он раскричался еще больше:

— Незнание закона — это не оправдание!

У входа в купе собралась толпа любопытных. Таможенник невероятно наслаждался возможностью предстать в роли блюстителя закона и заодно унизить меня.

— Это контрабанда, — заявил он. — Вы пытались тайно провезти товар!

Не успела я ничего сообразить, как он уже приказал носильщикам вынести мои вещи и снял меня с поезда.

— Какой вздор! — причитала я сквозь слезы. — Куда вы меня ведете?

— К коменданту!

— Вот и прекрасно, — сказала я. — Уж ему-то я расскажу, как вы обращаетесь с мирными польскими гражданами!

Мы с трудом тащились по глубокому снегу. Тут я услышала писклявый гудок паровоза и скрежет колес. Поезд отправлялся без меня. Я было ринулась к нему, как будто пытаясь его нагнать, но таможенник мигом, стальной хваткой поймал меня за руку.

— Отпусти, идиот! — крикнула я.

Но он уже впихнул меня в ничем не примечательное помещение, обшитое голыми досками. Уходя, он предупредил меня:

— Без всяких штучек тут, ясно? Вон у дверей стражник, ему приказано стрелять без предупреждения…

И исчез, громко хлопнув дверью. Я даже не испугалась — настолько вся кипела от возмущения. В углу была чугунная печь, я подошла к ней, чтобы согреть руки. Тут позади меня раздался голос:

— Ну что, мадам, вот и доигрались?

Я обернулась и увидела перед собою невероятного красавца. Мужчине было лет двадцать пять, живые васильковые глаза, держался он молодцевато, и военная выправка делала его выше ростом, чем на самом деле. Он разглядывал меня, вполне дружески улыбаясь, и я почувствовала, как мое раздражение сходит на нет.

— Я граф Домбский[92], здешний военный комендант. Извольте объяснить мне, в чем проблема.

Тяжко вздохнув, я рассказала ему, кто я такая и почему у меня эта кинопленка. Когда я завершила свое признание, он заметил:

— Ну, не такое уж и страшное нарушение закона…

— Если судить по реакции таможенника, я уже думала, что меня запрут в темницу, а ключ выбросят…

Комендант рассмеялся. Смех у него был очень приятный — смех настоящего мужчины.

— О, если бы у меня был такой ключ, пани Негри, я бы его ни за что не выбросил.

Он вызвал секретаря и поручил оформить нужную бумагу, которая давала мне право вывезти фильм в Германию.

— Ну, а в связи со всеми неудобствами, которые мы вам причинили, можно, по-моему, и оплату пошлины отменить, — сказал комендант.

— Я буду рада заплатить сколько нужно, — отвечала я. — Впрочем, сколько угодно заплачу, лишь бы поскорее отправиться дальше.

— Ну что вы! Я настаиваю на моем предложении, а вот вы сможете меня отблагодарить…

Я резко подняла голову, недоуменно взглянув на него.

— Ну, ну, пани, вы напрасно про такое подумали… Я имел в виду совсем не это. Но следующий поезд только через два часа. Вы наверняка замерзли и голодны, так что я хотел бы пригласить вас отужинать со мною, но на людях, в ресторане.

— Граф Домбский, я бы не хотела так беспокоить вас… — начала было я, однако сама же мгновенно услышала нотку неискренности в собственном голосе. Граф ведь был весьма очарователен, и мне на самом деле очень хотелось его побеспокоить…

— Но мне это доставит большое удовольствие. Работа у меня не самая увлекательная, да и красивые женщины здесь редки. Но если такая попадается, мы пускаемся на любые уловки, лишь бы ее задержать… Пусть даже только ради ужина в ресторане… — А-а, вот оно что, — сказала я, улыбнувшись. — Так у господина графа сегодня нет компаньонки на время ужина…

Мы беспрестанно пикировались, пока шли к ресторану. Я быстро избавилась от настороженности по отношению к нему, хотя некоторые его шуточки были слишком уж прозрачными и двусмысленными… Он относился ко мне, как к светской даме, умудренной жизненным опытом, и я решила подыграть ему, исполнить роль — ну, разумеется, до тех пор, пока в этом не было никакого риска и он сидел за столом напротив меня.

С Домбским было удивительно легко разговаривать, и я вдруг поймала себя на том, что рассказываю ему что-то такое, чего прежде никогда и никому не доверяла. Да что там, я даже принялась критиковать собственную профессию. Когда я вдруг сказала, что мечтаю бросить все и завести семью, стать хозяйкой дома, то сама же поразилась своей искренности. В тот момент я не понимала, что действительно ли влюбилась в него с первого взгляда или только в саму идею о любви, так занимавшую меня на протяжении всей поездки? Евгениуш Домбский произвел на меня столь сильное впечатление или такую же реакцию у меня вызвал бы любой красивый мужчина, который встретился бы мне в этот благоприятный момент?

Когда прибыл поезд, я испытала невероятное облегчение. Мне требовалось какое-то время, чтобы разобраться в своих спутанных чувствах. Мы обменялись адресами, обещали писать друг другу. Все время, пока я ехала в Берлин, твердила себе, что, наверное, никогда больше не встречусь с ним и все это — лишь приятный эпизод, но почему-то не переставала думать о нем.

Назавтра я уже получила письмо от него: он справлялся, хорошо ли я доехала, писал, что постоянно думает обо мне, что через две недели ему предстоит поездка в Варшаву, поэтому хотел бы знать, есть ли хотя бы отдаленная вероятность увидеть меня там. В ответном письме я написала, что такая вероятность возможна… Теперь каждый день от него приходило письмо. Сначала они были просто дружескими, потом более чем дружескими, а в конце концов переполнеными любовью. Когда подошло время его приезда в Варшаву, я отправилась к Давидзону, чтобы сообщить, что уезжаю в Польшу. На этот раз меня ничто не могло остановить, и он после некоторых уговоров согласился дать мне отпуск на три недели.

Мне надо было повидать Евгениуша, чтобы понять, действительно ли я чувствую то, в чем пытаюсь себя убедить — была ли это любовь? Я так сильно желала переполниться этим чувством, что ошеломило бы меня. Я была молода, и мне очень не хватало романтики, а романтичным казалось все — и офицерская форма, и цветы, и танцы, и ощущение бесконечной юности… В то же самое время я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать: все это не может существовать без сильной физической страсти. И вот, в свои девятнадцать лет, я сидела в вагоне поезда, который мчал меня к тому, что, как я надеялась, станет моим грандиозным приключением: я уже достаточно взрослая женщина, чтобы желать сексуального блаженства, но одновременно все еще была ребенком, чтобы краснеть, осознавая это желание.

В таком возбужденном состоянии я и встретилась снова с Евгениушем Домбским. Он объявился в гостиной моей матери точь-в-точь как герой романтической литературы: великолепно выглядел в офицерской форме, в руках потрясающий букет зимних роз. Его шарм заполонил всю гостиную, окутав всех присутствующих. Мама была совершенно очарована им. Ее сияющий взгляд отрывался от его лица лишь на мгновение, чтобы убедиться, понимаю ли я вообще, какое мне попалось сокровище. В ту пору радостное настроение лишь изредка посещало ее, но появление Евгениуша переполнило ее счастьем. Она пришла в такой восторг, что потребовала, чтобы Лопек принес шампанское. Она хохотала совсем как девочка и даже, пожалуй, флиртовала с нашим гостем…

— О, я приберегла это шампанское для особого случая… — вымолвила она.

Отвесив ей поклон, он — само воплощение галантности — учтиво произнес:

— Пусть всегда нам будет казаться, что этот момент в самом деле особый…

— Поживем — увидим, — кивнула мама.

Я лишь смотрела то на одного, то на другого, как на теннисистов во время матча. Правда, меня немного смущало, что я оказалась в роли приза. Я ведь хотела, чтобы это за мною ухаживали, чтобы меня добивались, завоевывали, а вовсе не собиралась оказаться призом в словесной пикировке, пусть даже весьма спортивной… Но тут мама подняла бокал и произнесла тост:

— Выпьем за мою дочь, такую красивую и такую талантливую!

Ей ведь никто не помогал, и она сумела самостоятельно покорить высочайшие вершины в своей сфере.

Евгениуш, чокнувшись с нею, добавил:

— Но на вершине бывает одиноко. Пусть же она поскорее найдет себе того, кто разделит с нею все высоты.

Мама, все еще держа бокал в руке, благосклонно наклонила голову в его сторону, будто объявляла, как арбитр при игре в теннис: «Безоговорочная победа за вами! Приз присуждается вам!» Я безмолвно противилась такому быстрому и легкому развитию событий. Если это и есть любовь, где же фейерверки счастья?!

Ну, в общем, да, это была любовь, только без взрывчатых веществ, любовь глубокая, спокойная, добродетельная. Правда, мой разум отреагировал на эти ощущения несколько издевательски: надо же, уже глубокая, уже спокойная и даже добродетельная — ах, и всего-то после двух встреч и нескольких любовных писем?!

Всю следующую неделю и мама, и Лопек беспрестанно нашептывали мне одно и то же, где бы я ни столкнулась с ними:

— Выходи за него! Выходи за него! Выходи за него!

Я лишь хохотала как дурочка, отбиваясь от них:

— Но он даже не сделал предложения.

А они как люди, умудренные жизнью, посмеивались:

— Сделает…

Вместе с тем мое пребывание в Варшаве подходило к концу, а предложения так и не последовало. Еще больше меня озадачивало то, что он ни разу даже не попытался прикоснуться ко мне. Он был учтив, оказывал немало экстравагантных знаков внимания, но ни разу не обнял меня за талию, разве что во время танца. Может, я ему нравилась как друг, а привлекательной он меня не находил? Я не знала, что и думать. Будь я в кино или на сцене, в роли цыганки или танцовщицы, я бы понимала, как всколыхнуть любые страсти. А как тут быть? Я же не Кармен… Я Пола. Как того же самого добиться мне, Поле?

Когда Евгениуш привез меня на вокзал, я уже была в таком состоянии, что почти не могла говорить. Он проводил меня до моего купе, но едва начал прощаться, как я вдруг почувствовала, что мне уже нечего терять, и, набравшись храбрости, перебила его и повелительно скомандовала: «Поцелуй меня».

Он улыбнулся, увидев, что я сама потрясена собственной смелостью, и, обхватив мое лицо ладонями, нежно поцеловал. Нежность быстро сменилась страстностью, и вот уже его руки спустились ниже, крепко обнимая меня. Его губы коснулись моей щеки в поисках уха, желая прошептать мое имя перед тем, как крепко прижаться к моим полураскрытым губам. Мои глаза были закрыты, но я вовсе не пребывала во мраке: те самые фейерверки, которых я так жаждала, вспыхнули тысячами разноцветных огней. Его губы прижались к моим так сильно, что было даже больно, но я не хотела, чтобы эта боль прекратилась. Вот, значит, она какая, любовь-то! Наверное… Всю дорогу в поезде я снова и снова вызывала в памяти этот поцелуй, и всякий раз у меня перехватывало дыхание. Сидя одна в пустом купе, я вдруг громко расхохоталась, потому что вдруг поняла: я ведь еще ни разу в жизни ни с кем не целовалась по-настоящему!.. Ну да, были, конечно, и Яннингс, и Лидтке, и другие актеры! Да, они прижимали свои губы к моим и обнимали меня. Только никто из них не обнимал меня по-настоящему, и никто не поцеловал меня так, как надо! Что же означала вся эта симуляция страсти, которую мы изображали перед камерой? Что же это было в сравнении с реальностью, со сладостно-горькими чувствами, с той болью, какую я ощутила в последние минуты перед расставанием с Евгениушем?

Прошла целая неделя, от него не было писем. Если и прежде Берлин казался мне пустынным, то теперь он стал попросту невыносим. Не было и новых ролей, новых фильмов. Немецкая киноиндустрия пребывала в застое. В обществе была огромная потребность в том, чтобы появились новые кинофильмы, однако средств для запуска их производства не хватало. Не было надежды и на получение доходов в иностранной валюте, поскольку немецкие фильмы были запрещены к показу именно в тех странах, где их демонстрация сделала бы германское кинопроизводство рентабельным: в Англии, Франции и США. Фильмы, где я снималась, показывали по всей Германии, они пользовались грандиозным успехом, однако сборы от них были недостаточными, чтобы можно было снова поставить актеров перед кинокамерами: внутренний рынок был убогим, поскольку все жили в нищете.

По контракту с УФА я была обязана сняться еще в четырех фильмах, и Давидзон с Любичем планировали сделать киноленту по истории жизни мадам Дюбарри, как только им удастся найти средства для такой дорогостоящей и большой работы. Но до тех пор мне оставалось лишь ждать.

Когда через две недели пришло, наконец, письмо от Евгениуша, руки мои задрожали. Я позвала Лену, бросила ей конверт и взмолилась: «Распечатай и прочти, что там написано. — Но тут же отобрала письмо, спешно пробормотав: — Нет, нет, не надо. Я сама. Иди к себе».

Дорогая Пола!

Прости, что не написал тебе раньше, но мне нужно было время, чтобы разобраться в своих чувствах. Наши отношения оказались совсем не такими, как я себе это представил при нашей первой встрече в Сосновце. Я тогда подумал: вот, встретилась мне очаровательная актриса и неплохо бы закрутить с нею интрижку. Ты в тот день производила впечатление весьма опытной женщины, и я даже представить себе не мог, что ты пока еще не столько женщина, сколько ребенок — я это понял лишь при нашей второй встрече. Что ж, тогда все стало совершенно очевидно. Более того, для меня также стало очевидным, что мои чувства по отношению к тебе куда глубже и сильнее, чем я думал. Соблазнить тебя, а затем бросить — так я не мог бы поступить. Тебе, наверное, казалось странным, что я даже не прикоснулся к тебе, но я просто не мог этого сделать, так как слишком хорошо знаю себя: стоило бы мне притронуться к тебе, и я не сумел бы ограничиться лишь нежным поцелуем. Я мучительно думал над тем, в каком положении мы оба сейчас оказались. Моим первым побуждением было просить твоей руки, но потом я стал размышлять о своей карьере. До сих пор карьера по службе была для меня самым важным в жизни. Моя цель — стать дипломатом, а в дипломатическом мире существуют жесткие требования, там царят формальности. Сможешь ли ты войти в такую среду? Этот мир чужд тебе, там все иначе, если сравнивать с тем, что тебе до сих пор было известно. Хорошо ли с моей стороны просить тебя отказаться от того, чем ты занимаешься, и дальше жить в моем мире? Разве я могу предоставить тебе возможности для такого же успеха, какого ты уже достигла?

Однако последние две недели — недели, проведенные без тебя, — оказались невыносимыми. И дальше моя жизнь стала бы такой же нестерпимо одинокой. Ты мне нужна. Окажешь ли ты мне честь, став моей женой? Я очень тебя люблю.

Евгениуш

Я тут же послала телеграмму. Текст в ней был простой: «Да, да, да!» Лена стала единственным человеком в Берлине, кому я доверилась, рассказав о своих планах на будущее. Ждать больше не имело смысла, это понимали оба: и я, и Евгениуш. Свадьба должна была состояться в Сосновце, в следующем месяце. Времени оставалось совсем мало, и я занималась только тем, что собирала свое приданое. Не успела я оглянуться, как уже отправилась на поезде в пограничный город Сосновец, который должен был стать моим домом. Там меня уже ждала моя мама. Мы сняли номер люкс в местной гостинице, поскольку требовалось выждать три недели, пока, согласно ритуалу католической церкви, в костеле публично оглашались наши имена в связи с предстоящим заключением брака. Родители Евгениуша уже умерли[93], и всеми приготовлениями к торжественной церемонии занимались две его сестры. Меня беспокоило, как они меня примут. Эти молодые дамы, получившие подобающее благородное воспитание, могли не одобрить решение любимого брата жениться на актрисе, и потому я больше всего на свете хотела произвести на них хорошее впечатление, чтобы они могли гордиться такой невесткой.

В тот вечер, когда я приехала в Сосновец, ужин устроили в доме старшей сестры, Ирены, которая была замужем за местным аристократом и поэтому жила в поместье неподалеку от города. Все мои страхи тут же развеялись. Она оказалась само гостеприимство и любезность. Мои отношения не сложились с младшей сестрой, Людмилой, но этого, впрочем, следовало было ожидать. Ей было всего четырнадцать, и после смерти родителей она вела хозяйство в доме Евгениуша, причем делала это для ее возраста с удивительной сноровкой и расторопностью. Я постаралась поскорее успокоить ее, чтобы она чувствовала себя непринужденно со мною, а потому заверила, что не собираюсь занять ее место в жизни брата… Но именно эти слова, как оказалось впоследствии, были очень большой ошибкой.

В день нашей свадьбы[94] ударил мороз. Немногие приглашенные на церемонию жались друг к другу в ледяном темном пространстве барочной церкви. Было так холодно, что мне пришлось поверх свадебного платья и фаты накинуть меховой палантин. Евгениуш без конца ворчал, как будто погода специально устроила заговор именно против него. Когда я попыталась его утихомирить, он лишь раздраженно буркнул: «Давай поскорей покончим с этой ерундой, лишь бы уйти отсюда…» Вряд ли это могло обрадовать невесту.

К алтарю меня вела мама, а сестры Евгениуша были в роли подружек невесты. Шафером Евгениуша был его зять, муж Ирены. Я не пригласила на эту церемонию никого из своих коллег по театральному миру, так что все немногие гости были друзьями Домбских. Голос священника, скорее печальный, чем радостный, терялся в сумрачном пространстве храма. Я утешала себя тем, что во всем виновата промозглая, пасмурная погода.

По завершении церемонии все направились туда, где было устроено небольшое празднество — в наш новый дом.

Пола Негри в свадебном наряде, 1920-е годы

В этой огромной, просторной квартире Евгениуш и Людмила жили после того, как недавно окончательно осиротели. Даже в яркий день солнечные лучи не слишком далеко проникали в тамошние темные комнаты, заставленные громоздкой мебелью, где на стенах висели старинные картины, с давних пор принадлежавшие графам Домбским.

Празднество получилось и не скромным, но и не расточительным. Угощение готовила Людмила, и на столе стояли только те блюда, которые нравились Евгениушу. Это объяснялось, конечно, ее желанием максимально угодить брату. Разумеется, она лучше всех знала, что он любит, когда и как полагалось стирать его рубашки и что он предпочитает на завтрак. Когда я стала расспрашивать ее про все это, она лишь ответила, что мне не стоит беспокоиться о таких несущественных мелочах. Еще она заверила меня, что хозяйство — это ее забота. Ирена лишь рассмеялась при ее словах и, ласково обняв младшую сестру, сказала мне: «Ты даже не представляешь, как тебе повезло! Раз Людмила будет заниматься домашними делами, ты сможешь жить как королева!»

А Евгениуш, ласково потрепав Людмилу по щеке и озарившись улыбкой, воскликнул: «Ах, ты мое сокровище!» Я смотрела на это трио: красивые светловолосые брат и сестры Домбские высились передо мною, будто прочная стена, которую мне ни за что не преодолеть. Ну, ладно, все переменится, подумала я, когда окончательно перееду сюда на правах жены Евгениуша. Моя мама уезжала первой, на вечернем варшавском поезде. Она не могла, разумеется, не заметить, что у меня назревает конфликт с Людмилой. Когда мы обнялись на прощание, она напоследок посоветовала мне набраться терпения, постепенно завоевывать расположение новых родственников, а не ожидать от них, что они легко откажутся от своих давних привычек. Но потом она уехала, а я осталась одна в комнате, заполненной чужими людьми. Конечно, я разнервничалась, и мне было очень нужно обрести покой в объятиях Евгениуша, но он был постоянно чем-то занят. Я смотрела на него, смотрела и вдруг поняла, что качества, которые так поражали меня в начале наших отношений — легкость в обращении, изящество, любезность, — были, оказывается, механическими, заученными… Он и со своими друзьями общался в такой же манере, как со мною или с моей матерью. Присутствующие время от времени улыбались мне, бормотали какие-то банальные слова поздравлений, но это отнюдь не уменьшало моего чувства одиночества. Я все больше чувствовала себя — на собственной-то свадьбе! — как непрошеная гостья. Когда все ушли, Людмила осталась в гостиной, чтобы проследить за уборкой посуды. Она живо болтала с Евгениушем, расспрашивая то про одного, то про другого его приятеля. Я никого из них не знала, поэтому не могла принять участия в разговоре. Когда я попыталась что-то спросить, они небрежно отмахнулись от моего вопроса, сказав, что слишком много объяснять, а сейчас, мол, не время. Можно было подумать, что мой муж не слишком торопится распрощаться со своей сестрой, и я уже спрашивала себя, когда же, наконец, я останусь с ним наедине? Я чуть было не крикнула, что это же моя свадьба, моя брачная ночь, это я вышла замуж, а не она! Но мама ведь посоветовала мне проявлять терпение… Я утрированно зевнула и сказала:

— Хочется спать, я устала. Ты проводишь меня в нашу комнату? Евгениуш посмотрел на меня так, будто его невероятно поразила эта просьба. Он безучастно вымолвил:

— Ах да… Ну конечно. Уже ведь поздно.

Людмила тут же ринулась к дверям, воскликнув:

— Я отведу вас туда!

Как я думала, Евгениуш скажет ей, что это не требуется и что он как-нибудь знает дорогу к своей спальне, однако он промолчал. В результате они шли передо мной, а я плелась за ними по темному коридору. Я уже стала побаиваться, что Людмила и в спальню войдет вместе с нами, но у двери она, обернувшись, расцеловала меня в обе щеки. «Если тебе что-нибудь понадобится, я в соседней комнате, — сказала она, улыбаясь, и добавила: — Ты сегодня будешь спать на кровати, в которой я родилась!» И отправилась восвояси, оставив в коридоре лишь эхо своего девичьего смеха.

Евгениуш распахнул дверь передо мною, приглашая в спальню. И тут меня вдруг одолели дурные предчувствия: ведь мой муж был для меня совершенно незнакомым человеком, я и видела-то его до сих пор не больше десяти раз… Когда я только приехала, моим багажом занялась Людмила, она же проследила, чтобы вещи распаковали и разложили в шкафу в этой комнате.

А я попала сюда впервые. По всему было видно, что это комната холостяка — ни одна деталь убранства не скрадывала ее общую суровость. Я было пробормотала что-то насчет этого, мол, хорошо бы повесить новые занавески и переставить мебель. Впрочем, заговорила я об этом больше ради возможности хотя бы поговорить с мужем… но Евгениуш твердо заявил: «Это все ни к чему. Комната мне и так нравится. Вполне подходит».

Я жаждала нежности, а столкнулась с безразличием. Тут он принялся за вечернее омовение с такой же, видимо, тщательностью, с какой всегда делал это перед сном. Я же невероятно волновалась, вся трепетала, раздеваясь, а для мужчины, которого я полюбила, это была такая же ночь, как и любая другая… Разница была лишь в том, что теперь он женат. Первое время Евгениуш еще, может, и испытывал страстное желание по отношению к невесте, но теперь, когда она уже принадлежала ему, ей следовало, черт подери, поскорее приспособиться к привычному для него распорядку жизни. И никаких перемен в этом он не хотел…

Я нырнула под пуховое покрывало в гигантскую кровать, стоявшую в алькове, который занимал заднюю часть комнаты Евгениуша, и ждала его, дрожа под одеялом в мрачной полутьме. Когда он наконец тоже оказался в кровати, то спросил:

— Тебе свет немного оставить?

Я не знала, что сказать, потом пробормотала:

— Как хочешь…

На меня упал кружок света от лампы. Евгениуш опустил полог алькова и неторопливо стянул с меня ночную рубашку через голову. Я было хотела погладить его лицо, но он ничем не выразил желания поощрить хотя бы малейшее проявление близости. Я же опасалась, что мое поведение будет сочтено слишком развязным… Он внимательно оглядел мое тело, будто врач в клинике, а затем произнес тоном профессора: «Ну что ж, все очень красиво, как я и предполагал» — и сам окончательно разделся, сняв с себя пижаму.

Я почувствовала себя настолько чужой ему, что мне было стыдно смотреть на обнаженное тело своего мужа — голого незнакомца… Я думала, что повторится удивительно сладостная боль, которая ошеломила меня тогда, при нашем поцелуе, однако вместо этого он обрушился на меня неистово, с напором, видимо думая, что это и есть проявление страсти. В испытанной мною боли не оказалось ни грамма сладостности, и боль эта стала самым сильным чувством, какое я испытала в ту ночь, не говоря уже об отвращении.

Удовлетворив свою потребность, он отвалился от меня, тут же впав в глубокий сон, а я так и лежала в кровати, недвижно, пока в окнах не забрезжил утренний свет. Он не слышал мои сдавленные рыдания. Неужели есть только это… и больше ничего? Я поглядела на мужа. Он был очень красив, даже во сне, но его красота более не привлекала меня, никак не волновала. Мне не хотелось прикасаться к нему, и я оставалась на своей половине кровати. Внезапно я услышала собственный голос, который повторял: «А где же радость, о боже, где же радость?» В последующие недели Евгениуш часто отлучался в Варшаву. Он не брал меня с собой, отговариваясь тем, что мое место дома. Однако этот самый «дом» вовсе не был моим. Я не могла пригласить никого из своих друзей. Это не понравилось бы Людмиле, которая все еще не собиралась делиться хотя бы частью своих обязанностей. Стоило мне пожаловаться на это Евгениушу, он тут же раздраженно заявил, что никто и не ожидает от меня, чтобы я занималась домашними делами. Тогда я попросила объяснить, что же в таком случае от меня ожидается? «Быть моей женой», — ответил он.

Как это понимать? В этом доме у меня не было роли такой жены, которая бы заботилась о нем. Если ему что-то требовалось, он обращался к Людмиле. В обществе я не была для него такой женой, которая помогла бы ему развивать карьеру. Если ему что-то было нужно в этом отношении, он обращался к другой сестре — Ирене. В постели я не была такой женой, которая могла бы разделить с ним счастье супружеской близости. Я была всего лишь объектом его бешеной страсти. В результате я ничего не могла изменить…

В Сосновце мне было невозможно как-нибудь устроить свою жизнь помимо Евгениуша. Этот провинциальный городок находился в сонном захолустье на границе с принадлежавшей Германии Силезией. Местные жители вели себя сдержанно и уважительно. В первую очередь они видели во мне графиню Домбскую и кинозвезду, а вовсе не то, что было на самом деле, что я — недавно вышедшая замуж молодая женщина, которая хотела найти свое место в их обществе.

В общем, я проводила время в полном одиночестве в этой холодной квартире, пытаясь скомпенсировать неудовлетворенность такой жизнью тем, что читала все книги, какие только попадались мне на глаза. Когда Евгениуш приходил домой, наши разговоры сводились исключительно к темам, касавшихся его карьеры, причем в этот дом не пускали никого, кто не считал бы карьеру важнее всего на свете. Клан Домбских собирался в доме каждый вечер, чтобы обсуждать перспективы относительно будущего Евгениуша. Даже муж Ирены вел себя так, будто его единственное предназначение в этом мире сводилось к необходимости принимать участие в блистательном развитии карьеры шурина. Евгениуш, нельзя не признать, несомненно был весьма многообещающим молодым человеком, однако в то же время невозможно не отметить, что никто из них, моих новых родственников, казалось, не понимал, что за пределами границ этого городка существует огромный мир, который как раз сейчас переживает бурные потрясения. И если я пыталась перевести разговор на темы, связанные с искусством или мировой политикой, меня тут же резко обрывали, высокомерно замечая: «О, наша Пола слишком многое повидала всякого-разного по всему миру, чтобы заинтересоваться нашими скучными, никчемными разговорами…»

И вот однажды, выйдя из помещения, где работал Евгениуш, я увидела, как из вагона берлинского поезда на платформу спускается знакомая фигура. Я не поверила своим глазам, даже когда помчалась к этому человеку и бросилась в его объятия с криком:

— Эрнст! Эрнст!

Любич внимательно оглядел меня.

— Что-то ты слишком похудела, — сказал он, однако, взглянув на меня «в кадре» (то есть сложив большие и указательные пальцы рук, будто это видоискатель кинокамеры), добавил: — Но на экране это будет интересно выглядеть!

Я рассмеялась.

— Ну вот, я приехал, чтобы увезти тебя в Берлин, — сказал он. — У тебя ведь контракт с УФА, ты не забыла? Надо поговорить. Пошли к тебе.

— Нет-нет, не туда, — вырвалось у меня. Я взяла его под руку и отвела в станционный буфет. Мы сели в отдельный кабинет, и я засыпала его вопросами про всех наших общих друзей.

— Ну, будет уже, — сказал он спустя некоторое время, затем пристально поглядел на меня и, нежно взяв за руку, проницательно заметил: — Пола, детка моя, ты ведь несчастлива, правда?

Впервые за несколько месяцев кто-то проявил ко мне заботу, пожалел, и вот результат — я не сдержала слез. В промежутках между рыданиями поведала ему грустную историю своего замужества. Он погладил меня по руке, что-то сочувственно пробормотал.

— Спасибо тебе, Эрни, что выслушал меня. Мне теперь даже на душе легче стало, когда поделилась с тобой. Больше ведь не с кем.

— Возвращайся в Берлин, — сказал он. — Ты нам нужна, Пола. Мы тебя любим. Это тебе пойдет на пользу. Ты же сама знаешь, насколько тебе лучше, когда ты работаешь.

Он вновь зажег сигару, которая было потухла, пока я изливала ему свои признания.

— Банки сейчас занялись рефинансированием киностудии УФА, — заметил он. — А знаешь ли ты, Пола, что наша «Кармен» получила самый большой успех во всей истории немецкого кино?

— Откуда я могу знать? Я и думать перестала обо всем этом.

— Да, еще, ты будешь иметь весьма приличный доход благодаря своей доле в «Рабе страстей». Эта лента так хорошо пошла, что сейчас поговаривают, не стоит ли снова начать снимать двухчастные фильмы.

Мы рассмеялись. Я непроизвольно посмотрела в сторону немецкой границы. Со дня своего замужества прошло уже почти восемь месяцев, и все это время, пока мне было здесь так тоскливо, по ту стороны линии границы я была богата, знаменита и любима. Эрнст вновь заговорил серьезным тоном:

— Как же можно, чтобы такая актриса, как ты, погибала в этой дыре! Возвращайся, Пола! Утром, с первым поездом. Поедем вместе. Помнишь все наши планы?

— Но я не могу просто взять и уехать. Я же замужем.

Любич лишь пренебрежительно отмахнулся, как будто перечеркивая все, убирая Евгениуша из рассмотрения.

— Тебе-то нет разницы, дорогой мой, — сказала я, — а я-то — его жена, значит, обязана получить его разрешение. Без этого я никуда не поеду.

Любич нетерпеливо вздохнул:

— Прекрасно! Мне пойти с тобой, чтобы помочь делу?

Я лишь улыбнулась:

— Ты?! Да «помочь делу» в этой ситуации?! Да с твоим чувством такта?! Вряд ли. Нет-нет. Если говорить серьезно, мне нужно все сделать самой.

Любич понимающе кивнул.

— Ладно. Где тут у вас гостиница? В этой дыре есть вообще хоть какая-то гостиница?

Ну, ясное дело, Любич ведь — космополит до мозга костей, а значит, любой город с населением меньше миллиона уже недостоин его внимания…

Вечером того же дня, после ужина, я сказала Евгениушу, что хотела бы с ним кое что обсудить. Поскольку Людмила не уходила из комнаты, я резко бросила ей:

— Оставь нас одних!

Сыграв жалкую пародию на оскорбленное достоинство, она ушла, причем немало взбешенная.

— Надо ли так? — спросил меня муж.

— Надо! — воскликнула я и тут же рассказала ему обо всем, что случилось за день.

— Но если ты, конечно, не хочешь меня отпускать… — добавила я.

Отчасти я надеялась, что он будет возражать, угроза потерять меня испугает его и это позволит изменить наши отношения, но он лишь сказал:

— Я конечно же не буду мешать тебе…

— Евгениуш, пожалуйста, скажи мне просто: да или нет?

В ответ — ни звука, никакого протеста. Я была потрясена.

— На данном этапе моей карьеры, — пояснил он наконец, — знаменитая жена может стать ценным фактором. Кроме того, разумеется, появятся деньги. У меня, например, нет средств, чтобы приобрести для тебя квартиру в Варшаве, а тебе обязательно нужно иметь там свой угол, что-то достойное, где можно принимать гостей. Ты же, в конце концов, настоящая звезда, знаменитость!

Я очень хорошо понимала, что весь этот разговор насчет «своего угла» в польской столице он завел не ради того, чтобы я принимала там гостей… Впрочем, если бы это потребовалось как плата за мой отъезд, я бы пошла и на это. Я даже не стала напоминать ему, что по приезде в Варшаву я всегда останавливаюсь у мамы.

На следующее утро я уехала в Берлин. Ночью Евгениуш занимался со мной любовью, а утром даже не проснулся, чтобы попрощаться. Пожалуй, это даже лучше. Провожала меня лишь Людмила, она была невероятно весела, желала мне всего самого лучшего и не переставала уверять меня, что будет всячески заботиться о моем муже. Я вдруг сообразила, что хотя и относилась к ней как к ребенку, а ведь ей было всего на пять лет меньше, чем мне. На самом деле я пыталась вести борьбу с волевой женщиной, используя при этом лишь самые простые приемы, которыми обычно пытаются справиться с непослушным ребенком…

Германия, куда я вернулась, все еще страдала от беспорядков и внутреннего кризиса. Правительство страны находилось в состоянии шока из-за жестких условий Версальского договора, и на него со всех сторон велась атака, то и дело вспыхивали мелкие мятежи. Коммунисты предпринимали отчаянные попытки взять власть в свои руки, и это — пусть в конце концов они не добились успеха — сильно повлияло на возникновение атмосферы страха и неуверенности в завтрашнем дне, которая воцарилась в новой, Веймарской республике, сразу же столкнувшейся с огромными проблемами.

За время моего отсутствия правым удалось добиться ряда успехов, организовав Капповский путч. Капп[95] был лидером группы военных из старой прусской гвардии, которые отказывались признавать поражение в войне. Их обуревало неуемное желание восстановить национальную гордость страны и стать овеянными не меньшей славой, чем у Бисмарка или Фридриха Великого. Эта романтическая истерия производила сильное впечатление на многих — всех, кто жаждал иметь предмет поклонения и кто хотел верить в лучшее. Путчистам удалось даже заставить правительство на некоторое время бежать из Берлина в Саксонию, в Дрезден. Спасло ситуацию лишь вмешательство рабочих, которые единодушно отозвались на призыв ко всеобщей забастовке. Когда коалиция умеренных левых политиков и центристов высказалась за провозглашение Веймарской республики, правые путчисты пошли на попятный, и в результате этому бедняге, взбесившемуся старику Каппу, пришлось расплачиваться за все в одиночку[96].

Может возникнуть вопрос: каково было жителям Берлина в это тревожное, беспокойное время, что они делали? Ну как же, они, разумеется, пели, танцевали, охотно и с невероятным рвением наслаждались всеми нюансами отклонений от обычного поведения… Тогда вовсю рекламировали Париж как столицу той безумной послевоенной поры, где возникли и расцвели так называемые бурные, или ревущие, двадцатые! Однако именно в Берлин приезжали тонкие ценители и знатоки полной жизненной раскрепощенности, поскольку здесь можно было кутить и бражничать ночи напролет, отсыпаясь днем и не обращая никакого внимания на будничные невзгоды простых людей, которые всячески старались не умереть с голоду, кое-как сводя концы с концами. Когда наступала ночь, город сиял тысячами огней и говорил на всех языках, а с рассветом, когда солнечные лучи озаряли сплошное убожество жизни, звучал один-единственный голос — голос нищих, стоявших на всех углах.

Я не принадлежала ни к миру дня, ни к миру ночи, а находилась где-то посередине, причем меня приводили в недоумение оба этих мира. Я считалась самой успешной из женщин, мне завидовали, я стала идолом для огромных масс зрителей. Газеты, писавшие про меня изо дня в день, пели мне дифирамбы, называли Королевой экрана. Пауль Давидзон разорвал со мною прежний договор и заключил новый, согласно которому я получала очень большие гонорары, так много денег, что я сомневалась, возможно ли такое вообще… Я была богата, молода, знаменита, но в глубине души чувствовала себя точь-в-точь как любой из этих нищих на улицах. Я оказалась неспособной что-либо поделать со своим неудачным замужеством и мечтала лишь о том, чтобы вернуться к актерской работе. У меня возникло ощущение, что быть актрисой — это единственное, в чем я не могла потерпеть неудачу.

Мой следующий фильм должен был позволить мне сыграть одну из тех ролей, о какой мечтает любая актриса — Камелии[97]. Меня разочаровывало лишь то, что Любич работал над другим фильмом, поэтому не мог быть моим режиссером. Но он успокаивал меня: на тот момент, говорил он, это могло быть только к лучшему. «Пола, — сказал Любич, — это даже хорошо, что наши имена не будут упоминаться вместе и мы будем работать порознь. Мы с тобой уже сняли три успешных фильма. Сейчас, пожалуй, настал момент показать, на что каждый из нас способен сам по себе».

Что до меня, то я никак не могла заставить себя вернуться в Шарлоттенбург из-за множества неприятных воспоминаний. После путча я сняла апартаменты в отеле «Эспланада»[98], там была комната и для моей верной Лены. Гостиница находилась в одном из самых фешенебельных районов города, на улице Бельвюштрассе, которая вела от людной площади Потсдамер-плац к замечательному парку Тиргартен, окруженному элегантными виллами и величественными дворцами, где обитали представители самых известных аристократических и промышленных семейств.

В первые недели после возвращения в Берлин я почти ни с кем не встречалась, лишь неторопливо прогуливалась по розарию в Тиргартене или неспешно, с книгой в руках, принимала второй завтрак в кафе неподалеку от зоологического сада. Такое одинокое существование идеально устраивало меня. Мои нервы в последние месяцы были до предела напряжены, и мне требовалось побыть одной, чтобы обрести чувство душевного равновесия.

Поначалу я отказывалась от приглашений, которые присылали мне друзья, однако настал момент, когда это уже стало невозможным: многие смертельно обиделись бы на меня. Первый осторожный выход в свет привел к завершению моего тотального одиночества. Я отправилась с несколькими друзьями на вечеринку с чаем и танцами, и там меня познакомили с остроумной и талантливой Паолой Лёбель, которая впоследствии, на протяжении несколько лет, стала моей секретаршей и верным другом.

Когда мы встретились, Паоле было уже за сорок. Она происходила из интеллигентной еврейской семьи и, родившись в Салониках, бегло говорила на нескольких языках. Именно она первая стала давать мне уроки английского языка, но что гораздо важнее — она терпеливо помогала мне вновь раскрыться, вспомнить, что это такое — быть молодой. Подобно Любичу, Паола обладала прекрасным чувством юмора и была способна увидеть смешное практически в любой жизненной ситуации. Мы обожали играть в теннис, и, когда соревнования стали проводить в Груневальдском лесу, в окрестностях Берлина, она пригласила меня отправиться туда в компании своего брата Генри и его жены. Мы особенно болели за одного молодого приятеля Лёбелей, его звали Отто. Один из лучших теннисистов, он двигался с изяществом балетного танцовщика и грациозностью замечательного атлета.

Отто любил танцевать и стал все время приглашать меня на танцы. Поначалу я отказывалась. Пусть мое супружество и оказалось неудачным, я все же твердо решила никак его не компрометировать. И только когда Паола собрала однажды большую группу желающих потанцевать, я, вопреки собственным намерениям, согласилась пойти с ними. Но мы с Отто никогда не бывали достаточно долго в полном одиночестве, чтобы наша дружба превратилась из платонической в нечто иное.

Берлинская ночная жизнь тогда была просто фееричной, и еще до того, как Эрнест Хемингуэй и Ф. Скотт Фицджеральд на весь мир прославили «потерянное поколение», в этом городе главным намерением для всех стало стремление потеряться и потерять счет дням. Джазовая музыка уже входила в моду и пользовалась огромным успехом в небольших стильных клубах. Я обожала ее восхитительные, будоражащие душу и тело синкопы, а еще мне страшно нравились новые танцы, которые попадали в Европу через океан, из Америки. Через некоторое время мы почти каждый вечер отправлялись куда-нибудь, чтобы покутить и развлечься. Шампанское буквально лилось рекой, а веселый смех стал нашей философией жизни. Отто и Паола помогли мне с помощью вполне невинных забав залечить душевные раны, появившиеся у меня в предыдущие месяцы. Впервые в жизни я в одной компании со своими сверстниками могла веселиться так, как это бывает в молодости. Но когда поздно ночью, после возвращения домой, я оставалась одна, мне так сильно хотелось, чтобы все-таки именно Евгениуш научил меня, что значит быть молодым. Впрочем, он и не мог научить меня тому, о чем сам не имел ни малейшего представления.

Когда начались съемки «Камелии», я уже была готова к работе. Ночная жизнь выполнила свою задачу. Смесь необузданного веселья и ощущения утраты, все то, что заполняло мою жизнь в предшествующие несколько недель, позволила мне сделать неординарные, нужные выводы относительно образа героини, который мне предстояло воплотить. Тем более что обреченная на смерть Маргарита Готье была больна туберкулезом и наверняка чувствовала бы себя в Берлине начала двадцатых годов как рыба в воде. Мои похождения по ночному Берлину с теми, кто поменял день на ночь, дали мне полезный и приятный опыт, однако теперь, когда началась работа, я больше не участвовала в этих вечеринках.

Как раз когда мы завершили съемки фильма, мне позвонил Лопек из Варшавы. Он сказал, чтобы я немедленно приехала, однако, как я ни настаивала, не стал ничего объяснять по телефону. По приезде в Варшаву я увидела, что мама, одетая вся в черное, сидит в одиночестве у себя в комнате. Я мгновенно поняла, что случилось.

— Почему вы ничего мне не сказали? — спросила я. — Как он умер?

— Твой отец умер точно так же, как и жил: он сражался на войне, которая не была его войной. Он был в чине полковника польской армии и погиб во время наступления на большевиков. Мне сообщили, что он умер геройской смертью.

Действительно, только недавно поляки одержали серьезную победу. Польские войска отразили наступление вторгнувшихся из России армий и сумели отогнать их до самого Киева[99].

Пока я была в Варшаве, приехал Евгениуш, чтобы засвидетельствовать свое почтение моей матери, с кем у него всегда были самые лучшие отношения. Его перевели в Варшаву, в генеральный штаб польских армий. У нас выдалось несколько минут, чтобы побыть наедине, и я спросила, что он собирается делать в связи с нашей ситуацией, поскольку с каждым днем она становилась все более невыносимой. Изумленно взглянув на меня, он сказал:

— А в чем дело? Ничего я не собираюсь делать. Да и вообще не понимаю: а что у нас с тобой не так?

— Но какой же это брак? Я даже не знаю, существовал ли он когда-либо.

— Брак — это то, что освящено церковью, — ответил он безразличным тоном.

— Мы могли бы подать на развод.

— Католическая церковь не признает развода, его невозможно добиться. Гражданский развод… — об этом не может быть и речи.

— Хорошо, давай тогда попытаемся аннулировать наш брак, — взмолилась я.

— У нас для этого нет оснований. Кроме того, мне следует думать о своей карьере.

— Евгениуш, как же нам быть?

— Живи своей жизнью, а я буду жить своей. Лишь прошу тебя проявлять уважение ко мне так же, как это делаю я. Веди себя благоразумно.

Я уставилась на него, ужаснувшись услышанному. Даже не могла поверить, что он сказал все это на самом деле.

— Как же так? — удивилась я. — С одной стороны, ты за религию, а с другой — невероятно цинично ее игнорируешь…

Улыбнувшись, он промолвил:

— Ты все-таки совсем еще ребенок. Такие вещи происходят везде и всюду, каждый день. Человек должен прожить свою жизнь как можно лучше.

Я было запротестовала, но он поднял руку, подавая знак, чтобы я смолкла.

— Я все сказал, и это мое последнее слово на эту тему.

Перед отъездом в Берлин я снова принялась умолять маму поехать со мною. Отец умер, и больше ничто не могло удерживать ее в Варшаве. Но она отказалась, сказав, что это я должна вернуться в Польшу и что мое место — быть рядом с мужем. Мне так и не удалось переубедить ее даже после того, как рассказала, какая у меня получилась супружеская жизнь… Она не одобряла моего решения жить отдельно от него, иметь свое жилище. Наш разговор она завершила такими словами: «Научись смирению, покорись Евгениушу. Я была виновата, что порой проявляла ненужную гордость. А вот ты виновна в греховной гордыне!»

У меня никак не получалось объяснить ей, что существует огромная разница между ее отношениями с отцом и моими с Евгениушем. Каждый раз, когда я уезжала из Польши, меня не оставляло чувство, будто я, попав на стремнину, бросаю часть своей жизни на произвол судьбы. И каждый раз, приезжая в Берлин, возникало чувство, что там я совершенно одинока. Но где-то ведь должно было найтись место для меня, такое, где я ощущала бы себя дома.

Положение в Германии становилось все хуже, причем от просто плохого до невозможного, невыносимого, ужасного.

В результате кинозвезды быстро сменили былых аристократов в качестве объектов поклонения. Уже не они, а мы зарабатывали теперь баснословные суммы и жили в роскоши, тогда как члены старинных родов были вынуждены продавать свое имущество, чтобы выжить.

Именно благодаря этому знаменитый берлинский ювелир Карл Марграф[100] получил возможность приобрести коллекцию драгоценностей у самих Гогенцоллернов! А затем он, по какой-то совершенно невероятной причуде судьбы, решил навестить меня, чтобы поговорить о некоторых из них. В самом деле, какие могли быть причины, по которым нельзя было продать носительнице одного из самых известных имен в мире кино что-то, что прежде принадлежало одному из самых известных семейств страны? В ту пору это было в природе вещей… У меня же как раз в тот период возникла невероятно сильная тяга к роскоши и драгоценностям. Впрочем, не столько потому, что это красиво, сколько по причине подлинной стоимости этих вещей. Курс обмена валют мог изменяться как угодно, правительства то приходили к власти, то теряли ее, а рынок драгоценностей существовал всегда! В ту пору бриллианты давали гораздо больше гарантий, чем счет в банке. И я купила у этого ювелира невероятно красивый браслет с изумрудом 150 карат в оправе из бриллиантов, кольцо с бриллиантом в 30 карат, изумительный жемчуг, серьги, клипсы и даже бриллиантовую диадему, хотя и подумала, что мне вообще никогда не представится случая носить ее. Я была убеждена, что только у особ королевской крови, а вовсе не у королев кинематографа, возникают поводы надевать подобное украшение.

Письма от Евгениуша приходили нечасто. В них никогда не было ни ласкового слова, ни даже малейшего намека на желание увидеться. Это были просто текущие сведения о том, как развивается его карьера — такое порой пишут для бюллетеня, который издает университет и распространяет среди своих бывших студентов.

Однажды вечером, когда я возвращалась домой в свой отель «Эспланада» с киностудии после утомительного дня (мы весь день занимались примерками и подгонкой по фигуре костюма для моей следующей роли в кинофильме «Сапфо»[101]), меня вдруг кто-то громко окликнул, причем голос раздался с другого конца гостиничного вестибюля. Оказалось, что это был Август Тиссен, всем известный бонвиван и прожигатель жизни, отпрыск одного из самых крупных промышленников Германии[102]. Мы уже с ним несколько раз виделись, и я всегда воспринимала его как своего весьма забавного знакомого. Рядом с ним в этот день стоял очень высокий блондин, обладатель классического профиля такой красоты, что он мог стать живым воплощением Петрония, героя романа Quo Vadis?[103]. С этой первой встречи он, Вольфганг Георг Шлебер[104], навсегда стал для меня «Петронием»… Пожалуй, я тогда в очередной раз по-девически создала романтический образ мужчины, воспринимая его таким, каким он в действительности не был: идеальным, практически невозможным в реальной жизни. Но я почему-то поняла с первого момента, что пусть это и будет нелегко, однако именно он сможет сделать меня счастливой. Я даже испугалась собственной уверенности, так как больше не доверяла самой себе, поскольку уже совершила в недавнем прошлом ужасную ошибку. Тут он посмотрел на меня, и я увидела в его темносиних глазах отражение своих собственных чувств.

Тут все не так, как с Евгениушем. Тут не пылкая девическая влюбленность, не безрассудное увлечение, нет, в тот день я впервые, взглянув на мужчину, ощутила себя женщиной и желала любой ценой оказаться в его объятиях, несмотря ни на что. Я жаждала, чтобы он физически был близок со мною. Уверенная, что это мое желание стало слишком заметным, я вдруг густо покраснела. Он мягко, тепло улыбнулся, что меня успокоило, поскольку я поняла: этот человек не боится проявлять свои эмоции.

Я мгновенно согласилась отобедать с ними в Пальмовом зале гостиницы. Там негромко играл струнный ансамбль, само помещение было довольно элегантным, именно таким, какое мог бы выбрать Петроний. Более экстравагантные увеселения в этом городе были явно не для него. Он не считал поражение в войне предлогом для оправдания распущенности нравов, нет, для него оно лишь означало, что возникла возможность для конструктивного переустройства общества, восстановления страны.

Происходившее с нами обоими было столь мгновенным и всеохватывающим, что Август Тиссен не мог не почувствовать это. Как только обед завершился, он тактично откланялся, сказав, что у него с кем-то назначено свидание. Когда мы остались одни, Петроний прямо-таки пронзил меня своим взглядом, и я всем телом ощутила: нет во мне ничего, ни одного потаенного уголка, о котором бы он еще не ведал. Он чуть слышно произнес:

— Надо ли мне что-нибудь говорить тебе?

— Нет, — прошептала я в ответ.

Мы сидели молча, словно запоминая каждый миг этого вечера, отмечая каждую, связанную с ним мельчайшую деталь. Так прошло несколько часов, и вечер завершился, как только отзвучала последняя песня. Пока мы двигались под медленно угасавшими лампами гостиной, полусонные официанты уже начали водружать стулья на столы. У лифта он спросил меня:

— К тебе можно?

Я ожидала, что он это спросит, и хотела всего этого, однако вдруг смутилась и несколько испугалась. Кто он вообще, помимо того, что для меня он — Петроний? Все в моем воспитании и в моей предыстории возмутилось против подобной, поспешной вольности. Он понял это, слегка улыбнулся и сказал:

— Неважно. Еще не время… Позволь мне начать ухаживать за тобой. Позволь сказать все те слова, которые мы еще не произнесли. Завтра вечером, например, это не будет слишком поспешным? Я заеду за тобой в восемь.

И вот наступил прелестный благоуханный вечер ранним летом. Мы держались за руки, сидя на заднем сиденье его автомобиля, пока шофер вез нас за город, к озеру Ванзее. Мы оба молчали, и это было приятно. Мысли наши — естественны, а слова — излишни.

Терраса «Шведского павильона»[105] доходила до самой воды. Огоньки подмигивали с поверхности озера, как будто мириада светлячков, попавших в огромную банку. Мы сидели, потягивая вино и прислушиваясь к далеким звукам «Серенады» Тозелли[106], которую оркестр играл внутри ресторана. Он заключил меня в свои объятия, и наши губы слились, наконец, в долгом, все не кончавшемся поцелуе. Время скользило сквозь нас без малейшего усилия — точь-в-точь как облака, заслонявшие ненадолго яркую луну. Я не испытывала сомнений, не думала, правильно ли я поступаю, хорошо это или плохо, я знала лишь одно — так надо!

— Ну вот, наконец-то. Понимаешь, ведь ты самая недоступная женщина в Берлине, — сказал он.

— Почему ты так думаешь? — изумилась я.

— О, если б ты только знала, как давно я пытался с тобой встретиться. Еще когда в кинотеатрах показывали «Сумуруна». Я без конца таскал в кино своих друзей, видел все твои фильмы, а ведь я вообще-то терпеть не могу кино.

Я упрашивал наших с тобой общих друзей познакомить нас, но они почему-то отказались это сделать…

— Да как они посмели! — рассмеялась я, подтрунивая над ним.

— Они утверждали, что ты девушка не в моем вкусе. Как будто они лучше меня знают, какие девушки в моем вкусе…

— Но отчего так?

Он ответил игриво:

— Это все из-за моих прошлых грехов. У меня очень плохая репутация. — Тут он посерьезнел. — Тебе про меня еще много всякого расскажут. Что ж, я был близок со многими женщинами, слишком многими, но плохо знал их. Наверное, они меня не слишком интересовали, а тебя я хочу узнать как можно лучше. Все-все хочу знать. Вот и вся разница.

Я на миг отвернулась от него, но все же вымолвила:

— Для меня это трудно. Не буду скрывать от тебя — я замужем. О, мой муж великодушно разрешил мне вести собственную жизнь, но он не понимает одного: моя жизнь не принадлежит ему, поэтому он не может ею распоряжаться. Лишь я сама должна дать себе подобное разрешение. А вот не уверена, что смогу.

— Что ж, я знаю тебя дольше, чем твой муж, и всегда тебя любил. Я всегда внутренне представлял себе, какой должна быть женщина, которую я полюблю по-настоящему, и с первого момента нашей встречи я понял — это ты.

Я недоверчиво улыбнулась. Слова его были прекрасны, однако он человек от мира сего, слишком практичный, приземленный, чтобы произносить их. Поэтому я с легкой иронией произнесла:

— А-а, началось ухаживание…

Он рассердился:

— Если не веришь мне, так и скажи! А поддразнивать меня ни к чему…

Я воскликнула, беря его за руку:

— Что ты! Я хочу верить тебе. Правда хочу. Правда! О, Георг, помоги мне.

Он смягчился.

— Дорогая моя, мне пора уже понять, как сильно ты страдала.

Не бойся собственных чувств. Доверься мне.

Позже он повез меня на озеро Хафель, где была пришвартована его «лодка». Это оказалась яхта, большая, роскошно оборудованная. При виде моего изумления он вымолвил с улыбкой:

— Ну да, я богат…

И пристально посмотрев мне прямо в глаза, произнес:

— Но я и очень беден. Все зависит от твоего милосердия, чтобы я смог выжить.

Он прижал меня к своей груди, шепча снова и снова:

— Я люблю тебя… люблю…

По дороге назад, в Берлин, он сказал:

— Завтра утром уеду в Дрезден, по делам. На две недели. Надеюсь, это не слишком долго, чтобы породить у тебя дурные предчувствия. Когда вернусь, все время посвящу тебе, и ты не пожалеешь ни о чем, что у нас будет.

Петроний оставил распоряжение, чтобы во время его отсутствия мне каждый день доставляли цветы, а по вечерам звонил из Дрездена, говорил о любви. Я могла постоянно пользоваться его лимузином с шофером. Если судить по тому, сколько раз мне звонил Август Тиссен, приглашая на ужин, ему было явно поручено делать все, чтобы я не чувствовала себя одинокой. Что ж, вряд ли нашелся бы более доброжелательный защитник интересов Петрония. Тиссен поведал мне о нем все, что тот сам мне еще не рассказал.

Вольфганга Георга Шлебера, миллионера из Саксонии, отличал невероятный ум и особая утонченность. Многие женщины желали выйти замуж за этого богача, однако он все никак не мог найти ту, с кем хотел бы разделить жизнь. Несмотря на все трудности послевоенного периода, ему удалось сделать свои огромные текстильные предприятия процветающими, этому способствовала его предпринимательская хватка. Георг был из тех, кто умел и заниматься делами, и развлекаться, однако благодаря здравому смыслу одно не противоречило другому и все происходило в свое время. Мое любопытство лишь разгоралось, и желание узнать о нем еще больше стало безграничным. И чем подробнее были детали, тем больше мне хотелось их прояснить. Тиссена это немало забавляло. Он то и дело качал головой, повторяя: «Подумать только. Чтобы вы двое… Из всех возможных вариантов… вот никогда бы не подумал, что именно тут все может получиться!»

В тот вечер, когда Петроний вернулся из Дрездена, я заказала ужин в свой номер и отпустила Лену до утра. Едва он вошел, как мы бросились в объятия друг другу. Время разлуки не прошло даром, наша любовь лишь усилилась. Нам так много нужно было рассказать друг другу, и мы с первой минуты принялись говорить одновременно. Мы столько смеялись. Удовольствие от общения друг с другом было столь велико, что еда так и осталась нетронутой. Наше соитие не ограничивалось страстью, мы оба испытывали радость, чувство блаженства. Все было до того чудесно, что у нас захватывало дух. Он сказал мне, что прежде не испытывал ничего подобного ни с кем, и я поверила его словам. Он понял, что перед ним неудовлетворенная, терзающаяся этим молодая женщина, и он смог продемонстрировать, как можно радоваться счастью, как можно дарить любовь и принимать ее от другого.

Пола Негри, 1910-е годы

С точки зрения церкви все это считается смертным грехом, а вот с точки зрения Бога такое должно быть нормальным и праведным. Ведь для Него не могло быть иного смысла в том, зачем Он создал Петрония и меня, а затем свел и познакомил нас.

Эти первые месяцы нашей любви стали самым чудесным временем в моей жизни. Каждый момент, который нам удавалось провести вместе, был для нас драгоценным. Петроний приезжал ко мне на киностудию во время перерыва на ланч, и всякий раз мы отправлялись куда-нибудь на природу. Долгими летними вечерами мы уезжали подальше за город, в какую-нибудь гостиницу, где были совершенно одни. Я помню каждую из них и даже сегодня могла бы разыскать их все, чтобы сказать: «Вот здесь я была счастлива! А еще вон там, и там, и там…» Петроний открыл для меня множество новых миров, давая разнообразную пищу для ума. Он был терпеливым и мудрым, компетентным учителем. Я, например, всегда любила музыку, но скорее инстинктивно. Единственное, что я по-настоящему понимала в музыке, — это как проиллюстрировать ее хореографически. Петроний же научил меня понимать технические и эстетические нюансы музыкальных произведений так, чтобы получать от этого наслаждение. Если большинство наших друзей без конца ходили на джазовые концерты, то мы почти каждый вечер отправлялись в берлинскую филармонию, а после анализировали услышанное, обсуждали тонкости звучания, оркестровки, говорили о том, сколь велика роль дирижера при создании новых интерпретаций для любого произведения. Благодаря этому я начала по-новому понимать произведения Бетховена, Баха, Моцарта, как будто впервые слышала то, что в них было изначально заложено.

Петроний был не знаком с Рихардом Штраусом, поэтому, когда мы побывали на концерте, где тот дирижировал музыкальными отрывками из своей оперы «Кавалер розы», я договорилась, что после этого мы поужинаем с маэстро. Я сидела рядом с ними, слушала, как они разговаривают друг с другом, и меня переполняла гордость. Поначалу Штраус отнесся к Петронию с явным снисхождением, но в конце концов проявил уважиние ко всему, что он говорил. Ведь Петроний был способен умно и толково обсуждать музыку этого великого композитора, причем на уровне техники исполнения. Он даже отметил, в каком месте в этот вечер была совершена ошибка… Штраус тут же пришел в невероятное изумление: «Как вы это поняли? Я ведь из-за этого прямо посреди концерта чуть было не швырнул дирижерскую палочку в первую скрипку! Но все же взял себя в руки… выждал, пока не доиграли до конца, и тут уже швырнул!»

Однако не стоит думать, будто в наших отношениях Петроний выполнял роль педагога. Когда он обучал меня чему-то новому, это делалось с любовью, а когда я усваивала сказанное, это также происходило с любовью. Он обожал саму возможность научить меня всему на свете — и как водить машину, и как правильно есть артишок. (Я не только никогда не ела этот странный овощ, но даже не видела его ни разу в жизни, пока он не заказал его как-то раз в ресторане.)

К моей славе и достигнутым успехам Петроний не относился болезненно, наоборот, он очень гордился этим. Его радовало, что, когда мы с ним бывали в обществе, многие смотрели на меня с обожанием, оказывали различные знаки внимания. А когда я, наконец, стала разбираться, какие вина к каким блюдам следует заказывать в ресторане, его чувство гордости от моих успехов было, пожалуй, ничуть не меньше, чем его любовь ко мне… Каждое мое новое достижение делало меня все ближе к его представлению о том, какой должна быть идеальная женщина, подходящая для него.

Наши невероятно счастливые отношения не обходились, конечно, без каких-либо бурных объяснений. Когда киногруппа, работавшая над фильмом «Сапфо», отправилась в Херингсдорф на берегу Балтийского моря для натурных съемок, Петроний пообещал, что приедет туда и проведет со мною выходные.

Нам уже не нужно было ни от кого таиться. Все мои коллеги знали, что он мой любовник. Мои чувства по отношению к нему были слишком глубоки и очевидны, чтобы заниматься притворством. Работа над этим фильмом была очень трудоемкой, съемки оказались изнурительными для всех нас. К пятнице я уже не могла думать ни о чем, кроме того, что скоро приедет Петроний. Это было бы единственное светлое пятно за всю неделю. Но как раз во время съемки последнего дубля раздался звонок из Берлина: Георг очень извинялся, что никак не сможет повидать меня. Он даже не объяснил, что именно не позволит ему приехать, а я была до того изумлена и обижена, что не задала ему никаких вопросов…

Американская афиша фильма «Сапфо», также известного под названием «Безумная любовь», 1921

Петроний вел себя со мною абсолютно честно. Он не скрывал, с кем из женщин у него были отношения до нашей встречи, впрочем, лучше не рассказывал бы мне все так подробно, мог бы что-то и скрыть. Конечно, я представила себе одну-единственную причину, почему он не смог приехать и провести со мною выходные — значит, нашел кого-то еще… Ревность вызвала у меня неподконтрольный, безрассудный гнев. Я думала обо всем, от чего сама отказалась ради него, и всерьез решила отправиться в Берлин, чтобы там выяснить отношения. Режиссер категорически возражал против моего намерения уехать, но меня ничто не могло остановить. Я прыгнула в свой «мерседес», и мы с Леной на бешеной скорости понеслись в сторону Берлина, хотя расстояние до него было немаленькое. Я что было сил жала на педаль газа, машину то трясло по ухабистой обочине, то по кузову хлестали, царапая его, ветки деревьев, то мы еле-еле одолевали крутые повороты. Я была слишком зла, чтобы где-то остановиться и передохнуть. Наконец, к двум часам ночи мы доехали до гостиницы, где он жил. Я сразу же позвонила в его комнату, снизу, из вестибюля, но телефонистка известила, что его нет в номере. До четырех часов утра я звонила ему каждые полчаса, получая все тот же ответ. Все ясно: наверняка другая… Лена слонялась за мною по вестибюлю, умоляя хотя бы немного передохнуть и выспаться. На самом деле она, конечно, больше всего хотела этого сама. Ведь всю дорогу из Херингсдорфа она сидела в машине, зажмурив глаза от страха и стискивая в руке четки. В конце концов она рухнула в кресло, услышав, к своему ужасу, как я ругаюсь по-польски, притом самыми грязными ругательствами, какие были знакомы мне еще по варшавским трущобам.

Да как он посмел провести ночь с какой-то другой бабой, стоило мне ненадолго пропасть из его поля зрения?! Я вспомнила, конечно, его рассказы, этот чуть ли не хвастливый, самодовольный тон, как у всех тех мужчин, кто много себе позволяет. Вспомнила, как несерьезно он относился к своим прежним любовницам. Неужели он думает, будто и со мною ему удастся обращаться так же бесцеремонно и развязно?! Если в самом деле так, он не только неверен мне, но и просто глуп.

Присев за стол, я мигом настрочила одно из тех посланий, когда пытаешься произвести впечатление, будто тебе уже все безразлично. Выражаешься резко и язвительно, а на самом деле лишь даешь понять адресату, как ужасно ты разочарована и как тебя все задело. Я написала, что между нами все кончено, что я способна вынести все, кроме предательства. Дав записку Лене, попросила ее подсунуть листок под дверь номера Петрония, а сама легла спать и, как это ни удивительно, крепко уснула. Что ж, в молодости праведный гнев порой действует как лучшее снотворное…

Меня разбудил яростный стук в дверь номера и властный голос Петрония, который требовательно приказывал:

— Впусти меня! Впусти меня!

Лена, подбежав к моей кровати и ломая руки, вопрошала:

— Что же делать? Как быть?

— Пусть стучит! — высокомерно ответила я.

— Но как же соседи на этаже? — воскликнула она.

— А вот пусть кто-нибудь пожалуется, тогда им займется администрация отеля.

В конце концов он удалился, крикнув напоследок, что еще вернется. Я лишь повернулась на другой бок и снова уснула, крайне довольная собой. Но когда кто-то принялся лизать мне лицо, я подскочила от испуга. Улыбавшаяся Лена стояла в дверях комнаты, держа в руках огромный букет красных роз, а на моей груди сидел очаровательный щенок — французский бульдог, который умоляюще глядел мне прямо в глаза. Его кличка была Вольфи, и ему, ставшему моим любимцем, предстояло долгие годы сопровождать меня повсюду.

Я раскрыла открытку, подсунутую под его ошейник. Там было написано: «Любимая, пожалуйста, прости меня и позволь все объяснить».

Хотя я и была уверена, что прощу его рано или поздно, все же решила не капитулировать слишком быстро. Я заставила его добрый час дожидаться моего появления в гостиной, а сама тем временем неторопливо принимала ванну и одевалась. Когда же я наконец появилась перед ним, то выслушала его объяснения с невероятно холодным видом. Он, видите ли, застрял на мальчишнике — холостяцком ужине накануне свадьбы одного знакомого.

— Ужин до четырех утра? — спросила я. — Что же за меню у вас там было?

— Пойми, там же был принц Гогенлоэ[107]… В этих кругах не полагается уходить, пока не уйдет он, а его светлость просидел там почти до пяти утра. Позвони Августу. Он тоже был там и все тебе расскажет как есть.

Я тут же разбудила беднягу Августа, который пытался выспаться после прошедшей бессонной ночи. Он раздраженно подтвердил все, что поведал Петроний, и напоследок сказал: «Ну почему вы не можете ссориться как все нормальные люди? Любовникам полагается ругаться по вечерам!»

Петроний поцеловал меня со словами:

— Между прочим, раз уж речь зашла о холостяцких вечеринках и свадьбах, отчего бы нам не пожениться?

И надел мне на палец кольцо с бриллиантом в двадцать карат.

Я рассмеялась:

— Надо же — и цветы, и щенки, и бриллианты… Сколько дел ты уже переделал за это утро?

Потом вздохнула и попыталась снять кольцо. Он же удержал мои пальцы и закрыл кольцо.

— Нет-нет, оно твое, невзирая ни на что. Твое — и только. Если не для помолвки, тогда ради нашей любви.

Я отодвинулась от него и горестно вымолвила:

— Ничего не получится. Евгениуш отказывается дать согласие на расторжение брака. — Я бросилась в его объятия, прижалась к нему. — Разве нам с тобой нельзя жить так, как прежде? Прошу тебя, дорогой мой. Мы же счастливы. Не нужно ничего менять.

— Ну, так и быть. Пусть все будет по-прежнему, на какое-то время.

— Нет! Ни в коем случае! — воскликнула я. — Никаких ограничений. Это навсегда!

Он грустно покачал головой:

— Понимаешь, Пола, настанет день, когда нам станет мало того, что между нами. Даже когда двое любят друг друга так сильно, без заключения брака не будет твоего «навсегда».

Я хотела крикнуть ему в ответ, что он неправ, однако в душе понимала, что на самом деле его слова справедливы.

Через несколько недель Петронию в очередной раз пришлось уехать по делам. Я каждый вечер слонялась из угла в угол в своем гостиничном номере и без конца жаловалась, как мне его не хватает. В результате Паола, которой вконец надоели мои стоны, уговорила меня пойти на танцы с ее компанией друзей. Я согласилась, посчитав, что это вполне безобидное развлечение.

Когда мы с Отто весело отплясывали в одном из джаз-клубов, там неожиданно появился Петроний. Он вернулся из поездки раньше ожидаемого срока, и Лена рассказала ему, где меня найти. Он был в такой ярости, что, грубо схватив меня, потащил за собой прочь из зала с таким бешенством, что окружающие уставились на нас в полном недоумении. Я расхохоталась:

— Дорогой мой, не стоит ревновать меня к Отто. Он для меня ничего не значит. Если бы тебе нравилось танцевать, я вообще не ходила бы с ним на танцы.

Когда мы вышли на улицу, Петроний сказал:

— Дело вовсе не в Отто, а в том, что ты пришла в подобное заведение. Ты слишком известная, публичная фигура, чтобы бывать тут. Люди же копируют тебя во всем. Если ты приходишь в такой клуб, значит, публично выступаешь в его поддержку.

— Ну и что? Что в этом плохого? Тут люди веселятся, танцуют…

Когда мы сели в машину, он, повернувшись ко мне, объяснил мягким тоном:

— Вот из-за таких заведений, как это, город приходит в упадок.

Я собралась возразить ему, но он остановил меня:

— Нет-нет, дай закончить. К нам сейчас приезжают со всего света кто хочет развлекаться так, как им не позволено у них на родине. Мы, немцы, никак не можем прийти в себя из-за этой войны. Германия вообще не знает сейчас, куда двигаться дальше. Это новое чувство полной раскрепощенности, беспечности — оно нам только вредит. Оно скрывает подспудное насилие, и это до добра не доведет…

Я пообещала, что больше не пойду туда. Он наклонился, поцеловал меня и сказал:

— Но кроме того… ты права. Я в самом деле приревновал тебя. Я торопился к тебе от самого Лондона, а ты пошла на танцы с другим…

Петроний постоянно заботился о моем здоровье. Кто-то из его близких болел раньше туберкулезом, и потому он тоже без конца мне напоминал, что возможен рецидив. В промежутках между съемками Георг увозил меня к себе на родину, в Дрезден, где высоко над городом, на горе, располагалась великолепная туберкулезная лечебница. Он договаривался, чтобы я проводила там несколько недель, отдыхала, приходила в себя, а он в это время занимался делами на принадлежавшей ему текстильной фабрике, которая находилась поблизости.

Ближе к концу моего срока пребывания в лечебнице он стал устраивать небольшие вылазки в город. Тот Дрезден, который я так полюбила, практически весь оказался разрушенным во время бомбардировок во Вторую мировую войну. Этот город на берегах Эльбы славился своим невероятным очарованием, там все дышало культурой, неспроста его называли германской Флоренцией или Флоренцией-на-Эльбе. Мы с Петронием обожали бродить по его колоритным улочкам, заходить в очередной уютный ресторанчик. Город был таким же очаровательным, изящным, как всемирно известный фарфор, который изготавливали в этих местах. Всякий раз мы доходили до великолепной Театральной площади с ее ренессансным оперным театром и павильонами Цвингера, где располагалась картинная галерея с несметными культурными сокровищами. Мы взбегали по ступенькам сбоку от ажурных Коронных ворот, проходили по залам с картинами Корреджо и Карраччи, стремясь попасть в наш любимый зал. Там в своем уединенном великолепии висел величайший шедевр из всех, что имелись здесь, — «Сикстинская мадонна» Рафаэля. Я и сегодня вижу ее, Деву Марию, своим внутренним взором: вознесенная во славу небесную, она смотрит перед собой, словно постигла весь мир, всё на свете. Можете мне не верить, но именно благодаря этой картине я получила азы всестороннего художественного образования. Мы сидели перед нею часами, и он разъяснял мне значение каждого символа, тонкости композиции, нюансы красок. В результате я стала понимать, на что следует обращать внимание, рассматривая любую картину, что делает картину великой или же попросту хорошо написанной. К чему бы в моей жизни ни прикоснулся Петроний, он умел обогатить мое восприятие в любой области.

Вскоре после завершения съемок «Сапфо» меня навестил Любич.

— Пора нам с тобой, Пола, перестать заниматься всякими глупостями, работая раздельно, — сказал он. — Новый фильм надо уже делать вместе.

Придя в полный восторг, я воскликнула:

— Эрнст, балда ты этакая, ты хоть представляешь себе, как я ждала, чтобы ты это предложил?

Он развел руками и спросил:

— Так что же ты мне ничего не говорила?

— Но именно ты заявлял, что мы должны доказать свои возможности, работая с другими.

— Ну да, и теперь мы всё уже доказали, а именно, что наши творческие достижения не слишком велики, когда мы работаем с кем-то другим, а не друг с другом…

Тут я возмутилась:

— А что не так с «Камелией»?

— Да всё так… Просто фильм получился бы лучше, если бы режиссером был я. Ну, ладно, давай снова поработаем вместе. Знаешь, я уже давно раздумываю над идеей снять фильм о жизни мадам Дюбарри[108]. Людовика XV будет играть Яннингс.

Не знаю, дело в моей женской интуиции или я вдруг в тот момент стала ясновидящей, но почему-то, едва Эрнст заговорил об этом проекте, я сразу поняла: это будет моя самая важная работа в кино. Петроний как раз в очередной раз уехал по делам, и я могла полностью отключиться от окружающего мира и сфокусироваться исключительно на Дюбарри. Я не только прочитала все книги о ней, но и изучила все ее изображения, чтобы запомнить ее жесты, манеру держаться, понять, какую одежду она предпочитала — в общем, узнать все, что только удавалось найти при временной дистанции в сто пятьдесят лет. Она была не только самой замечательной женщиной своей эпохи, но и удивительной, непревзойденной красавицей. Когда Вольтер впервые увидел ее, говорят, он заявил: «Оригинал наверняка был создан для богов!»[109] Была достигнута договоренность, что натурные съемки пройдут в Потсдаме, на противоположном берегу озера Хафель[110], если ехать из Берлина. Здесь прусский король Фридрих Великий воздвиг свой замечательный дворец Сан-Суси. Монарх был большой франкофил, и дворец был построен в таком стиле, что сделал его конкурентом Версалю.

Если сегодня, в 1969 году, кто-нибудь соберется снимать фильм в Потсдаме, туда проще всего ехать из Берлина на автомобиле, но за пятьдесят лет до этого все было совсем по-другому. Тогда требовалось перевезти на место съемок не только громоздкое кинооборудование, но и целую, пусть небольшую, армию актеров и технического персонала. Надо было найти подходящие помещения, чтобы разместить гримерные, костюмерные, бутафорию, кинокамеры и осветительные приборы. Впрочем, даже в те годы кино развивалось очень быстро, и многое изменилось всего за несколько лет, с той поры, когда я снималась в варшавском гетто в «Желтом билете»: тогда мы привозили только кинокамеру и начинали снимать… Когда во время натурных съемок сутками находишься вместе с одними и теми же людьми, это может стать серьезным испытанием. К счастью, Петроний пригнал свою яхту к причалу неподалеку от места съемок, так что у меня была возможность хотя бы несколько часов бывать не в обществе коллег, а уединиться с любимым человеком.

Однажды Петроний пригласил своих хороших друзей — лорда и леди Бивербрук — провести уик-энд на его яхте и отдохнуть на природе. Лорд Бивербрук, владелец и издатель крупнейшей сети газет в Англии, был весьма влиятельным лицом. После ланча он отвел меня в сторону и сказал: «Джордж устроил для меня просмотр некоторых ваших фильмов. По-моему, просто позор, что их не показывают в английских кинотеатрах. Когда вернусь домой, постараюсь как-нибудь помочь с этим. Может, что-нибудь и получится».

Я поблагодарила его и даже не смогла сдержать своего восторга от этой идеи. Это стало бы великолепным событием для всех фильмов, снятых в Германии. В ту пору в Англии все еще действовал запрет на показ немецкого кино, но если бы мои фильмы смогли преодолеть его, за ними наверняка последовали бы и другие. «Кармен» уже успешно показывали и во Франции, и в Италии, правда, копии привозили тайком, хотя от датской фирмы Nordisk[111] у них имелось специальное разрешение на прокат. Если бы мы сумели выйти в прокат в Англии, оттуда появилась бы возможность попасть в США, а там уже совершенно грандиозный рынок. Положение на тот момент было попросту смехотворным: мы делали лучшие кинофильмы на европейском континенте, но они попадали в прокат на самый маленький кинорынок… Во всем мире не было тогда кинорежиссера такого уровня, как Эрнст Любич, за исключением лишь Д. У. Гриффита.

Пока шли натурные съемки фильма о Дюбарри, неожиданно сильно похолодало. Мои костюмы были исключительно из легчайшего шелка, поэтому я стала носить фланелевое нижнее белье, лишь бы как-то согреться. Однажды Любич в сердцах задрал мою юбку с криком: «Это что еще за дела?! А ну, быстро надень шелковые подштанники! Неужели ты думаешь, что мадам Дюбарри носила бы такое?» Я конечно же повиновалась, но весь съемочный период ужасно мерзла. Но что бы Эрнст ни говорил, я подозреваю, что у Дюбарри было достаточно ума не ходить в Версале без толстых панталонов в холодную и ветреную погоду.

Все время съемок Эмиль Яннингс только и знал, что без конца жаловался на все на свете… Он терпеть не мог сниматься на натуре, не понимал, для чего понадобился столь длительный календарный план работ под открытым небом. Но больше всего Эмиль ненавидел необходимость наносить и снимать толстый слой грима, который имитировал струпья оспы на лице Людовика XV[112]. Как бы то ни было, Любич терпеливо выносил его брюзжание до самой последней сцены.

Наконец мы вернулись в Берлин, чтобы снимать сцены в павильоне. Едва был отснят эпизод, в котором Эмиль «умирает», как он помчался прочь в артистическую поскорее снять ненавистный, успевший затвердеть грим. Но только он закончил это непростое занятие, как туда пришел Любич и сказал:

— Прости, Эмиль, но я забыл отснять очень важный крупный план твоего лица. Нужен еще один дубль…

Разразившись проклятьями, Яннингс спросил, какой именно дубль нужен.

— Ну как же, сцена в гробу, — сказал Эрнст. — Последнее прощание Дюбарри с тобой… Не понимаю, почему в сценарии его нет…

Эмиль, страшно недовольный, ворча и бранясь последними словами, вынужден был снова загримироваться и вернуться на съемочную площадку, чтобы улечься в гроб. Его накрыли крышкой, в которой имелись отверстия для вентиляции… Любич беззвучно подал сигнал, чтобы все отошли подальше. Примерно пять минут все было тихо, но потом из гроба раздался приглушенный сердитый возглас:

— Какого черта? Что там у вас? Когда начинаем?

Ответа не было, и Эмиль принялся бешено колотить по крышке. Потом он смог сдвинуть ее, но лишь обнаружил, что на съемочной площадке никого нет, и заныл:

— Куда вы все подевались?

Тут уже никто не мог больше сдерживаться и, отчаянно хохоча, все стали вылезать отовсюду, кто куда успел спрятаться. Надо ли говорить, что Яннингс не нашел это смешным. Правда, он вообще не отличался чувством юмора. Он заявил, что отныне не будет ни с кем из нас иметь дела… Но при виде того, как он все больше и больше распалялся от ярости, мы лишь сильнее хохотали.

Что ж, Эмиль сдержал свое слово — до самого дня премьерного показа «Мадам Дюбарри». Его устроили в крупнейшем тогда кинотеатре Европы — «УФА-Паласт» в Берлине. Собственно, это был вообще первый кинопоказ в недавно построенном кинотеатре. Четыре тысячи мест[113] заполнила почтенная публика — служители муз и представители высших слоев общества. Но имелись в зале и стоячие места, у задней стенки. Для нас — Любича, Яннингса и меня — зарезервировали специальную, украшенную цветами ложу. Уже заговорили о том, что этот фильм может ознаменовать начало новой эпохи в кино, поэтому на нашу премьеру съехались представители многих кинокомпаний со всего мира. Атмосфера в зале была особенная, все предвкушали возможность стать свидетелями удивительного зрелища.

Кадр из фильма «Мадам Дюбарри», 1919

Когда фильм закончился, в зале некоторое время царила мертвая тишина. Казалось, Эмиль был даже рад этому… Мы с Любичем нервно переглянулись. Неужели зрителям не понравилось то, что мы считали своим лучшим достижением? И тут грянул гром аплодисментов! Оглушительные овации в нашу честь никак не прекращались, все в зале поднялись с мест и долго аплодировали стоя. Кто-то даже пытался прорваться в нашу ложу. Мы было перепугались, что в порыве безумного энтузиазма нас могут попросту разорвать на клочки…

В конце концов я действительно оказалась у кого-то на плечах, меня носили по залу, а зрители скандировали: «Да здравствует королева Пола!»

Петроний в своем автомобиле ждал меня снаружи, чтобы постараться оградить от толпы, восторг которой уже граничил с истерикой. Когда мы наконец смогли уехать, он сказал с гордостью:

— Ну вот, теперь всем стало ясно то, что я всегда ощущал, моя королева…

— Да, это, может быть, величайший триумф всей моей жизни, — откликнулась я. — И я никогда его не забуду…

Руководство УФА устроило в нашу честь грандиозный прием в невероятно роскошном ночном клубе Palais Heinroth. Когда мы вошли туда, присутствующие снова бурно приветствовали нас, и тут один человек невысокого роста, с грустным выражением лица, с трудом пробрался через толпу к нашему столу. Если бы не его необычный вид — он был весьма щеголевато одет, но при этом выглядел довольно жалко, — я едва ли обратила бы на него внимание.

Его манера держаться и выражать свои эмоции была очень необычной, а кроме того, казалось, что он вот-вот опрокинется: его ступни, обрамленные в элегантные, черные, лакированные туфли с серыми замшевыми гамашами на пуговицах, были миниатюрными, тогда как крупная голова — несоразмерно большая… В общем, Альберт Кауфман, агент американской кинокомпании Famous Players-Lasky[114] в Германии, вскоре представил мне этого человечка: «Познакомься, Пола, это Чарли Чаплин».

Великий Шарло — так называли Чаплина в Европе — ничуть не походил на свой образ в кино. Знаменитых усиков щеточкой вообще нет, волосы уже начали седеть. Единственной привлекательной физической чертой у него были руки, в которых вечно дымила сигарета. Он столь выразительно жестикулировал, что, несмотря на мое крайне слабое знание английского, нам почти не требовался переводчик.

Я с радостью позволила ему монополизировать общение в течение всего вечера нашего кинотриумфа, хотя это и не понравилось Петронию. Отвечая на его вопрос, как именно он создал свой образ бродяги и шута, Чаплин с обезоруживающей прямотой сказал: «О, господин Шлебер, если бы я был таким же рослым красавцем, как вы, мой бродяга просто не появился бы на свет… Понимаете, мне бы тогда вообще не понадобилась маска». Он даже не обратил внимания, что за столом все смолкли, услышав это признание. Чаплину всегда было безразлично, сколь сильно он раскрывался перед другими людьми: главное для него — остаться в центре внимания.

Пола Негри и Чарли Чаплин, 1920-е годы

На следующий день Кауфман пригласил нас на грандиозный ланч, устроенный в честь Чарли в гостинице «Адлон». Там появился и Пауль Давидзон, который прямо-таки сиял от счастья. Еще бы: благодаря успеху нашей премьеры владельцы кинотеатров по всей Европе собирались нарушить существовавший запрет и закупить фильмокопии «Мадам Дюбарри» для показа в своих странах. Это создало прецедент, позволивший изменить в дальнейшем судьбу проката для всех снятых в Германии фильмов.

Чаплин и в этот раз сконцентрировал все свое внимание на мне. Он был так воодушевлен, что говорил очень быстро, и я не могла все понять. Но суть его слов была ясна: он старался убедить меня уехать из Берлина и перебраться в Америку. Он был уверен, что там меня ожидает невероятный успех. В ответ я лишь вежливо улыбалась. В Германии моя слава была уже столь велика, что большего и желать трудно, а что гораздо важнее — здесь у меня был Петроний.

На этом же ланче присутствовал некто по имени Бен Блументаль, с кем я была практически незнакома. Этот американец, идеально говоривший по-немецки, возглавлял независимую компанию Hamilton Pictures, которая предпринимала усилия, чтобы получить разрешение на импорт кинофильмов из Германии в США. Именно он и сказал мне в тот день:

— Мисс Негри, вам это еще не известно, но я один из тех, кто будет всячески ратовать за вас в Голливуде.

Когда я передала Петронию эти слова, он рассердился и сказал:

— Они постараются увезти тебя прочь от меня, разлучить нас. Понятно, чем это кончится.

— Дорогой, это невозможно, — ответила я.

— Докажи. Выйди за меня замуж. Поезжай в Варшаву, пообещай ему что угодно, но получи у Домбского согласие расторгнуть брак.

Было ясно, что лишь это успокоит его, и я отправилась в Польшу. Я заявила Евгениушу, что никогда не расстанусь с Петронием и если он не даст мне согласия на развод, тем самым сам заставляет меня позорить его имя. Несколько недель у меня ушло на консультации с юристами, на переговоры с мужем и представителями католической церкви. Сегодня они говорили мне «да», а назавтра — «нет»… В конечном счете Домбский категорически отказался освободить меня от брачных уз. Сильно обескураженная, я обратилась за сочувствием к маме, однако никакого утешения не получила. Она ответила мне так:

— Не хочу слышать об этом твоем Георге Шлебере и знакомиться с ним не желаю. Я не одобряю ту жизнь, какую ты ведешь. Это сплошной грех с точки зрения религии и вообще против всех приличий! Ты обязана немедленно порвать с ним, прекратить эту связь.

— Нет, ни за что! — воскликнула я. — Он для меня — смысл жизни!

— Какая чушь! Ты уже богата, знаменита, ты обрела все, чего всегда добивалась.

— Но без Георга все это — ничто!

— А-а, значит, из-за него ты готова погубить свою душу?! — брезгливо вымолвила мама.

Но как же это возможно — порвать с ним? Я ведь его так люблю! За утешением я могла обратиться теперь лишь к самому Петронию, искать у него защиты, но, когда я поведала, как все произошло в Варшаве, он отреагировал на мои слова с удивительной холодностью и повел себя так, будто виновата во всем я. Он потребовал объяснить, зачем я добивалась разрешения католической церкви на развод, когда вполне достаточно пройти процедуру гражданского развода, которая куда проще. Он не понимал, что церковь — важная часть моей жизни. Хотя я и могла нарушить некоторые религиозные постулаты, поддавшись чувству и связав свою жизнь с ним, однако далось мне это отнюдь не легко… Я отчаянно нуждалась, чтобы моя совесть была чиста перед Богом. Петроний же сделал в тот день довольно глупую ошибку: он почему-то решил, что в реальной жизни я полностью соответствую тому образу искушенной во всем, познавшей жизнь женщины, какой создавала на экране.

Тем временем Бен Блументаль принялся всячески настаивать, чтобы я подписала контракт для работы в Америке. Он поступил хитроумно, подружившись со всеми, кто меня окружал. Он даже подарил Паоле дорогое котиковое пальто на день рождения. Бен слышал своими ушами сетования Петрония и делал все возможное, чтобы разлучить нас поскорее и наверняка: он беспрестанно умолял меня отправиться работать в США. А тут еще пришла новость, что великий нью-йоркский менеджер Ротафель по прозвищу Рокси[115] собирался взять для проката копии «Мадам Дюбарри», и Блументаль под это дело вручил мне браслет с бриллиантами и жемчугом. Взять его назад он отказался, клянясь, что вернуть подобный подарок означало бы навлечь на себя самые ужасные несчастья…

Ротафель решил устроить пробный показ «Мадам Дюбарри» (но под другим названием — «Страсть») в своем кинотеатре «Капитолий» в Нью-Йорке, правда, при условии, что он откажется от проката этой картины, если показ пройдет неудачно. Все, кто работал над фильмом, ждали новостей из-за океана буквально затаив дыхание. Наконец, по подводному кабелю пришла телеграмма, что критики единодушно похвалили и фильм, и мою игру. Также сообщалось, что прокат фильма продолжится бессрочно, а мое имя будет написано яркими лампочками на фронтоне кинотеатра. Это означало, что я обрела статус кинозвезды в США. Так я помогла пробить брешь в запрете на демонстрацию немецких кинофильмов в Америке, проложив тем самым путь для выхода других фильмов из Германии на американский рынок кинопроката. Почти сразу же посыпались предложения из Голливуда. Такие кинопродюсеры, как Винфилд Шиэн[116] из Fox и Джеймс Д. Уильямс[117] из First National, лично приехали в Берлин, пытаясь уговорить меня подписать контракт именно с их компаниями. Повышая ставки, они конкурировали друг с другом, давали мне всё более выгодные условия и сделали в результате совершенно сказочные предложения, однако я про себя уже решила, что если с кем и подпишу договор, то только с Беном Блументалем. Когда обо всем узнала моя мама, она тут же принялась названивать и писать мне письма, требуя, чтобы я немедленно уехала в Калифорнию, пусть на некоторое время, лишь бы я провела его подальше от Петрония и прервала с ним всякие отношения. Я даже не стала спорить с ней, но было понятно, что «некоторое время» — это одно дело, а контракт на три года — совершенно другое…

Американская афиша фильма «Мадам Дюбарри» под названием «Страсть» в кинотеатре Ротафеля «Капитолий», 1921

На меня пытались воздействовать со всех сторон и друзья, и близкие, и коллеги. Все единодушно считали, что я сошла с ума: как же можно отказываться от таких перспектив? Я, конечно, могла бы не обращать на них никакого внимания, если бы после моего возвращения из Варшавы между мною и Петронием не возник определенный разлад. Да, мы по-прежнему любили друг друга и постоянно проводили время вместе, однако теперь при наших разговорах требовалось проявлять определенную осмотрительность, избегая упоминать темы, способные привести к спору и размолвке — и все это постоянно присутствовало, несмотря на внешне благополучные отношения. В конце концов я не выдержала и спросила:

— Как же, по-твоему, мне быть с Голливудом?

— Для твоей карьеры это очень хорошее предложение, — ответил Петроний.

Я решила, что ослышалась, и медленно переспросила:

— Не понимаю… Ты хочешь, чтобы я уехала?

— Нет, конечно! Совсем не хочу! Но все обстоит так, что у меня нет никаких прав просить тебя остаться здесь…

— На самом деле все обстоит так… это касается моих чувств… Я вообще не понимаю, как бы я могла оставить тебя.

— Но Пола, согласись, мы просто мучаем друг друга. Когда вдруг умолкаем… мы оба понимаем: про это нельзя говорить вслух…

Такие паузы, такое молчание — они делают нас чужими.

Я бросилась в его объятия, воскликнув:

— Но я ведь люблю тебя!

Он погладил меня по голове.

— Ах, бедная моя, я тебя предупреждал: настанет момент, когда одной любви уже будет недостаточно…

— Но все-таки три года — это же не навсегда, — сказала я с надеждой в голосе. — Наша любовь преодолеет этот срок.

Ты сможешь иногда приезжать ко мне в Голливуд, и я между съемками буду прилетать сюда.

Он грустно улыбнулся:

— Что ж, посмотрим.

Дальше все происходило так быстро, что практически не было времени что-то обдумать. Петрония по-прежнему интересовала моя карьера в кино, и потому он настоял на том, что сам как опытный бизнесмен проведет переговоры с Блументалем об условиях моего контракта. Более того, Георг прекрасно говорил по-английски и смог добиться прекрасного результата: поначалу мне положили три тысячи долларов в неделю, но очень скоро мой гонорар дошел до пяти тысяч.

Мне нужно было, однако, завершить еще два кинофильма для УФА. Мы с Петронием вели себя так, словно ничего особенного не происходит и у нас все в порядке. Для окружающих мы, как и прежде, являли собой пример верной, любящей пары. Когда мы с Любичем снимали нашу первую комедию «Горная кошка», съемочная группа размещалась в приюте для лыжников, который находился в таком труднодоступном месте, что еду и воду можно было доставлять туда только на ослах. Но Петроний часто приезжал на своей машине, несмотря на бураны и морозы, лишь бы провести несколько часов со мною. А когда не мог приехать сам, заказывал ежедневную доставку к нам на гору: букеты цветов для меня и корзинки с различными деликатесами, включая свежайшую черную икру и шампанское. Это радовало всех в съемочной группе и особенно Любича, обожавшего изысканную пищу. В конце дня, после съемок мы собирались за столом, чтобы устроить пир из присланного Петронием.

Когда завершилась работа над следующим фильмом, «Пламя», последним по договору с УФА, приблизился и день моего отъезда в Америку. Правда, сначала нужно было побывать на швейцарской премьере «Мадам Дюбарри». В самый разгар зимнего сезона там устраивали грандиозное вечернее празднество — светское мероприятие вкупе с балом. Это, конечно, позволило мне заодно отдохнуть, подышать горным воздухом, который был необходим для моих легких. Петроний обещал, что постарается приехать туда, а если почему-либо не сможет, тогда мне следовало было отправиться в Париж, где он обязательно проведет со мной последние рождественские праздники перед Америкой. Для меня это была первая поездка в столицу Франции, и он очень хотел сам показать мне ее достопримечательности.

Вечером, накануне моего отъезда из Берлина, мы с ним встретились во время прощального ужина. Оба все время молчали… грустили. Я специально заказала в номер наши самые любимые блюда, но мы почти ничего не ели. Нас окружали чемоданы и дорожные сундуки. Петроний повел рукой, указывая на них, и тихо вымолвил:

— Можно подумать, что это конец…

С трудом удерживая слезы, я возразила:

— Это ненадолго. Ты скоро снова будешь со мною.

— Так отчего же у меня ощущение, будто все кончено? — сказал он, подходя к небольшому столику, где стояла фотография, на которой мы были вдвоем. Он взял ее в руки, внимательно вгляделся и промолвил: — Это мы в Дрездене. Помнишь? Тогда мы были счастливы. Ты полностью принадлежала мне. Про тебя тогда еще не знали на всем белом свете.

В Швейцарию со мною поехали Лена и Паола Лёбель. Наутро мы ожидали Петрония на вокзале, но он не пришел. Мы сели в поезд, он медленно отошел от перрона. Паола пыталась утешить меня, и я сказала, не давая слезам прорваться наружу:

— Понимаешь, он ведь так и не знает, что я называла его Петронием. Он бы посмеялся надо мною.

Паола собралась что-то сказать мне в утешение, но я уже понимала, что не смогу выслушивать такое, не расстроившись окончательно. Улыбнувшись, я лишь покачала головой:

— Нет-нет, не надо. Может, займемся английским? Прежде всего я должна думать о своей карьере. — И помолчав немного, добавила: — У меня, пожалуй, ничего другого и нет в жизни… Пока я спрягала английские глаголы, наш поезд стремительно мчал куда-то, оставляя позади Берлин, превратившийся теперь в размытую картинку, в иллюзию за окном вагона.

Первые недели в Санкт-Морице я никуда не выходила из гостиницы, оставаясь в своих комнатах, бо́льшую часть времени проводила на террасе, впитывая прекрасный чистейший живительный воздух и тщетно ожидая получить хотя бы какую-то весточку от Петрония. Не было ничего, кроме букета цветов, который ожидал меня в номере по приезде в гостиницу, но наверняка он заказал его еще до моего отъезда из Берлина. Я снова и снова вспоминала наш последний вечер, пытаясь понять, в какой момент, возможно, я разочаровала его ожидания. Я же тогда предложила ему, что откажусь от всего, останусь с ним, а сейчас была не в силах признать очевидное: это он отверг меня, а не я — его… И все же задавалась вопросом: в чем я виновата, где сделала неверный шаг, когда? Из моего шезлонга открывался вид на горы, которые я так любила — безмятежные, величественные, недвижные. Однако это не приносило мне успокоения. Так я и лежала, окруженная красотой и страдающая.

Из трех больших отелей города мы остановились в самом спокойном. В «Паласе» обычно селились туристы со всего мира, «Кульм» стал излюбленным местом у англичан. Я специально выбрала «Карлтон», потому что для нас с Петронием тут было наиболее уединенное место. В других гостиницах нас без конца приглашали бы на вечеринки, которые в это время, в разгар лыжного сезона, каждый день устраивали по вечерам буквально все постояльцы, а среди них наверняка могли быть и многие наши знакомые из европейского высшего общества плюс все захотели бы видеть меня — новую знаменитость и кинозвезду. Мой план состоял в том, чтобы проводить здесь время наедине с Петронием, но вместо этого я оказалась наедине с самой собой. У Паолы жизнь в этой гостинице вошла в определенный будничный ритм, какой она, вероятно, находила неимоверно скучным. По утрам она давала мне уроки английского языка, помогала отвечать на письма, во второй половине дня отправлялась на прогулку до «Паласа», чтобы затеряться в толпе беспечных, веселых туристов и лыжников, которые там собирались. Каждый вечер она рассказывала, какие сплетни и домыслы они распространяют про меня. Всем было известно, что я тут, в Санкт-Морице, и все-все, согласно словам Паолы, не желали ничего большего в своей жизни, как хотя бы одним глазком увидеть меня. Так я впервые столкнулась с явлением, встречавшимся, как я могла позже не раз убедиться, везде и всюду. Малейший контакт с недавно появившейся знаменитостью из области кино способен вызвать особый интерес даже у много повидавших индивидуумов… По всей видимости, люди неизменно приходят в изумление от того, что образ на киноэкране — это на самом деле какой-то человек из плоти и крови, способный так же радоваться и грустить, как и все остальные. Причем это явление присуще исключительно кино. В отношении звезд театра этого нет, поскольку во время представления актеры реально присутствуют в театре, где и зрители.

Пребывая в одиночестве, я создала, совершенно того не желая, легенду о себе, что я — существо загадочное, ведущее замкнутый образ жизни. Кстати, впоследствии это стало одним из приемов, к какому вслед за мною прибегали все зарубежные кинозвезды. Как поведала мне с веселым недоумением Паола, в городке даже возникло нечто вроде соревнования, кто первым сможет увидеть меня воочию. Оно приобрело уже такие масштабы, что многие утверждали, будто выиграли его, увидев меня в каком-то из магазинов или ресторанов, где я на самом деле совершенно точно не появлялась. Это была жизнь, какую я вовсе не вела, но, по слухам, в ней много чего происходило… Через несколько дней мне нанес визит директор кинотеатра, в котором вскоре ожидалась премьера «Мадам Дюбарри», и вместе с ним пришли члены комитета по организации благотворительного бала: они попросили меня что-нибудь сделать для рекламы события. Когда я сказала, что смогу дать совсем немного интервью, одна из дам предложила:

— Ну, в таком случае вам надо хотя бы иногда появляться на людях.

— Мне кажется, что это не так уж важно, — ответила я. — Ведь многие утверждают, будто видели меня повсюду в городе.

— В таком случае вы понимаете, как вы для всех любопытны. Вы просто обязаны дать людям возможность действительно увидеть вас. Сегодня мы просим вас поучаствовать в нашем званом вечере и отужинать в отеле «Палас». Туда все придут. Сегодня особое событие.

Паола поддержала их просьбу, и я со вздохом согласилась:

— Ну, хорошо. Но я приду только на время ужина, а после сразу же отправлюсь домой.

Дальше Паола взяла инициативу в свои руки. Она подозревала, что мне совершенно неинтересно, в каком виде я предстану перед всеми. В общем, она стала давать указания парикмахерше, потом посоветовала, какое платье мне надеть и какие драгоценности лучше всего к нему подойдут. К тому времени, когда настала пора идти на ужин, я уже воспринимала себя механической куклой, которую Паола завела и заставила двигаться.

Ее усилия, однако, не пропали зря. После этого вечера про меня больше не распространяли всевозможных домыслов, и вообще начался период, когда я позволила себе расслабиться и постепенно перестала страдать из-за Петрония, отгородившись от окружавшей меня жизни. Отныне по вечерам я попросту не могла найти время, чтобы писать ему послания в надежде на ответ, а потом по утрам ожидать ответа, тогда как ответов-то вовсе не было, ни разу… Наутро после званого вечера мои комнаты были буквально завалены букетами с приглашениями от всех, кого здесь рассматривали как достойнейших потенциальных женихов. Впрочем, были цветы и от джентльменов, кто на эту роль уже давно не подходил, а на визитных карточках значилось столько разнообразнейших титулов, что их владельцами вполне можно было бы укомплектовать небольшое королевство…

Все же в тот вечер, когда прошла премьера «Мадам Дюбарри» и затем в честь этого в отеле «Кульм» состоялся бал, я вдруг ощутила себя совершенно несчастной, подавленной и потому попросила Паолу отменить любые мероприятия. Я разглядывала свои бриллианты и изумруды, эти зримые, сверкающие символы моего успеха, и ощущала невероятную пустоту в душе.

— Пола, ну будь благоразумной, — увещевала меня Паола.

— Что значит «будь благоразумной»? Что благоразумного в одиночестве, в том, чтобы существовать без того, единственного, человека, которого я люблю больше всего на свете?

Тут я заметила, что Паола с Леной переглянулись.

— В чем дело? — воскликнула я. — Вы знаете что-то, чего не знаю я?

Лена медленно кивнула. Паола пожала плечами и промолвила:

— Мне из Берлина написали… что Шлебер встречается с какой-то женщиной.

Моя первая реакция на это была связана вовсе не с ревностью.

Я хотела защитить мужчину, которого любила.

— Ну и что? Почему бы и нет? Я же уехала. Что в этом такого? Ничего!

Паола раздраженно ответила:

— Даже ты должна понимать, что…

— А я не понимаю!

— Что ж, значит, ты не знаешь Георга Шлебера. Так обычно и бывает. Кто влюблен, тот редко понимает, каков объект их чувств. Они знают о нем исключительно то, что хотят знать. Не больше и не меньше…

— Но какое отношение это имеет ко мне? Мне-то что? Без него моя жизнь ломаного гроша не стоит!

— Но у тебя есть обязательства перед твоими зрителями. Перед своим талантом. Перед всеми, кто поверил в тебя настолько, что потратил на развитие твоей карьеры в кино время и деньги, приложил много усилий. Оттого не слишком важно, как ты сама относишься к собственной жизни. Ты больше не принадлежишь одной лишь Поле Негри. Ты принадлежишь всем на свете и не имеешь права обмануть их ожидания.

После этих ее слов я довольно долго смотрела на нее, потом стала медленно надевать ожерелье. Каким же ледяным показалось оно мне, когда коснулось кожи…

В результате вечер прошел так, как мои спонсоры не могли и мечтать. Меня чествовали, мне аплодировали, в мою честь произносили тосты. Я улыбалась, кланялась, танцевала. Я была в этом обществе столь нужным для них апофеозом триумфа молодости и флиртовала изо всех сил, совершенно без зазрения совести и стала признанной всеми королевой бала. Когда я вошла к себе в номер, то от усталости сползла на пол, благо успела закрыть дверь. Кровь пульсировала в висках, силы практически оставили меня. Этот вечер полностью лишил меня жизненной энергии. Я разбудила Паолу и Лену и сказала, что наутро мы уезжаем в Париж.

— Здесь мне нельзя больше оставаться, мне нужно побыть в уединении, я хочу ощущать, что принадлежу самой себе. Если невозможно вернуться в Берлин, значит, я отправлюсь в Париж. — Ты просто сильно устала, — сказала Паола, пытаясь меня утешить.

— Именно! Устала! Я устала от всего. Может, Париж оживит меня. Может, Петроний ждет, что я туда приеду, и тогда сам появится там, будет со мною. И все будет как прежде… На следующее утро весь Санкт-Мориц гудел от рассказов о том, какой грандиозный прием был нам оказан. Все принялись строить планы, как и когда созвать гостей на прием в честь Полы Негри, а она тем временем незаметно, тихо ускользнула из города, никому не сообщив об отъезде. Так было лучше. Меня уже так чествовали, что большего невозможно было и представить, и наш недолгий отдых закончился.

Если французское правительство до сих пор не наградило орденом Почетного легиона того, кто написал песню «Апрель в Париже»[118], это большое упущение, которое следовало бы поскорее исправить, поскольку невозможно создать более приукрашенное изображение французской столицы в этот весенний месяц. Слова Т. С. Элиота[119] «Апрель, беспощадный месяц»[120] дают куда более верное представление о Париже. Но даже в самую холодную погоду я не могла отказаться от ненасытного желания увидеть здесь как можно больше достопримечательностей, и пусть это довольно сильно изматывало моих спутниц, мой аппетит лишь разгорался, и я стремилась увидеть еще больше.

Многие вечно жалуются на то, как ведут себя французы, однако мне лично это никак не мешало. Их поведение, на мой взгляд, абсолютно соответствует сути французской культуры. В своем наивысшем проявлении столь своеобразная приверженность к мельчайшим деталям позволила им создать невероятные достижения французской кухни, высокой моды, мебели, архитектуры и литературы, а в худшем варианте она же вызвала к жизни раздражающую мелочность парижского официанта или продавца. Невозможно одновременно восторгаться великолепием одних черт и жаловаться на убожество и неприглядность других: и то, и другое составляют в значительной мере определенную часть одного и того же национального характера. При первом же моем знакомстве с Парижем я его полюбила, и было бы слишком неблагодарно с моей стороны утверждать, что мне не нравятся люди, которые создали этот город.

Мы поселились в отеле Claridge на Елисейских Полях в самом конце марта. От Петрония не приходило никаких весточек, даже цветов на этот раз не было, хотя я и послала ему телеграмму из Цюриха, чтобы сообщить, где именно я остановлюсь в Париже. Несколько дней после приезда я удовлетворяла свое любопытство, проглатывая все имевшиеся под руками туристические гиды и книги по истории города. Когда же от него по-прежнему не было никаких известий, я вдруг вспомнила его последние слова: «Можно подумать, что это конец…»

Не имеет смысла пытаться описывать Париж. Это уже очень хорошо сделано до меня. Мне нечего добавить. Он сейчас такой же, каким был вчера, каким был всегда и каким, надеюсь, останется — избалованным, распущенным, экстравагантным, взбалмошным, капризным и прекрасным городом, который создан для любви и любовников. Но даже в отсутствие любви, как это было у меня в первый приезд, я не ощущала себя одинокой. Некоторые города подобны музеям. Париж не таков. Этот город составляет тебе компанию, всюду сопровождает. То и дело ты удивляешься, до чего же он очарователен. В нем всегда можно обнаружить что-то новое, чего ты никогда не замечал, будь это укромный дворик, изгиб улицы или изящное дерево в нелепом скверике, затерянном меж извивающимися узкими улочками Сен-Жерменского предместья. Однажды я взяла напрокат автомобиль и поехала в Версаль. Я бродила там всюду, где бывала сама Дюбарри, часами сидела в ее комнатах. Все было мне настолько знакомо, как будто я действительно бывала уже здесь прежде. Эта женщина давно умерла, но она изменила мою жизнь так, как не смог никто из живых. Если бы я не создала ее образ в кино, то не уезжала бы в Америку. Я по-прежнему была бы в Берлине, с Петронием.

Пола Негри в роли мадам Дюбарри, 1919

Ничто в этом мире не дается просто так, бесплатно. Если родишься красивой и талантливой, за это потребуется заплатить. Дюбарри знала об этом, и теперь это узнала я.

Она как будто говорила мне, что с Господом Богом всегда полагается рассчитываться и нет никакой возможности избежать дня расплаты — Судного дня… При мысли об этом я содрогнулась и бежала оттуда, из Версаля, не желая дольше оставаться наедине с этой дамой, исполненной фатальности. Я вдруг увидела в ее характере слишком много собственных черт.

Уже в первый приезд я заразилась заболеванием, которое с каждым новым визитом лишь прогрессировало, я называю его «парижской лихорадкой». Приезжая туда, я и по сей день ощущаю неистребимое желание не сидеть сиднем, а побывать всюду, совершая неразумные покупки, соря деньгами и живя экстравагантно, расточительно. Мы там каждый день ходили на какое-нибудь представление, будь то в Folies-Bergere[121] или Comédie-Française[122], ужинали в ресторане Maxim's или же в гостинице Ritz. Конечно, мы перебирались и на другую сторону Сены, в Монпарнас, чтобы посидеть в кафе Le Dôme[123] или Le Select среди недавно наводнивших Париж американцев. Эти пылкие, восторженные молодые люди бунтовали против литературного прошлого, отмеченного именами Генри Джеймса[124]и Эдит Уортон[125]. Там в благоуханном воздухе ранней весны над нами незримо парило вдохновение, желание создавать новые, еще не написанные романы. Был ли где-либо и когда-либо еще подобный город, полный жизни, веселья, всяких надежд, как Париж в начале 1920-х годов?! Уже никогда больше не оказаться в том времени, которое было идеальным для знакомства с истинным Парижем. Я изучала коллекции одежды, приходя на показы мод в дома лучших модельеров. Было забавно почувствовать, сколь сильно дефиле напоминали мне посещение церкви: творения Молино[126], Пуаре[127] и только что появившейся тогда Шанель[128] публика встречала с таким же благоговением, так же беззвучно и с таким же душевным трепетом, как это можно было ожидать от прихожан храма. Но больше всего меня восхищало то, что я видела в Доме моды «Ланвен». Его владелица, старая мадам Ланвен[129], создала одну из моих самых любимых моделей — robe de style, «стильное платье», с облегающим лифом и расходящейся конусом книзу юбкой. Мадам Ланвен, ставшая моей верной подругой, внимательно выслушивала мои рассказы о проблемах романтического свойства и давала такие советы насчет любовных дел, какие характерны лишь для истинной француженки.

В какой-то момент в Париже объявился Бен Блументаль, который хотел убедиться, что я здорова и счастлива и что — самое главное! — обо мне пишут в газетах. Агент по печати и рекламе, кого он нанял, прилагал всевозможные усилия, чтобы пресса во всем мире исправно извещала читателей, куда я ходила, где побывала, какую одежду купила, короче, обо всех моих действиях. А в те вечера, когда я вообще никуда не выходила, он придумывал какое-нибудь кафе или представление, где мадам Негри якобы была. Он придерживался мнения, что публике ни в коем случае нельзя выдавать ужасную тайну, а именно, что кинозвезды проводят у себя дома не меньше времени по вечерам, чем обычные люди. В результате я покупала газеты, только чтобы узнать, в каком из модных и изысканных заведений я провела время накануне… Кстати сказать, Бен уже не был моим продюсером. Он перепродал договор со мною компании The Famous Players Film Company, причем, как я подозреваю, с большой выгодой для себя. Меня это никак не волновало, поскольку условия договора остались такими же выгодными. Бен приехал в Париж не для того, чтобы составить мне компанию при переезде в Америку, а чтобы убедиться, что товар прибудет к новым владельцам неповрежденным и в целости и сохранности. На самом деле он был человеком умным, душевным и не имевшим тех вульгарных манер, с какими мне в дальнейшем пришлось сталкиваться при общении с другими американскими продюсерами, поэтому я была только рада такому спутнику.

Моя свита с каждым днем все разрасталась: агент по печати, Паола, Бен, Лена… Однако мне очень повезло с ними, потому что никто из них не был банальным прихлебателем, никто не поддакивал мне, желая угодить. Они говорили мне напрямую, если я была неправа, и объясняли, почему так думают. Они все искренне любили меня, и их заботило мое благополучие. Тейд Стыка[130], великий портретист и мой соотечественник, работал в своей студии под Парижем. Этот величайший мастер запечатлел образы многих женщин той поры и пожелал написать мой портрет. Естественно, я тут же согласилась. Гений Стыки заключался не только в его умении точно передать внешность модели, но и отразить суть времени, поведать, как этому человеку жилось в таких условиях. По-моему, именно мой портрет 1922 года (а Тадеуш впоследствии написал еще один) исключительно точно выявляет образ, созданный мною в ту пору для публики: на нем изображена молодая женщина, которая наслаждается своей раскрепощенностью и великолепием убранства. Лишь взгляд выдает тайную грусть, почти скрытую улыбкой. Этот портрет завоевал всеобщее признание, когда был выставлен в галерее Нёдлера[131] в Нью-Йорке рядом с другими портретами Стыки — Карузо и Шаляпина. Сейчас он находится в Национальном музее в Варшаве. Я его подарила музею незадолго до начала Второй мировой войны. Вскоре после моего приезда в Париж мне позвонили из ресепшена Claridge и сообщили, что меня желает видеть некий месье Казимир де Гулевич. Я не видела его с того дня, когда он бежал из Варшавы, и конечно же обрадовалась его появлению, пригласила подняться ко мне в номер. Почему-то (видимо, от большого ума) я ожидала, что в дверь войдет тот самый Казимир, кого я знала и любила прежде, но когда перед мною предстал убогий старик, мне пришлось притвориться, будто брызнувшие из моих глаз слезы жалости были на самом деле слезами счастья, что мы наконец-то встретились вновь. Мой щеголеватый, одетый с иголочки Казимир теперь, как оказалось, носит заношенный, потертый костюм, фасон которого был в моде еще в довоенные времена… В годы революции в России он потерял все, но хотя бы остался жив. Гулевич жил в бедном районе Парижа в скромной квартире вместе со своей дочерью Галькой, чьи мечты стать великой звездой сцены свелись лишь к возможности играть небольшие роли в Comédie-Française[132].

Портрет Полы Негри работы Тейда Стыки, 1922

У нее открылся туберкулез, а у Казимира теперь не было средств на лечение, чтобы помочь ей так же, как он когда-то помог мне, направив меня в санаторий в Татрах. Я сразу же предложила, что оплачу ее лечение, но он и слышать не хотел об этом.

— Галька никуда не поедет из Парижа, — сказал он. — Она не хочет оставлять меня в одиночестве. А то, что я тогда сделал для тебя, вовсе не было инвестицией и не означало, будто вы должны вернуть мне долг. Нет никакого долга, и всё тут!

Дальше его тон смягчился, когда он сказал:

— Мне достаточно видеть, какой ты стала. Я так горд за тебя. Все получилось. Все мои планы реализованы. Теперь ты достигла вершины. У тебя есть всё!

— Да-да, всё… — буркнула было я, но он явно был так рад моим успехам, что решила не портить впечатления, объясняя, чем за это пришлось заплатить. Я лишь добавила:

— Неважно. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Приходи сюда на ужин сегодня вечером. Я хочу провести с тобой как можно больше времени…

Я понимала, что нельзя задевать его гордость и что мне нужно вести себя очень осмотрительно в отношении оплаты ужина.

А если проявить максимальную деликатность, может быть, удастся купить ему новую одежду. Я не могла смириться с тем, как он теперь выглядел. Казимир всегда одевался с таким вкусом, был такой элегантный, имел ухоженный, холеный вид. Я взяла его за руку, а он погладил мою руку и сказал:

— Все прошло, Пола. Я могу еще выживать благодаря доброму отношению ко мне некоторых старых друзей, из прежней поры.

Большинство знакомых отворачиваются при виде меня, но есть и верные друзья. Вот Сара Бернар завела особый ритуал: приглашает меня один раз в неделю отужинать с нею, а еще достает мне билеты в театр.

Я улыбнулась, вспомнив старые слухи, что когда-то они были любовниками, и не могла не спросить:

— А вы всё еще…

Его глаза блеснули:

— Ну, ну… Джентльмен никогда не обсуждает с одной дамой свои отношения с какой-то другой. А ты бы хотела встретиться с нею?

— Больше всего на свете!

— Что ж, постараюсь договориться. Она иногда чересчур придирчиво относится к своим молодым коллегам. Понимаешь, для тебя все только начинается, а для нее, увы, почти все осталось в прошлом. Правда, в душе она все еще ощущает былые силы. Самое ужасное для нее, что она не может пользоваться ими с былой легкостью.

Наша встреча была назначена на следующей неделе, в ее доме на бульваре Перер. Когда мы с Казимиром вошли внутрь, великая актриса сидела, опираясь на парчовые подушки дивана, в дальнем конце загроможденной вещами гостиной. Она завернулась в леопардовую накидку, хотя в камине вовсю бушевало пламя. В первый момент при виде ее меня будто пронзило током, и я не могла ни двигаться, ни говорить. Какое достоинство излучала она, несмотря на свое невероятно одинокое существование. Я стояла, испытывая благоговейный трепет, в ожидании какого-нибудь знака от этой неподвижной фигуры. Между тем Сара Бернар одним своим присутствием полностью заполнила всю гостиную, хотя и не сделала ни малейшего движения. Наконец, ее длинный костлявый палец указал в сторону камина. «Мне порой так холодно, — сказала она, жестом подзывая меня. — Подойди-ка поближе, чтобы я тебя разглядела. Значит, ты и есть Пола Негри? Казимир часто говорит о тебе, и всегда с восторгом».

Хотя голос у нее был хрипловатый, скрипучий, но в нем порой еще слышалась та звонкость, чтобы поверить в рассказы о его волшебной силе[133]. Я почтительно приблизилась к ней. У меня было такое чувство, будто я пришла к прорицательнице и теперь ожидаю ее вердикта, который определит мою дальнейшую жизнь. В ее чуть раскосых, все еще очаровательных глазах танцевали огни пламени от камина, и благодаря полутьме я почти воочию ощутила, какой чарующей, притягательной силой ее взгляд должен был обладать в молодые годы. Удивительно, откуда ее немощные плечи черпали силы, чтобы она смогла пребывать в столь величественной позе — как настоящая королева! Сара Бернар явно обладала потрясающей, невероятной силой воли. Пусть в волосах немало седых прядей, но всякий раз, когда она улыбалась мне, на лице возникала та лучезарная радость, какая отличает юных девушек, ожидающих, что вот-вот случится какое-нибудь невероятное приключение. Из букета, который я ей принесла, она вынула одну желтую розу и вставила ее в кружевной воротник, причем так, что та почти касалась ее подбородка. «Желтый цвет всегда мне нравился больше всех», — сказала она. Это было сказано с таким апломбом, как будто розу такого оттенка никому нельзя носить, если только ее не подарила лично сама божественная Сара. Сделав величественный жест Гулевичу и как бы отпуская его, она сказала: «У тебя же наверняка есть какие-то дела. Придешь позже».

Я даже оробела, испугавшись, что останусь с нею наедине, столь величественный ореол чего-то таинственного проявился в ее облике. Казимир, улыбнувшись, отправился восвояси. Сара принялась внимательно разглядывать меня, и тут я невероятно сконфузилась, как никогда в жизни. Указав на стул, она скомандовала:

— Неси его сюда, сядь-ка рядом со мною.

И не спускала с меня глаз, пока я выполняла ее приказание. Потом вновь заговорила:

— Ну, так ты актриса, значит. Говорят, очень талантливая. А как ты распоряжаешься своим талантом?

— Собираюсь в Америку поехать, — пробормотала я робко.

— Ох, вот уж странная страна, — сказала Сара и вдруг рассмеялась. Смех ее будто пародировал потрескивание поленьев в камине. — Я сколько раз с ней прощалась, но потом все равно приезжала[134].

— Буду там сниматься в кино, — сказала я.

— Ты не стыдись этого. Я тоже снималась в фильмах.

Тут она тяжело вздохнула, и ее лицо мгновенно состарилось от бесконечной грусти.

— Только для меня это уже слишком поздно. Я даже плохо помню, что я там, в кино, могла когда-то сыграть, — добавила она, касаясь моей щеки. — Ах, вот если бы кино появилось в годы моей молодости… Ведь все, что я сделала на сцене и чего добилась, пропало навсегда и теперь хранится в памяти лишь у некоторых стариков. Мой труд вообще никак не зафиксирован, только в легендах обо мне. Правда, для художника это неважно. Для нас имеет смысл само достижение, и больше ничего!

А остальное — лишь пустые слова, даже если их много-много.

— О, мадам, если бы я смогла хотя бы наполовину добиться того же, чего добиваетесь вы, — выпалила я.

— Добивалась! В прошлом… — обрезала она, но тут же улыбнулась. — Благодарю за добрые слова. Но это такая борьба! Надо уметь сражаться, даже драться[135], чтобы взойти на самую вершину. А потом еще нужно бороться, чтобы остаться на ней. Борьба, борьба, постоянная борьба… И будут раны, их не избежать. У тебя хватит смелости на это?

— Да, — ответила я со всем пылом юности.

Сара снова рассмеялась.

— Что ж, ты, пожалуй, своего добьешься. Пусть по ходу дела придется немало пережить, например, как сгорают одна за другой все твои надежды. Но времени на сожаления попросту нет. Нельзя быть женщиной и проливать из-за этого слезы.

Она ухмыльнулась и сказала с пренебрежением в голосе:

— Для актрисы это такая роскошь — быть женщиной.

Любовники, о да, их немало[136], но все остальное — не для таких, как мы.

— Но если иного пути нет, мне ничего другого не остается.

— Запомни: ты никогда не сможешь ни превзойти собственный успех, ни пасть ниже собственных провалов. Мы живем лишь в пределах границ своего мира. — Она пожала плечами. — Ну вот, допустим, что тебе даст какое-то утешение.

Актриса поправила накидку, и цветы, лежавшие у нее на коленях, упали на пол. Попытавшись нагнуться и поднять их, она скривилась от боли. Было хорошо известно, что она почти непрестанно испытывает боль[137]. Я поспешила встать на колени, собрать цветы с пола.

Завершая наш разговор, Сара сказала любезным тоном:

— Теперь иди куда тебе нужно. Я очень устала. Если ты в какой-то момент решишь, что мой опыт тебе как-нибудь поможет, приходи безо всяких стеснений, если жива буду.

Она рассмеялась над собственной мрачной шуткой и из-за этого вновь предстала передо мною молоденькой девушкой.

В Париже пролетело несколько месяцев, и вот настало время уезжать. За два дня до отъезда я вдруг получила письмо от собственного мужа. В конверт были вложены документы для совершения процедуры гражданского развода. Евгениуш, как оказалось, познакомился с какой-то женщиной из Скандинавии и решил жениться на ней, а для этого перешел в протестанты.

В его письме не было ни извинений, ни каких-либо объяснений, он лишь констатировал свершившиеся факты. В результате я стала разведенной женщиной и могла снова выйти замуж… «Что за ирония судьбы!» — без конца вертелось у меня в голове. Однако Бену, приехавшему из Берлина, было известно даже лучше, чем Паоле, что Петроний по-настоящему, всерьез привязан к своей новой возлюбленной. Возвращаться к Петронию было поздно. Я только унизила бы себя, а не то и опозорилась, если бы попыталась вновь разжечь уже потухшее пламя любви.

Еще я поняла, что бесполезно пытаться что-то отдать или подарить Казимиру. Когда перед моим отъездом мы ужинали в последний раз, я сказала, что хотела бы кое-что оставить в Париже, и попросила его зайти в гостиницу на следующий день после полудня, чтобы это забрать. Я рассчитывала, что уже уеду из гостиницы к тому времени, когда он появится там, — не хотела с ним спорить или, не дай бог, поссориться из-за того чека на довольно крупную сумму, которую я для него оставила. Деньги в любом случае — такая малость по сравнению со всем, что он сделал для нас с мамой. Впоследствии я узнала, что он собирался вернуть мне этот чек по почте, но Галька отговорила его от этого. В оставленной мною записке я просила Казимира написать мне, если ему когда-нибудь что-нибудь понадобится. Позже я получила от него несколько очаровательных писем, но он ни разу ни о чем не попросил.

Когда, наконец, мы отправились в путь на лайнере Majestic[138], моя свита уменьшилась: теперь нас было трое — Бен Блументаль, Лена и я. Стоя у поручней, наблюдая, как исчезает берег Франции, я вдруг задалась вопросом, для чего мне понадобилось пересекать океан, целых три тысячи миль, чтобы попасть в незнакомую, чужую страну, где я окажусь вообще без друзей. Это помимо того, что меня будет отделять от всех недостаточно хорошее знание английского языка. Тут из-за облаков вышла луна, и на запад пролегла серебристая дорожка до самого горизонта. Я решила, что это, должно быть, доброе предзнаменование. Бо́льшую часть дороги я провела в своей каюте. Каждый день ко мне заходил Бен, который умолял меня выйти наружу и познакомиться с интересными людьми, плывшими вместе с нами. Он раздраженно спрашивал:

— Зачем же ты накупила все эти парижские платья, если собираешься всю дорогу просидеть в каюте? Выйди к людям хотя бы раз-другой. Подумай о паблисити…

— Я как раз об этом и забочусь, — ответила я. — Мне же нужно отдохнуть, прийти в себя еще до того, как в Нью-Йорке, когда мы приедем, меня начнут мучить репортеры.

Бен нахмурился, а я, улыбнувшись, сказала:

— Да не волнуйся ты. Так у нас будет даже больше паблисити.

Я уже знаю, что чем меньше появляешься на людях, тем больше они про тебя говорят. Достаточно сказать, что я хочу побыть наедине с собой — сразу же все сочтут тебя такой эксцентричной и чарующей… Никому даже в голову не придет, что ты просто устала.

Назавтра Бен пришел ко мне, лучась от радости:

— Послушай, тебе и в самом деле стоит заниматься рекламой, делать паблисити, — сказал он. — Оказывается, если не показываться никому на глаза, это дает максимальный эффект. Сегодня все на корабле только и говорят что о таинственной Поле Негри. На самом деле я на такое даже не рассчитывала. Это получилось само собой. Поразительное дело: в тот ранний период существования кино мы сами создавали свой образ, свое поведение, просто по ходу дела. Нас никто этому не учил, не указывал, как себя вести. Мы стали первыми кумирами такой массовой коммуникативной системы, как кино. И все, кто оказался на поприще кино после нас, лишь усваивали те шаблоны поведения, которые создали мы. Но когда мне пришло приглашение быть почетным гостем за столом у капитана лайнера, я конечно же никак не могла отказаться. Рядом со мною посадили Алека Мура, американского посла в Испании. Соседями за столом оказались также мистер и миссис Бернард Гимбел[139], они были столь очаровательны, столь дружелюбны, что ко мне вернулось восторженное отношение к Америке и американцам. Правда, многие пассажиры толпились у нашего стола, разглядывая мои драгоценности буквально с открытым ртом. Когда я извинилась перед послом, что причиняю ему столько неудобств, он, улыбнувшись, сказал: «Что вы, мне это совершенно не мешает. Более того, я привык к такому.

Пола Негри, 1920-е годы

Я был женат на Лилиан Рассел[140], и у нее тоже имелись кое-какие бриллианты».

Когда из тумана медленно возникли очертания нью-йоркских небоскребов, Лена вдруг заплакала. Она в ужасе прижалась ко мне и принялась по-настоящему рыдать:

— Как же они все держатся? Разве они не падают? Хочу домой…

На что я, улыбнувшись, сказала ей:

— А я нет.

Все выглядело точно так, как я этого ожидала.

Вдруг, к моей радости и невероятному удивлению, я услышала знакомую мелодию, звучавшую сквозь разноголосый хор сирен в порту. Я решила, что это игра моего воображения, но она стала громче. Сомнений не было: это был польский национальный гимн! Я бросилась к борту, посмотрела вниз. Там, кроме обычного эскорта буксиров, плыло еще одно маленькое суденышко, украшенное яркими полотнищами тканей в цветах национальных флагов Польши и США, а на нем огромный транспарант с таким текстом: «Американские поляки приветствуют Полу Негри!»

Так меня встретили представители польской общины, американцы польских корней, которые жили в Нью-Йорке. Пока наш лайнер входил в порт, это суденышко двигалось следом за ним, и оркестр на его палубе услаждал наш слух народными песнями моей родины. Я махала им рукой, плакала и пела. Разумеется, зарубежным гостям оказывали здесь и куда более впечатляющий прием, однако более трогательного наверняка не бывало.

Когда корабль остановился у острова Эллис-Айленд, на борт ринулись толпы корреспондентов американских газет. Это был мой первый опыт общения с ними. Я привыкла к тому, как проходят интервью в Европе, когда вопросы задают по очереди, а здесь все было иначе. Увидев, как они толкают друг друга и кричат, разом выпаливая тысячу вопросов, я совершенно растерялась, даже запаниковала и тут же забыла все, что знала по-английски. Смогла лишь улыбаться им и кланяться, пока щелкали затворы фотоаппаратов. Когда на следующий день я просмотрела газеты, оказалось, что совершенно неважно, говорила я вообще хоть что-то или же нет. Газетчики пришли не только с заранее подготовленными вопросами, но и с «моими» ответами на них…

Бена настолько взбудоражил такой прием, что, когда таможенник спросил его, будет ли он что-либо декларировать, он воскликнул: «О да! Полу Негри!» Журналисты тут же в один голос взвыли от восторга: он подарил им замечательную остроту, которую они теперь могли использовать. На пирсе меня наконец спас от толпы журналистов некий мужчина, представившийся как Джесси Лэски[141]. «О, мистер Famous Players-Lasky, я счастлива видеть вас!» — с облегчением сказала я. Эти слова также вызвали бурную радость у присутствующих, они решили, что я весьма остроумна. На самом деле фраза I am happy to meet you была единственной, какая в тот момент всплыла в моей памяти по-английски.

Мистер Лэски быстро провел нас в ожидавший лимузин, и мы умчались прочь от этой толпы. Но дальше случилась еще одна замечательная коллизия. Всю дорогу от доков до отеля St. Regis[142] на Пятой авеню перед нашей машиной ехал полицейский эскорт на мотоциклах с включенными сиренами! Это была восхитительная поездка, и все прохожие на улицах останавливались, разглядывая, кто едет. По-видимому, про меня много писали в газетах еще до моего появления в Америке, потому что все прохожие на улицах знали, кто я такая. Они приветственно махали руками и выкрикивали мое имя. Что ж, я уже воспринимала себя как особу королевского достоинства. Пожалуй, только тогда я по-настоящему поняла, что такое «королева экрана». Я пришла в такой восторг, что воскликнула, правда запинаясь, на своем несовершенном английском: «Какой чудесный способ путешествовать!» В самом деле, изобретательность американцев показалась мне безграничной. Они придумывали лучшие способы делать что угодно, даже ездить в автомобиле.

Каждая минута моего недолгого пребывания в Нью-Йорке была занята: то я давала интервью, то меня фотографировали, то мы отправлялись на вечеринки или в театр. Адольф Цукор, глава компании Famous Players (позже она получила название Paramount), организовал грандиозный ланч для журналистов в ресторане Sherrys. Он длился бесконечно долго. Хотя там и подавали замечательные блюда, я заказала себе только яичницу-болтунью просто потому, что обычно меня тянет в сон, если я наемся как следует… Я понимала что, поскольку там собрались все важнейшие представители прессы, мне следовало быть начеку. Кроме того, я не хотела ни говорить что-то с полным ртом, ни испортить свой макияж. Именно это, последнее, соображение неожиданно сослужило мне хорошую службу. Харриет Андерхилл[143], кинокритик из газеты New York Herald Tribune, добросовестно доложила своим читателям, что я, по-видимому, не пользуюсь макияжем, поскольку она не заметила, чтобы я за все время ланча хотя бы раз вынула косметичку и освежила свой мейк-ап. Эта журналистка оставалась моим верным другом до дня своей смерти. Именно она познакомила меня с блистательным молодым человеком по имени Ричард Уоттс-младший, который позже стал театральным критиком в той же New York Herald Tribune, а сейчас пишет статьи для New York Post. Когда у нас завязался интересный разговор о Максе Рейнхардте, он был настолько тактичен и вежлив, что ни разу не поправил меня, когда я называла его «месье Джуниор», то есть «господин Младший»…

Во время ланча мистер Цукор в какой-то момент отвел меня в сторонку, чтобы я дала особое, эксклюзивное интервью энергичной темноволосой молодой женщине по имени Луэлла Парсонс[144]. Она удивила меня, рассказав любопытную историю про Чарли Чаплина. Оказывается, когда тот вернулся из поездки по Европе, она спросила его, что он мог бы назвать самым прекрасным из увиденного там. Мгновенно, не моргнув глазом, он выпалил: «Полу Негри».

Еще я узнала от нее, что на этом же рейсе Majestic со мною в Нью-Йорк приехала Мэйбл Норманд[145], которая описала меня Луэлле самым благоприятным образом. К сожалению, я не познакомилась с Мэйбл во время путешествия через океан, ведь я уже давно, начиная с первых фильмов, восторгалась ее блистательными комическими ролями. Кроме того, так редко встречаются актрисы, хорошо отзывающиеся о своих коллегах… Мне запомнился еще один ланч, который дал в мою честь Фрэнк Крауниншилд[146], издатель журнала Vanity Fair[147]. Фрэнк был одним из американцев, с кем я виделась еще в Берлине, и он сдержал свое слово, данное тогда, что устроит встречу со мною и пригласит самых интересных людей в Нью-Йорке, чтобы я познакомилась с ними. Этот прием со званым завтраком состоялся в Coffee house, особенном клубе, членом которого мог стать только тот, кто внес значительный вклад в любую из сфер искусства. Крауниншилд был его основателем и президентом. Во время этого приема моим переводчиком был Гилберт Миллер, выдающийся продюсер, с кем я также познакомилась в Берлине. В тот день я еще не знала большинства присутствовавших, но когда сегодня смотрю на их список, то не могу не удивляться, сколько же знаменитостей пожелали встретиться и познакомиться тогда со мною. Среди них были: Этель Бэрримор[148], Яша Хейфец[149], Джордж Джин Нэйтан[150], Хейвуд Брун[151], Карлотта Монтерей[152] (впоследствии она стала женой Юджина О'Нила), Александр Вулкотт[153], Мари Темпест[154], Конде Наст[155], Джеральдина Фаррар. С последней мы снялись в кинофильмах о Кармен, и она любезно признала, что мой фильм удался гораздо лучше, на что я ответила: «Если бы в кино был звук, то ваш восхитительный голос оперной певицы заставил бы меня краснеть». Оказалось правдой все, что я когда-либо слышала про американскую экспансивность. Многие изо всех сил старались проявить доброжелательность и гостеприимство. Отто Кан[156], знаменитый покровитель оперного искусства, пригласил меня в свою ложу в Метрополитен, чтобы услышать Марию Ерицу[157] в «Тоске».

Невероятные драгоценноти и наряды, какие я увидела в тот вечер в первом ярусе лож (его потому и называли «бриллиантовой подковой»), несомненно были ничуть не хуже всего, что мне доводилось лицезреть в варшавской Императорской опере.

Супруги Цукор относились ко мне как к родной дочери. Миссис Цукор водила по магазинам и каждый день звонила по телефону, справляясь, здорова ли я и не грущу ли по своему дому. Ее муж, Адольф Цукор, оказался человеком весьма великодушным, да и вообще обладал исключительными качествами. В последующие годы я неизменно обращалась прямо к «папе Цукору» всякий раз, когда требовался совет или возникали какие-либо проблемы.

Я была особенно рада, когда они сводили меня на представление «Зигфелд фоллис»[158], которое отличалось роскошными, фееричными номерами. Они по праву стали весьма знаменитыми во всем мире. Я много слышала о легендарных американских красавицах, однако никак не ожидала увидеть стольких на одной сцене. Меня восхищали эти обворожительные танцовщицы, от кого ожидали лишь умения по-королевски двигаться на подмостках, демонстрируя свои прелести благодаря невероятно откровенным декольте.

В середине представления на сцене появился Уилл Роджерс[159], который, размахивая лассо, развлекал зрителей своим знаменитым монологом про актуальные события в стране. Конечно, я еще недостаточно хорошо знала английский, так что очень многого не понимала и вскоре уже не могла следить за смыслом его слов. Вдруг меня ослепил яркий свет прожектора, так как луч направили прямо на нашу ложу. Уилл вышел на край сцены, к софитам, и, глядя в нашу сторону, произнес целую речь, явно имевшую отношение ко мне. Судя по тому, как зрители аплодировали и выражали свой восторг приветственными криками, он говорил про меня что-то очень хорошее. Миссис Цукор, улыбнувшись, прошептала мне по-французски: «Пола, надо встать и поклониться».

В этот момент я вдруг испытала такой страх перед публикой, перед этими зрителями, сильнее которого еще не ощущала за все время работы на сцене. Правда, это было мое первое появление перед американцами, и притом в театре, посвященном исключительно прославлению молодых американских красавиц. Мои колени вдруг так задрожали, что я с трудом смогла подняться на ноги. Все в зале повернулись в мою сторону и под руководством Уилла Роджерса принялись аплодировать, что быстро превратилось в оглушительные овации. Сев обратно на свое место, вся в слезах, я воскликнула:

— Я влюбилась, я безумно влюблена!

Миссис Цукор, снова чуть улыбнувшись, спросила:

— Как славно, моя дорогая. В кого же?

Раскрыв свои объятия, я выпалила:

— В них, в этих людей! Во всех в этой прекрасной стране!

Супруги Цукор проводили меня на вокзал в тот день, когда я уезжала в Голливуд. Как же отблагодарить их за такое доброе ко мне отношение? Они оба сделали все, чтобы с первого дня я чувствовала себя как личность, а вовсе не как собственность киностудии… Миссис Цукор на прощание дала мне небольшую коробочку. «Это — на счастье», — сказала она. В коробочке оказалась сделанная из серебра грудная дужка курицы[160].

Мистер Цукор сказал, что если у меня вдруг возникнут какие-то сложности в отношениях с людьми на Западном побережье, то безо всяких стеснений могу звонить лично ему. Он также передал мне экземпляр знаменитого романа Роберта Хиченса[161] «Белла Донна», по которому уже писали сценарий для моего первого фильма в Голливуде. «Прочти в дороге, — сказал он. — На главные роли мы уже назначили Конрада Нагеля[162] и Джека Холта[163], они будут играть вместе с тобою».

Пола Негри, 1920-е годы

Поезд повез нас через всю страну, причем нам предоставили почти половину вагона. Для меня имелась отдельная спальня и гардеробная, а также небольшая комната, служившая столовой для меня одной. Рядом с моими помещениями были еще два спальных купе — для Лены и моей новой секретарши, швейцарки Элси, которая говорила по-немецки, по-французски и по-английски. Нас также сопровождал Джон Флинн, глава студийного отдела рекламы, у него было свое купе в этой же части вагона. Когда мы пересаживались на другой поезд в Чикаго, там у меня также брали интервью и без конца фотографировали: это все он весьма искусно организовал.

Вся поездка заняла три дня, и я провела бо́льшую часть времени, осваивая текст «Белла Донны» с помощью моей секретарши. Если что-то было непонятно, она тут же переводила эти куски на немецкий или французский. Чем больше я вчитывалась в текст, тем сильнее меня обуревала тревога по поводу роли миссис Чепстоу. Я получила признание в Америке за свою роль в «Мадам Дюбарри», и мне казалось, что едва ли хорошо для меня в первой же роли в этой стране изображать женщину, лишенную морали и каких-либо иных человеческих качеств, которые не вызвают симпатии у зрителей. Все, что я до сих пор играла в кино, тщательно отбиралось именно с целью избежать серьезной ошибки — использовать меня в однотипных ролях. Если же Голливуд воспринимал меня только как актрису с амплуа роковой обольстительницы, «женщины-вамп», это было бы, конечно, прискорбно.

Я поделилась своими опасениями с секретаршей, и та постаралась максимально развеять мои страхи, однако сомнения все же остались. Я начала планировать собственную концепцию этой роли, надеясь, что смогу установить такое же взаимопонимание с кинорежиссером, какое отличало наши творческие отношения с Эрнстом Любичем. Режиссера звали Джордж Фицморис[164], у него была прекрасная репутация. Мне нравились многие его фильмы, но если его подход к работе над кинокартиной окажется прямолинейным, мне грозят серьезные проблемы. Я начала беспокоиться, не следовало ли мне проявить бо́льшую твердость во время переговоров с Беном Блументалем, чтобы заставить принять мое условие: у нас с Любичем должен был быть совместный договор с этой киностудией.

Я восторгалась видами из окна вагона, правда, за исключением последних полутора дней путешествия. Какие поначалу были просторы, какая смена пейзажей — никогда и нигде прежде я не видела ничего подобного. От красот этих мест захватывало дух, и как же я была рада, что наш путь пролегал через них. Но потом началась пустыня! Жара сделалась совершенно невыносимой, и я уже вообще ни о чем не могла думать. В ту пору еще не существовало кондиционеров, а бесполезные маленькие вентиляторы в наших купе не давали облегчения, гоняя горячий воздух туда-сюда… Я попыталась открыть окна в вагоне, но в них волнами врывался ветер, приносивший с собой крупный зернистый песок… И некуда было от него деться.

В результате я, законченная фаталистка, убедила себя, что не переживу этой поездки. Джон Флинн старался изо всех сил успокоить меня и создать более сносные условия. В начале нашей поездки я сказала ему, что была бы рада повидать настоящих американских индейцев, о чем мечтала с детства. И вот в Альбукерке он помчался куда-то и пригласил нескольких индейцев прямо к нам в вагон. Они были очень милы, подарили мне сделанные вручную серебряные украшения, даже предложили стать членом их племени. Однако это не произвело на меня нужного впечатления: в столь жаркой пустыне ничто не могло произвести на меня впечатления…

Прижимая ко лбу пузырь со льдом, я стонала:

— О, мистер Флинн, я не перенесу этого ада. Все, мне конец…

Он проявлял максимальное терпение, хотя наверняка страдал от жары не меньше, чем мы.

— Послушайте, мисс Негри, я же ездил в этом поезде раз сто и не погиб. Довольно скоро мы проедем пустыню и будем дышать чистым прохладным горным воздухом. Потом окажемся на берегу Тихого океана. Вы ничего подобного во всей своей жизни еще не видели.

— Какая жалость, что я не доживу до этого момента…

Но через несколько часов воздух и в самом деле стал прохладнее, как будто мы выбрались из ада и попали прямо в рай. Я еще раз почувствовала, что горы спасли мою жизнь. Перед нами по обе стороны поезда простиралась Калифорния, а мы неслись мимо цитрусовых рощ — миля за милей — на встречу с океаном. Я открыла окно в купе и тут же мирно уснула, окутанная дурманившим ароматом цветущих деревьев. Последнее, что пришло мне в голову в тот вечер, это что я никогда не уеду из Калифорнии, так как второй раз не смогу перенести такое путешествие.

Когда мы сошли с поезда на вокзале в Пасадине, нас конечно же снова окружила целая орава репортеров и фотографов.

Но я так обрадовалась завершению поездки, что даже ощутила прилив нежности к ним. Вокзал был забит любопытными, и это помимо большой группы встречавших нас из Famous Players, комитета по организации торжественной встречи. Для них все приезжие с восточного побережья были существами незнакомой породы, а уж актриса из Европы — это прямо-таки нечто совершенно невообразимое!

Пока мы ехали в сторону Голливуда, я не могла сдержать волнения. Не помню, что именно я ожидала там увидеть или пережить, но когда мы поехали по Голливуд-бульвару, уверена, что вовсе не представший перед моими глазами маленький сонный городок с приземистыми, ничем не примечательными строениями. Кстати, этот вид куда лучше характеризовал Голливуд того времени, чем существующий сегодня. Пышные, броские здания, построенные позже того, как я появилась в Голливуде в сентябре 1922 года, не способны изменить непреложный факт: это не столько реальный город, сколько фабрика по производству иллюзий… Новый фасад зданий из стали и бетона не скрывает мифической сути этого места. Так я оказалась в Голливуде — городе, которого по-настоящему не было, но который существовал лишь как образ мышления, как состояние духа, и именно это идеально устраивало меня.

Про мои отношения с Чарли Чаплином уже столько всего понаписано… и многое из этого, к сожалению, написал сам мистер Чаплин. К моему еще большему сожалению, написанное им в основном не соответствует действительности. Чтобы не рассказывать, что он повел себя не как подобает истинному джентльмену, я предпочитаю оправдывать его на том основании, что все шуты обитают в мире своих фантазий. И у Чарли присутствовала такая же черта, как у многих великих комедийных актеров: полностью отсутствовало чувство юмора в том, что касалось его частной жизни.

Но все, о чем пойдет речь дальше, произошло много лет назад. Чарли с тех пор счастливо женился, вырастил много детей, и мне кажется совершенно феноменальным, что его самолюбие до сих пор все еще задето теми давними событиями и что он не способен увидеть некоторые комические аспекты наших тогдашних отношений. Как бы то ни было, сейчас настала пора расставить все точки над «i». Рассказанное далее абсолютно достоверно, причем это подтверждают и сообщения прессы, и устные свидетельства тех, кто был свидетелем происходившего в те, уже далекие, годы.

В сентябре 1922 года, вскоре после моего появления в Голливуде, великий импресарио Дэниел Фроман[165] пригласил меня на благотворительное мероприятие, которое было устроено для Фонда актеров[166] в незадолго до того открывшемся концертном зале под открытым небом Hollywood Bowl[167]. Устраивала это событие Ассоциация кинорежиссеров. Все знаменитые кинозвезды должны были предстать как герои пьес Шекспира, и меня попросили изображать Клеопатру. По мысли представителей Famous Players, это позволит наилучшим образом представить меня всем, кто причастен к миру кино, поэтому я конечно же приняла их предложение.

Так получилось, что именно в этот день возник первый раунд длительных недружелюбных отношений, созданных каким-то незадачливым «светочем» из отдела рекламы и пропаганды киностудии… Дело в том, что тогда главными кинозвездами женского пола у Famous Players были Глория Свенсон[168] и я. Поскольку я сразу согласилась участвовать в мероприятии Фонда актеров, киностудия сделала заявление для представителей прессы, что Глория отказалась появиться там, причем именно из-за меня. Мне очень жаль, что она согласилась поддержать подобные выдумки, но именно тогда был дан старт широкому освещению в газетах о якобы существовавшей между нами вражде. В результате за долгие годы мы так и не подружились, а я ведь восторгалась ею и как актрисой, и как женщиной.

Предоставить одеяние Клеопатры был обязан костюмерный цех киностудии. Оказалось, что это, по сути, одни лишь драгоценные камни, обрамлявшие обнаженное тело. Взглянув на то, что мне принесли, я с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться. Костюм был, вероятно, изначально создан для Теды Бары[169]. Сама эта ситуация являла собой столь чудесный пример шутки для узкого круга посвященных, что я надела костюм без каких-либо колебаний. Режиссер фильма «Белла Донна» Джордж Фицморис заехал за мною вместе со своей женой, и они довезли меня до амфитеатра. Я познакомилась с ними еще раньше, и оба очень мне понравились.

Глория Свенсон, конец 1940-х годов

Режиссеру — его все называли «Фитци» — не было еще сорока, и он носил экстравагантные усики, подкрученные кверху. По-английски он говорил с французским акцентом и, кроме того, отличался невероятной учтивостью и умением выходить из сложных ситуаций. Его супруга, блондинка с округлыми, мягкими чертами лица, того же возраста, что и сам Фицморис, написала сценарий фильма «Белла Донна». До замужества с Джорджем, в 1917 году, ее знали под именем Уида Бержер[170].

Теда Бара, 1910-е годы

Впоследствии, в 1924 году, выйдя замуж за Бэзила Рэтбоуна[171], она стала известной как одна из самых элегантных и остроумных хозяек голливудских салонов. Уже в ту пору Уида устраивала невероятные, превосходные приемы.

Когда мы подъехали к Hollywood Bowl, наш автомобиль вдруг занесло, и он врезался в другую машину. Из нее тут же выскочил невысокий мужчина и бросился в нашу сторону. Мы остановились на обочине. Вглядываясь в наше окно, он озабоченно спросил:

— Никто не пострадал?

В этот момент я узнала его — это был Чарли Чаплин, и тут он сам радостно воскликнул:

— Пола! Какой удачный случай!

— Ну да, невероятно удачный, — ироничным тоном ответила я.

— Ты даже не представляешь, как я хотел связаться с тобой! — заявил он.

— В самом деле? Странно, что тебе не пришло в голову позвонить мне по телефону…

На это он лишь весело захихикал. Впоследствии, уже общаясь с ним, я поняла: чем более едким был мой сарказм, тем больше удовольствия это доставляло Чаплину.

Весь Голливуд ожидал моего появления, и в тот вечер оно вызвало сенсацию. После моего выхода я пришла в ложу к Фитци и Уиде, чтобы посмотреть остальное действо. Я была взбудоражена, но все же очень хотела увидеть и других кинозвезд, поскольку интересовалась ими не меньше, чем собой. Чарли тут же бросил ту компанию, с которой пришел на этот вечер, и захотел провести остаток вечера с нами. Супруги Фицморис пытались смотреть представление, следить за действом, но их раздражал постоянный поток комплиментов, которые Чарли вдруг обрушил на меня: какая я красивая, остроумная, талантливая, какие у меня одежды и какова я сама как личность!.. Чарли, видимо, не понимал, что если один комплимент может тронуть душу, то их лавина обычно убивает впечатление…

Джордж и Уида пригласили меня пойти с ними на большой прием в шикарный ночной клуб Coconut Grove[172], но я с извинениями отказалась. Они привезли меня назад в дом, арендованный для меня на Голливуд-бульваре. В этом огромном, просторном строении, напоминавшем английский псевдосредневековый замок, самое большое впечатление на меня произвел огромный орган в гостиной. Я видела такой лишь в церкви, и мне бы вообще не пришло в голову, что кто-то способен установить орган у себя дома. Соответственно, я сделала для себя логичный вывод: американцы — люди весьма религиозные.

Дом требовал ухода, поэтому обслуживающий персонал состоял из Лены, моей секретарши, повара, шофера и дворецкого. Такую минимально необходимую команду нельзя было и сравнить с количеством прислуги, которую нанимали некоторые кинозвезды. Мы в ту пору жили еще вполне скромно. На другой день я рано легла спать после трудного, изнурительного дня, проведенного на киностудии. Но около трех часов ночи все, кто был в доме, проснулись из-за невероятной какофонии: кругом лаяли собаки, в саду раздавалась громкая необычная, экзотическая музыка. Рыдающая Лена ворвалась в мою спальню, причитая: «На нас напали, это индейцы! Нас всех убьют, прямо в постели!» Я попыталась, как смогла, успокоить ее, а сама отправила дворецкого выяснить, в чем причина такого ажиотажа. Успокоив наших собак, он вернулся с сообщением, что на лужайке перед домом расположился… гавайский оркестр из десяти человек, их любезно пригласил мистер Чарли Чаплин, чтобы они пели мне серенады.

Я тут же приказала всем разойтись по своим комнатам и ложиться спать, а сама подбежала к окну. В ту ночь я впервые услышала незнакомые нежные и убаюкивавшие звуки музыки с тихоокеанских островов. Я сидела в полузабытьи на широком подоконнике, прислонясь головой к оконной раме, и просила музыкантов играть еще и еще. Пробуждавшие нежные чувства серенады звучали, пока утренние лучи солнца не зажгли вершины голливудских холмов. А мое отношение к Чарли изменилось настолько, что я была уже готова впустить его в свою жизнь, пусть хотя бы играя в ней незначительную роль. У него все же оригинальное воображение, он был умен, нас многое сближало. Пока я сидела, слушая грустные гавайские ритмы, я вдруг поняла, до чего одинока.

Начало его ухаживания произвело на меня тогда такое впечатление, что я даже не поняла одну простую вещь: пока мне всю ночь не давали спать, сам-то он преспокойно почивал у себя дома… Чарли начал звонить мне, присылал каждый день букеты цветов, а довольно скоро я получила браслет из бриллиантов с ониксом. Мне сказали, что большего доказательства серьезности его намерений попросту не может быть: он был известен невероятной скупостью.

Однажды вечером, когда он пришел к нам в гости на ужин, то вдруг явил совершенно новую симпатичную грань своей натуры. Разговор зашел о том, с какой легкостью в Голливуде относятся к супружеству. Помнится, что я сказала, как меня изумляют бесконечные разводы:

— Может быть, все дело в том, что я еще не пришла в себя после потрясения, которое испытала из-за крушения собственного замужества. Однако меня такое шокирует. Не могу поверить, будто залогом успешной творческой жизни являются неудачи в любви.

— В тебе действительно существуют два человека, — улыбнулся Чарли. — Снаружи ты кажешься светской женщиной, может, даже искушенной в этих вопросах. А что внутри? Там, пожалуй, невинная девушка…

— Не спеши с выводами, — запротестовала я. — Я знаю, что такое любовь, это уж как-нибудь… И знаю, как ужасно, когда любишь куда больше, чем любят тебя. И какая это ответственность — быть той, кого любят больше всех на свете.

— Любовь — это поединок, сражение, — сказал Чарли, пожимая плечами. — В нем один всегда оказывается победителем, а другой — жертвой.

— Ни в коем случае! Дело не в том, кто выиграет, а кто проиграет. Главное — знать, как дарить и как принимать любовь. Именно этого в Голливуде никто не понимает. Тут все вроде тебя думают, что любовь — это состязание и приз получит тот, кто первым придет к финишу…

Он отвернулся со словами:

— Не всегда так. Порой и победители оказываются проигравшими. Тебе уже рассказали про мою бывшую жену? Я вроде бы одержал победу над Милдред[173]. Но я же и потерпел поражение. У нас родился ребенок — сын, но не выжил, умер, когда ему было всего несколько дней. Я и сегодня страдаю от этого. Ты даже не знаешь, до чего я хочу иметь детей. Пожалуй, это потому, что мое детство было таким ужасным.

Его голос стал резким, горестным.

— Может, и в самом деле состязание. Может, я хочу доказать себе, что у меня куда лучше получится, чем у моих родителей. Или это тщеславие? Я хотел бы передать свои способности детям.

Тут его лицо вдруг прояснилось, голос окреп:

— Пола, ты только подумай, какие исключительные дети были бы у нас с тобой! Да просто обалденные!

— Чарли, ты что-то слишком торопишься, — расхохоталась я. — Мы едва знакомы…

— Ну и что? Какая разница? С точки зрения биологии мы с тобой отличная пара!

— Ну нет, завести семью — совсем не то, что у скота, когда требуется осеменить самку… Тут помимо наследственных черт требуется немало другого…

Он посмотрел на меня с выражением крайней муки на лице.

— Как мне не хватает того ребенка! Моего сына. Ему всего пять дней было, он и на человека-то не слишком походил, а все равно — забыть его не могу. Во мне царит пустота, я будто не состоялся.

Я обняла его со словами:

— Бедный Шарло! У него есть все, что существует в этом мире, а он все равно думает, будто у него ничего нет.

Чарли принял этот жест материнского участия за нечто большее, а потому сжал меня в своих объятиях. Но я смогла вырваться.

— Мы будем друзьями, — сказала я. — Очень хорошими друзьями. Даже страстными друзьями. Но любовниками? Нет, еще время не пришло. Оно покажет, как все сложится.

Я была готова максимально сострадать ему, однако, по правде говоря, не воспринимала его как физически привлекательного мужчину. Мне нравилось быть в его обществе, с ним никогда не было скучно. Его мозг, его мысли давали моему уму массу стимулов, но это всё.

Спустя некоторое время он сказал:

— Ну что ж, прекрасно. Пусть будет по-твоему. Сейчас ты диктуешь свои условия, но помни: только в этот раз, в данный момент. Я отчаянно хочу тебя. Чем чаще я бываю у тебя, тем сильнее, пожалуй, становится мое желание.

— Может, нам не стоит больше видеться?

— Вовсе нет, — отрезал он. — Это еще хуже. О боже, у тебя ко мне вообще нет никаких чувств?

— Конечно есть. Только не те, какие нужны тебе.

— Ну, ладно, согласен. Будь что будет. Но ты должна позволить мне бывать у тебя.

Я буду по гроб жизни благодарна Чарли за всю заботу обо мне в последовавшие недели, которые оказались для меня весьма напряженными. Мы еще не начали снимать «Белла Донну», и я особенно сильно волновалась, много нервничала. Киностудия любезно предоставила в мое распоряжение коттедж, построенный в свое время специально для Мэри Пикфорд[174]. Когда она решила создать компанию United Artists вместе с Чарли Чаплином и Дугласом Фэрбенксом[175] и ушла от Famous Players, все кинозвезды, работавшие на этой киностудии, стали бороться за право получить этот коттедж, как будто это был своеобразный талисман, приносивший удачу.

Я даже и не предполагала, какой скандал поднимется, когда коттедж достался мне. Посыпались жалобы, что студию захватил «иностранный легион». Это, конечно, привело в полный восторг рекламных агентов и журналистов, писавших о событиях в мире кино… При этом все нелестные характеристики, какими награждали меня, вкладывались ими в уста Глории Свенсон — так они надеялись поддерживать у читателей газет интерес к несуществовавшему конфликту между нами. Я порой жаловалась Чарли:

— Ну зачем они это делают? Я уверена, что Глория ничего подобного, никаких гадостей про меня не говорила! Он мягко отвечал:

— Ничего не поделаешь, Пола. Таков бизнес. Просто не обращай внимания на все, что про тебя говорят.

— Так что же, мне надо стать истуканом, деревянной куклой, лишенной каких-либо чувств?! Ну, а как быть с тем, когда они утверждают, что я говорю про нее. Это ведь куда хуже…

— Глория давно в Голливуде, чтобы не обращать внимания на все это. Плюс ей известно любимое изречение всех, кто здесь работает: не важно, что́ про тебя напишут, самое главное, чтобы имя и фамилию написали без ошибок!..

— Как тебе удается снимать такие хорошие фильмы в такой атмосфере? И на кой черт я сюда приехала?

То, что он ответил мне, было едва слышно:

— Ты приехала сюда, чтобы спасти мне жизнь. Я же сходил с ума и тоже не могу избежать всего, что про меня печатают: они создают образ, каким я должен быть. Неужели ты думаешь, будто я хочу до конца жизни играть роль этого бродяги? Нет, я хочу столько всего сделать, а мне не дают, говорят: «К чему рисковать, Чарли, пока есть успех?» Сделай одолжение, дорогая, не читай газет…

— Ну да, и стань такой же, как многие другие. Вам в Голливуде безразлично, что творится в мире, а мне — нет.

— Ну что ты! — беспечно отозвался он. — Тебя политика не слишком-то интересует.

Тон нашего разговора изменился, и Чарли уже был готов разразиться одной из своих обличительных тирад радикального сорта. Мне приходилось не раз сталкиваться с подобным поведением еще в Европе. Само по себе мне это было бы безразлично, если бы не подозрение, что факты, приводимые им, осознаны им лишь отчасти, а высказываемые мысли скорее вторичны.

— При чем тут политика? — раздраженно заметила я. — Если у меня на родине война, я хочу знать об этом. Если в Германии происходят волнения, я хочу знать и об этом. У меня ведь там по-прежнему много друзей.

— Но как же ты не понимаешь, что все это — политика?! — воскликнул он, приходя в крайнее возбуждение. — Вот доказательство, что ты всего лишь умна, но не принадлежишь к интеллектуалам: интеллектуалы — это радикалы, а ты вовсе не такая.

— Я знала немало интеллектуалов, которые не были радикалами, — ответила я.

Так мы спорили и ссорились, и ссорились почти из-за всего. Однако мне это совершенно не мешало, потому что в обществе Чарли я чувствовала себя живым человеком.

История с коттеджем по-прежнему оставалась большой проблемой. Это было смешно. Жилище это имело всего лишь символическое, статусное значение, в остальном оно было ужасно неудобным. Внутри все было слишком уж по-японски: две комнаты, кухню и ванную комнату разделяли раздвигавшиеся панели. Вся мебель оказалась по-восточному низкая. Когда я в первый раз попыталась лечь на диван, то тут же скатилась на пол, а на стульях можно сидеть лишь в позе лотоса. Я обратилась на студию с просьбой, чтобы из коттеджа убрали некоторые из этих вещей и привезли обычную кушетку, чтобы я могла подремать на ней. На следующий же день в газетах появилось множество россказней о том, до чего у меня капризный нрав. Кто-то из кинозвезд якобы сказал: «Этот славный коттедж был достаточно хорош для нашей очаровательной Мэри, а вот для „Ла Негри“ это не так. Кого она из себя строит?»

Я ужасно расстроилась из-за того, что́ Мэри Пикфорд может подумать обо мне, и потому попросила Чарли позвонить ей, чтобы принести свои извинения. Мэри оказалась не менее милой, чем на киноэкране. Она лишь рассмеялась вполне дружелюбно и сказала, что была убеждена: я не имею никакого отношения к написанному в газетах. Мэри добавила: «Этот коттедж теперь твой, и ты имеешь полное право запросить такую мебель, какая тебе будет удобна. А мы на днях вернулись из Европы. Как только придем в себя, давайте вместе поужинаем. Мы не можем не полюбить ту, про кого Чарли говорит, что любит ее больше всех на свете».

Эти слова дали мне некоторое представление, с каким пылом Чарли распространялся обо мне повсюду, что, разумеется, никак не располагало ко мне многих актрис. Чарли на тот момент считался в Голливуде самым завидным женихом, и не было здесь ни одной незамужней женщины, которая не имела бы на него виды, так что сама идея его пленения «иностранным легионом» никак не способствовала улучшению дипломатических отношений.

Начались съемки «Белла Донны». С самого начала стало очевидно, что мы столкнемся с большим количеством трудностей. Во-первых, киностудия настояла на изменении моей прически и грима. Я бы не возражала, если бы это требовалось для соответствия образу моей героине, а предложенное ничуть не подходило ей. Они хотели, чтобы я соответствовала расхожему, избитому представлению об экзотических чарах. Пусть читателю покажется, что я слишком большого мнения о себе, но могу сказать, положа руку на сердце: за все годы работы в кино до приезда в Америку никто даже и не подумал, будто у меня от природы отсутствует именно это, естественное для меня, неуловимое качество. Дальше — больше: зачем-то решили превратить меня в модницу-франтиху… От эпизода к эпизоду возникали вычурные наряды, один другого краше, что совершенно необъяснимо. Я играла роль женщины, которая мучается, страдает, но почему-то без конца, чуть ли не каждую минуту меняет одежды.

Пола Негри и Адольф Менжу в фильме «Белла Донна», 1923

Я обратилась к Джорджу Фицморису, умоляя его вмешаться, но тут меня поразило, что он полностью согласился с директивами руководства киностудии. Это было лишь первое из множества моих разочарований в Фитци. Конечно, он был очаровательным, галантным мужчиной, и в обществе мы вели себя очень похоже, а вот в художественном отношении оказались далеки. Он оказался идеальным режиссером для фильмов, какие в большом количестве выпускал Голливуд — хорошо сделанные истории о драматических событиях в рамках великосветской гостиной, с тонким юмором и роскошными декорациями. Однако Фитци вообще не понимал, как работать с актрисой, которая имеет опыт серьезной работы в театре и кино и к тому же дает самостоятельную трактовку образа. В отличие от многих голливудских кинозвезд, я не привыкла судить о фильме по количеству крупных планов и метражу эпизодов с моим участием. Для меня важным являлся весь процесс создания фильма, все его аспекты, а не одна моя роль. Я уже осознала, что в данном случае не важно, хорошо ли я сыграю свою роль, поскольку понимала: если весь фильм в целом не будет сделан в соответствии с высокими стандартами (к чему я привыкла, работая с Любичем), то и моя роль окажется провальной. Я же хотела создать себе хорошую репутацию в Америке, чтобы она оказалась не хуже европейской, но теперь меня страшило, что это почти невозможно, снимаясь в таком фильме, как «Белла Донна».

Помимо всего прочего, мне пришлось мириться с выкрутасами рекламного отдела киностудии. Было хорошо известно, что я невероятно суеверна в отношении котов. В то же время Глория Свенсон их обожала. В первый же съемочный день на съемочную площадку кто-то выпустил целую ораву котов. Когда я вышла из артистической уборной, мне пересек дорогу черный кот… Я мигом ринулась назад с воплем:

— Это плохая примета!

Съемочная группа ожидала моего выхода. Фитци, сильно раздосадованный, что вполне понятно, послал помрежа выяснить, всё ли в порядке. Я ему заявила категорическим тоном:

— Сегодня не могу работать.

— В чем дело? Вы нездоровы?

— Мне перебежал дорогу черный кот. Начинать съемки сегодня — значит испортить весь фильм…

Пришел Фитци и попытался убедить меня начать работу, сказав, что задержка будет стоить тысячи долларов. Я без конца извинялась, но осталась непреклонной и отказалась выходить из комнаты, пока всех котов не переловят и не отправят подальше от съемочной площадки.

На следующий день кто-то из журналистов написал длинную статью про то, как Свенсон якобы задержала начало съемок фильма, в котором снимается Негри. Я не поверила этой галиматье. Глория — профессиональная актриса, она не стала бы опускаться на такие проделки. Статья была лишь очередным трюком какого-то рекламного агента, пытавшегося до последней капли чернил использовать возникшую ситуацию. Любое сказанное слово, любой из наших поступков подавались читателям в искаженном и преувеличенном виде, абсолютно неправдоподобно. Например, поскольку я из Европы, мне полагалось быть импульсивной и капризной… Или такое. Появляясь дома после работы, я была настолько уставшей, что уже не ходила на бесконечные приемы и вечеринки, куда меня без конца приглашали, а их обожали все, кто имел отношение к кино. Газетчики писали об этом как о доказательстве моей загадочности и таинственности. Пресса создавала легенды, и мы становились их узниками. Одним из немногих, кто сказал обо мне правду в печати, был великий продюсер Сэмюэл Голдвин[176]. В статье, которая появилась в ту пору в New York Journal, он назвал меня «самой трудолюбивой кинозвездой Голливуда». В это трудное время мои чувства по отношению к Чарли начали становиться глубже и сильнее — это уже была серьезная привязанность. Он был таким отзывчивым, таким чутким, так соответствовал моему пониманию того, что есть искусство. Он понимал, что мне нужен друг, но я жажду тишины и молчания. Мы стали уезжать на берег океана, часами сидели там, глядя на водный простор, при этом ни слова не говорили друг другу.

Чарли Чаплин, 1920-е годы

В тот момент у Чарли возникли собственные творческие проблемы. Он был полон решимости двигаться дальше, не хотел из фильма в фильм создавать один и тот же образ бродяги и мечтал, чтобы его творчество воспринимали и на другом уровне. Несмотря на громкие протесты коллег и партнеров, Чаплин начал работать в качестве режиссера над фильмом, в котором сам не играл — это был фильм «Парижанка». Он написал его сценарий о жизни европейской женщины, которая была слишком честной и щедрой, великодушной в своих отношениях с мужчинами, чтобы жить в рамках строгой тогдашней морали. В общем, он выбрал довольно странную тему…

Способность Чаплина вызывать материнские чувства у женщин давала ему преимущества в отношениях с противоположным полом. Он получал тысячи писем от женщин со всего мира, которые желали заботиться о нем, обихаживать его. С раннего детства он помнил трагическую историю душевного заболевания своей матери[177] и теперь подсознательно стремился вызвать материнскую реакцию у других женщин. В этом смысле Чарли навсегда остался маленьким мальчиком, так и не повзрослел… Вероятно, благодаря этому он сохранил такое изумительное качество, как детское умение удивляться, быть наивным. Эта особенность особо проявляла его гениальность. И он создавал такие ситуации, где мог проявлять характерное для юных смущение и застенчивую стеснительность. Когда же он пытался браться за более зрелые темы, такие как в «Парижанке», то заходил в тупик.

Одно из немногих физически привлекательных качеств Чаплина — его умение двигаться. Его движения были исполнены грации, точности и ритмической завершенности — это отличает тех, кто занимался в балетном классе. Я не переставала удивляться его врожденному дару. Если бы он не стал величайшим комиком того времени, наверняка был бы одним из лучших балетных танцоров. Его чувство момента, умение своевременно совершить нужное действие было идеальным во всем, за исключением личной жизни. Вне экрана вся спонтанность его искусства исчезала.

Однажды вечером, когда он заехал за мною, чтобы отвезти на какую-то вечеринку, я обнаружила его в гостиной — он сосредоточенно читал словарь. Я спросила, что он пытается там найти, и он ответил: «Ничего конкретного. Я просто взял за правило каждый день запоминать несколько новых слов». После ужина я с изумлением обнаружила, что он перевел общий разговор на тему, позволившую употреблять слова, которые, как я слышала своими ушами, он совсем недавно заучивал наизусть. Все присутствовавшие смиренно восторгались его блистательным умом. Я решила немного пошутить, и мне удавалось порой вставить нужное слово еще до того, как он успевал его выговорить. Всех удивляло мое произношение, поскольку я говорила по-английски все еще с невероятным акцентом, и в результате всеобщее внимание полностью переключилось на меня. На обратном пути Чарли накричал на меня, взбешенный тем, что я затмила его. Более того, он выпалил:

— Как ты смеешь использовать слова, которые даже не понимаешь!

Я только рассмеялась на это:

— А как ты смеешь жульничать?! Чарли, к чему тебе притворяться, будто ты знаток эпохи Возрождения и что знаешь все на свете? Расслабься, будь доволен тем, что ты гений в своей области…

Весь остаток вечера он был угрюм и сердит. Правда, на следующий день прислал море цветов и униженно молил о прощении. Так все и происходило: то бесконечные ссоры из-за какой-нибудь ерунды, то покаянные речи… Когда я начинала злиться, говорить, что мне это действует на нервы, страдает моя работа, он в ответ заявлял, будто мое безразличие лишает его творческой энергии. Порой мы оба приходили в такое ужасное состояние, что приходилось прерывать съемки и его фильма, и моего.

Эмиссары из Famous Players и United Artists метались между нами, пытаясь как-то нас примирить, так как любые задержки при производстве кинокартины приводят к серьезному увеличению расходов. О наших размолвках немедленно становилось известно публике, нам вообще не дозволялось улаживать свои ссоры в частном порядке. Газетчики неусыпно следили за каждым нашим шагом. Пресса смаковала все, даже издавались ежедневные спецвыпуски с сообщениями о том, как неровно, неопределенно развиваются романтические отношения между «королевой трагедии и королем комедии». Самое невероятное и абсурдное во всей этой истории было то, что мы всё еще не стали любовниками, несмотря на ревностные, неустанные усилия со стороны Чарли.

Единственное место, где Чарли всегда вел себя исключительно примерно, было в величественной резиденции Мэри Пикфорд и Дугласа Фэрбенкса — оно называлось «Пикфэр»[178]. Когда мы приезжали туда на званый ужин или вечеринку, Чарли представал перед всеми совершенным ангелом. Эти вечера всегда проходили одинаково. Мэри сидела на конце стола, Дуглас был тут же, рядышком — так они могли держаться за руки, рассказывая нам, сколь высоки сборы у их фильмов. Я была на противоположном конце стола. После ужина мы смотрели какой-нибудь новый фильм и потом обсуждали нашу «отрасль». Речь могла идти о планах на будущие фильмы, или о том, какие картины снимали сейчас присутствовавшие гости, или о кастинге на какую-нибудь интересную роль. Но что важно — речь всегда шла только о кино.

Однажды вечером разговор зашел о том, какую роль каждый из нас мечтал бы сыграть. Чарли заявил, что больше всего хотел бы сыграть кого-то вроде Гамлета или Наполеона. Присутствовавшие тут же покатились от хохота, а я сильно огорчилась, поскольку понимала, насколько искренне он это сказал. Сам Чарли, правда, отнюдь не разозлился, не огорчился и, казалось, даже не обиделся. Куда там. Он хохотал вместе со всеми. Ведь его пригласили в «Пикфэр», а это означало, что надо вести себя как хороший мальчик…

Я хотела отпраздновать первое американское Рождество у себя дома, пригласив несколько новых друзей. Среди них были Чарли, супруги Фицморис, Сэм Голдвин, мистер Руперт Хьюз[179] с супругой, а также доктор Сесил Рейнольдс с супругой. Хьюз, известный писатель, одним из первых стремился наделить тексты сценариев литературными достоинствами. А доктор Рейнольдс, блистательный нейрохирург, был близким другом Чарли.

Гости пришли более или менее вовремя — все, кроме Чарли. Я очень рассердилась на него. Когда повар уже не мог дольше откладывать ужин, Фитци попытался разрядить ситуацию и сказал:

— Не принимай это на свой счет. Ну, такой он, этот Чарли. Вечно забывает, что и когда назначено. Однажды он едва не расстроил невероятно важный контракт для United Artists, потому что забыл про встречу с какими-то крупными, серьезными банкирами с восточного побережья.

— Не часто ли он стал забывать, что мы с ним встречаемся? — ответила я. — Как бы то ни было, уже пора ужинать. Прошу к столу!

Мы уже заканчивали пить кофе, как дворецкий возвестил:

— Мадам, прибыл мистер Чаплин. Он просил сообщить, что ожидает вас наверху.

Я пришла в бешенство от такой бесцеремонности. Ведь он сделал это преднамеренно, чтобы гости подумали, будто он имеет доступ к моему будуару… Чарли встретил меня на верхней площадке лестницы, премило улыбаясь, как будто ничего особенного не произошло. Вручив мне миниатюрный футляр для ювелирных украшений, он тут же, как ни в чем не бывало, двинулся в мою спальню, приговаривая:

— О, до чего же у тебя славно. Я сюда в первый раз попал… — И, залившись смехом, добавил: — Надеюсь, что не в последний…

— Ты почему не приехал вовремя к ужину? — спросила я.

— Покупал тебе обручальное кольцо…

— Сегодня? В самое Рождество?

— Ты открыла бы футляр-то, — сказал он, не отвечая на мой вопрос.

Внутри оказался неоправленный бриллиант, который катался туда-сюда.

Я с большим сарказмом заметила:

— Какая прелесть! У тебя дома целый склад таких камешков? Для подобных оказий?

— Что значит «камешков»?! — взорвался он. — Это идеальный, голубовато-белый бриллиант на пять карат. Прости, но не нашлось времени сделать оправу.

— Ты слишком заботлив… Ну что ж, я отдам его оправить, когда у меня будет время.

И бросила бриллиант в свою шкатулку для ювелирных украшений, где он брякнул, оказавшись среди изделий из коллекции Гогенцоллернов…

— Ладно, пошли уже. Лена подаст тебе холодный ужин, что-то ведь осталось.

— А не стоит ли рассказать гостям? — спросил Чарли.

— Но нам нечего рассказывать!

Он весело рассмеялся, чмокнул меня в щеку.

— О, Пола, ты меня удивляешь.

Несмотря на его инфантильность, на всяческие выходки и капризы, многое все же было за то, чтобы наш союз состоялся. Он нередко бывал заботлив и великодушен, а кроме того, нас объединяла общая преданность своей профессии. Пусть я не испытывала к нему сильного влечения, но с ним хотя бы никогда не было скучно. Я уже однажды выскочила замуж, приняв за любовь возникшие чувства, а в отношениях с Петронием испытала грандиозное сексуальное блаженство. Но в обоих случаях любовная связь в конечном счете стала причиной большого несчастья.

Накануне Нового года был мой день рождения — двадцать три года. Чарли был на двенадцать лет старше, однако разницу в возрасте мы вовсе не ощущали. Я часто чувствовала себя куда старше него, что вполне можно было решить, будто все наоборот: ему — двадцать три, а мне — тридцать пять… Мы оба были до такой степени переутомлены из-за работы, что даже не собирались куда-нибудь пойти и отметить это событие. В то время Чарли снимал дом на Бичвуд-драйв в Аргайле.

Это безвкусное строение в мавританском стиле словно собрали из не подходивших друг к другу деталей, что оказались сваленными на заднем дворе[180]. У Чарли были чудесные слуги — японцы, и он пригласил меня к себе домой на тихий, несуетный ужин. Я понимала, что на этот раз мне понадобится принять какое-то решение.

Чарли очень нервничал во время трапезы, и, как только мы отправились в гостиную, он принялся метаться туда-сюда, демонстрируя мне новые, недавно приобретенные произведения искусства, показывая любимые книги и сценарии, над которыми работал. Его бестолковое дерганое мельтешение до того действовало мне на нервы, что я попросила его в конце концов сесть где-нибудь и посидеть спокойно. Чарли был блистательным музыкантом, он тут же сел за фортепиано, чтобы сыграть одно из своих сочинений. Но не прошло и пяти минут, как он, снова вскочив с места, схватил скрипку и принялся играть на ней… Пока он играл, я, внимательно приглядевшись, заметила, что он держит смычок в левой руке.

— Никогда в жизни не видела скрипача-левшу. Это так смешно!

Он тут же отшвырнул скрипку и с огромным негодованием произнес:

Пола Негри и Чарли Чаплин, 1920-е годы

— Я вовсе не для того играл, чтобы насмешить тебя.

Но тут же, продемонстрировав удивительную способность справляться со своим нравом, повеселел, принялся танцевать, держа в руках ведерко с бутылкой шампанского, и при этом распевал:

— Пустяки! Все забудь! Это твой день рождения. О, выпьем вина, дорогая, и будем вовсю пировать!

Чарли наполнил два бокала, продолжая напевать все, что пришло в голову. Потом направился в мою сторону, пародийно изображая походку закоренелого обольстителя, и я воочию убедилась, что Чаплин — один из тех, кого в театре называют «прирожденным актером». Неважно, какова ситуация, неважно, серьезный или романтический настал момент, он всегда оставался гениальным комиком.

Но вдруг кругом зазвонили колокола, повсюду загудели сирены, и все нежные слова, которые он начал было говорить мне, пропали в общем шуме, какой устраивают в момент наступления Нового года. Чарли предстал передо мною будто в немом фильме… В общем, даже наступивший Новый год помешал его намерениям, ведь его страстное объяснение превратилось в смешное и глупое зрелище с размахиванием руками и закатыванием глаз… Я подняла свой бокал и тихо произнесла: «С Новым годом, Чарли!» Мы чокнулись, выпили вино. Он подошел ко мне совсем близко, принял бокал у меня из рук и прошептал: «Пусть он будет самым счастливым в моей жизни… любовь моя…»

Наши отношения развивались очень хорошо. Чарли был таким нежным и любящим, что я даже стала с оптимизмом подумывать о том, какова могла бы быть, пожалуй, наша совместная жизнь. Он недавно купил участок неподалеку от «Пикфэр» и собирался построить там дом для нас. Это было очень хорошим предзнаменованием. Мэри с Дугласом считались идеальными голливудскими супругами, и я решила, что мы с Чарли могли бы поучиться у них. Мысль, конечно, дурацкая, поскольку я не учитывала существенной разницы между нашими характерами. Они-то оба, и Мэри, и Дуглас, отличались сдержанностью, спокойным характером, причем вели себя друг с другом столь же вежливо, как и со всеми остальными. А у нас с Чарли из-за большой эмоциональности, с нашим темпераментом легко вспыхивали яростные стычки, которые заканчивались не менее бурными примирениями. Если бы наше супружество и могло оказаться успешным, то только на фоне столь индивидуальных особенностей.

Мы завершили съемки «Белла Донны» к концу января. Я была совершенно измучена и очень нуждалась в отдыхе. Чарли также смог на время оторваться от своей работы над «Парижанкой». Он столько раз восторженно отзывался о клубе Pebble Beach в Дель-Монте, что мы решили отправиться туда вместе, ничего не сказав об этом никому из друзей. Это давало нам возможность побыть наедине друг с другом, вдали от напряженной работы в Голливуде и от хищников-газетчиков, которые присвоили себе право совать нос не в свои дела, следить за каждым нашим шагом… При поездке на север от Лос-Анджелеса, по шоссе вдоль побережья Калифорнии открываются самые прекрасные в мире виды. Дорога проходит между величественным простором океанских вод и вздымающимися к небу горами. Едва мы выехали за пределы города, как я начала приходить в себя, расслабилась и почувствовала еще бо́льшую нежность к Чарли. Восхитительный попутчик во время путешествия, он к тому же с удовольствием обращал мое внимание на самые красивые детали ландшафта, делясь своим воодушевлением, своим восторгом от вида этого прекрасного, гористого, девственного края.

Довольно скоро я заметила, что прямо за нашей машиной кто-то едет, причем всего в нескольких футах позади нас. Когда я сказала об этом Чарли, он довольно спокойно ответил:

— Ну да, вижу…

— Но почему? Кто это вообще?

Я вдруг запаниковала, так как наслышалась разных историй про бешеных головорезов, которые тогда попадались на калифорнийских дорогах, в глубинке…

Когда я сказала об этом Чарли, он расхохотался:

— Да что ты! Не бойся, это репортеры.

— А что им нужно?

— Дорогая моя, мы с тобой — общественное достояние, а они делают свою работу…

— Но мы поехали в отпуск, чтобы отдохнуть. Нельзя ли нам пожить своей частной жизнью? — спросила я.

— Это было бы против всех правил. А вот если эти стервецы вдруг перестанут за нами гоняться, тут уже нам надо будет сильно обеспокоиться. Это означало бы, что мы с тобой больше не интересны как источник новостей… и что мы вышли из моды…

— Да, но цель нашей поездки была в том, чтобы побыть вместе, — настаивала я, — а эти теперь всё испортят.

— Слушай, воспринимай их как счастливый талисман, и тогда почувствуешь благодарность, что они вообще есть.

— Тоже мне талисман!

Пола Негри и Конуэй Тирл в фильме «Белла Донна», 1923

Вновь вернулись мои опасения насчет «Белла Донны». Я понимала, что фильм не удался и я сыграла свою роль не лучшим образом[181]. Хотя Фитци и нравился мне как человек, но он не тот режиссер, какой мне был нужен. В довершение всего как раз накануне нашего отъезда Джесси Лэски заявил, что ему так нравится этот фильм, поэтому он включил меня в творческую группу с этими же режиссером и сценаристкой для работы над следующей картиной. Я попросила не делать этого, а он говорил с мной в снисходительном тоне, так сказать, «по-отечески», настаивая, что он-то понимает, что́ на самом деле лучше для меня.

Когда мы приехали в Pebble Beach, я уже сильно нервничала. Машина, которая ехала за нами, тут же припарковалась рядом с нашей, из нее выскочили репортеры. Окружив нас, они принялись кричать все сразу:

— Что-то случилось?

— Выкладывайте все начистоту!

— Вы решили тайком пожениться?

— Это сенсация?

Чарли, мастерски умевший обходиться с репортерами, мягко сказал:

— Не волнуйтесь, ребята! Разве не видите, моя дама устала? Дайте нам немного передохнуть, и я вам обещаю, что мы ничего не станем предпринимать, не сказав об этом вам первым.

Защелкали фотокамеры, засверкали, ослепив нас, фотовспышки. Один из репортеров крикнул:

— Этого недостаточно, Чарли. Что все-таки происходит? Вы женитесь?

Остальные тут же заговорили наперебой, притом все так быстро тараторили, что невозможно было что-либо разобрать в безудержном потоке речи. Меня обступили со всех сторон, стало жарко, яркие вспышки действовали мне на нервы. Чарли встревоженно взглянул на меня. У меня так перехватило горло, что я не могла выдавить из себя ни слова.

— Ну, собственно говоря, — сказал Чарли очень взволнованно, — я надеюсь, что мисс Негри в скором времени выйдет за меня.

Им это и было нужно. Они тут же ринулись в отель, чтобы передать новость по телефону в редакции своих газет, а я была неспособна сказать ни слова, даже когда управляющий отелем, само обаяние и предупредительность, стал показывать мне мои апартаменты. Когда он ушел, я наконец сказала Чарли:

— Они нам все испортили. Неужели ты не понимаешь? Тебе нельзя оставаться в этой гостинице. Они всю ночь будут болтаться в коридоре…

Он разочарованно вздохнул:

— Ты, пожалуй, права. Тут неподалеку живет мой приятель, Говернер Моррис[182]. Я ему сейчас позвоню, узнаю, сможет ли он меня принять.

Наутро газеты во всем мире только и обсуждали слухи о том, не собрались ли мы в самом деле тайком пожениться. Мне сразу же позвонили с киностудии, из отдела по связям с прессой, и негодовали, что я их обманула и веду двойную игру. Как я и предсказывала, репортеры встречались нам на каждом шагу. Из-за опубликованной «новости» их количество резко выросло. Подобно арестанту, я выглядывала из окна, с тоской взирая на изумрудные поля для гольфа, окруженные высокими красивыми соснами. Чарли наконец приехал от супругов Моррис, чтобы позавтракать со мною. Едва он появился, я воскликнула:

— Так не пойдет! Разве это жизнь? Лучше уж вернуться в Голливуд.

— Очень жаль, дорогая. Давай вот что сделаем: пообещаем, что дадим им интервью, и позволим сделать фотографии для рекламы, но при одном условии — после этого они уедут из Дель-Монте.

— Ни за что! Я не собираюсь их задабривать!

— Но это единственная возможность отвязаться от них.

Я лишь вздохнула:

— Прекрасно, Чарли, тогда сам с ними и договаривайся.

Ты лучше знаешь, как это делается.

Весь день ушел на то, чтобы позировать им на поле для игры в гольф. Хотя я и научилась играть в гольф только через несколько дней после этой фотосессии, мне удалось предстать перед фотокамерой в прекрасной спортивной форме, поскольку меня ставил в нужную позу профессиональный игрок. Площадка для гольфа в Pebble Beach — одна из лучших в мире!

Нас фотографировали и у меня в апартаментах, потом мы дали совместное интервью, причем отвечал на вопросы в основном конечно же Чарли. В результате на первой странице газеты San Francisco Examiner его слова были переданы так: «Пола совершенно замечательная. Весь мир узнал ее благодаря красоте, однако она обладает качествами, которые так редки — она красива, умна и талантлива. Кому-то могло показаться, будто мы проявляем известную нерешительность, не объявляя о нашей помолвке, однако это по простой причине — не было надлежащего случая. Но поскольку сейчас это перестало быть секретом, я надеюсь, что нам позволят по-прежнему заниматься своей работой».

В тот же день утром мне снова звонили с киностудии, сообщив кое-что, это позволило уклониться от назойливых расспросов насчет даты, когда мы собираемся устроить свадьбу. Дело в том, что мистер Лэски, оказывается, заключил страховой договор на сумму в один миллион долларов на тот случай, если я выйду замуж (и да-да, он получил такой страховой полис!). В то время замужество и сексуальная привлекательность воспринимались как прямо противоположные состояния женщины, а ведь меня рекламировали как самую желанную женщину на всем белом свете… Срок страхования заканчивался 16 февраля, так что было бы несправедливо по отношению к мистеру Лэски назначить дату свадьбы раньше этого числа.

Что ж, репортеры сдержали свое обещание и уехали. С этого дня наш отдых в Pebble Beach стал просто великолепным. Мы отправлялись на рыбалку далеко в океан, скакали на конях по окрестным лугам и дорогам, под сенью зонтичных кипарисов, сквозь ветви которых пробивались солнечные лучи, создавая яркую мозаику светотени на земле. Днем, во время ланча, устраивали пикники на пляже, где не было никого, кроме тюленей, лениво развалившись, они возлежали на прибрежных скалах. Морские птицы летали низко над поверхностью воды, разрывая тишину своими грустными криками. Несчетное число белых «барашков» толпились в океане, доходя до горизонта, до самого предела, где уже море встречалось с небом. Только вдали они казались мелкими ворсинками в полуночном, темно-синем Тихом океане.

Ночи были прохладными, нежный бриз обнимал нас, и кругом стояла тишина, способная по-своему тронуть душу не меньше, чем музыка. Я почувствовала, что вновь могу свободно дышать в этой прекрасной стране. Было естественно, что благодаря такому миру в душе и благоденствию моя любовь к тому, кто разделял со мною это состояние, должна была усилиться. В моем мире, где царила полная гармония, было хорошо, и Чарли стал его частью. Мы проводили много времени с Говернером Моррисом и его женой Рут. Хотя его книги мало читают сегодня, в ту пору он слыл одним из самых популярных писателей Америки. Ему было тогда около сорока пяти лет, и за некоторое время до нашей встречи он опубликовал роман «Желтые люди и золото», имевший большой успех[183]. Чарли выбрал его (как и большинство своих друзей) ради интеллектуального общения, которое тот был способен предоставить, и по причине искренности его дружеских чувств.

В гости к супругам Моррис приезжал Синклер Льюис[184], и однажды, когда мы все сидели на террасе в испанском дворике, он появился в воротах. Чарли вскочил, чтобы поздороваться с ним, и с гордым видом громогласно объявил:

— Рыжий, познакомься[185] с моей дамой сердца, моей любимой! Я с трудом удержалась от того, чтобы не устроить ему сцену, но смогла справиться со своим гневом, правда, лишь до тех пор, пока мы с Чарли не остались наедине. Тут я накинулась на него:

— Как ты смеешь унижать меня в присутствии своих друзей!

Чарли оторопел:

— А что такого? В чем дело, любимая?

— Что это еще за любимая?! Как у тебя язык повернулся назвать меня таким словом в присутствии незнакомого человека?

Чарли расхохотался:

— Дорогая, это слово не означает то, что тебе померещилось. Когда мы говорим sweetheart, то есть любимая, лапочка, это просто проявление нежности. Это означает…

— А мне наплевать, что оно означает. Для меня это вроде как любовница. Я не потерплю, чтобы ты так называл меня перед людьми.

Чарли призвал Моррисов и Льюиса как арбитров, чтобы защититься от моих обвинений. Конечно, они подтвердили всё, что он говорил, а затем принялись называть другие нежные словечки, которыми американцы награждают друг друга. Вся наша размолвка тут же превратилось в некую игру, поскольку раздавались такие слова:

— Ягненочек!

— Пупсик!

— Солнышко!

— Золотко!

Странно, что самый главный вывод из этого происшествия я сделала гораздо позже. В тот день мне вообще не пришла в голову простая мысль: прежде я гордилась, что была любовницей Петрония, и сама рассказывала об этом направо и налево, а в данном случае постыдилась разгласить наши близкие, интимные отношения с Чарли…

Киностудия прервала наши увеселения и радости, вызвав меня на деловые встречи, где обсуждался мой следующий фильм под названием «Обман». Чарли был этим страшно недоволен. Тут проявилось давнее противоречие между требованиями профессии и любовными отношениями, но я не предполагала, что это окажется проблемой для того, кто сам был актером. Он не желал понимать, почему я должна предпочесть его обществу обязательства, предписанные мне по контракту со студией, и мы в результате сильно поссорились. Я попыталась объяснить, что если он был сам боссом на своей киностудии, то я — всего лишь работник по найму. Наконец он несколько утихомирился, однако тут же требовательно заявил: как только закончится мой контракт с Famous Players, новый договор я должна буду подписать с его United Artists. Тогда он сможет полностью распоряжаться и моей профессиональной, и моей частной жизнью. Меня эта идея весьма обеспокоила. При всех своих гениальных качествах Чарли слишком часто вел себя как ребенок, и его настроение могло резко измениться от глубочайшей грусти до вспышки необузданного гнева. Я была вполне готова к необходимости справляться с этим в нашей личной жизни, но перспектива иметь такого эмоционально лабильного начальника, склонного к неожиданным переменам настроения и определяющего мою карьеру в кинематографе, меня определенно пугала. В отличие от многих других актрис, я обретала бо́льшую уверенность в своем творчестве, работая с такими сильными, способными, хладнокровными руководителями, как Цукор, Давидзон, Герц или Лэски, хотя порой и с ними возникали трудности.

На этапе предварительного планирования съемок фильма «Обман» было немало споров насчет лучшей кандидатуры на роль главного героя. Если уж мне пришлось согласиться работать с такими режиссером и сценаристкой, как супруги Фицморис, я хотя бы хотела добиться в качестве партнера кого-то из очень опытных, сильных актеров. Первым делом я подумала про Уоллеса Рида[186], поскольку мне очень нравились фильмы с его участием. Руководители киностудии возражали против него, уклончиво выдвигая всевозможные причины, но я стояла на своем. Лэски в конце концов сдался. «Ну, так и быть, Пола, — сказал он. — Я договорился о встрече с ним. Думаю, что ты сама поймешь, отчего мы не хотели давать ему роль». Я помнила образ Уоллеса на киноэкране — это идеальное воплощение американского красавца-мужчины. Какое же потрясение я испытала, увидев его воочию: в комнату вошел дрожащий хлюпик, полная развалина… Кожа у него была нездоровая, бледно-желтая, и он исхудал так, что превратился буквально в скелет, обтянутый кожей… Самое заметное и неприятное в его облике были глаза. Зрачки сужены до величины булавочной головки — явное доказательство, что он принимал наркотики. В таком виде ему ни в коем случае нельзя было разрешать сниматься, ради него самого. Когда Рид заговорил, его голос был едва слышен, не громче шепота.

«Я скоро выздоровлю, — сказал он. — И вернусь в кино. Мне лишь нужно снять фильм вместе с тобой».

Было совершенно очевидно, что выздороветь он уже не сможет — слишком поздно. Я не знала, что сказать, посмотрела на Фитци и продюсера, умоляя прийти мне на помощь, но оба, стоя рядом со мною, продолжали молчать. На их довольных лицах было написано одно: «Мы же тебе говорили!» Я собрала все свои силы и пролепетала: «Конечно выздоровеете, мистер Рид, все получится. Скоро…»

Позже я вспомнила разные скандалы, которые уже тогда начали омрачать яркие карьеры многих голливудских киноактеров, и задумалась, стоят ли несколько лет славы той ужасной цены, какую им, столь ранимым творческим личностям, нередко приходилось платить за нее?

Тот период в жизни Чарли — да и в моей тоже — оказался нелегким. Он тогда не упускал ни единой возможности самоутвердиться, устраивая ссоры по пустякам, то ли из чувства вины, то ли попросту бунтовал против своей зависимости от меня. Бурные сцены до того трепали нервы нам обоим, что мы шли на примирение хотя бы по простой причине, что не было никаких сил продолжать сражение…

В какой-то момент мне позвонил один журналист и попросил прокомментировать интервью, которое недавно дал Чарли. В нем он утверждал, что слишком беден, чтобы жениться.

Я ответила, что если мистер Чаплин так считает, то, естественно, освобождаю его от необходимости считать себя помолвленным со мною. В тот же вечер, когда мой ответ появился в печати, в вечерних выпусках газет, Чарли пришел ко мне домой, умоляя простить его. Я отказалась встретиться с ним. Однако он никуда не ушел, и тут его застал репортер из Los Angeles Examiner.

Привожу ниже то, что было напечатано на следующий день в этой газете:

Вот что рассказал мне Чаплин, расхаживая по привезенным из-за границы коврам мисс Негри: «Три дня назад, понимаете ли, у нас вышла небольшая размолвка. Все из-за одного телефонного разговора. Обычная ссора, какую устраивает один из любовников, вот и все. Ничего больше. Она посчитала, что-то было не так, как надо, называйте это как угодно. По-любому, мы повздорили». Он швырнул сигарету в камин, а сам стал возиться с новой пачкой, которую вытащил из кармана. «Потом мы уже в этот день больше не виделись. Спичка у вас есть? Спасибо».

«Что ж, мы и на следующий день не виделись, в третий день тоже, то есть уже сегодня. Но это ведь вовсе не означает, что… что… как бы сказать? Не означает ничего такого…» Он щелкнул пальцами.

«А сегодня утром в газетах напечатали, будто я сказал, что слишком беден, чтобы жениться. Но это же была шутка, в самом деле. Мы с репортером сидели у нас в киностудии, говорили про фильмы и так далее. Он спросил меня, когда можно ожидать, что мы с мисс Негри поженимся». Тут Чаплин кинул едва зажженную сигарету в камин.

«Я ему сказал: мне сначала нужно найти деньги и закончить фильм. Я просто пошутил. Мне и в голову не пришло, что это напечатают в газете. У вас найдется еще одна спичка? Спасибо».

«На самом деле я сегодня утром еще не просматривал газету и ничего не знал об этом. Если бы знал, тут же позвонил бы мисс Негри и все бы ей объяснил. Однако я не видел газет до самого вечера, а к тому времени уже узнал, что… что сделала мисс Негри».

Он стал метаться из конца в конец комнаты, куря сигарету, и дым от нее спиралью взвивался за ним. Его взъерошенные волосы были в полнейшем беспорядке. Несколько прядей артистически ниспадали ему на лоб, и он без конца поправлял их рукой.

В следующие несколько часов в моем доме начался форменный кавардак. Я позвонила на киностудию, попросила их как-то приструнить репортеров. Вместо этого они заявились ко мне и принялись умолять встретиться с Чарли, аргументируя это тем, что я не должна обрывать величайшую любовную историю Голливуда… Телефон звонил без умолку, потому что все, кого я только знала — да и те, кого я мало знала, — упрашивали меня помириться с ним. Все это безумие продолжалось до того момента, когда я сдалась и позволила Чарли, чтобы он пришел и встретился со мною.

Он встал на колени, пообещал, что никогда больше не будет вести себя так глупо. Заверил меня, что отчаянно нуждается в моем обществе, что без меня ему невероятно одиноко. Ну, когда в женщине кто-то нуждается, это очень сильно на нее действует… Мое чувство одиночества абсолютно точно совпадало с тем, что испытывал он, и я капитулировала:

— Ладно, Чарли! Даю тебе еще один шанс.

Фильм «Обман» уже был принят в производство, вот-вот должны начаться съемки, а меня в очередной раз не устраивал ни сюжет, ни предложенная трактовка роли, которую мне предстояло сыграть. Я хотела играть интересные роли, где есть хотя бы какая-то глубина характера, а вместо этого снова предлагали расфуфыренную дамочку, в каждом эпизоде появлявшуюся в очередном роскошном платье и с экзотическим гримом, что имело мало отношения к героине фильма, не говоря уже обо мне. Только в одной драматической сцене, где меня, обманщицу, клеймили раскаленным тавром, мне требовалось проявить те же способности, какие были у любой танцовщицы в шоу Зигфелда…

Руководство киностудии старалось заглушить мое беспокойство, связанное с творческими моментами работы, приводя такие аргументы, как сборы, которые делали мои фильмы, и невероятное количество писем от моих поклонников. О чем вообще мне жаловаться, если в течение очень короткого промежутка времени я стала самым крупным финансовым активом корпорации Famous Players? Я же думала лишь о том, что зрители, прежде восторгавшиеся моей игрой в «Мадам Дюбарри», в «Кармен» и в других фильмах, снятых в Европе, теперь проявляли исключительное милосердие и лояльность, принимая то, что я делала в «Белла Донне». Накануне начала съемок киностудия организовала грандиозный банкет для деятелей кинопроката и владельцев кинотеатров со всех уголков США. На такое исключительно важное событие денег, разумеется, не жалели. Были приглашены два оркестра, а что касается виски и шампанского, то они лились рекой, хотя тогда все еще действовал «сухой закон»… Прокатчики самым непосредственным образом определяли судьбу фильмов, поэтому всем было приказано прийти на этот прием. Журналисты настолько блистательно раздули слухи о существовавшей якобы вражде между Глорией Свенсон и мною, что даже мы сами постепенно уверились в этом. Глория негодовала по поводу того, как много пишут в газетах про нас с Чарли. Она известила организаторов мероприятия, что выйдет на сцену только после меня: это означало, что она — кинозвезда более высокого ранга. Я до того устала от постоянных попыток манипулировать моим поведением со стороны посторонних лиц, что, вконец разозлившись, написала руководству студии то же самое в отношении нее. В результате мы обе сидели в своих артистических, выжидая, когда же другая сдастся. Время шло, гости банкета со все бо́льшим нетерпением ждали нашего выхода. Наконец, мне надоели эти игры, и я согласилась предстать на сцене первой.

На мне было великолепное, идеальное парижское платье из зеленой парчи с серебряной нитью. Оно вызвало восторг, все просто заахали, и зал взорвался аплодисментами. Я села рядом с папой Цукором и стала ждать выхода мисс Свенсон. Глория — прекрасная актриса с отличным чувством момента, поэтому она выждала сколько нужно, до тех пор, пока не стих ажиотаж, вызванный моим появлением. К сожалению, наши отношения были уже настолько напряженными, что мы не договорились, в каком одеянии предстанет каждая. И вот, она вышла на сцену и предстала перед публикой… в точно таком же платье, как у меня… Модельер не счел нужным сообщить одной из нас, что эту модель уже купила другая. В результате все несколько удивились, и восторженного поклонения попросту не возникло… Поскольку было совершенно невозможно переодеться, с достоинством удалиться за кулисы, она весь вечер просидела кипя от возмущения, а между нами оказался лишь мистер Цукор. Газеты, разумеется, всячески смаковали произошедшее, расписывая, как Негри смогла затмить Свенсон! В моей жизни, во всех ее аспектах, было столько серьезных трудностей, приходилось столько бороться, и разве не было иронии в том, что победа, доставшаяся мне на этот раз, стала результатом подобной, пустяковой, никчемной случайности?

На роль злодея в «Обмане» взяли Джека Холта, а главным героем в этом фильме стал Шарль де Рошфор[187], его импортировали из Франции. Во время работы Рошфор принялся оказывать мне всевозможные безобидные знаки внимания, как это принято у мужчин в его стране. Он был мне благодарен, что я согласилась с его кандидатурой, и потому проявлял особую галантность. К сожалению, это породило сплетни среди работников киностудии, а сотрудники рекламного отдела, которые постоянно боролись за место на газетных полосах для поддержания зрительского интереса, принялись публиковать небольшие материалы, наполняя их хитроумными двусмысленностями и недомолвками, как бы намекая, что у Чарли, возможно, появился соперник…

Однажды вечером я вернулась домой с работы и обнаружила, что Чарли ждет меня в гостиной. Ночь была теплая, и застекленные двери, выходившие в сад, были открыты настежь. Я войти не успела, как он требовательно вопросил:

— А чем это ты вообще занималась целый день?

Я недоуменно уставилась на него, подумав, уж не лишился ли он рассудка.

— Ты же прекрасно знаешь, чем я занималась. Работала.

— Ха! — воскликнул он. — Работала! И перед камерой, и позади нее… Название фильма как нельзя лучше подходит — «Обман»…

Я была до того ошеломлена, что ничего не ответила, а он все не унимался, срываясь на высокий, тонкий фальцет…

— Это для меня у тебя нет времени. Слишком устала, говоришь? А почему? Из-за этого молодчика, этого лягушатника — вот почему! Мне всё-всё рассказали…

Это было настолько смехотворно, что я даже не стала ничего отвечать. Чарли сам лучше всех знал, как делается «паблисити», как создается шумиха вокруг имени какого-то актера. Да что там, достаточно вспомнить, сколь расторопно он поверял репортерам, каковы наши отношения. Он не мог не понимать, чего стоят пустые сплетни, рожденные на киностудии, но уняться никак не мог, продолжая орать:

— Вот, у тебя совесть нечиста, а потому и сказать нечего!

— Ничего подобного, — наконец сказала я, сохраняя хладнокровие. — Я актриса немых кинофильмов и не собираюсь отвечать придуманными объяснениями на воображаемую мелодраму. Кроме того, разве не ты твердил, что мне пора научиться молчать и слушать, особенно когда говоришь ты? Но это замечание лишь усилило его гнев. Он изрыгал непрекращавшийся поток обвинений, уличая меня, что я была неверна ему со всеми, кто только попадался на моем пути. Когда я уже больше не могла выносить всего этого, я перебила его, спросив:

— Где твоя шляпа?

— Ты о чем? — проворчал он.

— Пожалуйста, найди ее, потому что ты уходишь из моего дома навсегда. Больше не нужно ни слез, ни просьб дать тебе последний шанс, ни примирений, о которых ты сможешь сообщить газетчикам. Мне все надоело! У меня больше нет сил выносить подобные сцены. Это конец.

На лице Чарли появилось странное выражение — радости страдания. Такое можно видеть лишь на картинах, где изображены страстотерпцы, пострадавшие за веру. Он получал острое, утонченное удовольствие мазохиста от причиненной ему боли, и я вдруг осознала, причем с некоторым отвращением, что именно этого он всегда и желал — чтобы я доставляла ему боль. Вся его грубость и жестокость предназначались для того, чтобы заставить меня дойти до точки и сделать ему больно. Тут в кустах под окном гостиной раздался шорох, и при свете луны я увидела, как двое удирают подальше от дома, бегут по газону. Было ясно, что это репортеры, и на следующий же день вся эта сцена попала в газеты.

Позже Чаплин сделал не одну попытку помириться, однако теперь ничто не могло меня растрогать. Когда наш общий друг, Руперт Хьюз, через неделю пригласил меня на ужин, я отказалась прийти, подозревая, что это делалось с целью вновь свести нас с Чарли. Руперт подтвердил позже, что мои подозрения были справедливы. Через несколько лет ко мне попало письмо, в котором Хьюз описывал именно эту вечеринку нашему общему знакомому. В нем он рассказал, что Чарли признался, как невероятно любит меня, как просто сходит с ума, поскольку я не желала встретиться с ним или хотя бы поговорить по телефону. Это он попросил Руперта устроить вечеринку и пригласить меня, а когда я в последний момент передала ему свои сожаления, что не смогу прийти, Чарли весь вечер просидел страшно мрачный.

Любой, кто прочитал автобиографию мистера Чаплина, заметит существенные различия между его воспоминаниями о наших взаимоотношениях и моими, впрочем, мои воспоминания подкреплены документальными свидетельствами. Я рассказала обо всем в точности так, как это было. И, возможно, наиболее уместным завершением истории моих романтических отношений с Чаплином можно повторить огромный заголовок на первой странице газеты Los Angeles Examiner от 2 марта 1923 года:

ПОЛА НЕГРИ БРОСИЛА ЧАПЛИНА.

Голливуд, который я знала тогда, остался в мечтах. Его давно уже нет и в помине. Но все же и тогда иллюзии скрывали жестокую реальность этого места, исполненного отчаянием и безысходностью. Снаружи оно представлялось сверкающим, ярким, прекрасным, однако на его оборотной стороне господствовал страх, возникали личные трагедии. Ослепительные улыбки, вызывавшие восхищение во всем мире, нередко скрывали комплексы, которые доводили актеров, этих немногих избранных, этих любимцев публики, до крайних проявлений моральной ущербности. Их мучили постоянные страхи… Примет ли киностудия сценарий? Не погаснет ли наутро звезда кино, так ярко засиявшая накануне? Принесет ли прибыль следующий фильм, в каком ты снялся? А если упадет барометр кассовых сборов, что измеряет все эмоциональные и экономические бури? В случае успеха фильма выигрыш был порой столь грандиозным, что его невозможно себе представить. Но и ставки в игре были не менее грандиозными, пусть платить требовалось иной валютой.

Пола Негри, Голливуд, 1923

Чем сильнее это завораживавшее место манило меня, тем больше я чисто инстинктивно уходила внутрь. Не желая окружать себя целой армией случайных знакомых, я старалась защититься с помощью элитной гвардии немногих, но действительно настоящих, преданных друзей. Бесконечные пирушки всю ночь напролет, где рекой лился контрабандный виски — это было не по мне. Лишь напряженная работа позволяла ощутить полноту счастья, и поэтому я с наслаждением отдавала всю себя творчеству. Пусть кто-то устраивает шумный кавардак, а я спокойно, не привлекая внимания, займусь своим делом. Для достижения успеха нужны невероятные усилия, а сколько их требуется еще и потом, чтобы сохранить свою популярность. Все это слишком серьезно, чтобы взять и утратить достигнутое из-за беспутной, загульной жизни… У тех любителей удовольствий, кто потакал своим желаниям, карьера в кино обычно была очень недолгая, беспощадно обрывалась… Для меня работа в кино — единственное, что мне доставляло удовольствие в этом мире, и я была преисполнена решимости не бросаться ею. Правда, я тогда не понимала, что желание оградить себя приводило к появлению иных, более коварных опасностей, действовавших исподволь. Когда Эрнст Любич приехал наконец в Голливуд[188], у нас состоялась трогательная, нежная встреча старых друзей. Мы много смеялись, вспоминая прошлое время, пусть даже немного и прослезились. Вдруг он мрачно буркнул:

— Нужно серьезно поговорить, Пола. Понимаешь, я очень за тебя беспокоюсь!

Не веря своим ушам, я изумленно вытаращила на него глаза.

— Как? Почему? Дорогой мой, я же тут наверху блаженства…

— Ты бы поостереглась, а вдруг окажется, что все твое блаженство мигом развеется, как дым… Ведь твоя репутация становится все хуже и хуже.

Я никак не могла понять, о чем он… Неужели про меня рассказывают какие-то сплетни? Но из всех, кто работал в Голливуде, я вела самое скромное и безупречное существование, выполняла свою работу, а потом отправлялась домой, притом в одиночестве. После разрыва с Чаплином у меня даже не появился хоть какой-нибудь кавалер. Вечеринки я устраивала нечасто — раза два-три в месяц, причем звала на них только самых близких друзей. Обычно велись разговоры про театральные спектакли, про книги, искусство и международные события. В общем, это никак не походило на безудержные вакханалии.

— Тебя тут называют «гордячкой», — продолжал он. — Ты для них — сноб. Ты недоступная, а ключевое слово здесь, вероятно, «элитарная».

— Но я не люблю толпу. Сам же знаешь… — запротестовала я. — Пока я могу выполнять свою работу и пока киностудия довольна результатом, мне совершенно неважно, что обо мне думают, да кто угодно.

— Напрасно. Единственное, что реально существует здесь, в Голливуде, это только мнение о тебе… Голливуд — это же Вавилон, с огромной башней, возведенной с помощью пустой болтовни. Здесь не доверяют тем, кто не желает жить в центре внимания окружающих.

— Но я позирую для рекламных фотографий… даю интервью… Что им еще нужно?

— Да, но ты говоришь исключительно об искусстве! Разве тебе не понятно, что деятели искусства здесь никого не интересуют? Им нужно, чтобы ты проводила время среди них, бывала «в свете». Чтобы все тебя видели. Чтобы ты была блистательной, гламурной… Они хотят, чтобы ты вела себя как настоящая кинозвезда!

Он вынул из своего кармана газетную вырезку и подал ее со словами:

— Вот это ты видела?

— А-а, ну да, — ответила я безразличным тоном. — Полный вздор.

Эту статью про меня опубликовал один из влиятельных журналов, который издавался для любителей кино и поклонников кинозвезд. Заголовок гласил: «Эта высокомерная звезда не желает появляться на людях».

— Пола, если пресса начнет писать о тебе в таком тоне, твои дни в Голливуде сочтены…

По прошествии нескольких лет его предупреждение, увы, сбылось, и мне пришлось в этом убедиться… А в тот раз, когда он только высказал это, я спросила его вполне искренне:

— Так что же нужно делать?

— Ты — прелестная, одаренная, восхитительная женщина.

Вот и поделись с людьми своей прелестью, своим даром. Я решила последовать совету Любича. Начала позировать фотографам в своем доме, чтобы журналы публиковали целые развороты моих фотографий. Стала ходить на светские приемы, на большие званые вечеринки. Давала интервью, причем тщательно подбирая слова, лишь бы не проявить даже проблеска ума… Благодаря такой пустопорожней суете Голливуд постепенно начал прощать мои прежние прегрешения и воспринимать меня как родную душу…

Пола Негри, Голливуд, 1923

Но когда конвейер рекламной деятельности пришел в движение, остановить его уже стало невозможно. Что бы я ни сказала, это воспринимали как новостной повод. Какую бы одежду я ни носила, это становилось модным во всем мире. От меня пошла мода на разные новинки: зимой я носила высокие русские сапоги, а летом древнегреческие сандалии на ремнях, причем во втором случае делала педикюр, покрывая ногти ярко-красным лаком. Одна женщина, увидев это, даже закричала, что у меня, мол, все пальцы в крови… Но уже через несколько недель женщины повсюду стали красить лаком ногти на ногах… Однажды вечером я очень поздно приехала домой после работы, а мне нужно было срочно отправляться на очередной грандиозный прием, который устраивала Уида Фицморис.

Времени сделать прическу не было, и я просто наскоро замотала голову шарфом из плотного шелка с блестящей металлической нитью. И надо же — вскоре тюрбаны такого типа стали модными, а дизайнеры шляп нажили целые состояния на вычурных копиях моего случайно подвернувшегося под руку куска ткани. Примерно в ту же пору среди обитателей голливудской киноколонии быстро распространилось новое заболевание… У многих возникло крайне заразное стремление потратить безумные средства на строительство домов, которые выглядели бы как дворцы. Кинозвезды боролись друг с другом за право стать обладателями самых крупных и дорогих земельных владений в окрестностях. Чаще всего, правда, там возникало «диво дивное», нечто напоказ, а не собственно дом для жилья. Владельцы таких дворцов обычно не жили в них, поселяясь в своих королевских покоях лишь в разгар рекламной кампании, пока вовсю не прославят невиданные достоинства и преимущества своих владений. Но вокруг домов все было таким одноликим, что пресс-релиз, описывавший одно из таких поместий, удалось бы легко использовать для описания какого угодно еще, лишь заменив имена его хозяев.

Впрочем, в моем случае имелось немало причин, почему я довольно быстро поддалась этой всеобщей экстравагантной болезни. Мне совершенно не нравилось жить в унылом доходном доме на Голливуд-бульваре и очень хотелось оказаться в буколической атмосфере Беверли-Хиллз. Земля там стремительно дорожала, поэтому считалось, что покупка как можно большего участка — очень разумное вложение средств, а еще я по-прежнему следовала завету моей матери — человеку нужна своя крыша над головой.

Я купила дом на Беверли-драйв белого цвета, в колониальном стиле, когда его еще строили. Американские кинозвезды тогда имитировали архитектурные изыски дворцов в Версале или Альгамбре, а вот кинозвезда родом из Польши выбрала такой дом, который вполне мог бы находиться по соседству от поместья Маунт-Вернон[189]… Насколько фасад дома был прост, настолько участок вокруг него был исполнен разнообразия: теннисные корты и плавательный бассейн, розарий и итальянский парк, огород, гараж на четыре автомобиля и испанский дворик с великолепным фонтаном, а в подвальном этаже даже имелся приватный просмотровый кинозал… Для ухода за этим домом требовался персонал из шести человек, в том числе английский дворецкий и первоклассный повар. Грандиозная ванна из черного мрамора, вровень с полом, казалось, была взята прямиком со съемочной площадки какого-нибудь фильма Сесила ДеМилля. Когда я в первый раз купалась в ней, сразу поняла, что, хотя в ней можно было утонуть, от клаустрофобии в ней точно не буду страдать.

Мэйбл Норманд, 1910-е годы

Наконец-то я познакомилась поближе с Мэйбл Норманд, которая так сердечно отозвалась обо мне, когда я только приехала в Америку. Я и сегодня с большим удовольствием вспоминаю время, когда дружила с этой невероятно одаренной молодой женщиной, чья судьба столь трагична. Она отличалась удивительной жизнерадостностью, а также проницательным складом ума, что редко встречается среди актрис. В то время, когда я была с нею знакома, она уже страдала от неизлечимого туберкулеза[190].

Она играла героиню самого первого кинофильма, какой я видела еще в Варшаве: это была короткая комедия Мака Сеннета[191] (тогда и в Америке еще снимали двухчастевки). На экранах кинотеатров просто не было другой комедийной актрисы, которая могла бы сравниться талантом с нею, до тех пор пока по прошествии нескольких лет не появилась Кэрол Ломбард[192].

После того как Мэйбл оказалась замешана в скандальную историю, которая не имела к ней никакого отношения (произошло таинственное убийство кинорежиссера Уильяма Дезмонда Тейлора, а он был ее женихом), определенные пуританские круги в киноиндустрии, эти люди, чьи лица исполнены исключительного благочестия, изгнали ее из своего круга, отказали в возможности работать в кино. Это еще один пример того, как киноиндустрия лишила себя возможности сотрудничать с человеком большого таланта.

Как же повезло тем актерам, которые снимались в кино уже после нас: к тому времени моральные заповеди, которыми руководствовались лидеры киноиндустрии, наконец стали соответствовать реальности ХХ века. Кинозвезды получили бо́льшую свободу и могли теперь жить собственной жизнью, согласно собственным принципам, им не требовалось больше изображать, будто они следуют правилам, которые, хорошо это или плохо, оказались неприменимыми в наши дни. Да что там, кинозвезда сегодня даже может стать послом США в какой-нибудь стране или делегатом США в ООН, губернатором, сенатором. В мое время такое было неслыханно. Мы все были узниками того образа, какой сложился в умах общественности и заставлял нас быть мифическими царственными особами из этакой калифорнийской Руритании[193]…

Я отнюдь не сожалею по этому поводу и, более того, совершенно искренне скажу сегодня: я бы не променяла свою тогдашнюю жизнь ни на какую другую. Несмотря на все ограничения, это была чудесная пора. Я не раз думала о том, как мне повезло родиться накануне ХХ века, а не в середине, из-за всей сегодняшней неопределенности, из-за постоянных, повседневных страхов и химерических угроз. Быть одной из богинь в эпоху гибели богов — до чего потрясающее чувство! Как же прекрасно было испытать это состояние, прежде чем мир сделался серым, циничным, утратившим своих богов…

У нас в городе бывали величайшие деятели мирового искусства, так что у тех, кто хотел этого, появлялась возможность принять их у себя и познакомиться поближе. Когда в Лос-Анджелес во время своих концертных туров приезжал великий русский бас Федор Шаляпин, я всегда приглашала его в гости. Я услышала его впервые в Варшаве, когда сама еще была одной из неприметных танцовщиц в кордебалете, а он уже был очень знаменит. Теперь-то мы могли вдоволь посмеяться, вспоминая тот злосчастный вечер, когда его арестовали за исполнение революционной песни в день рождения русского царя. Шаляпин, подмигивая мне, рассказал, как все было после ареста: «Что ж, я признал свою вину… но только в том, что выпил слишком много водки, поскольку пил за здоровье императора… Ну какой бы судья в России осмелился наказать меня за это?»

Федор Шаляпин, 1910-е годы

В поисках отдохновения Шаляпин мог часами петь у меня в гостиной, аккомпанируя себе на фортепиано. Он утверждал, что лучше всего поет не на сцене, а в интимной обстановке, и его голос гораздо мягче звучит перед небольшой аудиторией слушателей, чем в большом зале. Вообще он подкупал своей скромностью, это оказалось одним из самых прекрасных, располагавших к нему свойств, а ведь он был величайшим оперным певцом нашего времени.

Грустное впечатление от моего знакомства с Сарой Бернар, хотя мы и смогли в тот раз поговорить некоторое время искренне, без обиняков, было по-своему и горестно, и сладостно. Оно отозвалось во время похожих по настроению моментов при моей встрече с Элеонорой Дузе[194]. Когда она приехала в Лос-Анджелес в 1924 году, я отправилась на ее первое, дневное, выступление. Актриса столь сильно страдала от приступов астмы, что ей разрешали выступать только днем, после полудня. В тот раз она играла в пьесе, название которой звучало крайне иронично именно здесь, в Лос-Анджелесе — «Мертвый город». Написал ее Габриэле Д'Аннунцио, кого она сильно любила всю жизнь, однако он посвятил эту пьесу главной сопернице Дузе — Саре Бернар[195].

Элеонора Дузе, начало 1900-х годов

Сара Бернар, начало 1900-х годов

У Дузе было так мало сил[196], что за кулисами для нее держали кислородную подушку, чтобы она могла восстанавливаться всякий раз, когда уходила со сцены. Несмотря на это, ее художественный дар, ее актерское мастерство были непревзойденными, и, по-моему, никто из зрителей в забитом до отказа зале впоследствии, вероятно, не смог забыть увиденное в тот февральский день.

Когда опустился занавес, я пребывала в потрясении, и моим первым порывом было броситься за кулисы и встать перед Дузе на колени. Но я понимала, какую невероятную энергию она потратила на исполнение труднейшей роли, а потому не хотела навязывать свою сверхэмоциональную реакцию. Я лишь послала ей в артистическую уборную записку, извещая, что почла бы за честь, если бы она смогла уделить мне немного времени, встретившись со мною. Она тут же прислала ответ, что сейчас она невероятно устала и потому после представления вообще ни с кем встречаться не может, однако будет очень рада, если я смогу навестить ее на следующее утро.

Вне сцены мадам Дузе также отличалась редкостной одухотворенностью. Ее как будто окружала броня, состоявшая из такой запредельной возвышенности духа, что казалось, ничто на свете, никакие мирские страсти не могли ее потревожить. Жизнь ее как бы складывалась лишь из тех моментов, которые она проживала на сцене, а остальное время воспринималось как антракт, как заминка. Ее манеры отличались изысканной светскостью, но она приветствовала меня чисто по-человечески, с трогательной, неподдельной теплотой и вообще была совершенно очаровательной. Дузе сказала мне, что высоко оценивает мою актерскую работу.

— Вы продолжаете расти как актриса, — сказала она. — Но я не сомневаюсь, что фильмы, в каких вам приходится сниматься здесь, не позволяют задействовать весь диапазон ваших возможностей, как это было в прежних кинокартинах, снятых в Германии.

Разумеется, я не могла не согласиться с нею.

— Я принадлежу старому миру, а вы уже — новому, — продолжала Дузе. — Ваше новое искусство, оно из будущего и для будущего. — Тут она, слегка улыбнувшись, погладила меня по руке. — Но все же не забывайте тот небольшой вклад в искусство, какое внесли мы, кто работал в театре раньше, до вас. Прошлое отнюдь не мертво. Оно лишь уснуло. А будущее… — она пожала плечами. — Кто вообще знает, что будет дальше? Да это и не так уж важно. Будущее ведь еще не ожило… Оно лишь ком глины в руках у маленьких детей. Однако не комья глины создают памятники — их создают художники. Вот в чем главная проблема, если говорить о самых молодых: они думают, будто мягкая глина будущего — это все, что им необходимо. И что им вовсе не нужно понимать прошлое, чтобы научиться делать что-то из этой глины.

Взмахом руки она отмела свою большую метафору, продолжив так:

— Это больше не актуально для меня. У меня нет такой проблемы. Я вообще предчувствую, что меня очень скоро заберут на тот свет.

Она отвернулась, продолжая говорить:

— Чему я сама научилась, чтобы поделиться этим с тобой?

Пожалуй, только вот что могу сказать: пусть работа станет твоей любовью. Боюсь, что романтические увлечения художественной натуры, артиста обычно заканчиваются, к сожалению, трагически.

Она вновь повернулась ко мне и с коротким нервным смешком произнесла:

— Надо постоянно трудиться, раз уж Бог дал тебе способность говорить на языке всеобщего сердца.

Я тут же подумала о своей встрече с Сарой Бернар. Суть жестокого разочарования в ее случае была иной, однако и ее сердце оказалось разбитым… Творческие личности, они обе добивались одного триумфа за другим, однако обе в старости, под конец жизни, оказались женщинами одинокими, разуверившимися. Предчувствие Дузе насчет собственной смерти оказалось верным. Она уже вскоре, всего через месяц с небольшим, скончалась в Питтсбурге. А Сара Бернар отошла в мир иной уже за год до этого.

За несколько месяцев до моего приезда в Голливуд, компания Famous Players приобрела права на экранизацию романа «Дон Сезар де Базан» у писателя Висенте Бласко Ибаньеса[197]. Это было сделано специально для того, чтобы показать в выгодном свете возможности самого яркого киноактера, снимавшегося на этой киностудии, его звали Рудольф Валентино. Но пока шла подготовка к съемкам, он попал в ситуацию, которая и ему, и кинокомпании принесла немало негативной прессы. Между тем, если бы то же самое случилось в наши дни, произошедшее едва ли сочли достойным хотя бы упоминания…

Дело было в том, что брак со своей второй женой, Наташей Рамбовой[198], Валентино заключил в Мексике, но еще до того, как завершилась процедура развода с его первой женой, Джин Эккер[199]. Соответственно, пошли разговоры, что брак считается незаконным. Но мало этого, мисс Рамбова стала вмешиваться — с ужасающими последствиями для Валентино — во все аспекты карьеры мужа. Поскольку кинокомпания получила очень плохие отзывы в прессе, а также поскольку новая жена Валентино повела себя властно и бесцеремонно, руководителям студии пришлось расторгнуть контракт с ним, и тогда новоиспеченные супруги Валентино уехали в турне по Америке, они показывали бальные танцы.

Между тем, хотя киностудия заплатила немалую сумму за право экранизации книги, у нее не было подходящего актера в статусе кинозвезды для главной роли. Крупные средства уже успели потратить и на строительство некоторых декораций, и на работу сценаристов. Не желая отказываться от этого проекта, в который были вложены немалые финансы, администрация киностудии приняла решение пригласить меня в качестве главной героини и, соответственно, дала фильму новое название — «Испанская танцовщица»…

Новый подход потребовал перестроить сюжет таким образом, чтобы главная роль была у актрисы, а не у актера. Для любого опытного голливудского сценариста это было, разумеется, делом одного дня… Любич уже приехал на западное побережье, и я намеревалась потребовать, чтобы он получил этот фильм в качестве режиссера. Благодаря такой комбинации — его режиссура и яркая героиня, которую предстояло играть мне, — я надеялась добиться наилучшего результата за все время своей работы в Америке. По роли я была жгучей цыганкой, страстной танцовщицей. Сам фильм должен был стать моим первым серьезным дебютом в Америке с театральной точки зрения, поскольку киностудия выделила более двух миллионов долларов на пышные декорации и костюмы, которые были призваны воссоздать красочную атмосферу Испании эпохи Веласкеса. Все это позволило бы идеально проявить наши таланты: ведь мы с Любичем уже показали, на что способны, в фильмах, снятых в Германии — «Дюбарри», «Кармен» и др. Но не успела я обсудить это с Джесси Лэски, как пришла грустная новость: Мэри Пикфорд уже договорилась, чтобы Любич стал режиссером на съемках ее фильма «Розита». Я была невероятно разочарована, поскольку, помимо всех прочих обстоятельств, сюжет и в том фильме, и в моем был почти идентичным… Очень странно, почему Мэри выбрала эту роль для себя: у нее были светлые волосы и некрупные, округлые, ровные черты лица, так что она вряд ли походила на танцовщицу латинского типажа. Конечно, так она попыталась расширить диапазон своих ролей, прекратить бесконечный ряд героинь, которых играла столько лет и с таким большим успехом — это всегда были милые, юные простушки-инженю.

Правда, именно благодаря таким ролям Пикфорд не только стала одной из самых богатых кинозвезд в мире, но и смогла основать собственную продюсерскую компанию.

Съемки обоих фильмов начались примерно в одно и то же время.

Мэри Пикфорд, 1920-е годы

Поскольку сюжеты были так похожи, у газетчиков появился прекрасный шанс попытаться создать очередной миф, будто мы с Мэри поссорились из-за этого и начали враждовать. Но тут и она, и я решительно не позволили им испортить наши отношения. Мы приняли решение сыграть свои роли на максимуме наших возможностей, чтобы о нас судили только по результатам работы и никто не расстраивал нашу дружбу. Режиссером на мой фильм назначили Герберта Бринэна[200], режиссера хорошего, однако работавшего без особого вдохновения. Но мне повезло в том, что мужские роли достались двум талантливым, преданным своему делу актерам — Антонио Морено в главной роли и Уоллесу Бири в роли злодея. Все же мне казалось, что у Мэри есть очевидное преимущество передо мною, потому что ее режиссер — Любич. К счастью, на тот момент у меня не было никаких сердечных привязанностей, и я могла все свои эмоции выплеснуть в работе, направляя душевную энергию на то, чтобы наш фильм получился особенно хорошо. Повезло нам и с возникшей ситуацией: дух профессионального соперничества захватил и наших актеров, и всю съемочную группу, это помогало справляться со многими возникавшими трудностями, Бринэн был человеком неуравновешенным и требовательным, всегда добивался полного подчинения себе, все следовало делать только так, как он это видел[201]. А я не могла не представлять, как бы некоторые сцены срежиссировал Любич. В результате много раз возникали споры, он вспыхивал, заводился, мы ссорились, так что зачастую съемки прерывались на целый день…

Пола Негри в фильме «Испанская танцовщица», 1924

Несмотря на все это (а может быть, именно благодаря этому), наш фильм получился столь удачным, что когда «Розита» и «Испанская танцовщица» вышли на экраны кинотеатров, Негри и Бринэн оказались победителями и с художественной, и с финансовой точек зрения.

Между тем Эрнст оказался в невыгодной ситуации: работать пришлось на чужом языке, да еще с актрисой, которая не подходила на роль. В общем, результат его усилий оказался настолько ниже его обычного уровня, что Famous Players поскорей перепродала свой контракт с ним только что образовавшейся киностудии Warner Bros. Я была невероятно разочарована, потому что теперь мы не сможем работать вместе над каким-нибудь новым фильмом. Я же оказалась окончательно в обойме студии Paramount как одна из ее лучших кинозвезд той поры, так что меня даже на время не передали бы на какой-либо проект ни братьям Уорнерам, ни любой другой киностудии.

А руководство Famous Players наверняка не захочет доверить свой проект кинорежиссеру, с кем они только что решили больше не сотрудничать. Все это было глупо и безнадежно. Отношение руководителей киностудии к творческому человеку всегда сводилось к тому, насколько хорошо прошел в прокате его последний фильм. Но мы с Эрнстом прежде всегда добивались успеха и теперь снова могли бы сделать отличную работу, стоило только предоставить нам такую возможность.

В ту пору я обычно проводила выходные в доме Марион Дэвис[202] в Санта-Монике. Она была одной из самых красивых женщин Америки, на редкость изящной и очаровательной, при виде нее сразу вспоминались красавицы на картинах Грёза. Кроме ее красоты я восторгалась прямотой и честностью, которыми отличались ее отношения с любовником. Уильям Рэндольф Хёрст жил в ее доме, и она никогда, ни от общественности, ни от людей своего близкого круга не пыталась утаивать тот факт, что многие годы находилась в положении его сожительницы, компаньонки, притом весьма преданной. Она оставалась в этой роли до самого конца его жизни, в конечном счете отказавшись от всего ради необходимости давать ему утешение и оставаться с ним рядом, когда он в глубокой старости оказался полностью одинок и исполнен горечи.

Мэрион Дэвис, 1930-е годы

Мэрион была замечательной хозяйкой дома, и ее неизменно хорошее, приподнятое настроение оказывалось заразительным, передавалось всем, кто попадал в ее общество. Уже ближе к вечеру, после того как гости насладились ничегонеделанием, расположившись вокруг ее плавательного бассейна солидного, олимпийского размера, она нередко везла всех нас на увеселительную прогулку в парк развлечений городка Венис по соседству с Санта-Моникой, где все ужинали по-простому: брали сосиски и гамбургеры. Там я проникалась духом невинного веселья со всем пылом, который вообще-то больше свойствен подросткам. Я обожала кататься на водных горках и наслаждалась всевозможными непритязательными играми и аттракционами, каких не было в моем детстве. Увидев меня хихикающей, как школьница, пока я бродила по «Дому забав»[203], никто не узнал бы ту, чей образ загадочной femme fatale, то бишь роковой женщины, распространял рекламный отдел киностудии, чтобы привлекать зрителей на мои фильмы… Когда Элинор Глин[204] приехала в Голливуд из Англии, она уже в первый свой приезд получила, естественно, приглашение пожаловать в гости к Мэрион в воскресенье, после полудня. Именно мисс Глин изобрела понятие «ЭТО»[205], так как была автором этого и других романов, которые мы считали тогда невероятно неприличными и шокирующими… Правда, по нынешним представлениям ее смелые сцены в романе «Три недели» считались бы столь же шокирующими, как, например, «Мэри Поппинс»…

Мисс Глин, как оказалось при ближайшем рассмотрении, отличали чопорность и общая сдержанность, столь характерные для англичан, и это резко расходилось с нашим представлением о ней, которое сложилось у всех после прочтения ее книг. Что ж, умопомрачительное высокомерие делало ее идеальной мишенью для типично американского розыгрыша, и вот Джон Гилберт[206], который бо́льшую часть дня вынужден был терпеть ее общество, придумал маленькую месть. Мы уговорили Мэрион устроить небольшую пирушку в Венисе под тем предлогом, что ее британская гостья сможет своими глазами увидеть, как живут люди из совсем иного общества…

Когда приехали на место, всех гостей, приглашенных на эту пирушку, уже известили, что мы собираемся продемонстрировать мисс Глин, до чего же она права, вынося свой обвинительный приговор американцам, то есть нам как представителям всей Америки, в том, что они, то есть мы, — абсолютные варвары, у кого совершенно отсутствует понятие утонченности. Заправлял всем Джон Гилберт, который был тогда до того красив и столь привлекателен для любой женщины, что даже строгая мисс Глин неотступно следовала за ним по пятам. Первое, куда он ее привел, было место, где сильная струя воздуха неожиданно начинала дуть из отверстия в полу, так что юбки взлетали над головой у оказавшейся здесь дамы. Не успела мисс Глин возмутиться произошедшим, как Джон пропел: «О, Элинор, какие у вас красивые ноги!»

Джон Гилберт, 1920-е годы

Тут мне показалось, что она с радостью осталась бы на этом месте, лишь бы прохаживаться туда-сюда над этим сильным потоком воздуха, а Джон был бы рядом, мурлыча ей галантные комплименты. Но он уже предложил ей проехаться в вагонетке «русских горок». Все, кроме мисс Глин, под разными предлогами извинились, что не могут отправиться вместе с ними, а сами тут же бросились к финишу этого аттракциона, чтобы не пропустить кульминационный момент. Вагонетка прошла свой обычный путь через пещеры и гроты, потом вдруг понеслась по крутому склону вниз и остановилась. Мисс Глин, завидя нас, кисло улыбнулась и помахала рукой, но как-то вяло, автоматически, на манер королевской особы, которую везут на гильотину.

Джон вежливо позволил своей даме выйти первой, но она не успела даже понять, что происходит, как фальшпол у нее под ногами распахнулся и она, с задранными кверху ногами, полетела вниз, прямо на нас. Джон тут же последовал за нею с веселым воплем:

— Ух ты! Вот здорово!

С трудом поднимаясь на ноги, Глин негодующе воскликнула:

— Ну, Голливуд!.. Слава небесам, что ни король, ни королева не были свидетелями того, какая у меня задница…

Именно в этот момент ее зад предстал перед глазами Джона, который поднимался на ноги вслед за нею, и он непроизвольно захохотал во все горло.

Сейчас, в шестидесятые годы ХХ века, много говорят о том, как новые технологии приводят к росту безработицы. Мне думается, что Джон Гилберт оказался первым примером того, что можно было бы назвать «технологической трагедией». Он был идеальным кумиром зрителей в эпоху немого кино, причем еще в силу того, что его красивое лицо с подвижными чертами могло светиться страстью и воодушевлением. Когда появились звуковые фильмы, оказалось, что у него слишком высокий голос, а потому он неспособен вести вычурный, пышный романтический диалог. И тогда его жизнь оборвалась, поскольку он впал в глубочайшее отчаяние[207].

Любич купил дом рядом с моим, на Беверли-драйв, и в результате само собой получилось, что у нас возобновились такие же отношения, какие были прежде в Берлине: они отличались большой теплотой и возможностью делиться сокровенными мыслями. Как раз незадолго до въезда в новый дом он, завершив работу над комедийным фильмом «Брачный круг» для киностудии Warner Bros., был невероятно разочарован тем, как его работу приняли зрители. Хотя именитые кинокритики одобрили этот фильм, причем один из них впервые во всеуслышание заявил о наличии «знаменитого стиля Любича», однако зрители не слишком рвались на «Брачный круг», и кинотеатры продавали недостаточно много билетов. Эрнст был вполне прагматичен, чтобы понимать, что в Голливуде на любые мнения критиков не обращают никакого внимания, если выпущенный фильм не дает сборы в кинотеатрах. Его привычный для меня энтузиазм вдруг куда-то улетучился, и он сменился безрадостным, пессимистичным ощущением, что у такого режиссера, как он, в Америке вообще нет перспектив. Я очень волновалась за него, потому что Любич, который не дурачится, не шутит, — это довольно жалкое зрелище. Даже возникло ощущение, что передо мною человек, у кого ампутированы все конечности… А он не раз помогал мне в столь трудные периоды моей прежней жизни, и я принялась отчаянно искать хоть какие-нибудь возможности отплатить ему сторицей.

Постоянно думая об этом, я в какой-то момент обнаружила сатирическую пьесу Мельхиора Лендьеля «Императрица»[208], в которой обыгрывались события из жизни русской императрицы Екатерины Великой[209]. Дочитав пьесу только до середины, я уже поняла, что нашла именно то, что нужно, и потому прямо по газону прибежала к Любичу в дом, размахивая текстом, как победным штандартом.

— Эрни! — кричала я. — Эрни, вот! Вот оно!

Он вопросительно взглянул на меня, когда я плюхнула книгу на стол прямо перед его носом со словами:

— Вот! Это будет наш с тобой следующий фильм. Я должна сыграть Катерину, а ты будешь моим режиссером.

Он некоторое время покусывал очередную, вечно торчавшую изо рта сигару, и на его лице впервые за несколько месяцев затрепетала улыбка. Правда, она быстро потухла, и он вновь приуныл.

— Да что ты… — вымолвил он. — Ничего не выйдет. Лэски ни за что не доверит мне, неудачнику, такую драгоценную собственность, как ты…

— Это уже не твое дело, я сама обо всем позабочусь. Они думают, что у Свенсон капризный характер, что с Валентино трудно работать… — и, загадочно улыбнувшись, я закончила фразу так: — Что ж, значит, они еще не поняли, с кем имеют дело в моем случае…

— Ты что задумала?

— Ну, Эрни, ты же сам давал мне совет, что я должна вести себя так, как подобает кинозвезде… — спокойно и рассудительно вымолвила я.

В последующие несколько недель, как бы киностудия ни старалась мне угодить, меня ничто не устраивало… Я отказывалась сниматься в предлагаемых ролях, возвращая им сценарии и сопровождая их самыми язвительными комментариями. Я не хотела работать ни с одним режиссером. Не было ни одного актера на главную роль, кого бы я не облила своим презрением. В конце концов они обреченно спросили, чего же я хочу, и я ответила: «Хочу, чтобы вы купили права на „Императрицу“, на время взяли Любича у Warner Bros. и назначили бы его режиссером на этой картине». Первая реакция боссов киностудии была, ясное дело, что все это невозможно, на что я сказала: «Вы кое-что запамятовали, господа. Если бы не Любич, меня бы сегодня здесь не было. Соответственно, если у меня нет Любича, я не работаю. Досижу до конца срока моего контракта с вами и вернусь в Европу».

Видимо, на моем лице было четко написано, что я не шучу, и они капитулировали. А дальше — никаких трудностей…

Warner Bros. была рада временно передать Любича в другую кинокомпанию, где он будет снимать картину с самой Полой Негри: они надеялись, что успех этого фильма укрепит его репутацию в Америке, а значит, он станет для них более ценным приобретением… Что касалось Famous Players, то я стала смирной, как овечка, и на все 100 % сотрудничала с теми отделами киностудии, которые занимались производством нашей с Любичем кинокартины, что стала вскоре известна под названием «Запретный рай».

Еще до завершения подбора актеров я вовсю трудилась над своими нарядами и делала кинопробы с различным гримом. Я была очень довольна, что на роль хитроумного министра выбрали Адольфа Менжу, с кем мне уже доводилось работать. Урожденный американец, он обладал огромным опытом, невероятно хорошо знал все секреты актерского мастерства, а в своем отношении к работе всегда был безукоризненно профессионален.

Оставалась лишь одна проблема — найти актера на главную роль. Киностудия понимала, что для успеха в кинопрокате будет достаточно моего имени на афишах, поэтому стали предлагать актеров, которые лишь недавно подписали контракты: им можно было мало платить, а за счет появления на экране вместе со мною они могли бы стать более известными, создать свою группу поклонников… Мы провели кинопробы с десятками актеров, но все они не подошли. На роль Алексея Черни, любовника императрицы Катерины, требовался актер, кто был бы способен убедительно сыграть страстные, романтические отношения, но еще важнее, чтобы сумел создать искусный комедийный образ.

И вот однажды вечером, когда я садилась в машину после целого дня, потраченного на изнурявшие примерки всевозможных нарядов императрицы и на позирование в них для рекламных фотографий, ко мне небрежной походкой подошел Род Ла Рок[210]. Мы изредка видели друг друга на киностудии, и я всегда воспринимала его как весьма симпатичного молодого человека. Его приятная внешность, европейский типаж, темные волосы заняли место в сердцах многих американских кинозрителей, которые воспринимали его как «латинского любовника». Но мне, уроженке европейской страны, у кого глаз лучше наметан, восхитительное сочетание позитивности и раскованной манеры общения говорило, однако, что передо мной типичный американец.

— Тебе, похоже, сегодня здорово досталось, — сказал он.

Я устало улыбнулась:

— Верно.

— Тогда, может, прокатимся куда-нибудь? Свежий воздух пойдет тебе на пользу.

— Прекрасная мысль, — сказала я, донельзя удивленная его предложением.

Время текло быстро, мы без конца шутили, смеялись, и благодаря этому я вдруг вновь ощутила, до чего же приятно оказаться в обществе мужчины, которого отличает приятная смесь беззаботности и внимательности. Наша поездка затянулась, в результате мы поужинали в каком-то ресторанчике на берегу океана, и тут я вдруг поняла: самое сильное впечатление от общения с Родом было в том, что он вообще не пытался произвести на меня никакого особого впечатления… Да вот же он, мой Алексей — еще юный, но уже возмужалый, страстный, романтичный, веселый. Ну конечно, это он!

Я рассказала Любичу, какая мне пришла в голову вдохновляющая мысль насчет главного героя, и он сразу же согласился со мною, удивившись, отчего эта кандидатура не пришла нам на ум раньше? В результате все сложилось как нельзя лучше. Мы начали съемки «Запретного рая» в приподнятом настроении, убежденные, что теперь мы точно прибавим еще один фильм к списку наших успехов. Примерно в середине съемочного процесса мы начали устанавливать декорации, в которых мне предстояло пробежать по бесконечным коридорам, а потом еще по винтовой лестнице — эти грандиозные декорации несколько походили на анфиладу залов Зимнего дворца в Санкт-Петербурге. Мой наряд представлял собой просторное одеяние-«неглиже» из золототканой парчи с длиннющим шлейфом, отделанным собольим мехом. В гардеробной оно выглядело идеально, однако стало очевидно, что среди декораций и при необходимости совершать различные резкие телодвижения оно, пожалуй, будет громоздким, неуклюжим и даже опасным. Я сказала Эрнсту:

— Если я в таком наряде побегу вниз по тем ступеням, могу ведь, не дай бог, упасть и разбиться насмерть…

— Что за ерунда! — возмутился он, и его тон означал «не ерунди тут мне». — Справишься, притом идеально!

— Слушай, давай я надену что-нибудь другое, без этого шлейфа. Если он запутается в перилах, я же себе шею сломаю.

— Да что с тобой? Помнишь, как ты сверзлась, когда снимали «Глаза мумии Ма»? Мы тогда в Берлине и более опасные трюки проделывали.

— Но я была тогда моложе.

— Ну, всего-то на три года.

— Понимаешь, именно тогда я поняла, что не нужно рисковать впустую, — робко добавила я. — Да и кроме того, сейчас моя шея сто́ит куда больше…

— Ах, так. Ну-ка, давай сюда твое неглиже. Сейчас покажу тебе, как это делается…

Отобрав у меня это одеяние, он тут же нацепил его на себя.

Что ж, все было как в старые времена… Мы снова ссорились прямо на съемочной площадке, и нам обоим это невероятно нравилось.

Напялив на себя мою невероятную хламиду, попыхивая своей неизбежной сигарой, Эрни промчался вниз по лестнице, потом по всему коридору, туда и обратно… Возвращая мне костюм, он заметил:

— Вот, видишь, как все просто?

Все участники съемочной группы истерически хохотали, а я, проглотив смешок, ответила:

— Вот спасибо. Убедил ты меня, что и говорить. А сигара твоя — вот в чем, оказывается, секрет блистательного «стиля Любича»! То, что надо для императрицы!

За время съемочного процесса мы с Родом стали близкими, очень близкими друзьями. Причем эти отношения куда больше походили именно на дружбу, а не на страстную любовь.

Я не любила его, а питала к нему самые нежные чувства, причем испытывала невероятный восторг — после моих отношений с Чаплином — от того, насколько легко и непринужденно могут чувствовать себя оба, и мужчина, и женщина, которые просто наслаждаются обществом друг друга.

Я хотела сделать Роду какой-нибудь особенный, хороший подарок на день рождения, а времени на магазины у меня не было — так много мы работали. Перебирая содержимое своей шкатулки с драгоценностями, я вдруг обнаружила тот самый неоправленный бриллиант, который Чарли вручил мне в знак нашей помолвки… Я и забыла о нем с того вечера на Рождество, когда мы с Чарли впервые поссорились всерьез. Из этого камня мог получиться отличный, элегантный подарок, и я отдала его тому ювелиру, у кого Чарли его купил, чтобы он вставил его в платиновый мужской перстень.

Род был в невероятном восторге от моего подарка, однако через неделю он вдруг появился у меня вконец разъяренный:

— Этот бриллиант тебе Чаплин подарил?

— Вообще-то невежливо спрашивать, откуда взялся подарок, который я сделала для тебя.

— К черту вежливость! Чарли говорит, что если еще раз увидит меня с этим кольцом, то меня прибьет, а кольцо отнимет!

Теперь, получается, я должен всякий раз улепетывать, едва завидев его.

Меня это немало удивило.

— А тебе-то что? У тебя рост под сто девяносто. Надо ли тебе его бояться?

Он воспринял это как оскорбление своего достоинства, что его еще сильнее задело, и наш разговор быстро превратился в горячую перепалку, которая продолжалась все время, пока мы в тот день снимали длинную любовную сцену. Что ж, все, кто умел читать по губам, могли понять, что́ мы на самом деле говорили друг другу во время страстного диалога.

Пола Негри и Род Ла Рок в фильме «Запретный рай», 1924

Через несколько дней, поздно вечером, я услышала странные звуки под моим окном. Сначала я подумала, что это вор. Ведь в газетах не раз писали, что в своих фильмах я ношу собственные драгоценности, а для картины о Екатерине Великой их конечно же в моем доме должно было быть предостаточно. В ящике ночного столика я нащупала револьвер, из которого, как ни странно, я и в самом деле научилась неплохо стрелять, когда ходила в тир в парке развлечений в Венисе. Потом я неслышно подкралась к окну и, направив револьвер в ту сторону, откуда доносились странные звуки, крикнула:

— Стой, стрелять буду!

— Ох, господи, не надо, что ты! Это я, Род!

Это в самом деле был он — на лестнице, которую приставил к стене дома. Я вздохнула с облегчением, хотя и ощутила дурноту, потом дрожащим голосом спросила:

— Что ты тут делаешь? Это новая шутка — пугать людей до полусмерти?

Он неторопливо забрался ко мне в комнату, сел на подоконник и заявил:

— Я решил нанести тебе визит.

— А ты вообще слышал, что бывает такая штука, как входная дверь?

— Слышал. Это такая штука, которую захлопывают перед носом, лишь завидев твое лицо. А мой способ единственный, чтобы заставить тебя снова начать разговаривать со мною.

Тут он отвел в сторону ствол револьвера.

— Будь добра, можно тебя попросить не размахивать этой штуковиной у меня перед носом? Я из-за этого что-то нервничаю… Мне надо с тобой поговорить.

Я положила револьвер обратно в ящик столика и, подавив улыбку, строго сказала:

— Да, но ты чуть было не оказался тем, кто вообще никогда ни с кем не смог бы разговаривать…

Он пересек комнату и, подойдя совсем близко и обняв меня, нежно поцеловал меня в лоб.

— Я прощен? — спросил он.

— Да, — пробормотала я.

Ну что ж, совместная работа Негри и Любича в очередной раз оказалась триумфальной. Фильм «Запретный рай» называли совершенным шедевром, и до сих он пор считается лучшим из фильмов, в которых я снималась в Америке. Однако для меня гораздо отраднее то, что благодаря ему репутация Эрни укрепилась настолько, что его работа стала считаться эталоном романтической комедии для взрослой аудитории и впоследствии он смог создать такие великолепные фильмы, как «Веер леди Уиндермир», «Принц-студент в старом Гейдельберге», «Парад любви» и «Ниночка».

В 1925 году компания Famous Players-Lasky построила новую, великолепно оборудованную студию на Маратон-авеню.

Афиша фильма «Запретный рай», режиссер Эрнст Любич, 1924

Компания была также реорганизована, сменила название на Paramount Pictures, и мы въехали в наши новые владения, похожие на дворец, покинув сравнительно примитивные помещения на углу Голливуд-бульвара и улицы Вайн. Кинематограф уже окончательно встал на ноги, превратившись в такой вид искусства, который стал очень серьезным бизнесом. Довольно скоро киноиндустрия заняла шестое место по экономическим показателям среди всех отраслей промышленности в США.

Тем временем срок моего контракта завершился, но мне тут же предложили новый и, чтобы стимулировать мое желание продолжать сниматься на этой киностудии, гарантировали оплату отпуска в Европе и значительно повысили гонорар. В течение первого года нового контракта мне положили 7500 долларов в неделю, затем, на второй год, — 8500 и в течение всего третьего года — 10 тысяч долларов.

Как раз в это время Глория Свенсон покинула Paramount Pictures, сопровождаемая шумихой в прессе: желая делать фильмы самостоятельно, она заявила, что художник должен быть независимым. Правда, после этого ей не удалось достичь успеха, сравнимого с прежним уровнем ее работ. Она смогла добиться грандиозного успеха, лишь когда по прошествии тридцати пяти лет вернулась на свою старую киностудию и сыграла главную роль в фильме «Бульвар Сансет».

Когда Глория перестала работать на киностудии, наши «враждебные отношения», эта идиотская, навязанная нам выдумка рекламного отдела, как-то сами собой «прекратились». Кроме того, я теперь оказалась бесспорно единственной королевой киностудии и не могу сказать, что такое положение меня не радовало. Мне много раз предлагали стать продюсером кинокартин, в которых я снималась, однако я не имела желания ввязываться в это. Поскольку компания Paramount сама инвестировала средства в съемки моих фильмов, а они давали хорошие сборы в прокате, это позволяло мне требовать — и получать! — самые хорошие сценарии и лучших кинорежиссеров. Поэтому я не видела необходимости отказываться от привычного порядка работы, когда существовала уверенность в будущем. Пусть бизнесмены занимаются своим делом — продюсированием кинофильмов, а актеры, люди творческие, раскрывают содержание замысла авторов фильма.

Верность такого подхода к киноделу оказалась доказана, притом вполне определенно, в последние годы, то есть в наши дни. Как только роль киностудий начала снижаться, а актеры превратились в продюсеров, Голливуд перестал существовать как всемирная столица кино. Оборвались и многие блистательные карьеры в кинематографе. Актеры, как правило, за исключением очень немногих, неспособны правильно оценивать, что именно они делают лучше всего. Когда они получают автономию и более не находятся под руководством киностудии, то есть коллективного организма, который защищает их творческую деятельность, они очень часто делают неверный выбор, как и что им играть, а потому страдают и сами. Незадолго до моего отъезда в отпуск, который я по контракту могла провести в Европе, Paramount решила отметить заключение нового контракта со мною, устроив грандиозный прием в старом отеле «Ритц» в Нью-Йорке. Это было грандиозное празднество, званый вечер и гала-представление, все было устроено с максимальной щедростью, на какую тогда в своем лучшем проявлении был способен Голливуд. Все еще происходило в стиле той эпохи, когда зарабатывание денег казалось делом неизбежным и неоспоримым, когда даже чистильщики ботинок теоретически могли стать капиталистами на Уолл-стрит, а любой водитель такси в отношении рынка акций давал самые верные советы, гарантировавшие получение целого состояния.

В середине 1920-х годов все и вся было грандиозно, имело колоссальные масштабы. Люди перестали быть наблюдателями какого-то невероятного действа, они уже оказывались не просто зрителями, нет, они сами были этим действом. И я не была исключением из общего правила, о чем свидетельствует повествование о моем приезде в Париж как раз во время этого отпуска. Написанное язвительно и производившее уморительный эффект, оно появилось между тем в журнале Town & Country[211] лишь в ноябре 1950 года. Называлась эта статья «Мои злоключения с Полой», а написал ее Хауэрд Грир[212], кто делал дизайн нарядов для большинства фильмов с моим участием, начиная с картины «Обман». Я могу воздать ему должное, воспроизведя здесь часть этой статьи:

Моя поездка в Европу пришлась на то же время, когда Пола впервые вернулась туда после долгого пребывания в Америке. Я предполагал, что ее возвращение вызовет определенный отклик публики, известный приступ восторга, однако я оказался совершенно неподготовлен к той несусветной шумихе, какая начиналась всякий раз, когда она появлялась на публике.

В Париже я остановился в отеле Claridge, а неделей позже в нем появилась Пола. Конечно, я ожидал, что она захочет занять один из люксовых апартаментов, но мне и в голову не могло прийти, что она пожелает расположиться так, чтобы к ее услугам было целое крыло отеля. Ей понадобилось не что-нибудь, а весь третий этаж — его обычно занимает махараджа Ка-пуртхалы со всей своей свитой…[213]Пола, утопавшая в мехах и сверкая драгоценностями, следовала за управляющим отелем, который показывал ей апартаменты. За Полой по комнатам продвигались прислуга, секретарша, сотрудники рекламного отдела из парижского офиса киностудии Famous Players-Lasky, друзья, встретившие ее на вокзале, семь носильщиков с бага- жом… и я. Мы все шли и шли, из одного большого помещения в другое, и я никак не мог понять, кому и зачем понадобится такое огромное жилище. В конце концов мы оказались перед высокими дверьми, которые были заперты. Пола властным жестом указала на их крашенную золотом поверхность и своим глубоким, грудным голосом, от которого дрожат печенки у всех поклонников Голливуда, вопросила:

Пола Негри в меховом манто из песца, 1925

— А куда ведут эти двери?

— А-а, эти, мадам… — вымолвил, кланяясь ей, управляющий, — эти ведут в остальные апартаменты в конце этого крыла здания.

— Откройте их! — потребовала она. — Мне потребуется куда больше места для всех цветов и букетов, которые мне пришлют мои поклонники.

Управляющий схватился за свой галстук неожиданно побледневшей рукой.

— Но мадам, то крыло занято, там живут.

— Так прикажите перевести их в другое место! — приказала королева.

— Но я… я не в силах это сделать, — едва дыша, выговорил управляющий, обретя некоторую багровость на всем лице. — Американская дама, которая проживает в тех комнатах, всегда резервирует их для своих медовых месяцев…

Пола даже не уловила юмора его слов.

— Так сообщите ей, кому нужны эти комнаты, и она тут же их освободит!

Американская леди, занимавшая комнаты для очередного медового месяца… тут управляющий, пожалуй, несколько приукрасил реальное положение дел, была сама Нора Бейс[214]! Я был знаком с нею, мы несколько раньше познакомились в заведении под названием «У Люсиль», и я обожал ее. В годы войны она была моей «военной крестной матерью»[215], и все свои письма к ней я неизменно подписывал так: «Ваш любящий сын»…

Поскольку я всегда рад похвастаться тем, какие знаменитые у меня друзья, я, ничтоже сумняшеся, заявил: «Пола, давай я пойду и скажу Норе, что ты хочешь занять все апартаменты, и я уверен, что она уступит тебе».

Пола по-прежнему не видела ничего комичного в складывавшейся ситуации, поэтому величественно поручила мне передать Норе свое требование, чтобы та немедленно выехала из занятых ею комнат.

«Ха, а ты посоветуй-ка ей для начала прыгнуть в фонтаны в Версале, чтобы охладиться, — радостно завопила Нора, едва услышала мое предложение. — И потом спроси ее, не хочет ли она сегодня вечером пойти с нами в Folies-Bergère?»

Тогда Пола, окончательно убедившись, что Нора в своем мире водевиля и музыкальной комедии была столь же важной персоной, как она сама в кино, с большим энтузиазмом приняла это приглашение. Но дальше возник деликатнейший момент, соразмерный в своей сложности лишь тонкостям дипломатического протокола, а именно: какая из этих двух звезд первой появится в апартаментах у другой?

И снова я оказался в амплуа дворцового дворецкого и посредника, но в конце концов компромисса удалось достичь: на первый раз решили встретиться в коридоре. Когда это случилось, их высочества смогли договориться между собой, что до того, как мы отправимся бродить по городу, Нора и ее свежеиспеченный муж прибудут в апартаменты Полы на коктейль. Ровно в девять молодожены появились в одном из просторных салонов, уже таинственным образом заполнившемся цветочными подношениями. Нора была закутана в горностаевые меха, а на шее висели длинные нити жемчуга. Пола же отказалась появиться в комнате до прихода гостей. Она слишком хорошо знала всю ценность драматического появления королевы перед подданными несколько позже, чем все этого ожидают!

«Ну и где же эта твоя мадам? — спросила меня Нора через несколько мгновений ожидания хозяйки. — Не слишком ли она о себе…»

Вот тут-то и возникла перед нами сияющая Пола. Что ж, дело того стоило. Когда она считала, что присутствующие достойны этого, она могла оказаться самым восхитительным, самым замечательным существом во всем мире. Ее вышитое драгоценностями платье в тот вечер плотно облегало фигуру, а плечи утопали в широкой накидке из шиншиллы. На правом запястье красовался бриллиантовый браслет с изумрудом в сто двадцать карат. На одном из пальцев сверкал и переливался всеми цветами радуги бриллиант в девяносто четыре карата, а на шее, вокруг горла, висела цепочка с желтым бриллиантом размером с мяч для гольфа, который некогда принадлежал кому-то из Габсбургов.

Обе дамы оценивающе разглядывали друг друга. Они взъерошивали свои меха, побрякивали драгоценностями, пили шампанское за здоровье друг друга, чуть пробуя черную икру, пока не настало время отправляться в театр. Наши места были в ложе первого яруса, практически у авансцены театра Folies-Bergère. Когда наша скромная компания появилась в ложе, все внимание зрителей еще было поглощено «живой картиной», устроенной на сцене из обнаженных тел, сразу за софитами рампы. Однако когда эта сцена завершилась и опустился занавес, никто не зааплодировал, даже ни один из специально нанятых клакеров в задних рядах, потому что все взоры присутствующих были направлены на нашу ложу, в которой ярко сверкали драгоценности и волновались меха.

После представления мы отправились наверх, в ночной клуб «Перрокé» («Попугай»). Там негде было яблоку упасть, но все же на их и без того крошечный танцпол ухитрились втиснуть еще один столик для нас. Пола невероятно наслаждалась всем происходящим. Со всех сторон она слышала, как люди шепчут ее имя, видела устремленные на нее восторженные взгляды.

Но наслаждалась она таким вниманием лишь до тех пор, пока там не появилась Мибси Бах, она же Мэйбл Болл[216], известная как «Королева бриллиантов». Эта американская дева, проживая за пределами своей родины, занималась преприятнейшим хобби — коллекционировала этот «белый лед». В тот вечер она была до того перегружена изумрудами и бриллиантами, что передвигаться могла лишь с трудом. Но с обеих сторон под утопающие в драгоценностях руки ее поддерживали надежные молодые люди из эскорта. С шеи свешивались бриллианты размером с яйцо, и все на ней сверкало — уши, пальцы, волосы.

Пола бросила на нее один-единственный взгляд, чтобы осознать ужасное обстоятельство: появилась конкурентка, что, конечно, несправедливо и совершенно неожиданно!

«Что-то мне нехорошо», — прошептала она, и мы незамедлительно, хотя и без особого рвения, устало выбрались на улицу.

Пусть это повествование, принадлежащее перу Хауэрда, и отличается известной экстравагантностью, для меня приезд в Париж оказался очень сентиментальным событием. В Шербуре, когда я сошла на берег, меня приветствовал Гулевич, а на Аустерлицком вокзале в Париже — мама и Лопек. Мы встретились впервые за три года. Два года назад я настояла, чтобы мама переехала в квартиру на Круазет в Ницце[217]. Поскольку она страдала артритом, я посчитала, что жить на Ривьере будет для нее гораздо лучше, чем страдать в холодные польские зимы. Жилье в Варшаве, которое я купила для нее раньше, теперь было поделено между ее родственниками. Думаю, что ей доставило особое удовольствие щедро одарить их, ведь это было в ответ на то, что ей когда-то приходилось умолять их дать хоть немного угля, чтобы ее дочка могла выжить в грязной варшавской трущобе…

Нам с мамой было что обсудить, ведь столько всего случилось за прошедшие годы, и вот, наконец, она сказала:

— Ты, возможно, знаешь, что Евгениуш женился на этой своей графине из Дании?

— Надеюсь, он счастлив…

Проницательно взглянув на меня, мама произнесла:

— В самом деле? Ты правда так считаешь?

Я пожала плечами:

— А что? — буркнула я, поскорей расплываясь в улыбке. — Почему нет? Разве я не добилась всего на свете?

— Так-таки всего?

— Всего! — категорично отрезала я, хотя в глубине души понимала: какая-то часть моего существа отчаянно жаждала любить и быть любимой. Я, постоянно пребывая в трансе, как сомнамбула, сама мечтала о том, чтобы меня поразила и пробудила к жизни умопомрачительная, необоримая страсть…

В тот приезд в Европу снова сработал настоятельный, четко высказанный моей матерью довод: человеку нужна своя крыша над головой. И я купила замок XVIII века в Рюёй-Серэнкур, это в сорока пяти километрах к северу от Парижа, на границе с Нормандией. Помимо самого замка на огромном, окружавшем его участке земли была еще большая ферма, которую можно было восстановить, закупив инструменты и животных, чтобы превратить ее в прибыльную часть собственности. Правда, чтобы сделать замок достойным для проживания, потребовалось вложить в него так много средств, что любая идея о его прибыльности быстро оказалась наивной иллюзией. Пусть снаружи фасад главного здания великолепно сохранился, однако все внутренние помещения требовали полного ремонта, причем там нужно было не только установить оборудование в туалетных комнатах, всюду все покрасить, устроить отопление, оборудовать новые кухни, но и — что говорить! — заново меблировать все комнаты в столь величественном здании.

Гулевич с восторгом взялся за общее руководство всеми необходимыми работами. Для него это была возможность снова ощутить себя, как в прошлом, ответственным за обширное поместье аристократического уровня. Потребовалось как минимум несколько месяцев, чтобы привести замок в надлежащий вид, и на это время я пригласила маму и Лопека пожить у меня в Беверли-Хиллз. Они оба были в полном восторге, предвкушая свою первую поездку в Америку, а Лопек к тому же особенно обрадовался мысли, что увидит Голливуд. Он негромко пробормотал: «Ах, там все такие красивые…»

Я тогда впервые услышала это выражение beautiful people, то бишь «красивые люди», которое гораздо позже вошло в английский язык как маркер для описания невыносимых типов, живущих своей невыносимой жизнью где-то в стороне от реального мира.

Из Парижа мы отправились в Берлин. У меня было чувство, будто я возвращаюсь к себе домой. Я думала, конечно, что мне и там окажут теплый прием, однако никак не ожидала такой совершенно умопомрачительной встречи: это скорее походило на триумфальное возвращение. Когда мы вышли из вагона, нас окружила многотысячная толпа, люди забрасывали нас цветами, оркестры играли что-то бравурное, без конца мелькали вспышки фотографов.

У отеля «Адлон» кордоны полицейских едва могли сдерживать толпу, которая пришла в состояние крайнего возбуждения. Многие номера, зарезервированные на четвертом этаже, были буквально забиты корреспондентами немецких и зарубежных газет. После приветственного приема с шампанским, данного для представителей прессы, я окончательно выдохлась, и мне наконец-то было позволено отправиться в приготовленные для меня апартаменты, но и там снова пришлось работать перед публикой, не подавая виду, как я устала. Оказывается, там устроили еще один прием для всех моих старых друзей, а в этом случае, как я ни была разбита, я не могла разочаровать их.

Лишь на рассвете мне удалось наконец уснуть. И так было каждый день, все три дня, которые мы провели в самом безумном, самом веселом, самом беспутном городе Европы. Мы собирались дальше отправиться в Польшу. Хотя мы с мамой там уже не жили, однако я не обрывала контакты с моей родиной и конечно же не могла забыть ту бедность, в какой мне пришлось существовать в детстве. Я была, кстати, покровительницей многих польских благотворительных организаций, в особенности тех, что помогали детям, заболевшим туберкулезом.

Пожалуй, я больше всего ждала именно этого этапа моего отпуска, но, к сожалению, он вообще не состоялся: раздался срочный звонок из Голливуда, и меня настоятельно попросили как можно скорее вернуться, чтобы начать подготовку к следующему фильму.

Когда я впервые приехала в Нью-Йорк, мне не пришлось проходить таможенный досмотр, поэтому не имела представления о том, как ведут себя американские таможенники. На этот раз один из них задал мне вопрос, ввожу ли я в страну какие-либо драгоценности, которые купила во время путешествия. Ничтоже сумняшеся, я ответила:

— У меня с собой изумруд в сто карат и бриллиант в сорок карат.

Ничего не подозревая, я раскрыла сумочку и вынула оба камня. Таможенник от изумления даже раскрыл рот и лишь некоторое время спустя смог выдавить из себя:

— Но мисс Негри, почему же вы не внесли это в таможенную декларацию?

Я попросту не знала, что в Соединенных Штатах, в отличие от многих европейских стран, недостаточно устно заявить о ввозимых предметах. Так жизнь наглядно продемонстрировала мне актуальность старого, банального изречения: «незнание закона не освобождает от его исполнения». В результате меня оштрафовали на пятьдесят тысяч долларов… В общем, моя коллекция драгоценностей превратилась в довольно-таки дорогостоящую забаву…

Одним из проектов студии Paramount для меня была пьеса «Отель „Империал“», написанная Лайошем Биро[218]. Продюсером фильма назначили Эриха Поммера[219], его студия незадолго до этого пригласила из Германии, где он уже создал великолепные фильмы. Дирекция хотела получить режиссера у Metro-Goldwyn-Mayer, так что велись переговоры об участии Морица Стиллера[220]. Я высоко ценила работу обоих, а моя роль горничной, в прошлом простой крестьянки, резко контрастировала с ролью императрицы в «Запретном рае». Наконец-то мои отношения с киностудией становились такими, как я и хотела, когда только начала работать в Голливуде. Теперь для меня подбирали такие сценарии, чтобы я постоянно не играла однотипные роли. Мне предоставляли возможность работать с самыми лучшими, наиболее квалифицированными мастерами своего дела. Если так пошло бы и дальше (а не было причины думать, что будет иначе), моя актерская карьера в Америке могла стать очень длительной.

Я была недостаточно хорошо знакома ни с Поммером, ни со Стиллером, поэтому пригласила их на ужин к себе домой, чтобы мы лучше узнали друг друга перед тем, как начнется работа над фильмом. Я лучше играла роли в тех случаях, когда еще до начала совместной работы мне удавалось установить хороший контакт и взаимопонимание с коллегами по проекту.

Когда я впервые встретилась со Стиллером (это случилось всего за несколько недель до его появления у меня в гостях), вдруг возникли такие же чувства, как при первой встрече с Любичем. Про Стиллера говорили, будто у него трудный характер и что он вообще человек со странностями, с эксцентричным поведением — вроде бы изображал из себя этакого непонятого гения, однако я преисполнилась уверенности, что нам с ним удастся наладить взаимопонимание. Он был гигантского роста, славное, очаровательное лицо, а еще огромные руки — я таких больше ни у кого не видела. Несмотря на свой властный вид, он был человеком впечатлительным, терпеливым, мягким, и все эти качества весьма хорошо проявлялись в его режиссерской манере. Примерно за час до прихода гостей Стиллер позвонил мне и задал вопрос: «Могу ли я просить вас об одной любезности? Вы не разрешите мне прийти к вам с подругой? Она здесь еще мало с кем знакома. Ее зовут Грета Гарбо». Вообще говоря, это не слишком правильно — позволять незнакомому человеку, не принимавшему участия в проекте, присутствовать при нашей беседе, но я не хотела его обижать и согласилась. Да и по правде говоря, мне самой было любопытно взглянуть на эту девушку. Все мы уже слышали, что Стиллер отказался переезжать в США без своей шведской протеже. В результате компании Metro пришлось подписать контракт не только с ним, но и с нею, а потом они попросту забыли о ее существовании. Дирекция была готова платить ей двести долларов в неделю, лишь бы он был доволен и делал свою работу.

Мориц Стиллер и Грета Гарбо, 1925

Я не помню уже, кого именно я ожидала увидеть, разве что какое-то невероятно соблазнительное существо, но пришла высокая, очень робкая молодая женщина исключительной красоты. Казалось, она настолько не уверена в себе, что боялась сказать что-нибудь сама, а потому постоянно глядела на своего ментора, будто желая получить разрешение открыть рот… Она грустно улыбнулась, когда мы поздоровались за руку. Фигура у нее была все еще несколько пухлой, как у подростка, но время и физические упражнения легко помогли бы это исправить. Меня поразило, что, несмотря на полное отсутствие светского лоска и элегантности, в ней таился заряд особенной, незаурядной личности — за неимением более ясного термина назовем это «звездностью»… Без такого качества, однако, в кино не удастся пройти особый, запоминающийся, неповторимый творческий путь. А вот у кого это качество имеется, даже нельзя предсказать, каких высот добьется такой актер! Требовалось лишь оказаться в нужном месте и в нужное время. Я недоуменно спрашивала себя: как же киностудия не смогла понять, что ее скромное поведение в обществе Стиллера лишь скрывает огромный потенциал личности.

На протяжении всего ужина она не произнесла ни слова. Позже мы с нею перешли в салон, оставив мужчин, которые курили сигары и вкушали бренди, одних. Ее робость казалась настолько болезненной, что я захотела расшевелить ее, разговорить…

Я улыбнулась как можно сердечнее и сказала:

— Я сама тут уже три года. По голливудским меркам — целая вечность. В общем, если чем-то могу помочь… Если хочешь, пожалуйста, задавай любые вопросы, советуйся со мной…

Она глубоко вздохнула, явно собираясь с духом, и наконец выпалила:

— Ну… вот… Здесь все так поражает, так обескураживает… Такая конкуренция… А я хочу добиться успеха.

Грета Гарбо, 1939

Тут ее голос окреп, и она спросила меня:

— Как это сделать?

На минуту меня поразила прямота, с какой она задала свой вопрос, но потом я задумалась. Ведь мои собственные страхи, мои попытки найти себя на сцене и в кино были уже позади, когда я появилась в Голливуде. Для киностудии я была ценным приобретением, а общая известность, паблисити, реклама, что требуется для достижения статуса кинозвезды, уже были созданы профессионалами, так что я даже не прилагала к этому никаких усилий.

— Самое важное — быть не такой, как все, — начала я, снова улыбнувшись. — То есть оригинальной. Надо постараться, чтобы ты отличалась от всех вокруг. И мне кажется, что именно тебе это будет не слишком трудно.

— Да, но как? — воскликнула она. — Меня пугают здешние люди. Они совсем не похожи на наших, в Швеции…

— Конечно непохожи. Это американцы. Такие, какие есть. Они отличаются от всех прочих, всех, кто живет в других местах на свете. Американцы не будут приспосабливаться к тебе. Это тебе нужно на данный момент приспособиться, приладиться к ним.

Она высоко подняла голову. На ее идеально точеном лице проявилось выражение крайней заинтересованности, причем произошло то, что даже невозможно было себе представить — она стала еще более красивой…

— Ты должна победить свою прирожденную робость, — продолжала я. — Иначе тебя ждет полное фиаско. Будь эпатажной, возмутительно оригинальной, эгоистичной, какой угодно, но только не робкой. И еще, здесь нельзя быть замкнутой, необщительной.

Она удивленно подняла брови:

— Почему нельзя? Вы ведь очень многого добились, а вели себя именно так…

Она была, разумеется, права. Мы взглянули друг на друга и тут же обе расхохотались. Спустя какое-то время я сказала:

— В конечном счете мы сами должны отвечать за свои поступки и поступать так, как считаем нужным, правильным. Когда я только появилась здесь, то думала, что не смогу добиться успеха без Любича, без его советов и режиссерской руки. Но оказалось, что это не так. Добилась сама. Скоро и тебе нужно будет совершить то же самое, притом без Стиллера. И это тоже получится.

Она лишь вздохнула:

— Хорошо бы.

Когда Рудольф Валентино вернулся в Голливуд, чтобы сниматься в фильме «Орел» на киностудии United Artists, большинство его старых друзей были крайне обеспокоены нехарактерным для него (как они считали) депрессивным состоянием. Его брак с Наташей Рамбовой недавно распался, и этот всегда жизнерадостный, обходительный актер начал вести себя как ярый женоненавистник. Он редко появлялся в обществе, предпочитая проводить время в одиночестве или изредка в компании самых близких друзей, а ведь прежде находил большое удовольствие в том, чтобы отметиться во всех злачных местах, и конечно же в сопровождении какой-нибудь писаной красавицы. Валентино без любовных похождений — такого Голливуд даже не мог себе представить…

Рудольф Валентино. Фотография Эдварда Стейхена, 1926

Одной из лучших сводниц в нашем городке была Мэрион Дэвис, и когда Руди обронил при ней словечко, что не прочь познакомиться со мною, этого оказалось достаточным, чтобы побудить ее к действию. Она организовала для нас несколько встреч, причем у себя дома, однако каждый раз я звонила в последний момент, выражая сожаления, что не смогу прийти. Это конечно же лишь усилило любопытство Руди. Он не привык к тому, чтобы женщина отказывалась встретиться с ним. В общем, попытки свести нас превратились во всеобщую потеху, в игру, и все наши друзья с большим удовольствием принялись участвовать в этом развлечении.

Никто не мог понять, почему я не хочу познакомиться с одним из самых привлекательных мужчин в мире. Я и сама едва ли понимала, в чем дело. Может, это покажется странным, но в душе возможность знакомства с Валентино воспринималась как угроза, у меня возникло какое-то дурное предчувствие. Я не осознавала, что именно отпугивало меня. Понимая, что у меня все в порядке и все хорошо, мне хотелось держаться от него подальше, предвидя какие-то тяжкие последствия от нашей встречи. Мой рациональный ум всякий раз возражал против такого отношения к нему, я говорила себе: «Какая же ты дура, ты по-идиотски воспринимаешь его в частной жизни сообразно тому образу, какой существовал в кино для общего потребления…» В общем, я вела себя как подросток. Ну что плохого может случиться, если мы с ним просто встретимся? Увидимся в светской обстановке, и ничего особенного не произойдет. Я достаточно хорошо умела управлять своей жизнью и решать, с кем заводить отношения, а с кем — нет. Тут Мэрион пригласила меня на костюмированный бал, который она устраивала в честь Уильяма Рэндольфа Хёрста, и я, понимая, что там будет Валентино, снова отказалась туда прийти. Она сразу же перезвонила мне и невероятно возбужденно затараторила: «Пола, ты обязательно должна прийти. Если тебя не будет на этом балу в честь Билла, он очень обидится…»

Мало того что не стоило просто так, за здорово живешь, взять да испортить отношения с самым влиятельным в стране, самым могущественным владельцем газетной империи, да еще и он, и Мэрион действительно были моими очень хорошими друзьями, так что я сдалась и пообещала: «Хорошо, приеду». Согласно идее бала, каждый гость должен был явиться в наряде, который носил любимый герой какого-нибудь кинофильма. Я как раз недавно закончила съемки «Запретного рая», поэтому выбрала униформу — белую с золотом — уланского полка Екатерины Великой. На мне был приталенный, подогнанный по фигуре мундир с пышными золотыми аксельбантами и юбка до пола для верховой езды[221]. Этот эффектный наряд довершала высокая строевая шапка гвардейца, украшенная кокардой с орлом. Род Ла Рок тоже был приглашен на бал в качестве моего кавалера, но, когда он приехал ко мне в тот вечер, костюма на нем не было. И он решительно заявил:

— Я, черт возьми, не пойду на эту вечеринку, и ты тоже не пойдешь!

— Нет, пойду! Не хочу обижать Мэрион.

Он сардонически расхохотался:

— Я, по-твоему, совсем дурак, да? Или ты думаешь, будто я поверю, что ты именно из-за нее туда собираешься?

— Мне все равно, поверишь ты или нет, — раздраженно ответила я. — Если не поедешь со мною, я пойду на бал одна.

С обеих сторон посыпались обвинения, мы оба были донельзя раздосадованы, и в результате он выскочил из дома, что было силы хлопнув дверью.

Наверное, стоило быть более разумной и отзывчивой, но мне к тому времени действительно поднадоели подобные сцены, которые начал устраивать Род. Я прекрасно понимала, отчего он так разозлился. Всем было ясно, что этим вечером я наконец-то встречусь с Валентино, и все уже предвкушали апогей вечеринки и собирались следить за тем, какая у нас с ним будет реакция друг на друга. А у Рода насчет Валентино был особый «пунктик». Он знал, что многие продюсеры относились к нему как к одному из возможных вариантов замены Валентино, если тот не согласится прийти в их картину. И еще Род был не в состоянии выносить саму эту ситуацию, чтобы его дама стала предметом сплетен, связанных с таким соперником, как Валентино.

Я отправилась к Мэрион одна. Когда я приехала, она стояла в холле вместе с небольшой группой гостей.

— Ну, наконец-то, — сказала она. — Я уже собралась послать за тобою какого-нибудь бейсболиста из команды «Техас Рейнджерс».

Она повела рукой в сторону невероятного красавца, который стоял рядом с нею:

— Могу я представить тебе этого человека? Рудольф Валентино…

Наклонившись, чтобы поцеловать руку, он не отрывал взгляда от моих глаз. Валентино вымолвил обычные вежливые фразы, которые все бормочут при первом знакомстве. У него был мягкий, звучный, музыкальный голос, причем не слышалось даже намека на итальянский акцент. «И это источник всех твоих страхов?» — сказала я сама себе, слегка улыбнувшись. Красив, конечно, но на вид оригинальный и удивительно искренний, а еще в нем совершенно не проявлялась та интенсивная чувственность, какая доминировала в его облике на киноэкране. Что ж, зато в нем была видна та почти профессиональная изысканность, что отличает итальянских мужчин. С другой стороны, он казался человеком совершенно неиспорченным, неизбалованным. В его черных глазах стояло выражение грусти, вызывавшее у женщин скорее материнские чувства, нежели эротические, а в своем великолепном костюме тореадора из фильма «Кровь и песок»[222] Валентино больше был похож на ранимого, беззащитного ребенка, кого зачем-то вырядили в шикарный маскарадный костюм.

Мэрион подмигнула мне и, слегка поддразнивая Валентино, бросила ему:

— Ну вот, твое желание исполнилось. Может, теперь ты наконец перестанешь меня донимать.

Рассмеявшись, она отошла в сторону, а оркестр как раз заиграл популярное танго «Ла кумпарсита»[223]. Руди спросил меня:

— Можно вас пригласить на танец?

Не ощущая более никаких страхов, я улыбнулась, соглашаясь на его предложение, и мы начали танцевать. Вскоре было совершенно неважно, что столько глаз следят за нами… Я вдруг перестала воспринимать себя как одну из гостий на этой вечеринке, я была как бы сама по себе. Превратившись в некую исключительную сущность, я даже не понимала, что я — это я… Я не смотрела на Валентино, потому что поняла, насколько его красота была обманчивой, как и костюм тореадора, который облегал его тело. По мере того как в изысканной четкости танго все больше проявлялся первозданный ритм, позолоченные стены комнаты растворились и я почувствовала, что мы на краю джунглей. Тут я ощутила ужас, когда подлинная чувственность, присущая Валентино, неожиданно проникла в меня и полностью захватила. Дело было не в его физическом совершенстве и не в чарующей манере поведения, а в том, как он двигался! Я оказалась новообращенной, послушницей, которую вел в ритуальном танце некий неотразимый зверь, с мягкостью, свойственной кошачьим… Музыка стихла, и яркий свет в зале снова защитил меня. Я слабо попыталась извиниться и отстранилась от Валентино под тем предлогом, что страшно голодна да и вообще не собираюсь отнимать его у остальных участников вечеринки, однако он не позволил мне этого сделать. Он повел меня к буфетной стойке в саду, и тут я опять поразилась тому, как он двигался. Какая ерунда, сказала я себе, нервно пошутив, что, мол, двуногих пантер не бывает на свете… Я немного поковырялась в еде, хотя только что притворялась, будто очень голодна. Черты его лица были скрыты в полутьме, а звучавший ниоткуда голос манил к себе из-за гипнотического трепета огоньков свечей:

— Когда же я снова увижу вас?

Я как раз незадолго до этого подписала новый контракт, а потому весело ответила:

— На следующей неделе уезжаю в Европу, и до отъезда нет просто ни минуты свободной. Кошмар… Ну, может, после моего возвращения…

Он не успел и слова сказать в ответ, как вмешалась невероятно красивая юная блондинка. Она обратилась к нему, притом с невероятно сильным акцентом:

— Руди, отвези-ка меня, пожалуйста, домой. Прямо сейчас, мне завтра рано вставать.

— Вы уже знакомы? — спросил Валентино. — Пола Негри — Вильма Банки[224].

— Я так много слышала о вас, — сказала я с некоторой издевкой и добавила: — Мы трое тут — члены «иностранного легиона». Про нас наверняка могут решить, будто мы разрабатываем зловещий план, как захватить Голливуд…

Я пожелала им доброй ночи, посмотрела вслед: какая потрясающая пара! Вильма была одной из любимых актрис Валентино, и, конечно же, ходили бесконечные слухи, будто у них завязались романтические отношения. Я то надеялась, что слухи эти на чем-то основаны, то возмущенно отвергала их и не могла понять, означает ли это, что я подсознательно испытываю ревность, но все же отбросила такую мысль — это совершенно исключено. Да нет же, я сегодня лишь ощутила мимолетное физическое влечение, просто отреагировала на то, как он вел меня в танце. Впрочем, стоило признать, что ему удалось затронуть во мне нечто глубинное, атавистическое, нечто настолько базовое в моей натуре, что я даже забыла о его существовании — да и знала ли я о его существовании? Но из-за этого вдруг оказались содраны все внешние слои, всё, что составляло внешнюю оболочку моей слишком публичной персоны, и теперь всё под этой оболочкой стало обнаженным. Можете считать это фатализмом, но в момент нашей первой встречи я сразу поняла: этот человек каким-то образом способен либо разрушить мою жизнь, либо необратимо изменить ее. Но мне это было безразлично: я встретила мужчину, кто считался самым желанным на свете, и я возжелала его. Вот и всё. Все прочее — лишь романтическая ерунда, которая, пожалуй, возникла из-за неопределенного завершения нашей первой встречи. Но если уж из-за этого мужчины меня захватили романтические фантазии, то разве мне не повезло, что я должна уехать за границу? Там я стану опять самой собой, превратившись в ту, кем хотела оставаться — Полой Негри, известной во всем мире кинозвездой. А к тому времени, когда я вернусь домой, наша встреча уже забудется. Все же Голливуд — не такой маленький город, чтобы нельзя избежать встреч с теми, с кем не хочешь встречаться.

Вернувшись из-за границы, я последовала своему решению. Наши общие друзья были невероятно разочарованы тем, что наша встреча с Руди не переросла в грандиозную романтическую историю, а потому утратили к нам всякий интерес, перестали способствовать нашему сближению.

Жизнь шла своим чередом, притом жизнь эта была очень приятной. Хотя у меня и не возникали какие-либо всепоглощающие романтические отношения, однако мимолетных заигрываний, ухаживаний было более чем достаточно, чтобы было интересно жить. Фильмы, в которых я снималась, были настолько популярными, что Paramount подбирала сценарии специально для моих возможностей, рассчитывая на долгосрочные отношения. Одним из них был сценарий фильма «Перекрестки мира», написанный Майклом Арленом, чей феноменально успешный роман «Зеленая шляпа» сделал его одним из самых известных на тот момент авторов[225].

Когда сделка была завершена, я устроила в отеле Biltmore[226]званый ужин в честь мистера Арлена. Рассаживая своих гостей, я заметила, что через несколько столиков от нас сидит другая компания, а пригласил их всех сюда Рудольф Валентино. Наши взгляды на мгновение встретились, но я тут же отвела глаза. Вероятно, он продолжал смотреть на меня, потому что одна из моих гостий, Кэтлин Уильямс, принялась меня подкалывать:

— Смотри ты, какой у нее знаменитый воздыхатель…

Я притворилась, будто не понимаю, о чем она, а сама сводила застольную беседу к произведениям мистера Арлена. Тут Кэтлин воскликнула:

— Но он в самом деле танцует лучше всех на свете!

Тут все мои гости перестали обсуждать иные темы, и каждый попытался по-своему проанализировать, отчего Руди действует столь магнетически, когда оказывается на танцполе. Арлен, например, заметил следующее:

— Дело не в том, что у него техника танца лучше, чем у всех остальных. Вовсе нет. Дело совсем в другом. Я даже не в силах выразить в точности, что это такое. Ну, разумеется, все определяется его умением двигаться. Его движения вовсе не вульгарны, и в то же время он буквально обольщает каждого, кто на него смотрит. По-моему, его партнерша по танцу должна испытывать совершенно потрясающие ощущения…

Я почувствовала, как закаменели мышцы шеи, лишь бы не поворачивать голову, и смотрела прямо перед собою, гипнотизируя стену… Поэтому меня как громом поразил его голос, когда я вдруг услышала сказанное шепотом:

— Потанцуешь со мной?

Сопротивляться было бессмысленно. Пребывая в состоянии транса, я вдруг ощутила, как оказалась в его распростертых объятиях, и тут же закружилась по залу. По моему телу прошла сладострастная дрожь от его слов, которые он прошептал мне на ухо:

— Я должен увидеться с тобою наедине. Спроваживай гостей, и я отвезу тебя домой.

Не в силах вымолвить ни слова, я лишь кивнула. Не было никакой возможности воспротивиться неизбежному…

Сильный дождь успокаивающе барабанил в окна. В темноте комнаты еле светились последние, затухавшие красные угольки за каминной решеткой. Двое, насытившись любовью, покоились на ложе. Все слова, которые обычно говорятся до пожара страсти, медленно произносились сейчас, вдогонку ей. Как будто необходимость ухаживать возникла после наслаждения, захлестнувшего все органы чувств в идеальном любовном соитии. Слова появлялись с такой неторопливой значительностью, что раскаты грома выполняли в разговоре роль знаков препинания божественной силы.

— Почему же, — спрашивал он, — ты вообще ни разу… за все это время… не дала о себе знать?

Я улыбнулась и заметила:

— Женщины тебя избаловали. Ты забыл, что охотником должен быть мужчина…

— А если мужчина настолько зажат, весь закован внутри себя, что не может двигаться, будто парализованный?

— Это ты-то? — недоверчиво расхохоталась я. — Как такое может быть? Ты же экстраверт, обожающий шумные сборища, самый компанейский из всех, самый коммуникабельный…

— И самый несчастный, — резко прервал он. — Я почему-то думал, что ты это понимаешь.

— Ну, отчего сразу «самый несчастный»? Мало кому из мужчин так повезло, как тебе!

— Да у тебя ведь то же самое… Отчего ты такая несчастная?

Я отстранилась от него и спросила:

— Почему ты так решил?

Руди потянулся ко мне, вновь принял в свои объятия.

— Несчастье в тебе воззвало к тому, которое во мне…

— Так вот чем для тебя было наше соитие? Взаимной реакцией двух несчастливцев?

— А разве не в этом часто и заключается любовь?

— Я не сказала «любовь», — поспешно возразила я. — Я использовала другое слово.

После недолгого молчания он очень тихо проговорил:

— Сейчас я не могу назвать себя несчастливым. И любовь вполне возможна…

Я встала, накинула халат и пробормотала:

— Так быстро это не происходит.

— Ты сожалеешь о том, что произошло сегодня вечером?

Я устало пожала плечами:

— Какая разница? Случилось то, что должно было случиться.

— Именно! — воскликнул он в крайнем воодушевлении. — Вот почему не может быть никаких сожалений.

Рудольф приподнялся в постели, сел и спросил:

— В чем дело, Полита? Почему ты не чувствуешь того же, что и я?

— По-моему, у любого из нас должен существовать кто-то, способный удовлетворить любые наши томления. Слишком часто мы не находим такого человека, либо оттого что спешим получить утешение от кого угодно, первого попавшегося, либо из-за страха остаться несчастными. Но это не означает, что те, кто предназначен друг другу, не существуют…

— Хочу верить в это! — крикнул он с болью в голосе. — Помоги мне, Полита! Пожалуйста, помоги!

Он склонился к своим коленям и тихо заплакал. Я нежно обняла его. Может быть, я в самом деле могу ему помочь. Руди носил в себе боль так долго, а я так долго не чувствовала в себе любви… Он приник к моей груди и прошептал:

— Мы с тобой могли бы быть вместе. Ты и я. Я знаю это! — Тут голос его окреп, стал настойчивым, взволнованным: — Вот сейчас… мы двое… из всего мира вокруг…

— Тебе уже столько раз говорили, что ты — божество. Ты и сам поверил в это… Если что-то случается не так, как тебе хочется, ты начинаешь швыряться молниями и греметь громом…

— Ну, допустим.

Я мягко откликнулась:

— Ладно, посмотрим. Скажешь мне завтра, как тебе все это.

Он притянул меня к себе, вниз, на постель, и каждое предложение сопровождал поцелуем:

— И послезавтра тоже. И после послезавтра. И все остальные дни после этого.

Все следующее утро я провела ругая себя, вновь и вновь задаваясь вопросом, отчего же я позволила случиться тому, чего, как я клялась до этого, никогда не должно было произойти? Причем слишком легко и просто, безмолвно завязались отношения, будто с самого начала не существовало иного выбора ни для меня, ни для него. То есть стать любовниками у нас на роду написано, а значит, этого никак не избежать и даже поставить под сомнение нельзя…

Возможно, все это некий морок, попытка оправдать действия, которые я в принципе считала непростительными. Причем я повела себя так импульсивно, с таким самозабвением, настолько непохоже на меня, что я более себя не понимала. Я ли это, та женщина, что привела — да еще с такой естественностью — полного незнакомца в свою спальню? Правда, Руди не такой уж незнакомец… И мне казалось, что я его всегда знала… В самом деле?.. Быть может, именно так возникает сентиментальное оправдание торжества чувств над разумом, какое у других женщин я всегда находила совершенно недостойным?

А что же Руди? О чем его мысли? Считал ли он произошедшее очередной легкой победой? Да нет, мне так не показалось, вряд ли. Я успела ощутить, как глубоко коренится в нем чувство несчастья, насколько искренне он попытался потянуться ко мне из самой сокровенной части своего «я». Я не могла обмануться… или все же могла? В конце концов, он актер и, более того, опытный любовник, привыкший оценивать женщину и точно знающий, какой подход к ней окажется максимально удачным. Но все это мое самокопание прекратилось, как только я получила огромный букет цветов с запиской от Руди: À mon amour chérie, ton loup pour toujours.[227] И тут же поняла: я бессильна и не могу остановить то, что началось…

Пола Негри и Рудольф Валентино, 1926

Мы с Руди некоторым образом становились пленниками фантазий, затрагивавших столь многое в наших жизнях. Наши радостные и грустные переживания, наши восторги часто определялись набором образов из мира кино, к которому мы принадлежали. Обычный человек, возможно, воздаст должное любви, просто подарив духи или вино, однако подобные жесты представлялись несущественными для тех, кто жил подобно Руди. Экспансивность его поведения в моем доме на следующий вечер следует оценивать с учетом этого, и, соответственно, его нужно простить.

В тот вечер я приказала накрыть ужин на столе перед камином в моей комнате. Руди пришел с такой огромной охапкой красных роз, что едва мог удержать ее в руках, однако попросил не ставить цветы в воду. Он загадочно улыбался, а после того, как мы поужинали, оборвав лепестки с каждого цветка, разбросал их по моей постели. Лепестки стали мягчайшей, бархатистой подстилкой для наших тел, воздух наполнился ароматом розового масла, и мы с восторгом предавались любви в этом цветочном будуаре до самого рассвета.

На его лице, сиявшем в ореоле раннего утра, вдруг проявилась глубочайшая печаль.

— Завтрашний день уже настал. До чего же быстро пролетела ночь. И цветы уже вянут. Я обожаю тебя, Полька, — нежно говорил он, а руки его тем временем ласкали мое тело. — Что ж, будем благодарны тому, что есть… Тому, что мы способны ощутить…

В ответ я пробормотала вот эти строки из стихотворения Доусона[228]:

Они не долги, дни вина и роз — Мечты туман. Наш путь недолог, и всерьез — То всё обман.

Прошло несколько недель неописуемого счастья. Но вот однажды вечером, после ужина, Руди вдруг сильно побледнел. На его лице отразился невероятный страх, и он, спотыкаясь, поспешно вышел через французские окна в сад. Я тут же вскочила с места, бросилась за ним и увидела, как он, скорчившись от боли, рухнул на шезлонг. Я опустилась на колени, обняла его и спросила:

— Что с тобой, дорогой?

Он был не в силах ответить. Я воскликнула:

— Сейчас, я вызову врача.

Я стала подниматься на ноги, но он вдруг схватил меня за запястье со всей силой, которая у него еще была, и так и не дал мне встать.

— Пусти, пожалуйста, — умоляла я в ужасе.

— Нет-нет! — взмолился наконец он, хватая воздух ртом. — Ничего особенного. Ничего такого. Пройдет… — Он отпустил меня, тут же закрыл себе лицо руками. — Не хочу, чтобы ты видела меня таким. Мне очень стыдно.

Он посмотрел на меня, попытался улыбнуться. Постепенно его лицо вновь порозовело, с него сошла гримаса боли. Он зажег сигарету, смущенным тоном проворчал сквозь зубы:

— Ну и что ты теперь думаешь про своего героя-любовника?

— То же, что и прежде, — заверила я.

Руди патологически боялся выказать любые признаки болезни, как будто это делало его менее мужественным. Я принялась умолять его:

— Ты должен сказать, что с тобой? Я хочу помочь тебе.

— Я принимаю одно лекарство, кое от чего, и оно, вероятно, вредит всему остальному.

— От чего оно? Не бойся, скажи мне.

Он отвернулся, тяжко вздохнул и с трудом выговорил:

— Ты только не смейся. Я больше всего боюсь облысеть, а волосы у меня выпадают.

— Всего-то? — недоуменно спросила я с облегчением.

Он возмущенно вскочил с кресла.

— Как можно с такой легкостью отмахнуться от этого? Ты способна представить себе великого любовника, короля экрана со сверкающей лысиной?

— Ну, из-за чего ты сходишь с ума? Дорогой, я не стану тебя меньше любить… Уж не говоря о том, что большинство ведущих актеров в Голливуде носят накладные волосы…

— Но я не большинство ведущих актеров… Я — Валентино!

Совершенно как маленький мальчик, он уверился в существовании собственного романтического образа, а потому теперь страшился проявить любую слабость, следуя ложному представлению, будто настоящий мужчина должен превозмогать любые проблемы со здоровьем. Я обняла его, улыбнулась и постаралась успокоить:

— Ты — великолепный любовник. Ты — настоящий мужчина! И это никак не связано с количеством волос на твоей голове. Послушай, ты должен обещать мне, что больше не будешь принимать это ужасное снадобье.

— А ты будешь меня любить, если я совсем облысею? — унылым тоном спросил он. — Когда ни волоска на голове, как у павлина?

— Дорогой мой, павлин — самое красивое существо, которое есть на свете. И он так похож на тебя… Ты будешь тоже ходить гоголем, гордо распуская хвост, — и всё для меня, чтобы я восторгалась тобою, любовалась на тебя…

Тут мы оба рассмеялись. Руди сказал:

— Прости меня. Понимаю, что вел себя как ребенок. Даже не знаю, как ты все это выносишь…

Я поцеловала его со словами:

— Да вот, заставляю себя из последних сил.

Вскоре Руди, ворвавшись ко мне в комнату, взволнованно выпалил:

— Как, ты еще не готова? Я же сказал, чтобы ты не опаздывала.

— Но это ты, мой милый, слишком рано приехал.

Тут он бросил взгляд на свои наручные часы и добродушно рассмеялся:

— Ох, и верно! Неважно, давай скорее! Пожалуйста!

Мы сели в машину и двинулись вверх по извилистым дорогам над каньонами Беверли-Хиллз. Я спросила:

— А ты не хочешь мне рассказать, куда мы едем? Что за грандиозная тайна?

— Сама увидишь.

Уже смеркалось, когда мы подъехали к дому, стоявшему на одной из самых высоких точек в округе. Огни города мерцали далеко внизу, под нами, они походили на отражение усеянного звездами неба над нашими головами.

Он обнял меня и сказал:

— Я назвал это место «Гнездо орла», и оно — мое. Наше. Здесь, на этой высоте, до нас никто не доберется. Мы можем здесь запереться и никого сюда не пускать. Уже через три месяца, моя дорогая. Все будет готово через три месяца. Как раз к тому времени, когда я вернусь из своей поездки.

Резко вскинув голову, я недоуменно взглянула на него. Я только сейчас впервые услышала о каких-то его планах куда-то уехать…

— Ты о чем? Какая еще поездка?

— В Париж, чтобы развестись. А когда вернусь, «Гнездо орла» уже будет ожидать мою невесту. Тебя.

Он думал, что я обрадуюсь, а я опечалилась, охваченная дурными предчувствиями. Три месяца — долгий срок. Появится много соблазнов, а я знала куда лучше него, каков тот мир, куда он должен был вскоре отправиться. Это мир безудержной лести, ни к чему не обязывающих любовных приключений, а еще — мир скучающих богатых женщин, которые охотятся за знаменитостями, они будут добиваться его расположения, чтобы впоследствии хвастаться этим, выставляя его напоказ как свою последнюю игрушку… А он наивно поддавался на подобные уловки, совсем как ребенок. В конечном счете он даже нуждался в этом, чтобы утихомирить сомнения в собственной мужественности, справиться со своей сверхчувствительностью, со страхом, который заставлял его сжигать собственную жизнь из опасений, что это сделает кто-то еще.

Я прижалась к нему и стала умолять:

— Не уезжай, не надо. Мне безразлично, разведен ты или нет. Мне все безразлично, кроме одного — я хочу быть рядом с тобой.

— А я хочу, чтобы ты стала моей женой, Полита. Я хочу соблюсти условности, хочу быть порядочным, хочу жить с тобой до старости. Нам нужно иметь что-то общее. Страсть невероятно велика, она огромна, но она отгорит. Нам нужно иметь кроме нее и другое утешение — отраду совместной жизни, иначе у нас ничего не останется, что нас связывает, а я не смогу это вынести…

Стоя на платформе и глядя, как его поезд отходит от перрона в Пасадине, я вдруг ощутила полное одиночество — такой одинокой я не была никогда прежде. Вернется ли он ко мне? Не изменится ли?

Несколько часов спустя из городка Нидлз на границе Калифорнии и Аризоны я получила телеграмму, которая развеяла мои сомнения:

Mon petit agneau. Je suis énormément triste ce soir car tu n'es pas là pour me tendre ta douce lèvre chaduée rosée dans ces baisers qui me donnent des signes d'amour et de désir et dont tu es seule capable. Je suis avec toi en esprit si non en corps et en te couchant ce soir, pense que ton loup, qui t'aime comme il n'a jamais aimé de sa vie, est aussi en train de baiser ta petite photo avant de s'endormir en rêvant de toi. Aime toujours et soit fidèle à ton Querido[229]

К счастью, у меня было достаточно работы, чтобы быть все время занятой во время нашей разлуки. Я начала подготовку к давно ожидавшимся съемкам фильма «Отель „Империал“». Помимо этого, с отъездом Руди совпал визит моей мамы. Она приехала вместе с Лопеком и со своим белым шпицем по имени Хиньшык[230]. Должна признаться, что мама, которая, вообще говоря, вообще не жаловала кинозвезд, даже собственную дочку, была ошарашена новостью, что я, возможно, выйду замуж за Руди. А что касается умудренного жизнью Лопека, всякое повидавшего на своем веку, то он и вовсе рухнул на стул с таким видом, будто вот-вот лишится чувств, и забормотал: «Только не Валентино… Подумать только — сам Рудольф Валентино! Ох, вот бы эти курвы из „Розма́итóшьчи“ увидели тебя сейчас!» Пока они жили у меня, я чувствовала себя как в былые времена. Мама не говорила по-английски, поэтому Лопеку было поручено находить для нее тех, кто говорил по-польски, по-русски или по-французски, чтобы поиграть с нею в карты и вообще составить ей компанию, пока я уезжала на работу, на киностудию.

Однажды вечером, приехав домой раньше обычного, я застала у себя во внутреннем дворике гостей, игравших в бридж.

Мама была особенно увлечена своим партнером по игре, красавцем-мужчиной, которого где-то нашел Лопек, она даже спросила меня, можно ли пригласить его к нам на ужин. Его звали князь Давид Мдивани. В дополнение к его поразительной красоте этот и в самом деле восхитительный молодой человек отличался безупречными манерами. Его семья была из самых богатых и наиболее известных в Грузии в те годы, когда страна еще входила в состав Российской империи, причем у старшего Мдивани имелись невероятно большие владения на нефтепромыслах в Баку, в соседнем с Грузией Азербайджане. Революция зачеркнула все это, и теперь Давид работал обычным разнорабочим на нефтепромыслах компании «Доухини» неподалеку от Лос-Анджелеса.

Мама очень полюбила этого молодого аристократа, а я была крайне благодарна, что он выказывал ей различные знаки внимания и всячески проявлял заботу. Он часто усаживал ее в один из моих больших автомобилей, которые очень любил водить, и отправлялся с нею в загородную поездку, показывая окрестности и описывая красоты Америки на языке, какой мама хорошо понимала — по-русски.

Вообще мои друзья прилагали немало усилий, чтобы мама ощущала их внимание и заботу, всячески старались развлечь ее. По воскресеньям Ноа Бири-старший[231] и Уильям С. Харт[232] приглашали нас на свои ранчо. Нам очень нравились эти поездки, когда мы попадали в атмосферу старого Дикого Запада, с которым мы росли, читая романы и смотря старые фильмы. Ноа и Билл как раз невероятно постарались, чтобы их владения сохранили обстановку первозданности.

Мама прекрасно проводила время, проживая, пожалуй, лучшие моменты своей жизни. Она даже в конце концов признала, хотя и крайне неохотно, что люди, работавшие в кино, могут быть вежливыми и любезными. Я решила устроить большой званый вечер у себя в доме, чтобы отблагодарить тех, кто оказывал гостеприимство моей маме и развлекал ее, а также чтобы представить ее тем, с кем она еще не была знакома. Давид Мдивани, который теперь появлялся у нас в доме каждый день, на протяжении всей вечеринки слонялся у входной двери. Поначалу я подумала, что он старается так первым увидеть разных знаменитостей из числа гостей, однако он ни к кому не проявлял интереса до тех пор, пока не появилась Мэй Мюррей[233]. Я увидела ее, лишь когда она вошла в гостиную, а за ней по пятам следовал Давид. Мэй недавно завершила работу над невероятно успешным фильмом «Веселая вдова», ставшим вершиной ее карьеры в кино. Она была невысокая очаровательная блондинка, и еще она была склонна высказывать свои мнения о религиях Востока, о чем на самом деле имела самые смутные представления. В тот вечер она выглядела невероятно эффектно в шикарном белом платье из Парижа. Я воскликнула:

— Мэй, до чего же ты чудесно выглядишь!

Я представила ее маме, а когда собралась представить ей Давида, Мэй вымолвила, благосклонно глядя на него:

— О, да он уже сам мне представился…

В первые полтора месяца нашей разлуки мы с Руди постоянно писали друг другу, но затем кое-что произошло, из-за чего моя вера в его искренность пошатнулась. В газетах, в колонках светской хроники, начали появляться истории о том, что у него вроде бы начались какие-то романтические отношения с известной лондонской красавицей, леди Л. Если бы была одна такая заметка, я бы не обратила на эти слухи никакого внимания, однако их становилось все больше и больше, и каждая новая заметка давала все более красочные детали, описывая возникшую любовную историю.

Мое оскорбленное самолюбие породило жгучую боль, и я разозлилась настолько сильно, что решила никогда больше с ним не разговаривать. Если он сумел так быстро забыть собственные клятвы в верности, то и мне следовало перестать даже думать о нем. Прошло несколько дней, и от Руди пришла телеграмма, в которой он спрашивал, почему от меня нет никаких писем, и недоумевал, не забыла ли я его. Я саркастически ответила ему: «Как я читала, ты там чудесно проводишь время, так что вообще не вижу больше необходимости посылать тебе телеграммы, поскольку сомневаюсь, что ты найдешь время читать мои сообщения». Через несколько часов он ответил:

Умоляю не обращать внимания на газетные россказни. Des baisers chauds et passionés sur ta bouche bien aimée que veux avoir près de moi maintenant. Je te tiens à mon coeur avec tout l'amour dont mon être est capable et qui t'apparient entièrement jusqu'à la mort. Ton bien aimé. Querido[234].

Когда Руди вернулся из Европы, он с вокзала приехал прямо ко мне, выскочил из автомобиля и подбежал ко входу с криком: «Полита, я свободен! Я свободен!» Мы обнялись.

Я была слишком счастлива, чтобы еще что-то говорить. Теперь наверняка ничто нас не разлучит. Некоторое время погодя Руди небрежно подал мне несколько маленьких коробочек. «Открой это. Тут кое-какие вещицы, которые были достойны тебя во всем Париже».

Я была до того рада его возвращению, что мне были довольно безразличны сами коробочки и их содержимое. Он нетерпеливо порвал обертку, и там оказался красивый портсигар с монограммой, он был из черного оникса, весь усеян бриллиантами, а еще там была подставка, выполненная с таким же шиком. Я воскликнула: «Это очень красиво! Но дорогой мой, надо ли было так тратиться? Мне не нужны подарки. Ты теперь дома — это и есть подарок».

«Гнездо орла» было наконец готово. На время своего отсутствия Руди доверил контроль за соблюдением своих указаний по реконструкции дома и по тому, как его обставить, своему менеджеру, Джорджу Ульману[235]. Я отправилась туда, чтобы посмотреть на все изменения еще утром того дня, когда Руди устраивал грандиозную вечеринку в честь новоселья, а приглашены были все-все из каталога «Кто есть кто в мире кино».

Здание, как оказалось, претерпело радикальные изменения ради возможности максимально использовать его эффектное расположение на вершине холма. Со всех сторон появились залитые солнцем веранды. Каждое крыло здания находилось на другом уровне, так что вид из каждой комнаты совершенно захватывал дух. Этот волшебный замок вознесся высоко над окружающим миром. В комнате, предназначенной для хозяина, были до того огромные окна, что виды на окружающие горы и долины представляли собой часть внутреннего убранства. Над своим ложем он повесил картину Бельтрана Массеса[236] «Ла гитана» («Цыганка») — портрет испанской цыганки с длинными черными волосами и загадочными зелеными глазами. Руди настаивал, что она похожа на меня. А на туалетном столике стояли мои фотографии в массивных серебряных рамках. Других изображений в комнате не было. Он подвел меня к окнам, обнял и проговорил мечтательно: «Если где-то на свете и есть непреходящее счастье, мы с тобой, пожалуй, обретем его здесь».

Я почувствовала его глубинную, совершенно непонятно откуда возникшую печаль и потому осталась с ним, пока не пришло время отправиться домой, чтобы переодеться для вечеринки. Пока я одевалась, меня почему-то не оставляло дурное предчувствие, что у Руди снова возникло состояние глубинного разлада с самим собой. Когда все шло как по маслу, он нередко впадал в уныние. Когда же дела начинали идти плохо, он взбадривался и веселел, как будто это и был его удел: невзгоды вместо счастья. Я хотела помочь ему преодолеть это и молилась, чтобы моего присутствия в его жизни оказалось достаточно для сохранения чувства собственного достоинства.

В таком состоянии, страстно желая своей любовью дать ему утешение, я вернулась в «Гнездо орла». Но когда я вошла, меня встретило нечто полностью противоположное всем моим благородным устремлениям. В этот момент Руди как раз приветствовал Джо Шенка[237] и его жену, милейшую Норму Толмадж[238], а рядом, с видом хозяйки дома, стояла высокая, ослепительно красивая блондинка. Руди, как ни в чем не бывало, представил меня ей. Как оказалось, это была леди Л… Я была совершенно ошарашена. После телеграммы, в которой Руди развеял слухи о своем любовном приключении с этой дамой, я забыла и думать о ней. Но вот она возникла у него в доме, а холодная, надменная мина на ее лице будто выражала насмешку. Мы смерили друг друга взглядами и — мысленно, разумеется — тут же вцепились друг другу в волосы, при всех, прямо на полу… Но для присутствовавших мы лишь улыбнулись и поклонились друг другу. Норма Толмадж, правда, как бы невзначай прокомментировала то, что, по-моему, было вполне очевидно. «О, дорогая, — протянула она, — тебе пора бы научиться скрывать свои чувства, а то у тебя все сразу видно». Руди потом разыскал меня, там, куда я, невероятно страдая, скрылась, и принялся умолять:

— Полита, ты не должна так выглядеть. Знаю, что крутится у тебя в голове, но не суди меня преждевременно. Я не мог не принять ее здесь. Она приехала к своим родственникам в Санта-Барбару, и кто-то привел ее с собой на эту вечеринку.

— Какое странное совпадение! И в Калифорнию она приехала одновременно с тобою. Может, на одном и том же поезде…

— Дорогая, клянусь, я даже не знал, что она здесь. Ты должна мне верить.

Я устало ответила:

— Я стараюсь изо всех сил, но это непросто.

Бо́льшую часть оставшегося времени в тот вечер я была само очарование и расточала натянутые улыбки. Когда я, наконец, уже не могла больше выносить всего этого, то потихоньку вышла из гостиной в спальню Руди, чтобы немного побыть наедине с собой. Там я совершенно равнодушно обвела глазами его комнату, и у меня тут же возникло четкое впечатление, что в ней с сегодняшнего утра что-то изменилось. Но что? Яркий лунный свет вливался в окна, и его было достаточно, чтобы я сразу получила ответ на свой вопрос. Кто-то убрал мои фотографии с туалетного столика. Мне больше не нужны были какие-либо доказательства, чтобы укрепить зародившиеся раньше подозрения. Я вспомнила, как этим вечером Руди общался с этой леди Л., вспомнила еле уловимые, особые знаки внимания и тут же перевела все это на язык сокровенных жестов, которые всегда возникают между любовниками. Меня душил гнев, когда я незаметно вышла наружу через дверь террасы и направилась к тому месту, где меня ждал в автомобиле мой шофер. Всю дорогу до самого дома я могла думать лишь о том, что меня предал именно тот человек, кого я хотела бескорыстно одарить своей любовью, ничего не прося взамен, кроме проявлений его любви ко мне. Как же они оба должны были насмехаться надо мною — этот Руди и его бледнокожая, холодная англичанка!

Дома я сразу ушла в свою комнату, оставив приказание горничной: если мистер Валентино позвонит, меня нет дома. Отключила свой телефон, однако заснуть не удалось. Я ходила туда-сюда, курила сигарету за сигаретой. Ворочалась с боку на бок, пытаясь выбросить из головы все связанные с Руди мысли. Примерно через полчаса горничная, постучав в дверь, сказала, что он звонит, настаивая на разговоре со мною. Я резко бросила: «Тебе же было сказано, что́ говорить. Меня нет дома. Ты не знаешь, где я».

Я услышала ее тяжелый вздох — ну вот, и эта бедняжка поддалась его очарованию. Я горько улыбнулась, представив себе, что за жизнь у Руди и сколько сердец завоевано им безо всяких усилий. Чем я лучше всех этих несчастных женщин в темноте кинотеатров по всему свету, которые обожающими взорами пожирали его изображение на экране? Разве Руди, которого знала я, был более реален, чем тот, что на экране?

И вообще, он любил меня по-настоящему? Он способен хотя бы как-то полюбить другого человека, а не страдать от комплекса самовлюбленного Нарцисса, доведшего его до болезни из-за страха перед облысением?

Впрочем, насколько была глубока и сильна его любовь ко мне — это вообще уже не играло роли. Я лишь понимала, что сама-то я полюбила его так, как никогда и никого не любила…

Вдруг дверь резко распахнулась, и ко мне в комнату ворвался рыдающий Руди с лицом, искаженным страдальческой гримасой:

— Ты меня мучаешь! Почему ты то притворяешься, что любишь меня, а то скрываешься, прячешься? — Он бросился на мою постель, принялся молотить кулаками по покрывалу. — Ты не имеешь никакого права заставлять меня так страдать!

— Это я… я заставляю тебя страдать? — мрачно спросила я, а моя рука тем временем, повинуясь какому-то бесконтрольному импульсу, уже гладила его по голове… И я понимала, что прощу его…

— Та женщина для меня ничего не значила, вообще никогда! — воскликнул он. — Ты должна мне поверить.

Я подняла его залитое слезами лицо и поцеловала.

— Верно, я должна тебе поверить. У меня нет выбора.

Я не стала ничего говорить про фотографии, которые исчезли в его спальне. Какая разница? Я не могла делать ему больно, ведь чем сильнее были его страдания, тем сильнее страдала я сама. И невозможно было избавиться от того, что привязывало нас друг к другу.

Из Италии приехал брат Руди, его звали Альберто, он приехал с женой Адой и их семилетним сыном по имени Жан. Хотя отец мальчика вовсе не был похож на своего знаменитого брата, сын его был поразительно похож на дядю… Настало счастливое время, когда мы устраивали по выходным семейные праздники, иногда в «Гнезде орла», но чаще у меня дома, ведь здесь можно было всласть поиграть в теннис на кортах и поплавать в бассейне. Почти неизменно нашими гостями были одни и те же близкие друзья и родственники: моя мама, Альберто, Ада и Жан, Констанс Толмадж[239] с мужем, капитаном Макинтошем; Агнес Эйрс[240] со своим мужем, Мануэлем Ричи; Чарльз Эйтон[241] со своей женой, актрисой Кэтлин Уильямс.

Дни были наполнены веселым смехом и безмятежностью, покоившимся на полном доверии друг другу, на чувстве любви. Иногда по утрам мы с Руди скакали на его арабских лощадях по Беверли-Хиллз, в то время там еще были большие пространства дикой природы, поскольку тогда эти места еще не испортило жилищное строительство. Иногда по вечерам мы устраивали просмотры кинофильмов в моем личном кинотеатре, и Руди управлялся с оборудованием, проявляя такое же прекрасное умение работать с аппаратурой, как и с автомобилями. Он был единственным известным мне человеком, который находил удовольствие в том, чтобы полностью разобрать автомобиль на части, а затем заново его собрать.

Единственное, что бросало тень на нашу счастливую жизнь, это состояние финансов Руди. Его брак и развод привели к огромным расходам, а он еще затрачивал огромные средства на перестройку и содержание «Гнезда орла», а также на свои коллекции картин Средних веков и эпохи Возрождения. Контракт Руди с United Artists должен был быть возобновлен, но всякий раз, когда он заводил об этом речь, представители студии находили всё новые причины, чтобы отложить перезаключение договора. Это был старый трюк, принятый в Голливуде. Руководители кинокомпаний знали, что у Руди имелись долги, поэтому считали, что если откладывать вопрос о заключении договора, он окажется в крайне стесненном положении и тогда подпишет договор на меньшую сумму, чем запросил изначально. Всесторонне обсудив со мною эту проблему, Руди даже руками всплеснул от отчаяния:

— Как же мне быть? Последние мои фильмы оказались не такими успешными. Никто не ломится ко мне с новыми предложениями.

А я настолько много трачу, взвалив на себя непосильный финансовый груз, что уже не могу себе позволить подписать договор с United Artists на меньшую сумму. И вообще, если не получу как можно скорее какие-то наличные, чтобы оплатить счета, я потеряю всё…

— У меня в сейфе сейчас есть сто тысяч долларов. Возьми себе.

Он было запротестовал, но я мягко прикрыла его рот рукой.

— Ни слова больше, — сказала я. — Для меня это инвестиция в наше будущее.

— Полька, ты слишком хорошо ко мне относишься. На самом-то деле мне так много не нужно. Пятнадцати тысяч вполне достаточно.

— Завтра к ланчу они у тебя будут.

Когда я отдавала ему деньги, он попытался вручить мне долговую расписку, но я не приняла ее. Он принялся настаивать:

— Все должно быть в рамках строго деловых отношений, иначе это будет для меня унизительно.

Но я твердо стояла на своем — никаких расписок. Чтобы прекратить дальнейшие разговоры на эту тему, я заговорила о другом:

— Дорогой, я кое-что придумала, и это, по-моему, ускорит подписание контракта с тобой. Мы будем бороться с ними их же оружием: сыграем с ними в отчасти жульническую, но типично голливудскую игру.

Я позвонила своему адвокату, Милтону Коэну, и попросила связаться с Джо Шенком, главой United Artists, который вел переговоры с Руди. «Пожалуйста, намекни ему, что тебе, мол, говорили: он может вот-вот потерять Валентино. Всюду говорят, что одна очень крупная компания предложила Валентино отличные условия, и если United Artists не подпишет с ним договор прямо сейчас, будет слишком поздно. Причем ты, Милтон, должен конечно же упирать вот на что: эти сведения сугубо конфиденциальны, и потому словом нельзя обмолвиться ни с кем, а ему, Шенку, все стало известно от тебя. Джо Шенк, узнав все от тебя, моего адвоката, тут же, естественно, предположит, что за Руди охотится Paramount, которая хочет дать ему роль главного героя в каком-то новом фильме со мною…»

Наутро моя секретарша, Флоренс Хейн, обнаружила долговую расписку Руди на моем письменном столе, где он все же ее оставил. Она спросила меня, как я хочу с нею поступить.

— Ты ничего не знаешь про эту расписку, — сказала я.

— Понимаю, мисс Негри, — ответила она.

Через несколько дней на той же неделе Руди, вбежав в дом, заключил меня в свои объятия, воскликнув:

— Получилось! О, до чего здорово все получилось!

По новому контракту я получу 250 тысяч долларов за каждый из четырех фильмов с моим участием, — объяснил он, — а кроме того, мне причитается 25 % от чистой прибыли за мои фильмы. В результате Руди смог выполнить все свои финансовые обязательства и вновь обрести душевное спокойствие. Для меня это стало началом самого лучшего периода жизни. В ту пору у меня была не только насыщенная личная жизнь, приносившая большую радость, но и работа в кино давала максимум творческого удовлетворения. Начались съемки фильма «Отель „Империал“», и оба его творца, режиссер Стиллер и продюсер Поммер, каждый в своей области, действовали очень вдохновляюще на меня, как я и предполагала. Руди в скором времени получил главную роль в первой кинокартине согласно новому договору — это был «Сын шейха». У нас обоих был очень напряженный график съемок, поэтому мы могли видеться только в выходные. Руди снова ввел в строй после ремонта свою яхту «Феникс», и мы теперь могли проводить драгоценные часы на ней, пребывая только в компании друг друга, вдали от Голливуда и от напряженной жизни в его пределах.

Мы отправлялись на юг, вдоль побережья Калифорнии, и проводили долгие, неспешные летние дни в нашем собственном мире, посреди водной стихии. Еду мы готовили по очереди.

Мои гастрономические изыски ограничивались фаршированными яйцами по-польски, а вот Руди был на уровне перворазрядного итальянского повара. Его рецепты для соуса по-милански или десятки вариантов приготовления итальянской пасты были настолько секретными, что мне не разрешалось появляться в камбузе, яхтенной кухне, пока он там священнодействовал.

Поздно ночью мы лежали на палубе, обнявшись, не говоря ни слова. Когда мы все-таки их произносили, они нарушали наше состояние полного счастья, порождая мелкие сомнения. Я помню, как Руди однажды сказал:

— Все слишком чудесно, чтобы длиться долго. Мне страшно… мне очень страшно.

Мои попытки разуверить его в этом одновременно были желанием ободрить, воодушевить саму себя, потому что я тоже была фаталисткой, то есть опасалась, что счастье не могло существовать долго в моей жизни. Он отвернулся, глядя куда-то в морскую даль, пытаясь разглядеть далекий остров.

Он прошептал:

— Ну почему я не встретил тебя раньше? А сейчас, может быть, уже поздно…

Я обняла его, притянула к себе. Мы так и оставались, рядом, пока лучи солнца не уничтожили тьму кинжалами света. Когда Руди впадал в такое мрачное настроение, он просил меня описывать мой замок во Франции. Казалось, для него замок представлялся неким надежным убежищем. Он тогда говорил: «Мы устроим наши жизни так, чтобы половину времени в году проводить там, а другую половину — работать тут. Как только закончим работу над нашими фильмами, сразу же уедем туда. Ведь там мы можем быть одни, и никто и ничто не помешает нам. Там не будет ужасных воспоминаний о всяких неудачах в прошлом и никаких ужасающих, дурных предчувствий насчет будущего. И никаких призраков…»

Руди был странной смесью человека, поглощенного мирскими делами и заботами, а еще мистика и совершенного ребенка. Он любил прекрасные драгоценные камни не меньше, чем какой-нибудь индийский раджа. Это качество зачастую неверно воспринималось теми, кто начинал критиковать его за это. Они сами были не слишком уверены в собственной мужественности, чтобы дать выход своим пристрастиям к украшениям, а ведь это воспринималось как вполне естественное мужское качество во все времена, за исключением нашего… Несмотря на свою любовь к изящной одежде, желание быть предметом обожания, стремление окружить себя роскошью, Руди нередко уединялся, пытаясь справиться с глубинным ощущением душевной смуты, которое также составляло часть его «я». Он представлял собой удивительный калейдоскоп человеческих, мужских качеств, причем каждый новый образ появлялся с поистине ошеломляющей быстротой: то он беззаботный школяр, наслаждавшийся своей атлетической подвижностью, то щегольски одетый красавец и изысканный любовник, а то угрюмый аскет, мучивший себя горестными воспоминаниями и ужасными предчувствиями.

Порой казалось, будто Руди ни в ком не нуждался, и единственным своим компаньоном он признавал любимого добермана по кличке Кейбер. Хотя у него было много разных собак на псарне, лишь этому доберману разрешалось входить в дом. Кейбер обожал своего хозяина и, когда Руди куда-то уезжал, ожидал его возвращения, оставаясь безучастным ко всему вокруг. Он интуитивно откликался на каждое из быстро преходящих изменений в настроении своего хозяина. Пожалуй, никогда прежде не было столь ярко выраженной взаимной симпатии между человеком и его питомцем.

Когда наши с Руди чувства сделались еще более интенсивными и глубокими, я была очень благодарна маме, которая порой нас замечательно веселила. Однажды вечером, когда я приехала домой после работы, она поджидала меня у входа и негодующим тоном доложила, что видела, как мимо нашего дома в своем открытом автомобиле проехал Руди, а рядом с ним… сидела какая-то красавица-блондинка. Она так убежденно изложила это, что я уже просто кипела от гнева к тому времени, когда Руди приехал к нам на ужин, а потому приветствовала его возмущенным выпадом:

— Ну-ну, поздравляю тебя! Мне уже всё рассказали про эту блондинку, которую ты катал по всему городу. Твой последний трофей, надо полагать?

Он на минуту застыл в недоумении, а потом принялся хохотать что было сил. Взяв меня за руку, он, как я ни сопротивлялась, повлек за собой на улицу:

— Пошли, дорогая, пошли. Хочу познакомить тебя с моей новой любовью…

На переднем сиденье его автомобиля восседала самая красивая колли на свете — я таких вообще никогда не видела. Мы оба стояли около машины и хохотали, пока у нас не потекли слезы. Моя мама ведь не только невероятно близорука, но и слишком тщеславна, чтобы носить очки.

Мы не видели Давида Мдивани уже целых три месяца, с тех самых пор, когда он познакомился с Мэй Мюррей. И вот однажды, в воскресенье, он пришел к нам после полудня в невероятно возбужденном состоянии и объявил, что Мэй хочет, чтобы он женился на ней. Мы поздравили его с таким подарком судьбы. Мэй была не только знаменита и красива, но это еще и очень выгодная партия для молодого человека, у кого нет ничего за душой. Тут он воскликнул:

— Да, но у нас же такая разница в годах? Она на целых четырнадцать лет старше меня!

Пола Негри с собакой, 1926

Он обратился к моей матери и умоляюще вопросил:

— А вы что думаете?

Тут моя мама, вдруг совершенно рассвирепев, отрезала:

— Да как ты смеешь просить моего совета по такому вопросу?! Я, например, была старше мужа на десять лет… При чем тут возраст… если вы любите друг друга?!

Рудольф Валентино и Пола Негри на свадьбе Давида Мдивани и Мэй Мюррей, 1926

Давид уставился на нее, буквально раскрыв рот от изумления. Откуда ему было знать, что он вдруг попал в одну из самых болезненных точек в душе моей мамы?

Вскоре после этого Давид и Мэй поженились в церкви Доброго Пастыря в Беверли-Хиллз. Руди был у него шафером, а я — подругой невесты. Мы устроили в честь молодоженов большой прием в отеле «Амбассадор» перед тем, как они отправились в свадебное путешествие, маршрут которого держался в тайне: Мэй не хотела, чтобы знали, куда они направлялись. Давид должен был полностью принадлежать только ей.

Весну сменило лето, а производство фильма «Отель „Империал“» все никак не заканчивалось. Стиллер и Поммер были перфекционистами, которые решили этой работой создать для себя максимально хорошую репутацию в Америке. До этого фильма большинство декораций для съемок представляли собой отдельные помещения, их строили по мере необходимости. В результате было невозможно осуществлять последовательную съемку эпизодов согласно сценарию. Сначала снимали все эпизоды, проходившие в одной декорации, притом все одновременно, независимо от того, следовали ли эти эпизоды по сценарию один за другим. А вот для съемок отеля «Империал» соорудили постоянные декорации из восьми помещений плюс фойе гостиницы. Эти сложные декорации позволяли использовать такой прием, как «летающая кинокамера». Технически это означало, что можно было следовать за героями из одного помещения в другое, усиливая драматический эффект и позволяя действию развиваться с минимальной утратой последовательности сюжета. Эта совершенно новая система впоследствии революционизировала голливудское кинопроизводство, и мы первыми использовали ее, поэтому нам требовалось, разумеется, больше времени для экспериментов и устранения механических неполадок.

В общем, пока мы всё еще возились со своим фильмом, Руди завершил съемки «Сына шейха», хотя они начались после запуска нашего съемочного процесса. Руководство United Artists очень высоко оценивало перспективы фильма в прокате, и после премьеры в Лос-Анджелесе было решено, что ему надо отправиться в Нью-Йорк и появляться там на первых показах фильма в кинотеатрах.

Рудольф Валентино в фильме «Сын шейха», 1926

Премьера в Голливуде прошла триумфально, особенно для Руди. Это была не лучшая из его актерских работ, однако его чувственная привлекательность, тот животный магнетизм, который было перестал ощущаться в последних ролях, здесь проявился с полной силой, как это было прежде. После завершения премьерного показа зрители встали и устроили овацию. Я плакала от счастья и понимала, что этот фильм восстановил его карьеру в кино и что это надолго.

В день его отъезда моя мама старалась не мешать нам, чтобы мы могли попрощаться наедине.

— Пока я в отъезде, буду думать о тебе, вспоминать тебя в этом доме, — сказал Руди. — Уезжаю всего на две недели, Полька. Буду звонить по вечерам.

Прижавшись к нему, я пробормотала:

— На этот раз хотя бы будет всего один континент между нами. Но ты уже настолько стал частью моей жизни, что две недели покажутся вечностью…

Я смотрела вслед его автомобилю, пока он ехал по аллее. У ворот Руди остановился и, повернувшись в мою сторону, послал воздушный поцелуй, почему-то грустно улыбаясь. Непонятно отчего, но именно в этот момент я поняла, что больше никогда его не увижу. Я действительно вдруг ощутила это тогда и стояла неподвижно, все махала вслед ему, даже после того, как мой любимый пропал из виду, а мое зрение затмили нежданно хлынувшие слезы. Он уехал, он исчез из моей жизни навсегда… Когда я вернулась в дом, мама всеми силами старалась меня утешить, приняла в свои объятия и стала мягко увещевать:

— Ну что ты? Совсем как ребенок! Он же ненадолго уехал.

Я, например, на следующей неделе увижусь с ним в Нью-Йорке, и мы оба посмеемся над твоими нелепыми страхами. К тому времени, когда вы приедете в замок на свой медовый месяц, все они вообще забудутся — это я тебе точно обещаю.

Я покачала головой: нет, все не так. Нет, он не вернется ко мне. Мама поцеловала меня в лоб.

— Ох, глупая девочка… Вернется, и раньше, чем ты по нему успеешь по-настоящему соскучиться…

Мама и Лопек уехали во Францию, и я не захотела оставаться одна в большом доме, поэтому перебралась в бунгало, оно называлось «Репоза» и находилось на участке, принадлежавшем отелю «Амбассадор». Взяла с собой лишь свою горничную и маленького шпица по имени Тедди. Я собиралась жить вне собственного дома все то время, пока Руди в отъезде, а в результате вообще не вернулась в свой дом… Каждый вечер мы разговаривали с ним по телефону. Он рассказывал, какой грандиозный прием ожидал его в день премьеры. На улицах были огромные толпы людей, они стояли квартал за кварталом, часами терпеливо ждали, когда он появится, лишь бы увидеть его, хотя бы на минуту. Руди был невероятно тронут и воодушевлен таким проявлением преданности. Я радовалась за него, но все время умоляла следить за собой, чтобы не слишком переутомляться, так как киностудия запланировала слишком много разных мероприятий с его участием.

Он позвонил мне в свой последний вечер в Нью-Йорке, ликующим голосом сказал, что наутро уедет в Калифорнию, на первом же поезде: «Всего четыре дня, Полита, и мы снова будем вместе!» Я повесила трубку в состоянии невероятного счастья, говоря себе, что все страхи, бередившие меня, — это лишь порождение моего характера, и я впервые после его отъезда крепко спала всю ночь. А рано утром меня разбудили: пришла телеграмма от Джорджа Алмэна: «Мистеру Валентино сделали операцию в поликлинической больнице по поводу аппендицита и язвы желудка. Он идет на поправку. Не волнуйтесь. Это не серьезно».

Я страшно забеспокоилась, позвонила в эту больницу, но мне ответили, что мистеру Валентино не разрешают ни разговаривать по телефону, ни принимать посетителей. Я связалась с Алмэном, и он снова стал всячески уверять, что Руди быстро поправится. Однако я уже не смогла отмести собственные дурные предчувствия и вспомнила, как сильно он был уверен в том, что ему недолго осталось жить и что наш союз случился слишком поздно… Я хотела немедленно поехать на восточное побережье, однако киностудия не дала мне разрешения на отъезд. Мы наконец-то завершали работу над «Отелем „Империал“», и я была нужна для всех сцен, которые требовалось доснять. Каждая минута моего отсутствия стоила бы огромных денег.

Я постоянно утешала себя тем, что, насколько мне известно, Руди отличался невероятной физической выносливостью, однако сообщения в газетах о состоянии его здоровья делались всё более тревожными. Я целыми днями работала, пребывая в таком ужасном нервном стрессе, какого никогда прежде не испытывала. Ночью я не могла спать, постоянно находясь на связи по телефону с больницей в Нью-Йорке. На мои расспросы ответ был все время один и тот же: с ним еще не разрешается говорить по телефону, но поводов для беспокойства нет.

Хотя его состояние улучшается, врачи хотят, чтобы в послеоперационный период его ничто и никто не беспокоил. Я слышала это шесть дней подряд, отчаянно желая верить их словам, а не собственной интуиции.

На седьмой день после операции, в половине седьмого утра, когда я одевалась перед уходом на работу, раздался телефонный звонок. Моя горничная как раз выгуливала собаку, а телефон звонил очень настойчиво. Я сняла трубку. Откуда-то из Нью-Йорка звонил какой-то репортер, который спросил:

— Это горничная мисс Негри?

Словно издалека я услышала собственный голос, который ответил:

— Да-да, это горничная мисс Негри.

— Скажите, скажите, — с жадным интересом спросил репортер, — а как она отреагировала на новость о смерти Валентино?[242] Какие-то лица возникали из тьмы и снова пропадали в ней.

Я смутно помнила, как врач и медсестра смотрели на меня, сверху вниз, с невероятной жалостью, как Мэрион Дэвис, рыдая, обнимала меня.

— Это же неправда, этого не может быть, — без конца повторяла я, пока не провалилась в глубокий сон, вызванный лекарством. Но к вечеру барбитураты перестали действовать, и весь ужас случившегося снова поразил меня. Лишь одно мне было ясно — пусть киностудия несет какие угодно убытки, но я должна поехать к нему. На следующее утро я села на поезд до Нью-Йорка, и со мною вместе, по настоянию врача, в путь отправились медицинская сестра и моя секретарша Флоренс Хейн.

Бесконечные три дня в пути до Нью-Йорка я провела в постели, постоянно принимая успокаивающие средства. Железнодорожная компания проявила особое внимание, переведя наш вагон сразу на прямую линию до Центрального вокзала в Нью-Йорке, тем самым избавив нас от долгой, мучительной пересадки на другой поезд в Чикаго.

Кошмар, который мне предстоял в ближайшие несколько месяцев, только начинался. Джордж Алмэн и его жена ожидали меня на вокзале. Когда я вышла на платформу, забитую толпой репортеров, все они принялись одновременно что-то выкрикивать, какие-то вопросы, просьбы. Я умоляла их оставить меня в покое. Алмэн тоже взывал к ним: «Ребята, пропустите нас. Позже будет много времени для интервью». Я ощутила вдруг, что у меня из-под ног уходит почва, поэтому вцепилась в Алмэна, чтобы опереться на кого-то, а сама лишь стенала: «Умоляю… отвезите меня к Руди. Больше ничего не нужно. Отвезите к нему».

Они поехали вместе со мной в похоронный зал погребальной конторы «Кэмпбеллс». В голове и ногах у покойного горели массивные свечи, и в их мягком свете казалось, что смерть принесла умиротворенность его чертам. Как будто он наконец обрел спокойствие, которого ему так не хватало в течение всей жизни, и потому, даже из глубины своего горя, я почти что радовалась за него, встала на колени у гроба и молилась, чтобы душа его обрела вечный покой. Потом я поднялась с колен и прошептала последние слова прощания: «Твоя любовь и дружба были для меня самым прекрасным временем в моей жизни. Я никогда не забуду этого. Adieu, Rudy, mon bien aimé e[243]».

Позже в тот же день, когда я была у себя в номере в отеле «Амбассадор», моя медсестра осторожно, на цыпочках, вошла в комнату, чтобы сообщить: приехала Мэри Пикфорд, которой нужно срочно повидать меня в связи с крайне важным делом. Я безразлично пожала плечами. Разве что-нибудь еще осталось на белом свете, что было бы крайне важным?

Мэри передала письмо, адресованное мне. Его написал доктор Микер, кто оперировал Руди и оставался рядом с ним до самого конца. Мэри была уверена, что я найду какое-то утешение в строках этого послания, и потому настоятельно просила меня прочитать его.

Уважаемая мисс Негри!

Я попросил мисс Пикфорд, которая является моей пациенткой, передать Вам это письмо, поскольку я не могу отдать его Вам лично, из рук в руки. Дело в том, что я уезжаю в свой загородный дом, чтобы прийти в себя после этой ужасной трагедии и невероятно напряженной работы в течение прошедшей недели. Я был с Руди до самого конца. Он оставался в сознании вплоть до последнего получаса жизни. Мы с ним планировали отправиться вместе на рыбалку, когда он выздоровеет, и вот когда я сидел у его ложа, он вдруг сказал: «Доктор, боюсь, что не смогу съездить с вами на рыбалку. Но мы же, вероятно, встретимся на том свете. Кто знает?»

И через несколько минут, до того как потерять сознание, он снова заговорил: «Пола… если она не приедет вовремя, передайте ей, что я думаю о ней…»

Он не смог закончить предложение, поскольку в этот момент уснул вечным сном.

Альберто получил трагическую новость о смерти брата, когда еще был на борту судна, на котором он вместе с семьей направлялся на родину, в Италию. Он оставил жену и сына в Неаполе, а сам вернулся на том же корабле в Нью-Йорк, где мы с ним и встретились. Мы упали друг другу в объятия и разрыдались. Я воскликнула: «Совсем недавно мы все были так счастливы… Куда все пропало, Альберто? Куда?»

Альберто хотел отвезти тело Руди в Италию, чтобы захоронить его там рядом с покойными родственниками, однако друзья из мира кино настаивали на том, чтобы он упокоился с миром в Голливуде. Они считали, что будет правильно пребывать ему после смерти там, где он жил и работал столько лет, где стал всемирно знаменит.

После мессы в римско-католической церкви Святого Малахия, так называемой Актерской церкви, мы отправились в наш печальный путь домой. В небольшой группе близких покойному людей были Альберто, мистер и миссис Джордж Алмэн, Джеймс Квёрк (редактор журнала «Фотоплей»[244] и закадычный друг Руди) и я.

Пола Негри на похоронах Рудольфа Валентино, 14 сентября 1926 года

Ни в Нью-Йорке, ни на обратном пути к западному побережью я не встречалась с представителями прессы и не принимала их у себя. Я вообще физически была не способна с кем-либо встречаться. По дороге в дневные часы я лишь ходила к гробу Руди, чтобы помолиться о его душе, а остальное время оставалась в своем купе, где меня обихаживала медсестра.

А вот моя киностудия, вечно желавшая использовать любые возможности для создания паблисити, привлечения внимания, направо и налево распространяла от моего имени какие-то заранее заготовленные тексты и даже некие заявления, якобы сделанные мною. Чтобы превратить их в более интересные материалы, многие журналисты использовали прием, к какому они прибегают и по сей день. Они писали свой текст в неопределенном ключе, лишь бы читателям показалось, что они сделаны на основании интервью, взятого у того, о ком был этот текст. Некоторые из таких статей бывали благосклонными, а иные резко недоброжелательными, как будто репортеры мстили мне за отказ встретиться с ними и дать интервью[245]. От вокзала в Пасадине маршрут траурного кортежа прошел мимо моего дома в Голливуде. Я поглядела на то самое место, где Руди остановился, когда прощался со мной — как оказалось, навсегда, — и еще раз подумала, до чего же верным оказалось то жуткое предчувствие, что охватило меня тогда.

После похорон я поехала в «Гнездо орла» — одна. Восхитительный дом, который Руди построил, чтобы он стал нашим раем, стоял передо мною холодным и безжизненным, а я бродила по его комнатам, будто привидение, не находящее успокоения…

Последние страшные несколько дней я перенесла, практически находясь в трансе, поскольку меня слишком ошеломило случившееся. Я никак не могла осознать, что же действительно произошло, но здесь, в «Гнезде орла», уже было невозможно избежать столкновения с реальностью. Из каждого уголка раздавался жалобный голос памяти, воссоздавая прошлое.

Я бросилась на постель и зарыдала, испытывая непередаваемые страдания…

Поздним вечером я услышала тихое скуление, оно раздавалось с пола рядом со мной. Я посмотрела вниз и увидела Кейбера, который уставился на меня с вполне довольным видом: он думал, что если я появилась, то и Руди вскоре вернется. Я попыталась забрать его к себе домой, но как только вывела его из дома, он вырвался и куда-то убежал. Сторож рассказал мне, что пес без конца носился по горам в поисках пропавшего хозяина, а в «Гнездо орла» приходил лишь за едой. Гораздо позже я узнала, что Кейбер умер от сокрушившей его разлуки с хозяином.

Ко мне приехал Мориц Стиллер, чтобы повидаться со мной. Этот добрый человек от всей души выражал мне свое сочувствие. У него самого в тот момент случилось самое ужасное несчастье всей его жизни — у них с Гарбо катастрофически разладились отношения, ведь она уже была на пороге невероятной славы как киноактриса. Он сказал мне мягко:

— Пола, нам нужно доснять наш фильм. Ты мне дай знать, пожалуйста, когда будешь вновь готова приступить к съемкам.

— Завтра же приду на съемочную площадку, — ответила я ему. — Не знаю, как мне быть… но, может, работа как-то меня отвлечет.

В первый день, когда возобновились съемки, снималась сцена, где я стою на главной площади, глядя на солдат, возвращавшихся с войны. Мне уже сказали, что мой возлюбленный погиб, однако среди тех, кто проходит мимо парадным маршем, я вдруг увидела его и бросилась к нему, чтобы обнять. Когда мои руки обняли главного героя, его лицо, как мне показалось, изменилось, обретя черты Руди…

Пола Негри в фильме «Отель „Империал“», 1927

«Отель „Империал“» был наконец завершен, но у меня не возникло привычного чувства удовлетворения, когда мы сняли последний эпизод. Этот фильм всегда напоминал мне как о самых счастливых моментах в моей жизни, так и о самых безрадостных, мрачных, когда я вся была само отчаяние. Мне были совершенно безразличны мнения критиков об этом фильме или его успех у зрителей. Странным образом, именно он оказался одной из лучших работ за всю мою карьеру. Его успех гарантировал мне еще больший почет и уважение в том мире, который, как я все сильнее убеждалась, был мне чужд.

Несколько месяцев я провела в полном одиночестве, погрузилась в изучение всевозможных вариантов оккультной мистики, тщетно пытаясь найти какое-либо объяснение смысла жизни и смерти. Я стала чаще посещать церковь: именно в тишине молельной всегда ощущала максимальную близость к нему, к Руди. И однажды, во время всенощной, я вдруг ощутила в себе силы, чтобы выбраться из своего уединения и вновь обратиться к мирскому существованию.

Я нисколько не сомневаюсь, что смерть Валентино однозначно стала событием, полностью изменившим течение всей моей жизни. Если бы у меня была возможность страдать тихо, уединенно, я, вероятно, сумела бы пережить обрушившееся на меня горе с большей гибкостью. Однако все вышло иначе. Прежде всего, я была ценной собственностью киностудии, а потому каждый мой вздох, каждая слеза должны были быть гиперболизированы, описаны во всех деталях, прокомментированы и затем протранслированы на потребу затаивших дыхание читателей газет, которые желали оплакивать смерть любимого героя через меня, но не вместе со мною. Мне была определена роль источника катарсиса для всех, кто когда-либо в часы одиночества предавался романтическим мечтам, связанным с Руди. Его смерть была невосполнимой утратой, но образовавшееся зияние все же старались как-то заполнить мною, чтобы мое участие означало наличие живого символа, как бы верховной жрицы культа Валентино. Когда я хотела вести себя иначе, чем мне было предназначено, на это реагировали так, словно этим я оскверняла храм, а посему меня следовало пожертвовать богам, соблюдая некий безумный акт вторичного очищения.

Как же мне следовало себя вести? Вплоть до сегодняшнего дня я не знаю ответа на этот вопрос. Что бы я ни делала, как бы ни поступала, это оскорбляло либо одних, либо других, а мне в ту пору не приходило на ум, что требовалось поступать согласно предварительно продуманной программе действий.

Я лишь реагировала на свое отчаяние единственным образом, на который была способна — естественно и спонтанно.

Первые несколько недель после смерти Руди все проявляли по отношению ко мне столько заботы и такта, что невозможно было и представить, что они когда-нибудь ополчатся на меня. Я ощущала неописуемую благодарность за такую доброту, которая в ту пору была для меня единственным просветом во мраке.

Я не могла и думать о том, чтобы вернуться в свой дом в Беверли-Хиллз, поэтому сняла жилье на побережье океана в Санта-Монике, где я могла побыть одна в те часы, когда не работала. Я больше всего на свете хотела остаться одной, побыть в тишине — это время мне требовалось для того, чтобы привести в порядок разбитые осколки собственной жизни, пытаясь вновь сложить их воедино, в каком-то порядке.

Также я хотела снова погрузиться в работу, ведь это давало мне стимул для дальнейшего существования. Я упросила студию Paramount перенести на более ранний срок дату начала съемок моего следующего фильма — «Колючая проволока». Прекрасный британский актер Клайв Брук[246] получил главную мужскую роль, у меня была главная женская роль, Эрих Поммер снова стал моим продюсером, а это гарантировало высочайший уровень всех элементов кинопроизводства. Принимая во внимание то, что я была в трауре, все мероприятия рекламного характера и всевозможные интервью были сведены к минимуму. Профессиональные журналисты и авторы постоянных колонок о мире кино вошли в мое положение, проявляя нужное внимание и тактичность. Они уважительно отнеслись к моему горю, поэтому не просили ни о каком одолжении, не просили делать для них исключение. К сожалению, были и другие, кто не обращал внимания на мои чувства.

В Голливуде всегда существовала определенная группа пишущей братии, которые, работая без договоров, питались, подобно стервятникам, обрывками ложных сведений, чем не решился бы воспользоваться ни один профессиональный журналист. Они лишь гнались за быстрым заработком, а потому раздували всякие мелочи в грандиозные «откровения», продавая их тому, кто больше заплатит, не обращая никакого внимания на правду и даже презирая имевшиеся законы о злословии и клевете. Ни киностудия, ни я сама не выпускали достаточного количества авторизованных историй, какие удовлетворяли бы все большее и притом болезненное любопытство читателей всех этих ежемесячников и еженедельников. Тут-то и появлялись упомянутые выше «акулы пера», заполнявшие недостаток реальных новостей целыми сериями историй, которые не имели никакого отношения к настоящим событиям. Они с особым восторгом разукрашивали свои лживые россказни небольшими добавками от редактора и обвиняли меня, например, в следующем:

«Сыграла одну из самых грандиозных ролей всей своей карьеры…»

«Счастливая страдалица, упивающаяся мазохистской радостью…»

Разумеется, настоящие журналисты, профессионалы своего дела, негодовали. Многие из них, такие как Херберт Хау[247], Луэлла Парсонс и Джеймс Квёрк, встали на мою защиту. Они считали, что каждый раз, когда свободой прессы столь отвратительно злоупотребляют различные бесчестные непрофессионалы, это бросает тень и на их работу. Ниже всех в своем желтом журнализме пал некий писака, с кем я ни разу не встречалась. В одном ежемесячном журнале, который специализировался на скандальных материалах, он опубликовал такое:

Фотографов пригласили в помещение, и после того, как эта актриса долго рыдала, так что вся ее грудь трепетала от страданий, она вспомнила о своих обязанностях хозяйки, принимающей гостей, а потому открыла ящик с виски.

Через несколько дней репортерам довелось кое-что узнать об усердном времяпрепровождении мисс Негри в похоронном поезде. Дама, вся в черном, неутомимо возникала на задней площадке последнего вагона в различных пунктах маршрута. Как говорят, когда локомотив остановился в четыре утра в Альбукерке, чтобы набрать воды, она поднялась с постели и, спотыкаясь и пошатываясь, двинулась на заднюю площадку.

Джимми Квёрк возмутился особенно сильно, сочтя эту статью апофеозом непристойности, потому что он сам был не только единственным представителем прессы во время этого трагического переезда через всю страну, но и единственным журналистом, кто мог искренне и честно назвать себя личным другом Руди, кому тот доверял многие свои тайны. Когда я отказалась последовать его настоятельным советам подать в суд за публикацию подобной оскорбительной, клеветнической статьи, он опубликовал в своем журнале «Фото-плей», который в то время был особенно влиятельным, редакционную статью такого содержания:

РУДОЛЬФ ВАЛЕНТИНО ПОКИНУЛ НАС, и среди всевозможных возгласов и бурного проявления чувств послышались рыдания, рожденные истинным горем, а у многих из нас глаза, омытые слезами, свидетельствовали о переживаемой невероятной печали.

Между тем, когда потрясенный мир обратил свои взоры на дорогого для него покойника, кое-какие бесчувственные личности поторопились сосредоточить внимание на некоторых определенных моментах, лишь бы покрасоваться перед публикой. Эти шарлатаны и охотники за сиюминутной славой получили, таким образом, возможность сделать свои имена заметными, так что исполненные печали глаза, искавшие лишь возможности попрощаться с покойным, стали свидетелями различных кульбитов этих паяцев.

Впрочем, порой такое случается, но здесь нас возмущает то, что газеты исполнились скепсисом по отношению ко всем скорбящим, хотя лицемерно скорбели лишь отдельные личности, и потому в них появились мелочные и жестокие намеки именно в отношении того человека, кто, вне всякого сомнения, сегодня отчаянно страдает от случившейся утраты больше, чем кто-либо еще.

Эта юная женщина, одинокая, исполненная скорби, только что потеряла того, кого любила, притом любила со всей силой чувств, доступной великим деятелям искусства. Ее страдания исполнены особой горечи, что возникает, когда мечты о будущем оказываются сокрушены и счастье становится несбыточным.

Пола Негри одарила нас некоторыми из наилучших творений искусства кино. Мы знаем ее как темпераментную актрису, исполненную сильных страстей — она суть ураган эмоций. И в своем проявлении горя она была искренной, измученной, убитой горем, истерзанной и безутешной. Для нас достаточно знать, что Руди прошептал имя Полы, навсегда закрывая свои глаза и уходя в вечное одиночество Смерти. И сегодня он не может защитить ее…

Большинство друзей из мира кино остались мне верны и поддерживали меня в этот трудный период, а люди жестокие, кто прилагал особые усилия, чтобы уязвить и оскорбить меня либо в печати, либо распространяя слухи, их было немного.

Лишь гораздо позже их отвратительные словоизлияния оказали на меня ужасное воздействие. В период сразу после смерти Руди отношение большинства людей было сочувственное и милосердное.

Широкая публика, кинозрители проявляли невероятную преданность по отношению ко мне. Количество писем, которые я получала от поклонников, удвоилось, причем некоторые из моих фанатов даже советовали мне уйти в монастырь, в знак верности памяти Руди. Впрочем, хотя подавляющее большинство писем были написаны с самыми теплыми чувствами и искренними выражениями сочувствия и соболезнования, все же некоторые из них носили странный характер. Например, некая группа молодых дам стали распространять петицию, требуя, чтобы я купила «Гнездо орла» вместе со всем имуществом Руди и создала там музей Валентино. Другая дама-медиум настаивала на том, что я должна арендовать «Голливуд-боул», дабы она могла устроить там массовый спиритический сеанс и войти в контакт с моим возлюбленным в потустороннем мире. Также я получила предложения от нескольких мужчин, утверждавших, что дух Руди вошел в их тела после смерти и теперь ожидал единения со мною.

В конечном итоге весь интерес, обращенный на меня, как эксцентричный, причудливый, гротескный, так и нормальный, общечеловеческий, привел к тому, что «Отель „Империал“» по всей стране давал рекордные кассовые сборы в кинотеатрах. Этот фильм стал одним из самых результативных в финансовом отношении среди всех, какие когда-либо выпускала кинокомпания Paramount.

Афиша фильма «Отель „Империал“», режиссер Мориц Стиллер, 1927

Радость руководителей была практически беспредельной. Я особенно стала гордиться этой работой после встречи с Максом Рейнхардтом, мы встретились впервые с той поры, когда я работала в Берлине. Он приехал в Лос-Анджелес сразу после триумфальной премьеры своей постановки «Чуда»[248]. На первый взгляд могло показаться, что он сильно изменился, все его черты погрузнели, что говорило о наступлении зрелого возраста, со всеми его утратами[249]. Однако при ближайшем общении выяснилось, что его глаз по-прежнему отличался зоркостью, а спокойный оптимистичный тон голоса, общая теплота высказываний оставались такими же, как и прежде, когда я только познакомилась с ним. При нашей встрече на этот раз он вел себя весьма экспансивно, поздравлял меня с успешной работой, а себя с тем, как все это предсказал, что заложенные во мне возможности способны выразиться в блистательной актерской карьере.

Рейнхардт путешествовал вместе со своим американским импресарио Моррисом Гестом[250], и я пригласила их обоих на закрытый показ «Отеля „Империал“». Мориц Стиллер также был с нами в просмотровом зале, и когда фильм закончился, Рейнхардт, ласково обняв его, сказал:

— Я бы отдал полжизни, чтобы суметь сделать фильм, подобный этому — и как продюсер, и как режиссер.

Стиллер ответил ему со своей всегдашней скромностью:

— Благодарю вас, но если бы не Пола, я не смог бы сделать его таким, какой он получился. Изо дня в день она работала над ним, вопреки невероятному, почти невыносимому страданию. Она вдохновляла всех нас.

Я могла бы вернуть этот комплимент, сказав то же самое про него. Ведь к концу съемочного процесса его сердце оказалось окончательно разбито: Грета Гарбо отдала свои чувства Джону Гилберту, а события последующих месяцев оказались для него и вовсе катастрофическими. Внутренняя политика киностудии и связанные с этим обстоятельства создали такую обстановку, что его сняли со съемок «Соблазнительницы», второго фильма, в котором Гарбо снималась в Америке. Правда, до того, как его уволили, Стиллер уже сделал с нею бо́льшую часть ее эпизодов и тем самым гарантировал ей восхождение в ранг суперзвезды после выхода этой кинокартины. Надо сказать, что в этот период времени, столь трагичный для нас обоих, мы часто виделись, зная, что способны понимать чувства другого и дать некоторое утешение.

После успеха нашего фильма Стиллер был все еще нарасхват в Голливуде, однако горечь от любовного разочарования была так велика, что он хотел лишь одного — вернуться в родную Швецию и попытаться забыть все пережитое. Вскоре после своего возвращения Стиллер умер, вполне возможно потому, что не хотел дольше жить на этом свете.

Я попыталась уговорить Рейнхардта остаться в Голливуде и начать снимать кино, так как была убеждена, что в компании Paramount с восторгом поручили бы ему стать режиссером моего следующего фильма, однако он все же посвятил свою жизнь театру, поэтому не уступил соблазну поработать в Голливуде до самого 1934 года.

Всегда находятся люди, которые стараются даже отчаяние и горе как-то использовать к своей выгоде, так сказать, устроить карнавал на кладбище, эксплуатировать трагедию. В первые же месяцы после смерти Руди эти жестокие хищники пера взяли на прицел его брата. Альберто остался в Голливуде, чтобы урегулировать вопросы, связанные с имуществом Руди, поскольку начались все те классические сложности, когда собственность принадлежала человеку, который ушел в мир иной неожиданно, а значит, не имел времени привести в порядок свои дела.

Мы с Альберто оказались совершенно одинокими, так что в результате стали полагаться друг на друга, обращаясь за помощью. Именно он первым посоветовал мне начать новую жизнь, снова выходить на люди, с кем-то встречаться, заводить новых друзей. Возможно потому, что мы оба испытывали невероятное, огромное чувство утраты, это позволило ему из сострадания высказывать простые истины, что никто больше мне не говорил: «Руди был моим братом, и я любил его. Но твоя жизнь не должна закончиться с его смертью. У тебя еще столько всего случится. Будь счастлива. Радуйся жизни. Руди ведь и сам хотел бы, чтобы было так, а не иначе». Желая завершить эту тему, я пообещала, что именно так и поступлю, хотя сама все еще не была готова к этому. Мое горе все еще было слишком велико, оно постоянно жило во мне.

Как-то раз он, человек кроткий и рассудительный, ворвался ко мне в дом в состоянии крайнего возбуждения.

— Пола! — ликующим голосом воскликнул он. — Я буду кинозвездой!

В полном изумлении я уставилась на него. Альберто был приятный, умный, видный мужчина, однако совершенно лишенный тех качеств, какие привели бы его к успеху на экране…

— Присядь-ка, дорогой, и расскажи, в чем дело.

Он принялся сбивчиво рассказывать про каких-то агентов, которые сразу после похорон брата принялись неотступно увещевать его. Я кое-что слышала про этих господ. Такие субъекты с дурной репутацией, типичные пройдохи, вечно замышляют прожекты, которые обязательно сводятся к одному и тому же: как бы поскорее и без усилий сорвать куш пожирнее, притом не самым честным путем. Но Альберто закончил свой рассказ такими словами:

— И вот они убедили меня, что я смогу в кино заполнить то место, которое осталось вакантным после смерти Руди.

— Что-что ты сможешь?

Альберто был бизнесменом, старше Руди годами, и, кроме того, не имел ни малейших следов артистичности ни во внешности, ни в характере. Он поспешно пояснил:

— Я знаю, что́ ты хочешь сказать. Что у меня нет опыта. Что я не такой красавец, как Руди. Но они говорят, что все это можно поправить…

Я постаралась как можно мягче высказать свое мнение:

— Пожалуйста, Альберто, даже не пытайся ничего этого делать. Для тебя слишком поздно начинать карьеру в кино. Почему бы не оставить фамилию Валентино такой, какой она есть сейчас — прекрасным воспоминанием для всех, кто его обожал?

— Но я и не собираюсь разрушать память о нем. Наоборот.

Я собираюсь помочь всем ее увековечить!

Я бессильно пожала плечами и не знала, что бы еще сказать, не обижая его, ведь ему это показалось бы очень жестоким.

Я пробормотала:

— Ты вправду считаешь, что это возможно?

— Как же ты не понимаешь! Всего-то и нужно изменить форму носа с помощью пластического хирурга, а дальше требуется только правильно выставить свет и сделать нужный грим — так это несложно…

Жизненный опыт научил меня, что не имеет смысла упорствовать, настаивая на своем мнении. Я видела на своем веку немало тех, кто был абсолютно убежден в том же самом, что для завоевания мира требуется лишь пройти кинопробы. Положить конец подобным дурацким фантазиям могло только исключительно безжалостное, беспристрастное решение специалистов киноиндустрии.

Сила наивной уверенности Альберто в своем великом будущем в качестве киноартиста была столь велика, что отныне ничто не могло уберечь его от неизбежного, ужасного разочарования. Он ушел от меня, ни на йоту не усомнившись в своей правоте, несмотря на все, что я ему говорила. После этого он не появлялся у меня больше недели, и я, забеспокоившись, что с ним могло случиться, стала расспрашивать всех про него и узнала, что он все же исполнил свое намерение — сделал пластическую операцию носа…

Я не виделась с ним, пока не удалили бинты. Операция мало изменила форму его носа, и еще меньше удалось улучшить внешность Альберто. Он был страшно расстроен результатами кинопроб, которые были сделаны еще до операции, так как они оказались именно такими, как я и предполагала — катастрофически плохими. Впав в отчаяние, Альберто спрашивал меня:

— Что же мне теперь делать? Я потратил на эту операцию все деньги, до последнего пенни, и ничего не получилось! Niente! Che pazzo![251] Возвращаться в Италию не хочу: там у власти фашисты. Лучше я перевезу свою семью сюда.

Я постаралась высказаться более или менее оптимистично насчет его будущего, чтобы вселить в него надежду:

— С твоим образованием да с твоим опытом мы наверняка найдем тебе здесь работу, может, в банке или на какой-нибудь киностудии, в бухгалтерии.

— А до тех пор на что мне жить?

— Я помогу тебе.

— А вдруг я не смогу вернуть тебе эти деньги?

— Давай разберемся с этим после того, как будут урегулированы все вопросы с наследством.

— Как же, наследство… — горько буркнул он. — Когда будут погашены все долги, от него ничего не останется.

— В таком случае тебе не придется отдавать мне долг. По той сумме, что я тебе дам, не будет никаких обязательств. Эти деньги как бы принадлежат Руди.

Дело было в том, что моя секретарша обнаружила долговую расписку Руди на сумму в пятнадцать тысяч долларов, и мои юристы настаивали, чтобы я подала иск о возвращении этой суммы в ходе оформления наследства, однако я противилась этому. Я же не давала эти деньги в долг, вот и не хотела возврата этой суммы, ни в каком виде. Однако трудное положение, в каком оказался Альберто, заставило меня последовать совету юристов, чтобы затем передать ему эту сумму. Имущество, оставшееся после смерти Руди, находилось в таком юридическом беспорядке, что мое решение стало единственной возможностью для Альберто получить хотя бы немногое в качестве наследства. У этой истории был счастливый конец. Полученная сумма позволила Альберто вызвать семью в Америку, и все они смогли просуществовать на нее до тех пор, пока он не нашел место бухгалтера на киностудии Fox. С того времени они все счастливо жили в Калифорнии. Альберто в конце концов стал главным бухгалтером киностудии, а его сын Жан смог получить нужное образование, подготовку и стал работать в кино в качестве инженера-звукотехника.

В феврале 1927 года я жила в арендованном доме у океанского пляжа в Санта-Монике. Пустынность огромного пляжа была мне по душе, и я бродила далеко-далеко по берегу, растворяясь в этом огромном пространстве, где лишь слышались печальные крики чаек и встречались разве что маленькие птички — кулики-песчаники, которые восторженно бросались в сторону наступавшего прилива и тут же убегали прочь, будто испугавшись его. Я жила по солнечному времени: вставала с восходом солнца и ложилась спать, когда последний свет уходящего дня умирал, исчезая в небе.

Меня мало кто навещал, так как в ту пору надо было довольно долго трястись из Голливуда до Санта-Моники. Однажды в воскресенье, уже после полудня, я лежала на своем шезлонге на веранде, пребывая в том полубессознательном состоянии, когда сна еще нет, но он вот-вот настигнет тебя. Вдруг меня пробудил чей-то голос: человек этот направлялся к дому со стороны пляжа. Когда я, наконец, повернулась в ту сторону, то увидела Давида Мдивани, он всходил по ступенькам к ограждению веранды. Позади него шел высокий, темноволосый, красивый мужчина, отличавшийся замечательным, крепким телосложением.

Пола Негри в Санта-Монике, 1927

— Привет, Пола, — поздоровался Давид. — Надеюсь, ты не против… Я приехал сюда с братом, это Серж. Хорошо бы ты позволила нам переодеться у тебя, чтобы мы могли поплавать в океане на твоем пляже.

— Пожалуйста, — сказала я, махнув рукой в дальнюю сторону террасы. — Раздевалка в том конце, дальше. Думаю, вы там найдете все что нужно.

— Вот спасибо, — сказал он, и они двинулись в ту сторону.

— А как Мэй? — поинтересовалась я.

— Отправилась на восточное побережье, у нее турне с выходом на публику перед фильмом, — небрежно бросил он, и они тут же исчезли из моего поля зрения.

Я вспомнила, что́ мне показалось странным: они ведь не прислали мне ни слова соболезнования, когда умер Руди, но я решила, что на это не стоит обращать внимания. Их было немало, так называемых близких друзей, которые повели себя точно так же. Пока Руди был жив, они всячески старались показываться на людях в его обществе или приглашать его на свои вечеринки. А когда он умер, можно было подумать, глядя на них, будто его никогда и на свете не было… Прошло какое-то время, и я увидела, как братья Мдивани вышли из воды, отряхнулись, как здоровые, резвые, игривые животные, и начали, хохоча, кататься по песку, изображая борцовскую схватку, прямо два античных героя. Оба были такие юные, такие по-мальчишески задорные. Если не знать историю их жизни, можно было подумать, что у них вообще в этом мире нет и никогда не было никаких забот.

Хотя оба были великолепно развиты и физически привлекательны, все же нельзя было найти два столь непохожих мужских типа. Серж был смуглый, латинского типа, а Давид — светлокожий, нордической внешности. У Давида была более классическая красота, но его старший брат выглядел мужественнее. Они прибежали через весь жаркий, выбеленный солнцем пляж прямо к террасе. Давид крикнул:

— Как насчет ланча? А то я помираю с голоду!

Конечно, я знала его еще в ту пору, когда он был вечно голоден и мало зарабатывал, поэтому не слишком удивилась, что он напрашивается на ланч, но все же хотелось думать, что его женитьба на Мэй способствовала некоторому улучшению его финансового положения. Я ответила:

— Сейчас попрошу накрыть еще два прибора на стол.

— Да нет, что ты, — гнул он свою линию, — мы с Сержем сами все приготовим. На улице. У тебя есть мангал?

Они, оказывается, привезли с собой все, что требовалось для приготовления традиционного грузинского шашлыка, а кроме того, вино, сыр и фрукты, и устроили прекрасный пикник в саду. Мы говорили по-русски, и в первый раз за много месяцев я смогла засмеяться. Было такое ощущение, будто я перенеслась куда-то в другое место и оказалась там в более счастливое время. Что ж, немало было написано про всепроникающий, роковой шарм, присущий всем членам семейства Мдивани, это действительно так, что бы ни говорили о них, о каждом в отдельности.

Их приезды по воскресеньям стали регулярными, и уже довольно скоро я поймала себя на том, что очень жду их появления. Альберто тоже часто бывал при этом, и братья Мдивани всегда доброжелательно относились к нему, приглашая участвовать во всех своих спортивных играх и на пляже, и в воде, отвлекая его мысли от всех проблем, какие появились после смерти Руди, и вообще помогая ему ощутить счастье жизни. Мы были в восторге от этих добродушных, приятных молодых людей, которые, не прилагая никаких особых усилий, ненавязчиво сумели отвлечь наши мысли от недавно пережитой трагедии.

Когда Мэй вернулась с восточного побережья, я была уверена, что это положит конец их визитам, и даже несколько расстроилась от мысли: я снова буду проводить время совсем одна. Тогда начались трудные съемки новой кинокартины «Колючая проволока»[252], и оказалось, что я стала нуждаться в непринужденной атмосфере, какую создавали братья Мдивани. Мое предположение оказалось верным в отношении Давида, но Серж по-прежнему приезжал в гости. Хотя я не осознавала этого, но он способствовал возрождению моего чувства сообразности и даже чувства юмора.

Постепенно я стала способна строить какие-то планы на будущее и даже увериться в том, что меня ожидают в дальнейшем какие-то удовольствия. Мир фантазий кинозвезды помог мне сохранить себя в бездонных глубинах огромного чувства утраты. А веселый нрав Сержа, космополитичный, с оттенком фатальности, способствовал тому, что я перестала жить этим чувством, поскольку благодаря ему я вспомнила беззаботную иронию, с какой европейцы относились к катастрофическим переменам в своей жизни, подобным случившимся у нас с Альберто, которые так часто обрушивались на семейство Мдивани в прошлом. Такое европейское восприятие рока как неотъемлемой части комедии под названием «жизнь» образовало для нас известную точку соприкосновения. Это не была ни романтическая влюбленность, ни тем более физическая страсть. Это попросту действовало умиротворяюще.

После завершения съемок «Колючей проволоки» мне полагался отпуск на три месяца, и я планировала провести его вместе с мамой, в замке во Франции. Я не приезжала туда с того времени, когда купила его, казалось, будто это было миллион лет назад. Серж очень огорчился, когда я рассказала о своей предстоящей поездке. Он недовольно сказал:

— Вообще не понимаю, зачем тебе уезжать.

— У меня там есть дела, кое-что нужно уладить. Кроме того, я хотела бы повидаться с мамой, — примирительно ответила я. — Я же не навсегда уезжаю. Через два месяца вернусь.

— Пола, мне нужно кое-что тебе сказать…

Было ясно, что он собрался объясниться мне в любви.

— Серж, дорогой, мы с тобой очень хорошие друзья. Я обожаю твое общество. Не говори такого, что испортило бы наши отношения и мне пришлось бы просить тебя оставить меня одну.

За несколько дней до моего отъезда я с удивлением обнаружила, что Голливуд, оказывается, внимательно и с большим интересом наблюдает за нашими платоническими встречами, но, что было еще хуже, все совершенно неверно интерпретировали наши отношения. Ко мне в гости вдруг заявилась влиятельная журналистка Луэлла Парсонс, которая вела колонку светских новостей, якобы «просто так», «просто» пожелать мне счастливого пути. Однако она между прочим задала вопрос, который и выявил истинную причину ее приезда:

— Перед отъездом вы не хотели бы рассказать мне что-нибудь, что может заинтересовать моих читателей?

Я лишь пожала плечами:

— Даже не знаю. Ничего нового.

— А насчет Сержа Мдивани?

Я с изумлением уставилась на нее:

— А что насчет него?

— Мои источники говорят, что у вас большая любовь.

— С Сержем? — я расхохоталась. — Да что вы! Никогда! Мы очень хорошие друзья. В нашем случае так оно и есть. Оба молодых человека из семьи Мдивани — мои друзья. Я не думаю о Серже больше, чем о Давиде. Только прошу вас, не публикуйте мои последние слова. Вы же знаете, какая Мэй ревнивая. Она будет вся кипеть от негодования. Ну, правда, Луэлла, совершенно серьезно: я нисколько не влюблена.

Но она смотрела на меня весьма скептически. Я повторила свои уверения, что слухи, дошедшие до нее, были совершенно неверными.

Серж отвез меня на вокзал, и я с облегчением отметила, что он более не казался расстроенным моим отъездом. В Чикаго мой вагон прицепляли к поезду под названием «Двадцатый век», и, когда состав еще находился в депо, вдруг раздался стук в дверь моего купе.

— Войдите, — пригласила я.

К моему изумлению, в коридоре стоял… Серж. Он поклонился, вошел в купе и подарил мне красивую бутоньерку из орхидей. Некоторое время я приходила в себя от неожиданности, а потом воскликнула:

— Откуда ты взялся?

— Ты знаешь, мне невероятно повезло, — ответил он, очень стараясь, чтобы его слова прозвучали максимально убедительно. — Едва твой поезд отошел от перрона, как я получил телеграмму, что мне нужно срочно ехать в Нью-Йорк, по делам. В общем, успел-таки попасть на следующий, второй состав.

— И даже не заехал к себе, чтобы собрать вещи? — недоверчиво спросила я.

— А-а, нет, — решительно сказал он. — Я ожидал, что так может случиться, поэтому сложил вещи заранее, чтобы быть готовым уехать в любой момент. Это ведь очень срочное дело.

— О, очень срочное, — кивнула я, несколько развеселившись. — Нуну, надо же!

— Мне теперь пора идти в свой вагон. Давай поужинаем вместе в первый же вечер в Нью-Йорке.

Я согласилась, подумав, что ведь ничего особенного в этом нет, а в полночь я все равно отплываю из Нью-Йорка на «Мавритании». Серж удалился, оставив меня в хорошем настроении. Естественно, я не поверила его словам, однако все же было исключительно приятно, что красивый молодой человек отправился следом за мною через всю страну, чтобы пригласить на ужин… Серж вдруг почему-то показался мне более привлекательным, чем прежде. Его невозмутимость, вкрадчивая легкость, с какой он мог контролировать ситуацию, его умение правдоподобно представить явную ложь — да, любая одинокая, несчастная женщина легко способна принять подобное за что-то особенное, обмануться, решив, что все это — качества сильного, взрослого мужчины.

Несмотря на все мои размышления о том, каков Серж на самом деле, несмотря на удовольствие, какое мне приносило его экстравагантное ухаживание, я не испытывала к нему никакого влечения. В тот вечер в Нью-Йорке, когда он вдруг принялся со всем жаром убеждать меня, что мои чувства могли бы усилиться настолько, чтобы стать страстными, я совершенно определенно отвергла эту идею. Помимо отвращения к неприглядным аспектам минутной интрижки между поездом и пароходом, я просто не испытывала никакого сексуального любопытства в отношении Сержа, и этим, разумеется, оказалась среди меньшинства женщин нашей планеты. Ведь если мужчины рода Мдивани и стимулировали что-то в женских особях рода человеческого, так это повышенное, даже чрезмерное желание интимного общения.

Я попросила Сержа не провожать меня при посадке на лайнер, так как о моей поездке в Европу киностудия Paramount информировала прессу, поэтому на борту меня должна была ожидать обычная толпа репортеров и фотографов. Присутствие Сержа только усилило бы слухи и сплетни, но именно этого я хотела избежать.

Наутро я задремала, сидя на верхней палубе в шезлонге с каким-то романом, и вдруг меня вырвал из полусна знакомый бодрый голос, раздавшийся из соседнего шезлонга:

— Доброе утро, Пола. Надеюсь, ты хорошо спала.

Это был снова он — Серж, уютно устроившись в своем шезлонге, грелся на солнышке, и только уголки рта топорщились в улыбке чеширского кота… Посмотрев в его сторону, я увидела, что карточка с его именем и фамилией вставлена в специальную щель, чтобы на время плавания зарезервировать шезлонг за ним. Я спросила саркастически:

— Что за неожиданные совпадения вдруг привели тебя на борт этого корабля?

Он покачал головой, будто сам считал случившееся совершенно невероятным, и значительно ответил:

— Ты просто не поверишь…

— Ну, кто бы сомневался? — кивнула я. — Все равно — расскажи.

— Полная загадка… Только мы попрощались, как я получаю телеграмму от отца с просьбой немедленно прибыть в Париж. Твой пароход отходил первым, и я помчался на пирс. Ну, повезло, конечно: я чудом смог купить билет на этот рейс.

— И все документы удалось мгновенно оформить, вот это да! — я не смогла не рассмеяться. — Ох, Серж, вот уж в самом деле чудо так чудо!

Впрочем, как оказалось, меня весьма порадовало, что он стал моим спутником на этом рейсе. Серж был очарователен, проявлял ко мне всевозможные знаки внимания и пользовался большой популярностью у остальных пассажиров. Дело было еще в том, что из-за своего положения всемирно известной кинозвезды я не раз попадала в неприятные ситуации, когда кто-нибудь желал познакомиться и даже подружиться со мною ради возможности использовать мое положение в обществе. Поэтому мне ничуть не хотелось завязывать приятельские отношения с незнакомыми людьми. Присутствие Сержа автоматически решало для меня подобные проблемы, ведь он легко отваживал всех, кто желал познакомиться. Казалось, его главной целью было дать мне возможность по-настоящему радоваться жизни. В самом деле, ну разве можно представить себе более замечательного кавалера?!

В последний вечер на борту лайнера мы стояли у релинга на шлюпочной палубе, вглядываясь во тьму и пытаясь разглядеть, когда появится неясный силуэт английского берега. Для меня этот миг всегда был волшебным, поскольку означал окончание сладостного существования будто между небом и землей, все дни во время переезда с одного континента на другой, из одного мира в другой, в совершенно иной образ жизни.

Серж оставил легкий, шутливый тон, каким отличались все наши беседы во время путешествия через океан. Он серьезно произнес:

— Пола, я твердо намерен на тебе жениться.

Я покачала головой и слегка потрепала его по щеке:

— Увы, Серж… Ты — очаровательный мужчина, но это абсолютно исключено.

— Понимаю. Ты еще не готова услышать меня. Но ты для меня — единственная женщина на свете.

— Я к тебе очень хорошо отношусь. Но я не люблю тебя… в определенном смысле, сам понимаешь…

— Если б ты только попробовала… Нельзя же вечно любить призрак…

Я ответила ему резким тоном:

— Эта память о прошлом никак не связана с тем, что я не испытываю к тебе любви. А теперь прошу извинить меня: мне надо кое-что упаковать.

И я быстрыми шагами удалилась.

Наутро, перед самой высадкой на берег, он пришел ко мне и просил простить его, обещал, что больше никогда не заговорит на эту тему. Казалось, Серж настолько искренне сожалел о случившемся накануне, что я, смягчившись, сказала: «Давай забудем об этом, не нужно, чтобы это омрачило нашу дружбу». Я понимала, что он не прекратит свои ухаживания, однако посчитала, что к тому моменту, когда он вновь отважится заговорить о женитьбе, я наверняка буду недосягаема для него, живя у себя в замке.

Серж использовал мое имя, а также влияние своего отца (тот в Париже имел статус грузинского консула), чтобы поскорее провести меня через таможню, а затем в ожидавший его автомобиль еще до того, как репортеры, собравшиеся, чтобы приветствовать прибывших на пароходе знаменитостей и важных особ, успели задать свои вопросы. Он объяснил это так:

— Я заранее послал телеграмму с просьбой прислать автомобиль. Гораздо приятнее ехать в Париж на авто, чем в этом ужасном поезде, который везет всех пассажиров.

Я вновь была тронута его заботливостью, однако тут же вспомнила:

— А моя мама? — воскликнула я. — Она ведь встречает меня на вокзале!

— Все в порядке. Я уже послал ей сообщение, чтобы она ехала прямиком в твой отель Plaza Athénée[253].

Подумать только: как замечательно он все продумал и учел, что мне нужно для спокойствия. «Надо же, какой славный, — вертелось у меня в голове. — Если бы я его любила, моя жизнь была бы такой легкой…»

По приезде в отель оказалось, что и здесь все было организовано, чтобы ко мне не пробились газетчики, толпившиеся на тротуаре перед входом в гостиницу: элитная гвардия, состоявшая из всех членов семейства Мдивани, окружив меня со всех сторон, быстро провела через вестибюль в мои апартаменты.

Лишь когда за нами закрылись двери номера, я смогла понять, кто же из семейства Мдивани окружал меня. Это были молодой красавец Алекс, приехавший прямиком из Кембриджа[254], причем, по-видимому, не для чего-либо еще, а лишь с целью познакомиться со мною; изящная, милая Руся, которая принялась со всей экспансивностью обнимать меня, уже возвещая о связывающих нас узах дружбы до гробовой доски; и весьма царственная на вид Нина, в то время жена видного международного юриста, впоследствии ставшая женой сына Артура Конан Дойла.

Но наибольшее внимание обращал на себя их отец, старый князь Мдивани[255]. Этот бывший флигель-адъютант русского царя не утратил ни грамма своего невероятного достоинства, несмотря на то что к этому времени уже потерял все свое огромное состояние. Он смог сохранить некое подобие высокого общественного положения в качестве консула Грузии, страны, существовавшей лишь на бумаге. В 1921 году грузинское правительство, оказавшееся в эмиграции, в Париже, провозгласило независимость своей страны от России. Поскольку в самой Грузии все еще имелось множество контрреволюционных элементов, Советское правительство решило, что наилучший выход из положения — сохранить видимость определенной свободы, однако до середины 1930-х годов постепенно усиливало экономическое давление на эту маленькую страну, пока Сталин (кто сам был грузином) не объявил об ее аннексии и тем самым ликвидировал даже фиктивное подобие свободы[256].

Завораживающее очарование, исходившее от членов семьи Мдивани, было столь сильным, что я в первый момент даже не обратила внимания на две фигуры, с удрученным видом молча сидевшие в сторонке. Я бросилась к ним, желая обнять их обоих, и радостно воскликнула: «Мама! Казимир!»

Но Гулевич и мама отреагировали на это весьма прохладно. Мама, не говоря ни слова, неторопливо подала мне парижские газеты. В каждой из них на первой странице гвоздем номера была статья Луэллы Парсонс из ее колонки новостей Голливуда. Я медленно осела, прочитав… о своей помолвке с князем Сержем Мдивани и о нашем романтическом путешествии в Париж. Судя по дате, заметка Луэллы появилась на следующее утро после отплытия «Мавритании». В полном изумлении я взглянула на Сержа, в надежде, что он как-то объяснит все это, но он лишь стоял и улыбался, правда смущенно…

— Ты… ты что?.. Ты знал об этом и ничего мне не сказал?!

— Да просто не хотел тебя огорчать. Ты же знаешь, какие они, эти журналисты. Напечатают что угодно…

Я холодно возразила:

— Они напечатают что угодно, но напечатают то, что им сообщат. Кто же дал Луэлле этот материал, Серж?

Тут вмешался старый князь, учтивым тоном проворковав:

— Ну же, дети мои. К чему ссориться влюбленным?

Серж нервно взглянул на своих родственников, потом на меня, потом опять на них. Я не успела и слова сказать, как все окружили меня, осыпая поздравлениями, не давая ни опомниться, ни даже двинуться с места. Я беспомощно взглянула на своего старого защитника Гулевича, который крикнул:

— Стойте, подождите! Дайте ей время подумать!

Серж повернулся к отцу и сказал со значением:

— В коридоре ждут репортеры.

Глава семьи растерянно поглядел на сына, как будто не понимая, что нужно сделать. Серж еще с большим нажимом произнес:

— Объявление, папа!

Тут отец, сообразив, что от него требуется, воскликнул:

— Теперь у нас пресс-конференция!

Тут же двойные двери были распахнуты в коридор, где толпились нетерпеливые репортеры, и он обратился к ним со словами:

— Господа, мы делаем торжественное объявление.

Руся обнимала и целовала меня. Нина сидела рядом со мною, крепко обнимая меня за плечи. Алекс обожающими глазами взирал на нас. Серж доминировал над всеми, и на его лице господствовало величавое, победное выражение. Все они квохтали и стрекотали без умолку, так что мне не удавалось даже слова вставить. Гулевич, сокрушенно покачав головой, закрыл лицо руками. Старый князь, перекрыв общий гомон, который мигом стих, провозгласил:

— Мадам Халупец и я с радостью и гордостью объявляем о помолвке ее дочери, Полы Негри, и моего сына, князя Сержа Мдивани.

Посыпался град вопросов, однако Серж заставил всех смолкнуть, громогласно возвестив:

— Через несколько дней будет объявлено о назначенной дате свадьбы.

В ответ на новый шквал вопросов Серж угрожающе взмахнул руками:

— Это всё!

Старый генерал любезно добавил:

— Дети устали от долгого путешествия. Обе семьи сейчас отметят объявленное событие.

Серж тут же спешно выставил репортеров в коридор и повернул ключ в замке. Невероятный красавец Алекс, по-братски улыбнувшись мне, весь лучась, само собой разумеющимся тоном спросил:

— А теперь пора выпить шампанского, правда? Тут в Plaza Athénée делают восхитительные бутербродики-канапé с черной икрой. Давайте их закажем. С вашего разрешения, разумеется…

— Ну да, и за ее счет… — буркнул Гулевич.

Алекс энергичным шагом подскочил к телефону и мигом сделал заказ:

— Четыре бутылки шампанского. Dom P é rignon, разумеется.

И черной икры. — На мгновение его лицо омрачилось гримасой раздражения. — Нет-нет. Ни в коем случае не паюсной. Зернистой!

Серж поцеловал меня в щеку и пробормотал:

— Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете.

А моя мама, скорбно взглянув на меня, сказала:

— Пола, Пола, что же ты натворила?

Совершенно сокрушенная, я не смогла ответить ей ничего иного, кроме как:

— Ничего, мама. Ничего!

Звучный бас Шаляпина гремел в моей телефонной трубке: «Ты с ума сошла, Пола? Эта безумная помолвка тебя погубит. Запомни мои слова. Я знаю, что такое публика, по собственному опыту, горестному и долгому. На тебя все ополчатся. Та, что была возлюбленной Валентино, не смеет и думать о замужестве…»

Устало рухнув в кресло, я попыталась успокоить его, сказав, что вовсе не собираюсь замуж, и раздраженно повесила трубку. Шаляпин ни в чем не виноват, просто у всех свое мнение при виде сообщений в газетах. Его звонок был лишь одним из многих: кто мне только не звонил… Днем и ночью телефон прямо-таки разрывался от звонков. Дошло до того, что мама и Гулевич спаслись бегством, уехав в замок и оставив мне напоследок свой окончательный мрачный вердикт: от союза с Сержем Мдивани мне ни в чем не будет счастья…

Ситуацию усугубил запрет компании Paramount на то, чтобы я сделала новое заявление, либо подтвердив факт помолвки, либо отрицая ее. Они хотели оценить реакцию общественного мнения на изначальное сообщение. До отъезда из Америки по результатам опросов меня назвали самой популярной кинозвездой в мире, а теперь киностудия желала убедиться, что этот мой статус не поставлен под удар.

Тем временем «весь Париж» с энтузиазмом стал участвовать в балаганном аттракционе, что, собственно, и представляла собой наша помолвка. В нашу честь давались грандиозные приемы, которые никак невозможно было скрыть от репортеров. Их устраивали такие известные личности, как махараджа Капуртхалы; Анна Гулд, герцогиня де Талейран[257]; князь Доминик Радзивилл[258] и Бетси Дрексел Леар[259]. Поскольку киностудия запретила мне делать заявления, мое положение ухудшалось все больше и больше, и я могла оказаться вовлеченной в эту историю еще серьезнее.

На меня без конца со всех сторон сыпались всевозможные противоречивые советы, так что я даже не могла понять, как выйти из сложившегося положения, поэтому уехала из Парижа. Я попыталась скрыться у себя в замке, где мама встретила меня хлебом-солью — этими традиционными польскими символами радушного приветствия на пороге нового дома. Древний обычай с его извечной, вневременной глубиной разом успокоил меня, заставив исчезнуть все сиюминутные заботы. Я решила, что здесь, в окружении старинного уклада жизни, смогу прийти в себя и как следует продумать, как все же разрешить неожиданно возникшую проблему.

Гулевич отлично справился со своей задачей по переустройству замка, и теперь все было невероятно красиво. Вокруг благоустроенных газонов были посажены кустики мирта, на них падала тень от величественных старых каштанов, а ниже по склону ярко мерцали воды озера, по которому мирно плавали лебеди. Бледно-зеленые ростки только-только появились сейчас, ранней весной, на цветочных грядках, расходившихся, соблюдая великолепную симметрию, по трем сторонам главного здания. Внутри замка теперь имелись современные удобства: отопительные системы и сантехника были установлены так, что не бросались в глаза, чтобы не испортить идеально проведенную реставрацию, которая выявила прежний лоск этого дома. Причем это подчеркивалось во всех помещениях тщательным подбором и мебели, и драпировок, и резных деревянных деталей. Гулевич надзирал также за работами на ферме и жил в славном коттедже на территории вокруг замка. Лопек (он обретал на третьем этаже главного дома, как и дочь Казимира, Галька, со своим мужем) следил за тем, чтобы работавшие у нас двадцать слуг выполняли свои обязанности спокойно и в нужное время.

Но радость моя оказалась недолгой. Уже через несколько дней на пороге возник Серж Мдивани в сопровождении своих аристократических союзников, и все они принялись настаивать, что пора назначить день свадьбы. Причем, как оказалось, больше всех ратовала за это Бетси Леар. Эта милая дама, незадолго до того овдовевшая[260], уговаривала меня с такой теплотой в голосе, возвещая мне с позиций, казалось бы, здравого смысла, что с Сержем я могла бы пребывать в неге, что он сильно любит меня, и в результате довольно серьезно ослабила мое неприятие самой идеи супружеских отношений.

Правда, я еще не капитулировала окончательно, так как не могла отделаться от ощущения, что выйти замуж на этом жизненном этапе означало бы для меня прервать ту полосу удач, которая позволила мне совершить столь длительное восхождение в эмпиреи актерской профессии.

Чувствуя мое сопротивление, клан Мдивани устроился в замке, в очередной раз всячески проявляя свой талант, которым все они были чрезмерно одарены, — талант быть очаровательными и остроумными. Они блистательно демонстрировали знание этикета и светских манер, причем в моем доме постоянно появлялись их выдающиеся друзья и знакомые, кто, по их мнению, мог бы меня развлечь. Часто приезжал великий композитор Морис Равель, известные писатели Клод Анэ и Пьер Бенуа. Появлялся и бесспорный король парижских денди, маркиз Бони де Кастелан, он невероятно забавлял меня своими уморительно ехидными историями о проделках людей его круга — аристократов. Однажды приехала великая балерина Кшесинская, и у меня сразу ожили детские воспоминания, как я танцевала в балете. С той поры она вышла замуж за одного из немногих оставшихся в живых Романовых — это был великий князь Андрей Владимирович. Они жили на Ривьере, где она очень многое сделала для создания Русского балета Монте-Карло, который впоследствии стал широко известен во всем мире. Еще приезжал в гости уже знаменитый Пабло Пикассо. Я до сих пор сожалею, что мне пришлось тогда отказаться от его предложения написать мой портрет, поскольку не знала, когда именно мне пришлось бы возвращаться в Голливуд, хотя он вдруг все больше стал казаться мне таким далеким. Именно об этом Серж и просил всех этих замечательных, вдохновлявших меня людей: надо было сделать так, чтобы Америка представлялась мне как нечто невероятно далекое, а свадьба с ним как нечто очень близкое.

Чары семьи Мдивани начали оказывать свое воздействие и на мать. Старый князь постепенно переламывал ее сопротивление, используя сочетания льстивой учтивости и обезоруживающе искренние высказывания о собственных сыновьях. Он открыто признал, что не одобряет их стиль жизни и что надеется на женитьбу как на средство, которое будет стимулировать Сержа наконец-то заняться чем-то серьезным. В то же самое время, рассуждал он, это помогло бы сгладить трагические воспоминания, до сих пор слишком сильно влиявшие на ее дочь. Тут моя мама, пусть не слишком охотно, не могла с ним не согласиться.

Больше остальных Мдивани мне нравилась сестра Сержа Руся. Эта красивая молодая женщина была известна всему Парижу своим эксцентричным поведением. Ее постоянно видели в компании двух обезьянок, наряженных в роскошные костюмы из парчи, которые сверкали бриллиантами, изумрудами и прочими драгоценностями.

Руся очень близко дружила с Хосе Мария Сертом[261] и его женой. Слава Серта как великого художника-монументалиста и скульптора главным образом сложилась в результате влиятельного положения его жены, ее звали Мися[262]. Она была немного старше его и держала в Париже свой знаменитый блистательный художественный салон, что помогло многим художникам (например, Модильяни) заявить о себе. В юности она близко дружила с Тулуз-Лотреком. Другой близкий друг Миси — величайшая французская писательница Колетт.

Но дружба Руси с супругами Серт заставляла многих недоумевать, поскольку было непонятно, как именно существовал этот ménage-à-troyes[263].

Проказы и чудачества Руси меня пленяли, а ее искреннее, теплое отношение ко мне настолько вызывали желание доверять ей, что в результате она могла оказывать на меня серьезное влияние.

Однажды Бетси Леар устроила милую вечеринку в нашу честь, это было в ее роскошном парижском доме, в поздний час, после посещения театра. Там было очень весело, и бо́льшую часть времени я провела в компании занятного молодого человека, который, казалось, не имел никаких иных побуждений, кроме того, чтобы рассказывать остроумные истории и приносить для меня из буфета различные деликатесы и напитки. Это был приятный человек, однако настолько никак не связанный с моей жизнью, что к концу вечеринки я со смущением обнаружила, что даже не знаю, как его зовут.

После вечеринки Серж, весьма хмурый и недовольный, проводил меня в отель Plaza Athénée: эту ночь я решила провести в Париже, а не добираться в полной темноте до своего замка. Я не хотела приглашать Сержа к себе, чтобы он выпил там рюмку «на дорожку», однако он настоял на этом. Его лицо, неизвестно почему, искажала такая ярость, что я устало согласилась, лишь бы избежать сцены, которую он мог устроить прямо в вестибюле гостиницы, а так бы он выпил рюмку и ушел. Но едва за нами закрылась дверь в номер, как он принялся кричать, пребывая в крайне разъяренном состоянии:

— Тебе что, нравится позорить меня, выставлять дураком?

Для тебя нет большего удовольствия, как перед всем Парижем сделать из меня полного идиота! Выставить на посмешище! Пока он бесновался, я спокойно подошла к столику, на который моя служанка поставила несколько бутылок со спиртными напитками, и налила ему коньяк. Я была до того спокойна, что даже некоторое время разглядывала с восхищением очаровательную инкрустацию по дереву в стиле Людовика XVI.

— Ты даже не слушаешь, что́ я тебе говорю! — крикнул он.

Я обернулась, прошла всю комнату, подала ему выпивку и ледяным тоном сказала:

— На, выпей и уходи.

— Нет, я не уйду, пока мы с тобой не выясним отношения.

— Прекрасно, — согласилась я. — Пора уже.

— Ты не только унижаешь меня перед всеми моими друзьями, поскольку не назначаешь дату свадьбы, но теперь еще при всех взялась флиртовать с каким-то мужчиной. Тебе вообще наплевать на мое положение в обществе. Ты забываешь, что я — князь!

На это я лишь расхохоталась и заявила:

— В данный момент ты — лишь напыщенный осел… Положение в обществе дается человеку трудом, на протяжении всей его жизни, а не потому, что он родился с этим ярлыком…

— Тогда почему же ты хочешь выйти за меня?

— Что-что?! Я — за тебя?! — воскликнула я, не веря своим ушам. Неужели он в самом деле пытается совершить этот отвлекающий маневр? То есть обвинить во всем меня…

Я почувствовала, как во мне закипает гнев, и стала метаться по комнате.

— Эта помолвка… этот брак… Кто, как не ты, загнал меня в эту ловушку. Я не хотела ничего такого, ни на минуту. Никогда! Ну вот, теперь всё! Уходи!

— Но Пола, дорогая…

— Иди вон! Или я так начну кричать, что стены рухнут. И подумай, как сильно будет скомпрометировано твое положение в обществе… Тоже мне — ваша светлость!

На следующее утро я ехала в свой замок с легким сердцем, а когда вбежала в него, то счастливо крикнула матери:

— Мама, я свободна! У нас с Сержем все кончено.

Она вдруг посмотрела на меня с некоторой жалостью и сказала:

— А ты уверена, что так лучше? После всей шумихи в газетах… может, неразумно разрывать отношения. В семье Мдивани все такие чудесные. Серж все же приятный молодой человек, и у тебя вид, между прочим, как у влюбленной девушки. Все могло бы и хуже получиться. Ты все обдумала, все взвесила…

Старый генерал явно сумел околдовать ее, так что его сын заимел нового союзника, прямо в моем доме. Я знала свою мать очень хорошо. Если она в чем-то уверилась, то не отступится ни на йоту, пока не удастся сломить сопротивление… И вот теперь она вдруг решила, что Серж для меня — хорошая партия… После сказанного мамой я была совершенно обескуражена, и, когда во второй половине дня у нас появилась Руся в роли посланницы брата, я уже не могла бороться еще и с нею. Подняв руку, я только сказала:

— Руся, прошу тебя, ни слова о Серже. Все кончено.

Однако она и не собиралась говорить о чем-то или о ком-то другом…

— Если оба в паре — упрямцы, конечно, они будут спорить, — произнесла она. — В отношениях начало всегда самое трудное.

— Никакое это не начало, — отрезала я. — Это конец!

— Дорогая, ну что ты как ребенок? — заворковала Руся. — Не может такого быть. В самом деле, достаточно на тебя взглянуть, и сразу становится ясно, что ты его любишь.

Я недоумевала: что же могли увидеть Руся и мама в выражении моего лица, чтобы принять это проявлением любви к Сержу.

Я попыталась говорить решительным тоном:

— Он слишком ревнив и ведет себя как собственник, а такой человек никого не сделает счастливой.

«Но что же они увидели во мне, в моем облике? — недоумевала я. — Такое, что говорило им о чувстве, которое я испытываю безотчетно, сама того не осознавая?»

Руся склонилась ко мне, своей щекой почти коснулась моей и прошептала, будто гипнотизируя:

— Серж никого так не любил, как тебя, поэтому, естественно, будет ревновать, пока не убедится в твоей верности. Но когда вы поженитесь, ты сможешь изменить его, подчинить себе.

— Не знаю… я вообще не думаю, что у нас с ним есть хоть какое-то будущее… — слабо откликнулась я, и мой голос прозвучал неубедительно. Тут Руся и добилась от меня обещания, что я разрешаю Сержу вечером приехать ко мне из Парижа.

Пока мы сидели в сумерках, глядя с террасы вниз на водную гладь озера, Серж держался спокойно и безмятежно. Имея покаянный вид, такой мягкий, такой любящий, он являл собой воплощение мужской силы, и я вновь поразилась этому. Бывали бури, это, конечно, так… В отношениях у людей всегда бывают бури, однако возникает также и подобное, глубинное, ощущение покоя. Я поймала себя на мысли, что, если бы смогла провести свою жизнь, взирая на этот безмятежный ландшафт в сопровождении такого сильного, верного мужчины, моя жизнь оказалась бы очень хорошей. Я повернулась к нему, внимательно разглядывая его красивое лицо, и в багряных оттенках заката увидела, как в его взоре пламенеет любовь.

И я прошептала, почти неслышно:

— Хорошо, Серж. Я выйду за тебя.

Он обнял меня и взволнованно спросил:

— Когда же?

— В этом месяце, но позже, — тихо ответила я. — Накануне нашего отъезда в Голливуд.

— Благодаря тебе я самый счастливый человек на свете, — сказал он хриплым голосом, а потом страстно поцеловал меня, отбросив всю свою сдержанность.

Хотя Серж и стал самым счастливым человеком на свете, однако это не помешало ему прийти в полное бешенство, когда Гулевич, который так и не изменил своего мнения о нашем браке, не доверяя нашему союзу и не одобряя его, настоял на подписании добрачного договора, согласно чему Серж не имел прав на какие-либо мои денежные средства или собственность. Разразился жесточайший скандал, во время которого мой будущий муж обвинил меня в том, что я ему не доверяю, но в конце концов вынужден был уступить и с недовольным видом подписал нужные бумаги. Бракосочетание прошло без всякой помпы, гражданскую церемонию вел мэр городка, что неподалеку от моего замка. Его крошечный кабинет до отказа заполнили генерал Мдивани, моя мать, Гулевич, несколько близких друзей и Хосе Мария Серт, который был шафером Сержа.

Пола Негри и Серж Мдивани в день своей свадьбы, 1927

Когда мы вышли из мэрии, я была изумлена, что главная площадь городка забита сотнями зевак и, конечно, репортеров. Некоторые даже приехали сюда из Парижа в специально нанятом транспорте. В очередной раз получилось, что именно о новости, которую я не собиралась афишировать, проговорился кто-то на киностудии или даже из близких знакомых.

Мама сразу взялась за дело, договорившись, что все желающие могут принять участие в фуршете с шампанским, который устроили под навесом посреди сада около замка Серэнкур. Хотя мы никого из этих «гостей» не приглашали, мама была уверена, что они пришли сюда, желая поздравить нас, а поэтому заявила: «Как же мы можем отправить их домой на голодный желудок». Празднование нашего бракосочетания еще продолжалось, а мы с Сержем потихоньку улизнули, чтобы отправиться в свадебное путешествие. Предполагалось, что первую ночь мы проведем в отеле «Нормандия» в Довиле, а поутру поплывем на заранее заказанном небольшом катере вдоль нормандского побережья, к островам в проливе Ла-Манш.

Этот план, однако, был изменен, как только Серж обнаружил притягательное очарование казино, которое находилось рядом с отелем. Притом тем сильнее его очаровал тот факт, что ему предложили кредит, чтобы он мог покрыть свои довольно значительные игорные долги… Каждое утро мой новоиспеченный муж одаривал меня любящей улыбкой, а также счетом из казино на астрономическую сумму: похоже, он так ни разу и не выиграл… Через несколько дней я положила конец как улыбкам, так и этим счетам, заявив в казино, что не буду более оплачивать проигранные мужем суммы.

Лишенный удовольствий, Серж предложил наконец-то отправиться в наше плавание. Едва мы вышли в море и остались одни, он вновь стал таким же очаровательным и любящим, как прежде. Все наши мелкие повседневные невзгоды на суше вдруг испарились. Я вновь начала с непонятно откуда взявшейся уверенностью радоваться будущей жизни с ним. Это ничем не замутненное счастье продержалось все время нашего путешествия и в те дни, когда мы прощались с нашими близкими перед обратной дорогой в Голливуд. Лишь когда мы уже добрались до середины Атлантического океана, все начало вдруг меняться.

По утрам Серж обычно выходил из нашей каюты еще до того, как я просыпалась, и отправлялся в гимнастический зал. Я завтракала в постели, неторопливо одевалась и встречалась с ним уже во время утреннего моциона по прогулочной палубе. Как-то утром я ненадолго остановилась, чтобы поболтать с одним мужчиной, с кем Серж познакомил меня накануне вечером. Хотя его можно было счесть человеком приятным и внешне привлекательным, я все же не могла взять в толк, что в нем привлекло Сержа, настоявшего, чтобы тот провел с нами весь вечер. Мой муж вообще часто так поступал. Им владело необъяснимое, навязчивое желание дружить со всеми на свете… Когда я завидела Сержа, который двигался в нашу сторону быстрыми шагами, я весело воскликнула:

— О, а вот и мой заблудший муж.

Но он, едва кивнув своему лучшему другу предыдущего вечера, крепко подхватил меня под локоть и увел подальше от него… Как только мы оказались достаточно далеко, чтобы тот не мог слышать, Серж заявил самым решительным тоном:

— Я этого не потерплю! Не позволю каждому встречному и поперечному на этом корабле флиртовать с тобой.

— Но он вовсе не флиртовал, а вежливо разговаривал со мною.

К тому же он твой приятель, а не мой…

— Ты перечить мне надумала? Ты моя жена, значит, должна во всем повиноваться мне.

— Замечательно! — саркастически хмыкнула я. — Заведи в доме женскую половину, мне тогда из твоего сераля нельзя будет и шагу сделать! Правда, мои возможности зарабатывать деньги будут несколько ограничены. Но я уверена, что мой супруг, который ведет себя как персидский паша, легко сможет обеспечивать нас на том же уровне, к какому я его приобщила.

— Ты вечно думаешь о деньгах, и только. А они не могут все купить.

— Ну, если судить по тем долгам, что ты наделал, а потом передал мне все счета на их оплату, сам-то ты вроде об этом частенько забываешь…

— Не смей переводить разговор на другую тему! — разгневался он. — Ты теперь кто? Княгиня! Поэтому отныне должна оставаться в каюте, пока я за тобой не приду!

Я промолчала, сдержала гнев, так как по опыту знала: когда он впадал в столь дурное расположение духа, лучше всего было отступить и ожидать, что вскоре он предъявит какой-нибудь счет для оплаты очередной своей блажи, которой он не смог противостоять. Я понимала, что причина такого поведения — чувство вины за то, что он целиком и полностью зависел от меня в финансовом отношении. Но я надеялась, что в Калифорнии все придет в норму, он снова сможет что-то зарабатывать, хотя бы на собственные прихоти. Мне почему-то вообще не пришло в голову, что в статусе мужа богатой актрисы Серж даже не соизволит вернуться на нефтепромыслы.

Я наивно предполагала, что в Голливуде мы с Сержем, обретя свое место среди сообщества живущих там работников кино, начнем вести обычную светскую жизнь, а это позволит максимально выявить его таланты, его способность вести утонченную, остроумную беседу. Но не тут-то было. Обитатели Голливуда выжидали, не торопясь заводить с нами какие-либо отношения, прежде чем не станет ясно, как общество, то есть кинозрители, отреагируют на наш брак, и лишь после этого или выступить объединенным фронтом против нас, или поддержать и принять в свой круг…

А отклик на мое замужество был мгновенным. Сборы от проката последнего фильма «Колючая проволока», которого поначалу ожидал невероятный успех, сильно упали сразу после новостей о том, что я вышла замуж. Почта от поклонников, отвечать на которую приходилось нанимать целый штат секретарей, теперь вообще перестала приходить, кроме нескольких ругательных писем. Процветавший в Америке культ Валентино сыграл против меня: зрители в своей массе желали наказать меня за то, что я осмелилась жить своей жизнью, а не посвятила себя исключительно сохранению памяти о Руди, как будто я в самом деле могла забыть его хотя бы на минуту. Он сам ни за что на свете не пожелал бы мстить мне. Руди слишком сильно любил жизнь, чтобы не ужаснуться от одной идеи, будто я обязана быть похороненной вместе с ним. Такие сложности в карьере киноактрисы создали атмосферу, в которой было невозможно строить обычные супружеские взаимоотношения. Я с головой ушла в работу, полагая, что единственный способ вернуть внимание своих почитателей возможен, если представить актерские работы самого высокого уровня. К сожалению, мой новый проект «Рашель»[264], основанный на истории жизни знаменитой французской актрисы эпохи Наполеона III, оказался не самым выдающимся в моем творчестве, и мне приходилось проводить много времени на киностудии, пытаясь добиться изменений в сценарии и графике съемочного процесса.

Серж наотрез отказался вернуться на работу в компанию «Доухи́ни» и теперь от нечего делать всюду таскался за мной. Это еще больше осложнило всю ситуацию и наши с ним отношения. Его ревность к моей профессиональной карьере и личной жизни вообще носила теперь почти патологический характер.

Когда съемки фильма наконец начались, дело дошло уже до абсурда. Paramount пригласила на главную мужскую роль талантливого венгерского актера Пола Лукаса[265], это была его дебютная работа в Америке. Поскольку Пол не говорил по-английски, а я не знала венгерского, мы проводили любовные сцены с накалом, порожденным невозможностью понимать друг друга. Мы бормотали какие-то слова любви на языке, понятном только для говорившего, но зато пытались компенсировать этот недостаток бо́льшим рвением в изображении физической страсти.

Для меня эти сложные сцены стали особенно трудными, так как я понимала: Серж все время крутится около съемочной площадки, пытаясь понять, есть ли в разыгранном представлении хотя бы грамм истинного чувства или это исключительно актерство. Однажды, когда у нас с Полом завершилась съемка подобного, изматывающего нервы эпизода, я вернулась к себе в артистическую, чтобы немного отдохнуть, пока готовили следующую сцену. Неожиданно в дверях возник разъяренный Серж, который с порога принялся кричать: — А-а-а, так тебе нравятся его объятья? Какой еще похоти ты собираешься предаваться без стыда и совести?!

Я лишь тяжело вздохнула и сказала:

— Серж, пожалуйста, прошу тебя, я сегодня столько вкалывала и слишком устала, чтобы еще препираться с тобой.

— Ха, «вкалывала» она… — презрительно ухмыльнулся он. — Видел я, как ты там… «вкалывала». Знала бы ты, каково прокладывать трубы в снегу или с обмороженными руками пробиваться, миля за милей, сквозь вечную мерзлоту, тогда бы поняла, что такое «вкалывать»!

Сержу было неведомо, что психическая усталость, какую испытывает любая актриса после исполнения роли, ровно настолько же опустошает ее, отнимая все силы, как и физическая усталость от ручного труда. К тому же это лишь часть того, что отнимало у меня много душевных сил, изматывало нервы. «Рашель» была исключительно дорогой постановкой, и я в этом фильме оказалась единственной из актеров, имевших большую известность, а значит, и ответственность за его успех возлагали на меня. Если кинозрители отвергнут его, поскольку им не нравилось, что я вышла замуж, это стало бы катастрофой не только для фильма, но и для моей карьеры в Голливуде.

Серж однажды выпалил в бешенстве:

— Они меня тут называют «мистер Негри»!..

— А чего же ты хочешь, если всюду таскаешься за мною, по всей студии? И всем известно о тебе только одно: ты — мой муж. Как им еще тебя называть? Перестань появляться здесь — вот и все.

— А-а, тебе только этого и надо, верно? Чтобы заводить тут шашни с кем заблагорассудится…

Я возмущенно воздела руки:

— Ох, Серж, Серж… Делай что хочешь. Мне все равно. Только оставь меня в покое. У меня дел невпроворот.

— Да, у меня это от безделья, — воскликнул он. — От него с ума можно сойти!

— Так почему бы тебе не заняться делом? — спросила я, криво усмехнувшись.

— Где? На нефтепромысле? Как это будет выглядеть? Муж великой кинозвезды в роли простого рабочего? Мэй не требует такого от Давида.

Я ничего не ответила. Вообще-то мне было безразлично, что происходит между Мэй Мюррей и Давидом Мдивани, хотя то, что она делала для него, часто порождало самые горькие упреки, которые Серж высказывал мне, что я не делаю для него того же самого.

Мы начали искать для него какое-нибудь подходящее занятие. В ту пору по всему Голливуду, как грибы после дождя, возникали агентства по продаже недвижимости и инвестиционные компании. Рассчитывая на шарм Сержа и мои контакты, мы решили, что такой род деятельности может оказаться идеальным для него и даже сделает его независимым от меня по части финансов. Мы устроили контору в офисном здании на бульваре Уилшир и стали ждать, что он вот-вот разбогатеет.

У этой идеи, однако, оказался один недостаток. У Сержа полностью отсутствовало качество, которое называют деловой хваткой. Чем несуразнее была какая-нибудь идея, чем рискованнее и сомнительнее был проект, тем скорее можно было ожидать, что он потратит на это и свое время, и мои деньги. Вскоре стало очевидно, что мой муж вообще не годится для этой профессии и что он, вполне вероятно, своими сделками поставит под угрозу все мои сбережения…

Тем временем события на киностудии приобретали все более скверный оборот. Я закончила съемки «Федоры» Сарду[266], это был последний фильм, предусмотренный моим контрактом. В американском прокате «Рашель» потерпела полный провал, хотя впоследствии фильм окупил затраты на свое создание, когда прошел в Европе, где я по-прежнему привлекала зрителей в кинотеатры. Однако грандиозных прибылей более не ожидалось, и когда киностудия Paramount начала обсуждать условия нового контракта со мною, руководители захотели довольно сильно понизить мой гонорар.

Я вполне понимала трезвый деловой расчет, который стоял за этим предложением, однако Серж невероятно рассвирепел:

— Это же оскорбительно! Ты должна сражаться за более достойные условия. Почему ты позволяешь так себя унижать?

— Ничего унизительного тут нет, — спокойно ответила я. — Даже при сниженном гонораре я все равно буду зарабатывать за год больше, чем большинство обычных людей за всю свою жизнь. — Тут я пристально посмотрела ему прямо в глаза. — Просто нам придется затянуть пояса и дальше обходиться без некоторых излишеств. Например, без твоего бизнеса. Его придется закрыть. Я больше не могу себе позволить так баловать тебя.

Он крикнул строптиво:

— Если я выйду из бизнеса, тогда уеду в Европу. Я не останусь здесь в качестве «мистера Негри».

Но едва он увидел, что его угроза не слишком на меня подействовала, как сделался более сговорчивым и лишь попросил:

— Ну дай мне еще немного времени. Я вот-вот должен заключить грандиозную сделку. Потерпи. Не подписывай свой контракт. Они согласятся на прежние условия. Ты у них все же главная кинозвезда.

Однако вовсе не уговоры Сержа мешали мне подписать контракт с Paramount на новых условиях. Я бы подписала их, но, правда, с сохранением гарантий моего одобрения сценария и выбора кинорежиссера, если бы не обнаружила что-то, для меня куда более важное, чем любой контракт в мире, — я забеременела. С того дня, когда врач сообщил мне об этом, мое отношение к Сержу сильно изменилось. Я вдруг ощутила потребность быть как можно ближе к нему, опираться на него, и из-за этого моя нежность делалась все сильнее и сильнее. А он, со своей стороны, вдруг оставил все свои ревнивые выходки, стал бесконечно ласковым и отзывчивым. Я теперь испытывала необыкновенное блаженство, и это чувство очень отличалось от всего, что мне когда-либо приходилось переживать. Любые, самые триумфальные успехи в моей блистательной артистической карьере теперь вообще не играли никакой роли. Мне предстояло родить ребенка, создать новую жизнь. Безусловно, в жизни женщины это — наивысшее счастье. Серж разделял мои восторги, и вот тогда, впервые за все время нашей совместной жизни, я ощутила, что люблю его по-настоящему, очень сильно, глубоко. Я сделалась такой кроткой, не прекословила ему и вообще вела себя так, будто его малейший каприз — непреложная заповедь для меня. Я бы последовала за ним во всем и всюду, куда бы он ни устремился. И вот вечером в день моего двадцативосьмилетия, как раз после того, как мы подняли бокалы за нашего будущего ребенка, Серж сказал:

— Слушай, а давай вообще забудем про этот твой контракт и вернемся во Францию. Я хочу, чтобы ребенок родился в том месте, которое мы оба любим больше всего — в замке, и чтобы он сразу был окружен обожанием всех наших родных. Я горячо обняла его.

— Прекрасная мысль, Серж! Я, кстати, серьезно подумывала об этом, как только узнала, что забеременела. И еще, как ты отнесешься к тому, что я вообще перестану сниматься в кино? Причем не только до рождения ребенка, а навсегда.

Пола Негри и Серж Мдивани, 1928

Он нежно поцеловал меня со словами:

— Я был бы очень счастлив.

Я приклонила свою голову ему на грудь.

— Я так устала от всего этого. Вечно надо бороться за условия контракта… за то, чтобы взяли в картину… за роли. Ты пойми, я сражалась за свою карьеру целых двадцать два года, и это из двадцати восьми, что живу на свете!

— Мы будем воспитывать детей. Это и будет твоя карьера, — сказал Серж, улыбаясь. — И моя тоже. Потом, там же есть ферма. Если мы будем жить в Серэнкуре постоянно, мы сможем сделать ее более прибыльной.

Благодаря ли этой ферме или независимо от нее, но накануне отъезда во Францию у нас была полная уверенность в том, что в нашей жизни вообще не будет каких-либо финансовых проблем. Я с юристами проверила все свои счета и обнаружила, что я богатая женщина. Мои средства были искусно, со знанием дела вложены в недвижимость и ценные бумаги на фондовом рынке, так что принадлежавший мне капитал с учетом наличных средств составлял пять миллионов долларов. Помимо того, мои драгоценности стоили гораздо больше миллиона долларов.

Я покидала мир кино, не испытывая никаких сожалений. Пусть наше супружество началось довольно бурно, но теперь, когда ссоры остались позади, у меня не было никаких сомнений, что вновь обретенное счастье будет длиться вечно. Конечно, мы опрокинем предсказания разных скептиков, что от нашего союза можно ожидать лишь катастрофы. Я благодарила Бога, что он послал мне мужа и теперь еще его ребенка, а также за данный мне шанс покончить со всеми бедами, которые меня мучили. Наконец-то я смогу вести спокойную жизнь, принося пользу окружающим, оставаясь при этом обычным частным лицом.

Как только мы приехали в замок, будущий ребенок стал средоточием всех наших мыслей. Мы с Сержем ссорились теперь разве что из-за споров, кто же родится — мальчик или девочка?

— Конечно девочка, — упрямилась я. — Красавица — вся в отца, а характер такой же очаровательный, как у матери.

— Мальчик! — решительно возражал он. — С характером своей матери и деловыми качествами отца.

Как же мы хохотали над этими чудовищно неверными описаниями качеств, которые наше дитя должно было унаследовать от нас! Моя мама, глядя на нас, становилась совершенно счастливой, ведь именно такой судьбы она и хотела для меня, чтобы я удачно вышла замуж за аристократа, человека из высших слоев общества. После стольких лет борьбы, трудностей и достижений на актерском поприще именно это, в конце концов, получилось как нельзя лучше.

Старый генерал Мдивани, подверженный своим фаталистическим российским страхам, боясь сглазить наступившее счастье, лишь заламывал руки и жалобно восклицал: «Лишь бы так и дальше. Лишь бы так и дальше». Между тем мы с Сержем ни перед чем не останавливались, доводя до абсурда нашу дурацкую свару вокруг пола будущего ребенка. Так, для детской каждый из нас выбрал свое помещение, бывшее таким же светлым и веселым, как и у другого, а потом еще каждый пригласил своего декоратора для ремонта комнат. При этом детская Сержа была в голубых тонах — для сына, а моя в розовых — для дочки.

В ту долгую зиму мы редко ездили в Париж, и наши друзья тоже старались избегать поездки по плохим дорогам, чтобы добраться до нас. Эти месяцы, проведенные наедине друг с другом, были самым счастливым временем нашего супружества. Я каждый день отправлялась в маленькую часовню, стоявшую на нашем участке, чтобы там преклонить колена перед статуей Иоанна Богослова, созданной еще в годы существования монархии. Она, чудом сохранившаяся, была найдена среди руин старого здания дворца, который сожгли в годы Французской революции. Я ставила свечи у алтаря, благодаря Господа за свое огромное новообретенное счастье, и молилась, чтобы оно продолжалось и дальше.

Семейство Мдивани той зимой было практически нашими единственными гостями. Однажды днем ко мне в комнату влетела Руся, которая восторженно обвила меня своими руками.

— Мамочка, дорогая! — воскликнула она. — У меня невероятная новость. Я выхожу замуж за Хосе Мария Серта!

Я уставилась на нее в полном недоумении:

— А как же Мися?

— Они расходятся, очень по-дружески. И мы все по-прежнему будем близкими друзьями.

Она счастливо кружилась по комнате.

— Больше ни о чем не нужно беспокоиться. Вот хорошо-то! Могу позволить себе купить все что захочу. Наконец-то смогу сделать тебе свадебный подарок, который тебя достоин. Серт обещал сделать твой бюст. Это и будет наш запоздалый подарок.

С большой любовью!

И правда: как она обещала, через некоторое время бюст привезли, и с тех пор это одно из моих самых любимых произведений искусства, которым я очень дорожу. В выходные у нас иногда гостил младший брат, Алекс, который приезжал из Кембриджа, где заканчивал свое образование. Ему досталась немалая толика убийственного шарма всех членов семейства Мдивани, поэтому девушки влюблялись в него с первого взгляда. Он был баловнем лондонского и парижского света. Алекс часами забавлял меня историями о своих амурных похождениях, напуская на себя самый невинный вид, а порой испрашивал моего совета, когда окончательно запутывался в любовных интригах и дело принимало слишком серьезный оборот. Правда, ему ни на секунду не удавалось обвести меня вокруг пальца, поэтому я обычно с улыбкой говорила: «По-моему, Алекс, ты лучше всех можешь справиться с собственными проблемами». Хотя Серж был слишком высокого роста, чтобы во время игры в поло сидеть на пони, как полагается, он обожал этот спорт, и наша конюшня наполнилась этими великолепными низкорослыми лошадками. Но все же на любой из них его ноги практически доставали до земли. Алекс очень завидовал брату: у него был целый табун пони. «Зачем ему столько кляч? — ворчал он. — Ему нужна всего одна. А ведь я его брат… — Тут он тяжко вздыхал. — Не думаю, что вообще когда-нибудь смогу приобрести себе хоть одну такую». После таких слов мне ничего не оставалось, как сделать для него приятное и подарить Алексу поло-пони, который, впрочем, оказался первым в длинной веренице лошадок. Алекс обладал неотразимым качеством: позволяя людям что-то сделать для себя, он предоставлял им возможность испытывать большое удовлетворение…

Я однажды сказала ему, что невозможно даже предсказать, сколь многого он сможет добиться в жизни, когда, закончив колледж, начнет свою карьеру, работая в какой угодно сфере. «Что? Работать?! — воскликнул он, громко расхохотавшись. — Ах ты, душечка, какая же ты наивная…» Алекс собирался жить исключительно хорошо, при этом ни разу не опустившись до необходимости когда-либо работать. Поэтому неудивительно, что через пару лет он женился на Луизе Ван Аллен, юной красавице из Ньюпорта и наследнице большого состояния. Союз этот, правда, продержался недолго[267], но после того, как их брак был расторгнут, он женился на не менее прекрасной Барбаре Хаттон, которая была наследницей многомиллионного состояния семейства Вулвортов.

Мы с Сержем все с большей радостью предавались общению друг с другом. Нам куда больше нравилось просто поужинать вдвоем в гостиной на верхнем этаже, вместо всех этих грандиозных приемов на сорок или пятьдесят человек, которые мы прежде устраивали в огромном элегантном зале. Возможно, нам стоило было осознавать, какая опасность нас поджидала, поскольку мы оба очень рассчитывали, что будущий ребенок укрепит наши отношения и сгладит все их недостатки. Если прежде множество гостей отвлекали нас от проблем, делали совместную жизнь выносимой, то теперь эту задачу выполняли наши фантазии о будущем нашего, еще не родившегося, отпрыска.

Однажды утром я проснулась от неожиданно возникшего во мне странного ощущения, что мое тело больше мне не принадлежит. Хотя умом я понимала, что роды должны начаться довольно нескоро, я инстинктивно восприняла это ощущение как сигнал, что мы почему-то неверно определили сроки и на самом деле роды у меня вот-вот начнутся… В полной панике, я разбудила Сержа с криком:

— Началось…

Он принялся успокаивать меня, сказав, что это невозможно.

Я взяла его руку, положила ее на живот:

— Чувствуешь, как он движется, — сказала я, дивясь этому чуду. Мы долго сидели так молча, охваченные благоговейным трепетом. Я впервые ощутила, как внутри моего тела жило дитя. Серж объяснил:

— Просто он так же сильно хочет родиться, как мы желаем увидеть его.

— Не «его», а «ее», — поправила я мужа.

Мы засмеялись, потом заплакали и прильнули друг к другу, вне себя от радости, охваченные воодушевлением от первого признака ожидаемой нами новой жизни.

Тем временем кинокомпании со всего мира то и дело присылали мне свои предложения. Одним из самых настойчивых было внимание со стороны компании Gaumont-British. Мистер Максвелл, глава компании, приехав по делам в Париж, настоял на встрече, он лично желал встретиться со мною. Он попросту не поверил тому, что я действительно решила прекратить сниматься в кино, и не предполагал, что мое объявление об этом было правдой.

Когда он приехал к нам, то тут же сделал мне чудесное предложение: подписать контракт на съемки в двух кинокартинах. Я могла бы заработать больше, чем когда-либо прежде, поскольку получала право на участие в прибыли от проката. Но я решительно покачала головой:

— Простите, я больше не заинтересована в том, чтобы сниматься в кино.

— Вы слишком молоды, чтобы уйти на покой.

— Я и не ухожу на покой. Я лишь нашла для себя более серьезную карьеру.

Мы как раз шли по саду. Перед нами расстилалась панорама недавно засеянных полей. Я указала на них со словами:

— Вот теперь моя съемочная площадка — на натуре!

Еще я показала на коров, пасшихся на дальнем лугу.

— А вот и мои актеры. Все как одна — звезды!

Я взяла его за руку и мягко развернула в сторону замка.

— Этот дом построен при Людовике XV. Уверена, что ваши специалисты могут воспроизвести этот фасад всего за несколько часов. Однако лишь это и получится — фасад… Пустая оболочка. У меня в жизни уже было столько поверхностей, плоскостей, а мой дом, он настоящий, прочный. Я могу жить в нем, растить ребенка. Отныне моя единственная карьера — это моя семья. Мистер Максвелл улыбнулся и сказал:

— Не сочтите меня невежливым, мисс Негри, но это просто ваша новая роль. Счастливая беременная женщина, ждущая ребенка. Но после того, как дитя родится и домашняя жизнь войдет в обычное русло, вы захотите сыграть какую-то другую роль. Я не успела ничего ответить, поскольку к нам из конюшни неторопливо подошел Серж, который там занимался со своими лошадьми. Я взяла его за руку, и мы, стоя в нашем саду в послеполуденный весенний час — Серж в своей одежде для верховой езды и я в одеянии из толстого твида и в удобных туфлях-«оксфордах» на низком каблуке, — как мне казалось, не могли не представлять собой максимально убедительную картину добропорядочной семейной жизни на лоне природы, в деревне. Может быть и так, но только не для мистера Максвелла. Будучи представленным моему мужу, он сказал:

— Я пытаюсь убедить вашу жену, что нужно вернуться в кино. После рождения ребенка ей захочется этого, я в том убежден и хочу надеяться, что она подпишет контракт именно с нами. Серж, потемнев лицом, ответил резко:

— Не тратьте свое время зря. Княгиня Мдивани никогда больше не появится на экране. Я хочу, чтобы такие, как вы, зарубили себе на носу: она навсегда ушла из кинематографа!

Мистер Максвелл ничего не ответил на эту тираду, извинился, что доставил нам беспокойство своим визитом, и тут же уехал в Париж. Когда его автомобиль исчез за горизонтом, я заметила Сержу:

— По-моему, не стоило так невежливо с ним разговаривать.

— Ничего не могу поделать с собой. В следующий раз, если какой-нибудь продюсер появится у нас без приглашения, я просто наставлю на него ружье. Единственное, что может разрушить наше супружество, это если ты вернешься в кино.

Врач прописал мне соблюдать режим, чаще бывать на свежем воздухе, иметь физическую нагрузку, и Серж, взяв на себя обязанность следить за выполнением этих рекомендаций, теперь сопровождал меня во время длительных прогулок. Однажды днем, когда мы отошли достаточно далеко от замка, небо неожиданно потемнело, как бывает перед сильной грозой. Мы повернули назад к дому, однако не успели пройти и нескольких шагов, как все небо озарилось невероятной вспышкой молнии, которая высветила наш замок в серых и голубых тонах.

Сразу после того, как молния погасла, небо стало еще чернее, и оглушительный гром припечатал меня — я вся содрогнулась. Всю жизнь я невероятно боялась грозы, вот и тут принялась истерически кричать: «Серж, скорее домой! Мне нужно домой!» Он поспешно повел меня к огромной ели, которая могла хоть как-то защитить нас от дождя, так как с неба уже падали тяжелые, крупные капли. У меня стучали зубы от ужаса, я рыдала и никак не могла успокоиться. Серж попытался привести меня в чувство: — Ну что ты? Это же просто гроза. Через несколько минут все пройдет.

Я уткнулась лицом ему в грудь, а он обхватил меня руками, пытаясь защитить от дождя.

— Уже светлеет, — сказал он успокаивающе. — Гроза кончается.

Я с опаской приподняла голову, и тут же — жуткая вспышка: всего метрах в тридцати от нас молния попала в дерево. Шок был такой, будто молния прошла сквозь мое тело, и у меня сами собой потекли слезы. Схватив меня за руку, Серж ринулся прочь. Его голос дрожал от страха:

— Еще чуть-чуть, и прямо в нас попало бы! Скорее прочь отсюда!

Я еле тащилась, цепляясь за него, не в силах поспевать за ним не только из-за моего положения: меня почти всю парализовал страх. Наконец Серж подхватил меня на руки и, шатаясь, двинулся в сторону замка. Последнее, что помню перед тем, как потеряла сознание, это чудовищная боль внутри, как будто там что-то лопнуло и оторвалось.

Когда я пришла в себя, то увидела маму, она сидела около высокой и узкой кровати, на которой я лежала. Ее глаза опухли от слез. Я огляделась: незнакомая комната, голая, лишенная каких-либо деталей. И тут я увидела Сержа, он стоял у окна. Его лицо осунулось, кожа мертвенно-бледная, под глазами темные круги, глаза запали так глубоко, что их, скрытых в тенях, не было видно и казалось, будто глазные впадины были пустыми…

Я не могла понять, где я и почему мое тело словно одеревенело, будто все в синяках, но сил, чтобы задать вопрос, попросту не было никаких. Я перехватила быстрый нервный обмен взглядами между мужем и мамой и тут же поняла, где я и отчего у меня все болит. Я где-то вдали слышала монотонный лепет — это был мой собственный голос, будто исходивший не из моего тела, и он постоянно повторял одно и то же: «Мой ребеночек… умер».

Весна всегда была самым замечательным временем в замке, но в тот год и апрель, и май утратили для меня свое волшебство. Сады цвели, и из своих окон я смотрела с немым восторгом, как коровы на лугу выводили своих новорожденных телят, совершавших первые, неуклюжие шаги. В это время года земля полна новой жизнью, и именно в эту весну жизнь кипела, казалось, всюду, притом куда больше, чем обычно. Но во всех пределах, открывавшихся моему взору, лишь одна я, по-видимому, была одна-одинешенька, без ребеночка. Серж и мама изо всех сил старались ободрить, утешить меня. Без конца к нам приезжали из Парижа какие-то гости. Я издалека слышала их смех, но ни разу не вышла из своих покоев, чтобы присоединиться к ним. Мне все стало безразлично, для меня даже стало неважным, что муж тоже чувствует боль. Я никогда не видела его таким худым и изможденным. Возможно, все получилось бы иначе, если бы мы могли разделить наше горе, побыв вдвоем, вместе, однако наши средства для преодоления случившегося оказались диаметрально противоположными. Серж искал утешения, бросаясь из дома в окружающий мир, тогда как я стремилась добиться того же в полном одиночестве.

Я начала сильно пить, превратилась в пьяницу наихудшего типа: мне не нужно было веселой компании, я пила тайком, лишь желая, чтобы наступило благословенное отупение всех органов чувств, чтобы алкоголь выключил способность думать и действовать. Когда мама громко выражала свой протест против того, как я измывалась над собою, я лишь пожимала плечами, уставившись на свое отражение в зеркале безо всякого интереса. Я нисколько не сбавила в весе, хотя поправилась за время беременности. Кроме того, мое лицо опухло, стало одутловатым, как у всех сильно пьющих людей. Сонно поглядев на маму, я лишь пожимала плечами, заявляя:

— Да какая разница, как я выгляжу?

— Ты что же, так и собираешься провести остаток жизни?

Будешь пить и жалеть себя?

— А если не я, то кто? Может, ты?

— Да, только не тебя, а Сержа пожалею. Ты думаешь, что ты единственная, кто страдает от случившегося?

Именно в этот момент с первого этажа донесся взрыв смеха, там мой муж принимал гостей и угощал их ланчем. Я горестно ухмыльнулась:

— Да уж, если прислушаться как следует, можно услышать звук его слез…

В глубине души я понимала несправедливость такого замечания про то, как глубоко страдает Серж, однако это уже не играло никакой роли. Наши отношения разрушались на глазах, наше супружество переставало существовать, мы расходились все дальше друг от друга, дальше, чем когда-либо прежде. Ведь только ожидаемое рождение ребенка давало нам обоим ощущение близости, мы оба испытывали это в последние месяцы. С ребенком, который еще не родился, мы связывали все наши планы на будущее, все надежды на счастливую жизнь, и это была большая ошибка. Даже если бы он родился, все равно нельзя было рассчитывать, что какой угодно ребенок сможет удержать вместе двух взрослых, коих объединяет лишь его существование…

Тем временем в Америке возникли проблемы, требовавшие срочного разрешения, они возникли в тех больших многоквартирных домах, которые я купила накануне нашего отъезда. Трудности были со сбором квартплаты, которую жильцы не платили своевременно, в результате мы теряли большие деньги. От калифорнийского юриста каждый день приходили телеграммы об этом, сложившуюся ситуацию уже нельзя было более игнорировать, и я воспользовалась этим, чтобы отсрочить любые решения насчет моего замужества. Я послала Сержа в Америку, чтобы он на месте разобрался, в чем дело, и нанял нового управляющего моей собственностью. Как раз в его отсутствие ко мне обратилась французская кинокомпания Pathé и предложила сыграть главную роль в фильме по роману Дюма «Ожерелье королевы». Я тянула с ответом не только из-за плохого самочувствия, у меня вообще не было сил ни на что, вот разве что поднять наполненную рюмку… Мама очень страдала от этого. И вот однажды она больше не могла выносить моего пьянства, выхватила бокал у меня из рук и швырнула его в стену.

— Ты решила всю жизнь вот так разбазарить? — закричала она, хватая меня за плечи, но тут же продолжила умоляющим голосом: — Пола, Пола, не отказывайся от этого предложения, займись делом, вернись в кино. Это твоя единственная надежда.

— Тоже мне надежда… — буркнула я. — Пустая трата времени…

Тут мамино терпение окончательно лопнуло:

— Значит, ты зря достигла всего, на что способны лишь избранные?! Тебе вообще приходило на ум, что такова, быть может, воля Божья?! За успех в работе ты платишь неудачами в личной жизни. Но если такова воля Господа нашего, значит, ты обязана вновь вернуться к работе, чтобы через нее обрести волю к жизни, жить своим искусством. Это и есть Божий замысел! А вот алкоголь — его жаждет живущий в тебе дьявол!.. Она произнесла эту тираду с таким презрением, с такой силой, что я даже отшатнулась от другого бокала, который уже собиралась наполнить. В ее словах я услышала голос правды. Ведь и Дузе, и Бернар пытались сказать мне то же самое, только я была слишком молода, чтобы понять их, да еще и наивно верила, будто именно мне удастся избежать их судьбы — быть свободной от нее, не заплатив за все несчастливой жизнью, как это вышло у них до меня. И тут я прошептала:

— Я постараюсь…

Мама обняла меня, и мы обе расплакались.

— У тебя все получится. У тебя всегда получалось, даже когда я не верила в это. Ты снова добьешься успеха. Я знаю, что так будет!

Я подписала этот контракт, затем села на строжайшую диету, стала заниматься физическими упражнениями, чтобы обрести нужную форму. Через полтора месяца мучений мое здоровье восстановилось и, соответственно, возникло прежнее рвение к работе. Гастон Равель[268], который был назначен режиссером фильма, приезжал ко мне на своем автомобиле, чтобы мы обсудили сценарий. У нас было полное согласие относительно интерпретации моей роли, а его видение, как в целом снимать этот фильм, вызывало у меня большое доверие к этому проекту. Впервые за много месяцев я вновь почувствовала себя счастливой и сочла хорошим предзнаменованием хотя бы то, что вся эта история с ожерельем происходила в тот же период и в той же обстановке, что и история с Дюбарри. Более того, роль мадам де ла Мотт содержала все элементы, которые позволяли бы сыграть ее с таким же воодушевлением, с каким я смогла в прошлом представить другую знаменитую куртизанку. Ведь и эта была соблазнительницей, авантюристкой, тоже отличалась остроумием и коварством. В общем, эта роль была идеальной возможностью для весьма успешного возвращения на экраны кинотеатров.

Съемки фильма должны были вот-вот начаться, и тут как раз вернулся из Америки Серж, который не имел ни малейшего представления о моих планах. Понимая, как он отнесется к моему желанию вернуться в кино, я преднамеренно не писала ему об этом, а компания Pathé также не распространяла какой-либо предварительной рекламы. Я убедила их, что позже для этого еще будет достаточно времени и буду всячески сотрудничать с их отделом рекламы, если только новость о моем участии в этом фильме будет временно сохранена в тайне, пока я сама не расскажу об этом своему мужу.

Как и следовало ожидать, Серж пришел в бешенство. Когда я не сумела урезонить его, это попыталась сделать мама:

— Ты не должен мешать ей. Она же просто убивала себя. Помнишь, как она выглядела? И посмотри на нее теперь: она снова ожила.

Я раздраженно сказала ей:

— Мама, это бесполезно. Он упрямится, потому что хочет, чтобы все было так, как он скажет. Предупреждаю тебя, Серж: что бы ни случилось, вина твоя…

Мы спорили часами, и наконец Серж снизошел до того, чтобы прочитать сценарий, а затем сказал, что если он его одобрит, тогда уже обещает не мешать моей работе.

— Там в одном месте… там один момент… — пролепетала я, но мама подала знак, чтобы я замолчала и не мешала ему познакомиться с текстом.

«Один момент», о каком я хотела упомянуть, был связан с кульминацией драмы. Это сцена, в которой мадам де ла Мотт обвиняют в краже. При этом ей разрывают корсет, чтобы выжечь на плече раскаленным клеймом большую букву V, что означало «воровка» (voleuse).

Равель уже задавал мне вопрос, как я отнесусь к тому, чтобы оказаться перед камерой обнаженной до талии. Я ответила, что если это драматургически обосновано, то я не возражаю, но если это делается лишь ради обнаженного женского тела, тогда я не соглашусь сниматься в таком виде. Правда, в данном случае это было оправдано, поскольку символизировало финальный этап деградации личности.

Мы с мамой сразу поняли, когда Серж дочитал сценарий до этого места: из-за двери его кабинета раздался душераздирающий вопль. Вбежав в комнату он швырнул сценарий через всю комнату. «Какая гадость! Чтобы княгиня Мдивани разделась перед публикой?! Только через мой труп! Ты не будешь сниматься в этом фильме!»

Гастон Равель предложил снять всю сцену со спины, чтобы грудь не оказалась обнаженной перед камерой, однако к тому моменту отношения с Сержем зашли в такой тупик, что он не позволил мне сниматься даже в таком ракурсе. Дело кончилось тем, что я не смогла участвовать в этом фильме, а кроме того, мне пришлось заплатить отступные кинокомпании, чтобы расторгнуть контракт[269].

Хотя у меня теперь пропало желание напиваться допьяна, я все же вновь ушла в себя, замкнувшись в своей скорлупе. Я с трудом могла приветствовать тех, кто наполнял мой замок, приезжая на бесконечные вечеринки, которые устраивал Серж, сознательно ведший беспутный образ жизни. Меня вовсе не радовала праздная жизнь вокруг меня, но разве это причина, как он считал, чтобы отказываться от мысли предаваться удовольствиям. Весна превратилась в лето, лето стало осенью, но я ничего этого не заметила: ни как листья на деревьях стали золотыми, ни прекрасного урожая, собранного в том году, благодаря прекрасному управлению Гулевича фермерским хозяйством.

Однажды утром ко мне в спальню вбежала мама, и у нее в руках была телеграмма из Англии. Ее прислала компания независимых продюсеров. Меня приглашали приехать в Лондон, чтобы обсудить контракт на кинофильм, который предполагалось снимать на киностудии Elstree, а в прокат выпускала фирма Gaumont-British. Это было очень соблазнительное предложение не только с финансовой точки зрения, но и тем, что мне предоставлялось право самой выбирать сценарий фильма, в каком я хотела бы получить роль. Я вздохнула и отдала телеграмму маме:

— И что хорошего? Ты же знаешь, как Серж относится к кино. Но мама твердо заявила:

— Если он снова встанет у тебя на пути, ты должна от него уйти. Для артиста такая жизнь невозможна.

Я была изумлена ее словам, ведь они прозвучали в устах моей мамы, глубоко верующей католички. Если она смогла дать такой совет вопреки всем своим принципам, то мне требовалось найти смелость последовать ему.

Конечно, за этим неизбежно последовала сцена, которую Серж устроил из-за моего решения принять это предложение, но я остановила его тирады, сообщив ему о решении, которое я сделала для себя окончательно: «Для нас обоих будет лучше, если мы расстанемся. И ты, и я несчастливы в этом браке. Давай то время, когда я буду сниматься в фильме, используем для того, чтобы пожить порознь. Когда съемки закончатся, станет понятно, стоит ли нам вновь сойтись».

Мои британские продюсеры предусмотрительно распорядились, чтобы на вокзале Виктория меня встретил шофер с лимузином. Мы проезжали через лондонские площади, где кремовые здания эпохи королей Георгов сверкали под яркими лучами холодного ноябрьского солнца. Даже в позднюю осень во всех городских садах и скверах упрямо зеленела трава. При моем первом знакомстве с Лондоном самым удивительным впечатлением (я до сих пор отчетливо это помню) оказалось, что даже в самом центре города взгляд всегда радовали квадратные и полукруглые площади и проезды, где всюду было полным-полно деревьев, цветов, всевозможных кустарников. В Нью-Йорке нет садов и скверов, в Париже они спрятаны во дворах, а вот Лондон выставляет их напоказ, чтобы любой мог порадоваться. Хотя ни у меня, ни у продюсеров не было на уме никакого определенного сценария, мы подписали контракт, пребывая в уверенности, что уже в ближайшем будущем найдется что-нибудь, что устроит и их, и меня. Мне никогда не нравилось жить в гостиницах, поэтому, несмотря на все удобства, которые предоставлял мне отель Claridge, следующей задачей на повестке дня стало арендовать собственное жилье, причем такое, куда я могла бы приглашать гостей и развлекать как полагается. Я была полна желания как можно скорее окунуться в веселую светскую жизнь английской столицы, лишь бы стереть воспоминания о последних месяцах в своем замке, которые прошли в таком унынии.

Мне удалось найти идеальный маленький дом, похожий на шкатулку для драгоценностей, на Кливленд-роуд — этот очаровательный тупичок начинался от Пэлл-Мэлл и заканчивался у зеленой границы Грин-парка. Он был в двух шагах от Сент-Джеймского дворца и Кларенс-хауса, ставшего позже резиденцией нынешней королевы-матери. Мой дом был весь уставлен изысканной мебелью XVIII века, которая вполне могла бы отражать блистательный вкус Бо Браммелла[270], а он, говорят, некогда жил именно здесь. Этот узкий «дом-пенал» был так спроектирован, чтобы «жить по вертикали», если так можно выразиться: комнаты не соединялись проходами, а были поставлены одна над другой. Кухня находилась в подвальном этаже, столовая занимала весь второй этаж, над нею располагалась гостиная, а спальни были на третьем и четвертом уровнях. Я не могла мысленно не восхищаться тем, с какой ловкостью приходилось дамам за почти двести лет до меня подниматься по узкой, хотя и изящной лестнице в их платьях с обручами и кринолинами.

Пола Негри. 1928. Фотография Б. Эверетта

Как только я обосновалась в новом доме, то всерьез занялась попытками найти достойный киносценарий для своего дебюта в британском кинематографе. Мне показалась совершенно резонной идея, что, если требуется очень хорошее драматическое действие, нужно обратиться к лучшему драматургу. Поскольку мне было нечего терять, я села и написала письмо Джорджу Бернарду Шоу, объяснив ему, в каком затруднении я нахожусь, и задав вопрос, не сможет ли он как-то помочь мне. Я даже не слишком рассчитывала на его ответ, однако можно представить себе, с каким восторгом я вдруг получила одну из знаменитых почтовых открыток Шоу, на которой его своеобразным, малоразборчивым почерком было начертано приглашение прибыть на ланч по адресу «номер 1, Адельфи-террас»[271]. Это был один из незыблемых принципов Шоу: никогда не тратить на почтовую марку больше, чем требуется платить за пересылку открытки, даже если дело касалось исключительно прибыльного договора в связи с постановкой одной из его пьес за океаном, в Америке. Собственно говоря, у театральных продюсеров даже возникло такое модное поветрие — вставлять его открытки в рамку и с гордостью вешать на самом видном месте у себя в офисе.

Этот ланч навсегда сохранился в моей памяти. Хотя самому Шоу были поданы вегетарианские блюда, его супруге и мне принесли солидные порции восхитительного жаркого филейной части… Драматург, тут же бросив на нас сердитый взгляд, презрительно ткнул своей вилкой в нашу сторону, указывая на жаркое:

— Какого дьявола вы упрямитесь, набивая свои внутренности мертвыми животными?

Я была несколько обескуражена, но миссис Шоу по-прежнему с большим аппетитом поедала свою говядину, по-видимому настолько привыкнув к гневным выпадам своего супруга, что не обращала на них ни малейшего внимания. Повернувшись в мою сторону, она сердечно воскликнула, к немалому раздражению мужа:

— Ешьте вволю! Нужно еще потом добавку взять, не то повариха решит, что сегодня мясо не удалось.

— Все вы такие и доведете себя до могилы куда раньше срока, — произнес Шоу.

Эту мысль хозяин дома высказал почти благодушно, поглаживая свою знаменитую бороду, которую, как считали некоторые, он растил исключительно для того, чтобы больше походить на Мефистофеля. Невозможно было не заметить, кстати, дьявольского удовольствия, какое он испытывал, дразня окружающих, но я готова поклясться, что в личном общении с ним кто угодно ощутил бы магнетизм его личности и откликнулся бы на него с большой теплотой.

В определенный момент он обратил на меня свой завораживающий, гипнотизирующий взгляд и сказал:

— Чем старше становлюсь[272], тем больше понимаю, какие иллюзии нужны человеку, чтобы справляться с жизнью. — В его хитром взгляде мелькнул какой-то огонек, и он веселым тоном добавил: — И надо сказать, это нисколько не ослабляет моего интереса к ней.

Разговор зашел, естественно, о кино, и я спросила, видел ли он какие-нибудь из недавних фильмов. Шоу небрежным жестом отмахнулся от нового вида искусства:

— О, я никогда не бываю в кинотеатрах. Впрочем, как только в кино появился звук, эти киношники-документалисты без конца обивают мой порог, умоляя дать им интервью.

— Позвольте им сделать это, — сказала я с большим энтузиазмом. — Это не только важно для грядущих поколений, но еще и могло бы открыть для вас триумфальную стезю. Вы можете предстать перед всеми как великолепная новая кинозвезда!

Мой комплимент был явно настолько приятен ему, что он забыл о своем отношении к кино хотя бы на время и кокетливо ответил:

— Может быть, оно того стоит, поскольку позволило бы оставить мой каторжный труд на литературном поприще и испытать вполне понятный восторг, играя роли с такими очаровательными партнершами, как вы…

Правда, вскоре, вернувшись к своим обличительным речам, он продолжил развивать свою мысль без тени улыбки:

— По моему мнению, кинематограф проституирует искусство театра. Теперь еще и звуковое кино придумали. Мало им было издеваться над моей профессией, моим искусством, так они теперь еще действуют мне на нервы через слух. Невозможно слышать резкий, гнусавый выговор американцев, коверкающих красивые, сочные звуки нашего родного языка.

Эти категоричные заявления звучали без малейшего следа раздражения, нет, это были для него неоспоримые факты.

— О, прошу прощения, — извинилась я. — Я была не в курсе, что вы так относитесь к кино, иначе бы не навязывала бы вам свою компанию… Прошу простить мое невежество…

Не зная, что еще могла бы я сказать в сложившихся обстоятельствах, я поскорее повернулась к другому гостю, приглашенному на ланч. Это был сэр Алмрот Райт[273], известный противник женской эмансипации. Подозреваю, что Шоу специально пригласил его из ехидного желания испытать своеобразную, странноватую радость, сталкивая друг с другом наши сильно различавшиеся точки зрения на эту тему. Конечно, он весьма старался стравить нас, однако сэр Алмрот до сего момента не принимал особенного участия в общей беседе, ограничиваясь лишь ворчливыми тирадами в адрес женщин, пожелавших иметь какую-либо карьеру, помимо ухода за домом. Но тут сей старый ретроград, погрозив мне пальцем, воскликнул:

— К домашнему очагу! Вот где тебе место!

Я взглянула на него широко раскрытыми глазами и с невинным видом прожурчала:

— А вы мне посоветуете, сэр Алмрот, в чьем доме охранять этот очаг?

Шоу, пришедший в полный восторг, радостно потер руки. Такой ответ ему весьма понравился. Вдруг он повернулся ко мне и рявкнул:

— А ну-ка, еще раз!

— Что именно? — спросила я, ничего не понимая.

— А вот это, глазками. Когда ты посмотрела из-под век, сразу и наивно, и насмешливо. Давай, давай!

Я сделала, как он просил. Он внимательно изучал меня.

— Так, а теперь поверни голову, только медленно-медленно, сначала в одну сторону, потом в другую.

Он покивал головой, видимо сообразно своим умозаключениям, и сказал:

— Вот решение твоей проблемы. У меня есть идеальная вещица для тебя. Скажи своим продюсерам, что я продам им «Цезаря и Клеопатру». По-моему, из тебя получится восхитительная древнеегипетская стерва.

Я так обрадовалась, что подскочила к нему и поцеловала в бровь, что вызвало неистовый протест этого знаменитого женоненавистника. Но вдруг он озорно ухмыльнулся и вымолвил:

— А я бы, пожалуй, мог Цезаря сыграть…

Желая получить как можно больше паблисити для нашего проекта, продюсеры оповестили журналистов, что Шоу пригласил меня на ланч, так что газетчики поджидали меня прямо у дверей драматурга, когда я через некоторое время покинула его дом. Я пребывала в такой эйфории, что не смогла удержаться и не рассказать про мой первый фильм в Англии — «Цезарь и Клеопатра». Величайший современный английский драматург впервые разрешил поставить кинокартину по одному из своих произведений, и эта новость, понятное дело, появилась на первых полосах газет всего мира.

К сожалению, наш восторг оказался недолгим. Мистер Шоу запросил за свою пьесу умопомрачительно большую сумму, далеко превосходившую все пределы нашего бюджета. Я была ужасно разочарована, поскольку Клеопатра — одна из ролей, о какой я всегда мечтала, а версия Шоу идеально подходила к той насмешливо-иронической трактовке исторических персонажей, благодаря которой я уже имела серьезный успех в кино. Но все же я всегда дорожила воспоминаниями о встрече с Джорджем Бернардом Шоу. Прошли годы, и я была невероятно польщена, когда обнаружила свое имя в опубликованном списке тех американцев, которыми он особенно восхищался.

А перечислены были такие личности: Марк Твен, Генри Джордж[274], леди Рэндольф Черчилль (мать Уинстона), Эптон Синклер[275], Джин Танни[276], Чарльз Фромэн[277], леди Астор, Генри Уоллес[278], Уильям Рэндольф Хёрст и я — единственная актриса среди всех, кто попал в его список. Кстати, было бы интересно понять, отчего Шоу прославился остротой своего слуха, ведь он принял мой акцент за американский…

В конечном итоге мы выбрали сценарий на современную тему под названием «Улица брошенных детей»[279]. Поскольку эта история о марсельской проститутке, которую облагородила любовь смотрителя маяка из Корнуолла, требовала натурных съемок, мы решили отложить производство фильма до весны, когда погода будет более стабильной. Режиссером назначили Поля Циннера[280], имевшего прекрасную репутацию благодаря великолепным фильмам, которые он сделал в Берлине. Когда все вопросы, связанные с производством картины, были в конце концов урегулированы, я смогла расслабиться и начала наслаждаться чрезвычайно разнообразным, кипучим светским сезоном в зимнем Лондоне. Лорд Бивербрук, с кем я не виделась с тех самых пор, когда Петроний познакомил нас еще в Берлине, оказался моим соседом по району Сент-Джеймс, и он много раз приглашал меня на разные вечеринки. Благодаря ему, меня благосклонно принимали все самые интересные и важные люди Лондона. А на мои званые вечера по пятницам приходили новые друзья, такие как герцог Кентский, виконт Кастльросский[281], и леди Кьюнард, которую звали Эмеральд[282]. Такое существование, яркое, насыщенное впечатлениями, идеально позволяло предать забвению мучительные месяцы, что предшествовали моему отъезду из Франции.

В Лондоне очень много достопримечательностей. Я же, большая энтузиастка в этом отношении, оказалась здесь впервые. Мне звонили разные знакомые, любезно предлагая свои услуги: обойти вместе со мною маленькие лавки в районе Найтсбридж возле Гайд-парка и на Бонд-стрит; отправиться вместе на ланч в отель «Ритц» или на вечеринку с чаем и танцами в отель «Савой». Я же вместо этого просила сводить меня в Национальную галерею, Британский музей, Хэмптон-корт или лондонский Тауэр. Англичане, которые обожают делать вид, будто им безразличны их национальные сокровища, всякий раз ахали:

— Ты ведешь себя так, будто ты туристка!

Я хохотала, согласно кивая головой:

— Да я и есть туристка!

С огромным удовольствием я отдавалась английской традиции проводить уик-энды за городом, на природе. Когда наступила влажная, туманная лондонская зима, я с большим нетерпением ждала возможностей совершать пешие прогулки по полям в графстве Суррей или по гряде холмов в графстве Суссекс. Хотя днем уже настолько холодно, что перехватывает дыхание, но зато воздух прозрачен, и так лучше всего завершать неделю, в течение которой в городе были бесконечные походы в театр и визиты в гости.

Во время уик-эндов моя первая и главная задача состояла в том, чтобы развеять подозрения прочих присутствовавших дам. Им никак не удавалось отделить в своем сознании меня в жизни от созданных мною образов куртизанок-обольстительниц, кого они видели в кино, а потому, настроившись агрессивно, они не спускали с меня глаз, отслеживая, не слишком ли много внимания оказывают мне их мужья. Мне приходилось изображать желание посекретничать с кем-нибудь из них, чтобы, отведя в сторонку то одну, то другую, тонко и деликатно постараться донести до них, что новое любовное похождение — последнее, что мне нужно на этом свете. Это было в самом деле так. После двух лет бурной жизни с Сержем Мдивани я теперь ничего не хотела больше, чем быть полностью свободной от любых романтических отношений. Мне даже приносили известное облегчение отрывочные сведения из колонок светской жизни, где печатались слухи, что мой муж проводит время на Ривьере, ухаживая за какой-то оперной дивой. Если бы эта дива того пожелала, я бы с радостью передала ей все права на моего спутника жизни, отныне существовавшего сам по себе, отдельно от меня.

Однажды, на поздней вечеринке (такие называют «ужин-после-театра», ее давала Флоренс де Пена, хозяйка одного из главных лондонских салонов в ту пору) в зал вошел мужчина, которого я прежде ни разу не видела. Хотя он появился позже всех, но сразу же оказался в центре внимания присутствовавших. Флоренс принялась корить его:

— Глен, ну это же невозможно! Ты вычеркнут из моего списка. В прошлый раз все приготовления, кто с кем сидит, оказались спутаны из-за тебя. Больше не буду тебя приглашать.

— Прости, матушка, — небрежно ответил он. — Сегодня пришлось в Йоркшире сделать аварийную посадку, а телефонов там во всей округе не найти. — Тут он улыбнулся. — Если ты сердишься на меня, что испортил тебе рассадку гостей, слышала бы ты все, что высказал мне крестьянин, на чье поле я приземлился… Флоренс не могла не рассмеяться.

— Слов нет, до чего ты ужасный, — сказала она, однако продолжила: — Только на этот раз в проигрыше ты. — Она подвела его ко мне. — Тебе полагалось быть вот с этой дамой и в театре, и после него, во время ужина. Пола Негри, я хотела бы представить вам командора Глена Кидстона[283].

Он улыбнулся и, целуя мне руку, пробормотал:

— Если бы знал заранее, прилетел бы без пропеллера… и даже без двигателя. За счет собственных усилий.

Он производил самое приятное впечатление, а на вид ему уже было между тридцатью и сорока. Кожа, обветренная, как у всех, кто проводит много времени под открытым небом, прекрасно оттеняла блеск его светло-голубых глаз, гармонируя с медно-рыжей шевелюрой. Неспешная речь и вежливые манеры истинного сноба, обладавшего утонченным вкусом, создавали приятный контраст с уверенными, мужественными жестами настоящего атлета. Пока он обходил зал, приветствуя остальных гостей, я попросила Флоренс что-то рассказать про него.

— Он богат, уже многое повидал, несколько циничен, донельзя избалован и совершенно восхитителен, — ответила она. — Половина женщин в Лондоне сходят по нему с ума, а другую половину спасает только то, что они с ним незнакомы. Мы посмеялись, наблюдая, как он медленно идет в нашу сторону. Его то и дело задерживали разные дамы, желавшие с ним пофлиртовать. Флоренс продолжала:

— Он на самом деле невероятный душка и вообще мужчина перспективный, только это пока тайна. Он все время рискует своей жизнью, устанавливая рекорды скорости на самолетах и автомобилях. Можно подумать, если судить поверхностно, будто ему нужны лишь острые ощущения. В действительности он сделал для будущего авиации больше, чем кто-либо в Англии, хотя сам об этом не распространяется…

Мы с ним несколько раз потанцевали, но наша встреча была не особо запоминающейся, поэтому я удивилась, когда на следующее утро мне домой принесли огромный букет из орхидей вместе с визитной карточкой командора Глена Кидстона. В полдень зазвонил телефон, и я тут же узнала его голос: он весело поинтересовался, хорошо ли я спала.

— Прекрасно, спасибо, — ответила я. — И благодарю вас за чудесные цветы.

— Очень рад. Так… следующий пункт на повестке дня — ланч на реке. В котором часу позволите заехать за вами?

От неожиданности я промолчала, а он тут же вставил:

— Через час, говорите? Отлично!

И положил трубку, прежде чем услышал мой ответ. Ровно через час его автомобиль уже стоял перед входной дверью моего дома. Глен, как выяснилось, состоял одним из управляющих в компании Bentley Motors, и этот автомобиль был техническим чудом, поскольку его спроектировали и изготовили специально для него. Мне никогда не нравилась быстрая езда, но эта машина была до того идеальной, что я даже не заметила, с какой огромной скоростью мы неслись в Ричмонд, где у Глена стоял на якоре небольшой катер, изящный, белый с золотом.

На борт уже была загружена большая корзина для пикника с бутылками вина и холодной курятиной, и мы неторопливо отправились вверх по реке. Нежные бледно-зеленые тона, характерные для ранней весны, украсили долину Темзы, будто устланную кружевной вуалью. Это был один из тех редких дней, какие красноречиво иллюстрировала строка Браунинга[284]: «Быть сегодня в Англии — в этот день апреля!»[285]

Глен оказался идеальным хозяином. Хотя он и был человек мира, но все же так гордился своей страной, что в качестве гида, отличавшегося естественным энтузиазмом, произвел сильное впечатление на меня — записную туристку. Он обратил мое внимание на Раннимед — место, где была подписана Великая хартия вольностей; на темные башни Виндзорского замка и на королевских лебедей, для которых сам король выбирает хранителя[286], обязанного обеспечивать их безопасность и давать им корм.

Было уже четыре часа дня, и мы наконец отключили двигатель, позволив лодке медленно скользить по воде, а затем остановились, чтобы вкусить чудесную трапезу из корзины, которую Глен заказал в Fortnum & Mason[287]. К тому моменту, когда мы стали потягивать горячий кофе из термоса, откинувшись назад на спинку кресла и наслаждаясь сигаретами и предвечерним солнцем, лучи которого все еще грели наши лица, непринужденный тон Глена постепенно сделался более серьезным.

— Расскажи мне о себе, Пола. Только не то, что говорят репортеру во время интервью. Расскажи всю правду. Что ты делаешь тут, в Англии, притом совершенно одна? Что не так с твоим муженьком, с этим князем, чтобы болтаться здесь вдали от него?

Он вдруг предстал передо мною как обезоруживающе искренний, достойный доверия человек, и в результате, совершенно неожиданно для себя, я поступила так, как ни разу не делала со дня, когда я оставила Сержа: начала обсуждать отношения с мужем и все связанные с этим трудности с совершенно чужим человеком.

— М-да, у меня точно такие же отношения с женой, — сказал он и затем шутливо добавил: — Можно сказать, мы с тобою в одной лодке!

Мы оба рассмеялись, а лодка плыла по течению спокойно и тихо, пока на реку не стала спускаться вечерняя прохлада. Тут Глен сказал:

— Пора возвращаться. Что ты предпочитаешь — скромный ужин в пабе в Ричмонде или возвращение в Лондон, чтобы успеть там переодеться и отправиться веселиться дальше?

— Ну, ты прямо-таки пират, — поддразнила я его. — Похитил меня на целый день, даже не спросив разрешения.

Смолкнув на минуту, я улыбнулась и вымолвила:

— Паб в Ричмонде.

— Я надеялся, что ты согласишься на это. Там такая скучища, где все эти претенциозные снобы. Дай-ка просветить тебя насчет еды, которую подают в этом пабе. Лучше во всей Англии не найти. Там есть одно блюдо — колбаски с картофельным пюре… Чистая амброзия!

Киностудия Elstree сильно отличалась от всего, к чему я привыкла в Голливуде. Она находилась в деревне, в окружении пашен и лугов, где мирно паслись коровы и овцы. Здесь не играло никакой роли, важна ли снимаемая сцена или как глубоко все поглощены съемкой: в четыре часа пополудни работа прекращалась, поскольку все отправлялись на чаепитие. Я обожаю чай, поэтому для меня этот обычай был очаровательным и весьма цивилизованным. В семь часов вечера все мы уже уезжали в Лондон, а деревня вновь обретала свой типично сельский вид: в дверях домов возникали старики и старухи, и никого из этих зевак не удивляло, когда какой-то барашек забредал на проселочную улочку, отбившись от пасущегося неподалеку стада.

Бо́льшая часть действия «Улицы подброшенных детей» (впоследствии в Англии и США этот фильм был в прокате также под названием «Обитель падших») происходила в Корнуолле, и поэтому мы отправились на эту южную оконечность Англии снимать натурные сцены в маленькой деревне и в ее окрестностях. Морское побережье, опасное и предательское, мало изменилось с той поры, когда местные жители были грозой мореплавателей: завидев одиночное парусное судно, оказавшееся в плену опасных прибрежных течений, они бросались наперерез ему, чтобы его ограбить. Едва мы появились в этой деревне, как начались дожди, порой они весь день не давали нам ничего отснять. Это ведь не короткие летние ливни, когда в промежутках между ними сияет солнце, а затяжные, проливные дожди, после которых небо остается затянутым облаками и все вокруг погружается в туманную дымку. Малейший просвет между тучами, когда все-таки немного развиднялось, заставлял нас суетиться в надежде, что удастся снять хотя бы небольшой эпизод. Но чаще всего, когда кинокамеры устанавливались и вот-вот ожидалась команда «Мотор!», очередной ливень портил все дело.

Мы жили в славном старинном постоялом дворе, и все местные конечно же относились к нам с огромным любопытством. Многие жители этой деревни вообще никогда не видели кино, поэтому не могли взять в толк, что это вдруг стало твориться в их родном селении. Правда, совершенно ясно им было одно: происходившее — это какие-то происки сатаны, а значит, грозило принести несчастье всем, кто соприкоснется с ним. Актеров уже самих по себе, без странного на вид кинооборудования, подозревали в том, что они служат черные мессы в честь сатаны, а значит, занимались колдовством. Ну, а при виде кинокамер и осветительного оборудования, да еще и грима у местных вообще отпадали всякие сомнения, что мы исполняем дьявольские ритуалы по его прямому повелению. В результате поначалу наш директор картины никак не мог убедить местных жителей участвовать в массовке. Впрочем, как только он повысил плату, случилось чудо: исчезло проклятье, не дававшее никому возможности сниматься.

Глен Кидстон прислал телеграмму, что прилетит в эту деревню, чтобы повидаться со мною во время уик-энда. Заканчивалась она так: «Выбери самое большое, самое плоское поле и посадочную полосу разметь белыми простынями». Когда его самолет начал кружить над деревней, все местные выскочили из домов, чтобы понять, что происходит. Тут же они уверились в том, что гнев божий грозит им с небес, поскольку не прогнали нас отсюда. Я выполнила все инструкции Глена, взяв напрокат невероятно много простыней у ничего не понимавшего хозяина постоялого двора, и Глен смог совершить идеальную посадку. Когда он снял очки и шлем, делавшие из него в самом деле существо с другой планеты, страхов у местных жителей поубавилось, так как они своими глазами увидели: это просто-напросто обычный человек.

Командор Глен Кидстон, 1929

Погода ухудшилась, и благодаря этому я была свободна от съемок в течение двух дней, которые мы с Гленом провели вместе. Небо затянули тучи, волнения в море не было и видимость была хорошая. Мы наняли катер и отправились из Фалмута вокруг мыса Лизард-пойнт к торчавшим из воды опасным скалам, дальше до возвышавшегося над океанскими водами мыса Лендс-энд, причалив затем в Пензансе, чтобы провести там ночь в очаровательном курортном отеле, расположенном на самом мысу, откуда открывался вид на спокойные воды залива Маунтс-бей.

Мне было приятно проводить с Гленом время, которое удалось урвать у работы. Он оказался очаровательным ухажером, вполне способным сохранять сдержанность, не слишком рьяно проявляя свои желания. Он был достаточно умен, чтобы понимать: после всех моих перипетий с Сержем меня ни в коем случае нельзя торопить, ведь иначе я могла бы испугаться и в панике убежать куда глаза глядят.

В следующую субботу наконец распогодилось, и мы смогли возобновить съемки после двух недель практически постоянного ничегонеделания. За нашей работой наблюдала, впрочем на почтенном расстоянии, довольно большая толпа, и вдруг в небе послышался рокот двигателя: это снова летел Глен. Наши местные поклонники мигом ретировались, поскольку ожидалось куда более эффектное зрелище, которое им устраивал авиатор. Глен и в самом деле начал делать фигуры высшего пилотажа прямо над деревней — мертвые петли, бочки, виражи, перевернутый полет, а восторженные зрители, раскрыв рты, смотрели на все это, не издавая ни звука.

Самолет быстро набирал высоту, как вдруг его двигатель смолк и машина начала вращаться в воздухе, резко спускаясь. Толпа ахнула, наша съемка тут же прервалась, я, замерев от ужаса, решила, что самолет потерял управление… Лишь в последний момент, когда, казалось, все уже было предопределено, мотор вновь взревел, и Глен совершил идеальную посадку под оглушительные, восторженные крики всех присутствовавших. Я подбежала к нему, бросилась в его объятия, а он был поражен, увидев, что я вся в слезах — сначала от страха, а потом уже от облегчения.

На следующий день вновь ярко светило солнце, и, хотя было воскресенье, все согласились продолжить съемки. Мы отставали от графика, и потому требовалось использовать каждую минуту хорошей погоды, чтобы попытаться наверстать упущенное. Пока мы проходили по деревне уже в костюмах и гриме, вдруг почувствовали непонятно откуда взявшуюся враждебность со стороны местных, а когда операторская группа начала устанавливать на пляже свое оборудование, обернувшись, мы вдруг увидели, как на нас угрожающе надвигаются деревенские мужчины, вооруженные чем попало — вилами, граблями, заступами, булыжниками, дубинами… Женщины и дети шли позади них, что-то выкрикивая на своем корнийском языке, для нас совсем невразумительном, почти непонятном. Все сильно перепугались, но в чем дело, было непонятно.

— Стойте тут, ни с места, — сказал Глен. — Пойду разберусь, в чем дело. Он подошел к тем, кто вел за собой толпу, поговорил с ними несколько минут и вернулся с широченной улыбкой, что называется, до ушей. Когда мы набросились на него с расспросами, он ответил, пародируя местный диалект:

— Ден-та Гасподен. Не можно робыть в Гасподен Ден. Заборонено в Сватом Писании.

— О, боже правый!.. — простонал Поль Циннер, наш режиссер. — Мы, получается, в логове религиозных фанатиков, что ли?

— Да ничего подобного, — ответил Глен уже нормальным голосом. — Они простые, честные люди, вот и верят тому, чему их учат…

В общем, делать было нечего: собрав реквизит и аппаратуру, мы разбрелись кто куда. Поскольку все случилось рано утром, мы с Гленом решили воспользоваться тем, что я неожиданно освободилась от работы, и, наняв машину, пересекли полуостров, доехали до Тинтагеля. Там облазили развалины замка, в котором, согласно традиции, родился король Артур и произошла трагическая любовная история Тристана и Изольды. Когда я оступилась на одном из парапетов, Глен поймал меня, подхватив в свои объятия, а потом уже не отпускал, даже когда опасность миновала.

— Надо думать, ты понимаешь, что с нами происходит, верно? — пробормотал он.

Я отвернулась, потом сказала, уклоняясь от ответа:

— Мы не имеем права говорить об этом. Мы оба не свободны.

— Но ведь это происходит, ты же это чувствуешь, — настаивал он.

После некоторой паузы я медленно кивнула и промолвила:

— Чувствую…

Тогда он снова привлек меня к себе. Я покачала головой:

— Нет-нет. Пожалуйста, не надо. Лучше поедем назад.

Единственное, в чем я была твердо уверена, так это в том, что ни в коем случае не хочу снова кем-то увлечься… Мои влюбленности всякий раз заканчивались катастрофически. Сколько бы сил я ни тратила, стараясь достичь счастья с мужчиной, всякий раз что-то мешало этому, разрушало его, и у меня не было сил воспротивиться. Сейчас я ни о чем таком не хотела и думать, понимая, что не вынесу, если все повторится вновь.

Хорошая погода продержалась весь остаток недели, и мы благодаря этому смогли закончить съемки в Корнуолле. Второе место для натурных съемок находилось в Марселе. Я была благодарна представившейся возможности уехать из Англии и побыть вдали от Глена: так я могла отсрочить необходимость принять какое-то решение из-за углубления нашей взаимной привязанности.

Контраст между корнуолльской рыбацкой деревушкой с ее идеально чистыми улочками и многолюдным французским портом был невероятно разителен. Мы к тому же проводили съемки как раз на этой самой рю дез Анфан-Абандоне[288], в самом сердце квартала красных фонарей. На этой узкой улочке проститутки прохаживались туда-сюда безо всякого стеснения или просто сидели на подоконниках, назойливо навязывая свой «товар» одиноким морякам со всех концов Земли, сошедшим на берег с кораблей самых разных стран.

Обитатели этого района вели себя по отношению к нам не менее враждебно, чем деревенские жители в Корнуолле, правда, по совершенно другой причине. Тут вообще с большим подозрением относились к чужакам, поскольку все, кто принадлежал к низшим слоям городского населения, будь это мелкие воришки или сутенеры, опасались, что любой незнакомый человек может оказаться полицейским осведомителем. Риск физического насилия здесь был настолько реальным, что власти Марселя настоятельно потребовали от нас постоянно пользоваться услугами частных охранников. Мы были, конечно, немало напуганы всем этим и старались держаться вместе. Никогда прежде ни одна съемочная группа не была настолько спаянной, как наша во время съемок в Марселе. Хотя наши гостиницы и рестораны, куда мы ходили, находились в хорошем районе, мы никогда не появлялись на улице поодиночке, только по трое или четверо. В целом, несмотря на разные мелкие происшествия, когда у нас украли кое-какое оборудование или когда электрические кабели неожиданно, непонятно почему рассоединялись, что было опасно, нам удалось завершить съемки ровно за три недели, которые отводились по графику работ.

Фильм «Улица брошенных детей» был в конце концов завершен и готов к выходу на экран[289]. Хотя звуковые фильмы уже появились повсюду, этот немой кинофильм очень хорошо прошел во всем мире, в том числе и в Америке.

Пола Негри в фильме «Улица брошенных детей», 1929

Казалось, зрители в этой стране теперь были готовы простить меня… Между прочим, если бы мы выждали несколько месяцев до получения звукозаписывающего оборудования, наш фильм, вероятно, получил бы самый большой успех во всей истории кинематографа Великобритании. В то же самое время, несмотря на этот несомненный успех, дальше против меня сработал случайный фактор — событие, произошедшее не вовремя.

Мой бракоразводный процесс с Сержем должен был проходить во французском суде в Париже. Согласно одному из правил развода во Франции, обе стороны обязаны предстать перед судьей, чтобы он мог предпринять последнюю попытку примирить их.

В зале суда мы с Сержем встретились впервые за много месяцев. Судья торжественно произносил требуемый текст, но таким монотонным голосом, что было ясно: он слишком часто делал это в прошлом. Всё же слова его оставляли определенное впечатление, ведь они были адресованы непосредственно ко мне:

— Неужели вы действительно считаете, что не сможете больше жить вместе? Вы, несомненно, совершаете ошибку, и сейчас еще не поздно все исправить.

Он сделал драматическую паузу, вытирая лоб большим белым носовым платком, который был у него заткнут за манжету. Эта интересная деталь его выступления вызвала у меня, как у актрисы, желание поаплодировать такому умению «обыграть вещь», а вот женщина во мне боролась с целым букетом чувств, которые, оказывается, о чем она и не подозревала, в ней еще был способен пробудить ее муж.

Судья продолжил свою речь, еще больше ослабив мою решимость разводиться:

— Какое это преступление — нарушить данные вами священные клятвы! Вы ведь помните, кáк вы оба прежде любили друг друга? Вы помните, как давали брачные обеты? По какой же безрассудной, вздорной причине теперь вы желаете отказаться от них?

Он продолжил громовым голосом, предвещавшим апогей своего разглагольствования:

— Небольшая размолвка! И только? Но это же бывает со всеми, кто любит так же глубоко, как и вы, а я вижу, что вы по-прежнему любите друг друга.

И тут Серж вскричал почти с таким же надрывом в голосе, как и судья:

— Пола, он прав! Еще не поздно! Мы всё еще любим друг друга. Мы знаем свои слабости и можем бороться с ними. Мы раньше были счастливы. Ты прекрасно знаешь, что это так. И мы снова сможем быть счастливы.

Я по сей день не в силах постичь, осознать, как могло случиться то, что произошло со мною после этих слов. Возможно лишь одно объяснение: еще не исчезло то чувство, которое связывало нас раньше. Пусть оно почти умерло, однако в нем осталась достаточная толика жизни, чтобы победить мой рассудок, мой здравый смысл. Когда я поглядела на красивое, исполненное мольбой лицо Сержа, увидела его глаза, пылавшие, казалось мне, искренней му́кой, я совершенно потерялась и вдруг услышала, будто со стороны, собственный голос, выражавший согласие на примирение с мужем…

Би-би-си передала новость об этом в своей радиопередаче еще до того, как я смогла освободиться и позвонить Глену, чтобы все объяснить, и уже через несколько часов получила от него формальную поздравительную телеграмму. Он желал мне счастья и писал, что будет рад встретиться со мною и моим мужем, если мы когда-либо окажемся в Лондоне.

Что касается любвеобильной примадонны Сержа, она, говорят, устроила такую грандиозную истерику, когда новость сообщили ей, что в тот вечер ее дублерше из второго состава пришлось выйти вместо нее на сцену Opéra-Comique.

Мы вернулись в замок, чтобы попытаться провести эксперимент — вновь пожить семейной жизнью, заняться хозяйством и так далее, хотя это, конечно, с самого начала было обречено на провал, потому что существовавшее ранее чувство взаимного уважения уже было непоправимо уничтожено. Единственное, что как-то удерживало нас вместе, это быстро угасавшие узы физического влечения. Серж, однако, явно не понимал, что, глядя на него, я нередко ловила себя на мысли: что же я могла когда-либо находить привлекательным в правильных чертах его лица?

Моя осенняя депрессия прекратилась в одно октябрьское утро[290], когда Серж вбежал в мою комнату с новостью: на бирже в Нью-Йорке произошло обвальное падение цен на акции. Эта финансовая катастрофа радикально изменила мою судьбу, как, впрочем, и судьбы очень многих людей. Неясно было, насколько сильно я пострадала. Мы жили расточительно, исходя из того, что у меня за душой миллионы долларов, вот только какое-то количество этих долларов — но какое именно? — существовало в виде вложений в акции, которые неожиданно превратились в бесполезную бумагу, не имевшую никакой ценности. Столкнувшись с экономическим кризисом, совпавшим с моими эмоциональными проблемами, я ни словом не возразила против настоятельного требования Сержа отправиться в США, чтобы он разобрался на месте, какие из моих инвестиций еще возможно спасти. Более того, я даже вздохнула с облегчением…

Жившие в Париже американцы пребывали в состоянии полной паники. Их праздное, комфортабельное существование было до сих пор возможно главным образом за счет имевшихся активов на Уолл-стрит, а теперь многим из них потребовалось срочно отправляться на родину, чтобы постараться найти себе какое-нибудь честное занятие и — какой ужас! — начать трудиться, как все. Я безо всякого сочувствия выслушивала их слезливые, отчаянные жалобы, а сама ощущала удивительную, странную беззаботность.

В самом деле, сколь бы оптимистичным ни был отчет Сержа о положении дел, нам все равно пришлось бы отказаться от той жизни, какую мы вели в замке. Лично меня это нисколько не пугало. Я ведь когда-то жила в трущобах, поэтому, если понадобится, могла бы туда вернуться, а дальше, в очередной раз, стала бы бороться, чтобы выбраться из нужды. Я была полна решимости вновь заняться работой, именно в ней для меня состоял смысл жизни, как это бывало и в прошлом. Обвал на бирже в 1929 году, крах деловой активности привел к тому, что многие покончили с собой или пережили тяжелое нервное расстройство, а вот мне это событие не дало сойти с ума. Оно пробудило меня, и я принялась делать все, за что несла ответственность. Оно избавило меня от иллюзии, будто лишь я одна способна управлять своей судьбой, и восстановило мою веру в Бога, который дал мне силы и мужество противостоять новому испытанию.

Когда Серж, вернувшийся из Америки, сообщил, что почти все мои средства пропали, я известила его о своем намерении продолжить работу в кино, притом без каких-либо помех, включая брачные узы… А когда добавила, что наше примирение было совершенно бессмысленным, попросту ошибкой, Серж ничего не возразил мне. Возможно, он действительно понял, что я права. Но возможно, он осознал: я уже не в состоянии более оплачивать такую жизнь, какую ему нравилось вести.

Я закрыла замок и выставила его на продажу. Мама переехала в один из небольших домов, стоявших на территории вокруг замка. Она вздохнула с облегчением, поскольку мое замужество завершилось. Мама и раньше не верила в наше примирение и с самого начала умоляла не совершать этой ошибки. Больше всего в этот трудный период времени ее огорчало расставание с Лопеком. Он решил, что вернется в Польшу, поскольку там он был достаточно обеспечен. За годы жизни во Франции бо́льшую часть своего жалованья он не тратил на себя, а совершенно разумно вложил в недвижимость у себя на родине.

Гулевич согласился остаться и управлять всем, чем требовалось, до тех пор, пока мы не найдем покупателя. Я сократила количество персонала с двадцати человек до четверых. Серж переехал в парижскую квартиру, которую я оставила ему. Я же сразу стала строить планы насчет того, когда и как мне перебраться в Англию, где после успеха фильма «Путь потерянных душ»[291] мне, как я ожидала, должны были предложить новые проекты.

По дороге на вокзал, с которого я должна была уехать из Парижа, на Елисейских Полях я вдруг увидела Сержа: он был в открытом «роллс-ройсе», что я ему когда-то подарила, а рядом с ним — его примадонна… Она прильнула к нему, и рука обвивала его шею… Так закончился в моей жизни период Сержа Мдивани.

Сэр Освальд Столл[292] попросил меня сыграть скетч в своем знаменитом лондонском театре «Колизей»[293], а затем отправиться в турне в Манчестер, Бирмингем и Глазго. Я приняла его предложение, посчитав это прекрасной возможностью вновь выступать перед зрителями и проверить, достаточно ли хорошее у меня английское произношение для работы в звуковом кинематографе. Я также хотела удостовериться в умении управлять своим сценическим голосом, так как не использовала его в театральных постановках со времен выходов на подмостки в варшавском «Розма́итóшьчи», а с тех пор прошло много лет. Первоначально я собиралась сыграть одноактную пьесу, которую для меня написал Морис Ростан, сын бессмертного Эдмона Ростана, автора «Сирано де Бержерака» и «Орленка», однако из-за недостатка времени нам пришлось довольствоваться куда более поверхностным произведением под названием «Прощание с любовью». Чтобы добавить дополнительные краски к этой истории, я потратила немало собственных средств на воспроизведение обстановки в фешенебельном ночном клубе, поскольку там происходило действие этого скетча, и на роскошные костюмы. Еще я привезла из Парижа группу русских цыган, чтобы они аккомпанировали мне, когда я исполняла одну песню.

Пола Негри на записи песен, начало 1930-х годов

Я получила профессиональное певческое образование, еще когда училась в Императорской академии в Варшаве, однако петь на сцене мне пришлось только теперь. Расходы на подготовку скетча оказались очень большими, а уже начался период финансовых трудностей и вероятность провала была немалая, однако я решила рисковать по полной программе ради нового этапа в своей творческой карьере.

После стольких лет перерыва, вновь оказавшись на театральной сцене, я испытала странное чувство, будто вернулась в родной дом… Во время репетиций меня порой охватывал такой ужас, что я чуть ли не была готова отказаться от всего, рассыпаясь в извинениях, что, мол, совершила ужасную ошибку и заставила всех потратить свое время впустую… Однако афишу уже вывесили, а я ни разу в жизни не подводила тех, кто меня ангажировал на выступление, так что и теперь, невзирая на все мои страхи, не собиралась поступить подобным образом после стольких лет в актерской профессии.

К моему восторгу, в «Колизее» мне выделили артистическую уборную Сары Бернар. Она содержалась в идеальном порядке, все было как в музее, и пользоваться ею разрешалось лишь немногим, особо избранным. Массивную викторианскую мебель огромных размеров окружали настенные драпировки и портьеры из красного бархата. В комнате висел портрет Сары Бернар в полный рост, да и вообще атмосферу там, казалось, определяла ее особая аура. Перед тем как в день премьеры занять свое место за кулисами, я взглянула на этот портрет в надежде, что ее удивительная, необыкновенная улыбка предназначена мне, чтобы меня подбодрить.

Огромный зал театра был весь заполнен до последнего ряда и даже дальше, где стоячие места. Когда я вышла на сцену, меня приветствовали грандиозной овацией, и это обрадовало и ошеломило. Не прошло и нескольких минут, как ко мне вернулось былое ощущение, когда играешь перед полным залом. Я вновь почувствовала, как, воспринимая реакцию зрителей, овладеваю их эмоциями, вызываю у них слезы, как они ахают, смеются. В конце раздались громоподобные аплодисменты. Я кланялась, стоя прямо-таки посреди моря цветов, которые всё дарили и дарили, подавая их через рампу. Вдруг я перестала понимать саму себя: как же я могла предпочесть киноэкран такому великолепию эмоций, какие дает живой театр?! Критики нашли, что сама пьеса слабовата, но мою игру признали, к счастью, триумфальной, так что отзывы оказались самыми хвалебными за всю мою актерскую карьеру. Риск, на какой я пошла, чтобы спеть «Прощание с любовью», окупился сторицей. Впоследствии я записала эту песню для фирмы грамзаписи His Master's Voice («Голос его хозяина»), добавила к ней еще две цыганские песни, и эта пластинка стала невероятно популярной во всем мире, причем до начала Второй мировой войны мое исполнение считалось эталонным. Сейчас пластинка стала коллекционной редкостью.

Перед третьим представлением в «Колизее» в мою артистическую внесли большую корзину с цветами, и среди них я нашла записку: «Только что приехал в город и буду на твоем представлении. Пожалуйста, не откажи отужинать со мною после спектакля. Глен».

Когда он пришел ко мне после представления, артистическая была забита обычными визитерами. Мы поздоровались так, будто расстались вчера — небрежно, несколько сдержанно, и я лишь подала ему сигнал глазами, чтобы он подождал, пока все уйдут. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я наконец-то осталась с ним наедине. Какое-то время мы вели себя скованно, смущаясь друг друга, но когда он раскрыл свои объятия, я бросилась к нему. Он пробормотал:

— А ты стала еще красивее, чем я тебя помню.

— Когда я прочитала, что ты попал в аварию, так забеспокоилась!

А что сейчас? Ты здоров?

Он рассмеялся:

— Все отлично. У меня, кстати, с тех пор были еще две аварии, но вполне незначительные, про них в газетах не писали.

— Почему ты занимаешься этим?

Он пожал плечами:

— Кто-то же должен это делать. Автомобили, самолеты — это ведь будущее, дорогая моя. И кто-то должен позаботиться, чтобы выявить дефекты.

Я снимала свой грим, а сама с изумлением думала: до чего же я обожаю этих божественно чокнутых англичан, которые покоряют горы и рискуют своей жизнью, работая испытателями, просто потому, что кто-то же должен это делать…

Глен не ответил на мой вопрос, куда мы пойдем ужинать. Он настаивал — это должно остаться сюрпризом, и лишь выражал надежду, что сюрприз окажется приятным. Я с нежностью глядела на него, восхищаясь тем, как уверенно он ведет машину.

— Знаешь, а мне тебя ужасно не хватало, — сказал он.

Мы остановились перед величественным особняком в фешенебельном Мейфэре. Все окна были ярко освещены, их свет разгонял темноту холодной туманной ночи. Не успели мы выйти из машины, как входная дверь открылась и вышедший наружу дворецкий приветствовал нас, будто ожидал нашего приезда. Я вопросительно смотрела на Глена, пока дворецкий вел нас в красиво обставленную и украшенную гостиную, где в мраморном камине приветственно потрескивали ярко пылавшие дрова, а на чайном столике в стиле «чиппендейл» нас ожидал поднос с бокалами и шампанским в серебряном ведерке. Тут дворецкий, отвесив поклон, безмолвно удалился. После того как Глен разошелся с женой, он жил в разных холостяцких «норах» — так называли фешенебельные квартиры в комплексе Олбани[294], который протянулся через весь квартал, от Пикадилли до Сэвил-роуд, рядом с Бёрлингтон-хаусом[295] и Королевской академией художеств. Там совсем непросто купить квартиру, так как это место очень удобно расположено в центре. Я была уверена, что Глен не отказался от решимости приобрести себе дом, и потому буквально лопалась от любопытства, хотелось поскорее узнать хозяина особняка, кто нас сюда пригласил. Кто бы это ни был, вкус у него был безупречный. Глен откупорил бутылку, обвел рукой комнату.

— Ну, как тебе? — лишь спросил он.

Я одобрительно кивнула. Он подал мне бокал.

— Пей до дна. Потом осмотрим остальное.

Оказалось, что мы сидели в единственном полностью обставленном помещении. Он провел меня по бесконечной анфиладе комнат, все они были приятных, пропорциональных габаритов и все пустые. Если где-то порой появлялась мебель, то совершенно великолепная, музейного уровня. Наконец, мы вернулись туда, откуда начали осмотр. За время нашего отсутствия на карточном столе XVIII века были сервированы жаровни георгианского периода, в которых подогревалось великолепное ароматное карри с омаром и рисом. Острые восточные приправы охлаждались в бледно-голубой веджвудской посуде.

Тут я встала в позу, не давая Глену пройти, руки уперла в бока и потребовала от него ответа:

— Кому же все это принадлежит? А то я чувствую себя так, будто я персонаж из сказки «Красавица и чудовище» и невидимые руки исполняют мои приказания и, повинуясь мне, выполняют мои желания.

— Красавица, я — то Чудовище, кому принадлежит этот дом, — рассмеялся он. — Я купил его месяц назад. Что касается мебели, то кое-какая всегда принадлежала моей семье, и я надеюсь, что тебе она тоже нравится. Остальную я купил, думая о тебе. Если я видел какое-то кресло в магазине, то первым делом представлял, как ты в нем сидишь. И если оно тебе подходило, я его покупал. А то, что еще нужно купить из мебели, мы купим вместе. Если это тебе по душе… — Тут он взглянул на меня серьезно. — Это очень большой дом, дорогая. Чтобы его обставить, на это может уйти целая жизнь…

— Глен, — медленно проговорила я, — я бы хотела объяснить тебе все про Сержа, я обязана это сделать.

Он покачал головой.

— Давай о нем вообще больше ни слова. Хочу надеяться, что ты забудешь и думать о нем.

Он сказал это небрежным тоном, как принято у англичан, но я понимала, что его сильно задело мое поведение, и я продолжила:

— Я просто не понимаю, что вдруг нашло на меня тогда в суде. Наше примирение стало полной катастрофой. Человека невозможно изменить.

Он лишь ответил на это:

— А у меня через три месяца решение суда о разводе вступит в законную силу.

Голос его стал сердечным, добродушным, и я почувствовала, что намерения у него самые серьезные.

— Так что же, Пола? Тебя все еще тянет к водке или ты готова удовлетвориться хорошим английским элем? Вообще-то, в дальней перспективе эль куда лучше для здоровья.

— Я избавилась от пьянства, благодарю вас. И даже похмелье прошло.

— Вот все, что я хотел знать, — сказал Глен. — И мы больше никогда не заговорим об этом.

Он поцеловал меня и нежно произнес, очень искренне:

— Я все это время думал только о тебе и не сомневался, что ты в конце концов вернешься ко мне. Поэтому купил этот дом, думая о тебе. Один я бы здесь не смог жить.

У Глена не было ни грамма того страстного нетерпения, какое мне приходилось испытывать в общении с другими мужчинами. Его отличало очень британское качество — сдержанность, которое кое-кто находит курьезным, а мне оно очень нравилось. Он производил впечатление человека чопорного, если не зажатого, скованного и неискушенного в сексе. Но уже через минуту, когда он обнял меня, я быстро поняла, что мое впечатление было ошибочным: он держал себя в руках исключительно по одной причине — в силу духа рыцарства…

Весь следующий месяц мои выступления в «Колизее» оказались триумфальными, все билеты были раскуплены, и люди часами стояли в очередях в надежде купить незарезервированные места на галерку или хотя бы стоячие места. Когда мы затем отправились в турне, повсюду повторялось то же самое. Во время выступления в Бирмингеме я получила предложение от компании RKO-Pathé[296]вернуться в Голливуд, чтобы сняться в моем первом звуковом фильме. Сама мысль об этом испугала бы меня, если бы не тот прием, какой оказывали мне английские зрители на театральной сцене.

Это придавало мне бо́льшую уверенность, а также означало, что мой акцент не создавал трудностей в восприятии текста.

Надо было подумать обо всем, учитывая наши с Гленом отношения. Я не стала бы соглашаться на это предложение, не посоветовавшись с ним. Если бы он не захотел, чтобы я уезжала, то подождала бы, пока не представится возможность сняться в звуковом фильме в Европе. Когда я задала ему этот вопрос, он ответил: «Конечно соглашайся. Голливуд — самый важный центр для кино. Если уж решилась нырять, лучше всего там, где вода самая глубокая». Мне стоило знать наперед, что именно такой и будет его реакция на мой вопрос. Это так характерно для него. Он не верил в полумеры ни для себя, ни для меня, ни для нас обоих. В Париже меня ожидал потенциальный покупатель замка. Мне также нужно было приехать туда, чтобы возобновить дело о расторжении брака, и Глен договорился, чтобы частный самолет доставил меня во Францию, перелетев через Ла-Манш. Это был мой первый полет на самолете, и он надеялся, что я смогу понять, почему он сам в таком восторге от авиации. Что ж, это оказалось интересным, но я вовсе не заболела авиацией, лишь предчувствуя недоброе от этого его увлечения.

Замок продали с большим убытком, однако я была очень рада, что отпали затраты, связанные с его содержанием. Я купила для мамы виллу в Сен-Жан-Кап-Ферра на Ривьере и попросила Гулевича составить ей компанию. Они оба с нетерпением ждали возможности поменять климат: жить на севере Франции было куда труднее, чем на Средиземноморском побережье, да к тому же на юге было куда спокойнее. Я перевезла ту мебель и домашние принадлежности, которые им были нужны, а остальное отдала на хранение на склад.

Из всех своих немалых владений во Франции, движимого и недвижимого имущества, я оставила себе только автомобиль марки Isotta Fraschini, который я купила в Париже еще в 1928 году. Собственно, я выкупила его во время распродажи имущества Валентино. Руди заказал его для себя во время последней поездки в Европу, незадолго до своей смерти.

Как только все мои дела в Европе были улажены, пришло время отправляться в Голливуд на съемки моего первого звукового фильма. Глен отвез меня в Саутгемптон, поскольку хотел проводить. Моя каюта была вся в цветах самого разного сорта, в том числе стояла огромная корзина с каллами. Едва я увидела их, как принялась истерически кричать:

— Уберите их отсюда! Немедленно!

Стюард тут же унес их прочь, а Глен обнял меня, пытаясь привести в чувство. Он мягко спросил:

— В чем дело, дорогая?

Все еще дрожа всем телом, я прижалась к нему на несколько мгновений, прежде чем смогла выговорить:

— Прости, пожалуйста. Это суеверие. Именно эти цветы…

с самого раннего детства, сколько себя помню… эти каллы означали смерть и несчастье.

Он сложил ладони, обхватил ими мое лицо.

— Ну-ну, не падай духом, дорогая. Я приеду в Голливуд, как только будет оформлен развод. Обещаю.

— Я хочу, чтобы ты пообещал еще кое-что, — сказала я.

Улыбнувшись, он ответил:

— Ну, сначала я должен знать, что именно.

— Ради меня, пожалуйста, не участвуй больше в автогонках, не летай на самолетах, перестань заигрывать со смертью.

— Я же заговоренный, — небрежно бросил он. — Умирать буду скорее всего от свинки или ветрянки, или еще от какой-нибудь детской хвори.

Тут он заметил, что мое лицо искажено страхом, и мгновенно оставил свой шутливый тон.

— Ну что ж, ладно. Хочу лишь одно сделать напоследок — побить собственный рекорд перелета из Лондона в Кейптаун. Последний раз мне не повезло, а я знаю, что могу скостить несколько часов полета. И вот после этого я стану пай-мальчиком и никогда не буду пилотировать ничего более опасного, чем модели самолетов… Ты, дорогая, не будешь возражать, чтобы я совершил этот последний перелет, да?

Я только вздохнула.

— Ты все равно сделаешь по-своему, что бы я тебе ни сказала. Но после этого — все, не нужно больше рисковать.

— Обещаю, что это будет последний полет, — сказал он утешительным тоном. А я никак не могла от него отойти, все целовала и целовала, не хотела от себя отпускать…

Когда катер уже должен был везти провожавших на берег, мы вышли на палубу. Сияло солнце, проходы были забиты людьми, все прощались друг с другом, весело смеялись. Когда Глен сел в шлюпку, я вдруг, несмотря на всю суматоху и шум вокруг, ощутила себя перенесенной на далекий остров, где царило безмолвие. У меня в голове звучали его последние слова. Я бросилась к релингу, мне хотелось крикнуть ему, предупредить, но мое горло настолько свело от ужаса, что я могла лишь показать ему жестами: «Вернись! Поедем со мной! Возвращайся!»

Он рассмеялся, не переставая махать мне на прощание, а расстояние между нами медленно увеличивалось. Как заведенная, я не переставала звать его жестами к себе, пока не потеряла из виду, пока катер не пропал вдали, на горизонте.

Прошло две недели, и мне принесли телеграмму. Мне даже не нужно было открывать ее, чтобы прочесть: я и так знала ее содержание. Она оставалась скомканной в моей руке сколько-то времени, пока я наконец не разгладила бумагу и прочитала сообщение: «Глен Кидстон летел вслепую, попав в песчаную бурю во время перелета из Лондона в Кейптаун. Самолет разбился, летчик погиб»[297].

После смерти Глена я вновь ушла в работу, вообще исключив все остальное из своей жизни, надеясь найти какую-то новую модель существования, а также горестно решив, что больше никогда ни в кого не влюблюсь. Это всякий раз заканчивалось для меня катастрофой. Я все еще была молодой, страстной женщиной, однако полностью ушла внутрь себя, не позволяя ничему и никому затронуть меня — ничему такому, что могло бы вновь породить ужасающую боль, которая ассоциировалась с эмоциональной вовлеченностью.

В таком напряженном, нервозном, даже взвинченном состоянии я появилась в студии RKO-Pathé для проведения звуковых тестов, которые требовалось пройти, чтобы определить, возможно ли мне дальше работать в кино. Голливуд, куда я вернулась из Европы, уже был полон историй о тех, чьи карьеры были раз и навсегда уничтожены этим отвратительным устройством — микрофоном… Многие кинозвезды оказались неспособными перейти от немого кино к звуковому.

Мой опыт работы на театральных подмостках конечно же служил доказательством, что я в состоянии произносить слова роли, однако оставалось непонятным, как звуковая аппаратура, как уже было известно, искажавшая голос, повлияет на качество его звучания. А вдруг мое природное контральто в записи будет восприниматься басовым баритоном? Разумеется, такой тембр не соответствовал бы ролям, что были моими сильными сторонами в кино. Я подготовила две сценки для этого теста, одна — из скетча в лондонском шоу, а другая — из «Гвардейского офицера» Ференца Мольнара[298], комедии, которая обеспечила Ланту и Фонтэнн[299] один из самых серьезных успехов в их карьере.

После первых репетиций все мои страхи испарились.

Я настолько была поглощена решением актерских задач, что совершенно забыла про микрофоны. С моей точки зрения, я попросту снова оказалась на сцене и, может быть, даже слишком увлеклась, не обращая внимания на это довольно хрупкое устройство, висевшее над моей головой подобно дамоклову мечу. Я неосознанно стала форсировать голос, как будто старалась сделать все, чтобы меня было хорошо слышно в задних рядах балкона обычного театрального зала. Но режиссер записи прервал прослушивание и посоветовал: «Не нужно кричать. Лучше говорить нормальным голосом, как при обычном разговоре. Как будто вы что-то рассказываете человеку, стоящему рядом с вами».

Я быстро поняла принцип актерской игры при съемках звукового фильма. Так же как объектив кинокамеры утрирует даже незначительную жестикуляцию, микрофон усиливает все оттенки голоса. Сочетание того и другого лишь требует большего мастерства в игре, поскольку актер больше не зависит от приемов пантомимы для передачи эмоций. Я все же была уверена, что существует какая-то неизвестная мне сложность, оправдывавшая тот страх, с каким все мои коллеги относились к этим тестам.

После завершения первых сеансов записи звукооператоры вышли из будки с радостными улыбками, и все же я понимала, ввиду фатальности своего характера, что буду сомневаться, пока сама не увижу результаты теста на следующее утро. Мое будущее было поставлено на карту, поэтому неудивительно, что всю ночь я промучилась от безвестности и не могла заснуть — пожалуй, это была худшая ночь за всю жизнь. Страхи развеялись уже утром, когда вместе с завтраком мне на подносе подали газеты. Как и большинство людей, имевших в ту пору отношение к кино, я первым делом стала просматривать колонку Луэллы Парсонс и из нее с огромной радостью узнала, что мой тест был великолепным и мне гарантирован долгосрочный контракт. Я так давно отсутствовала в Голливуде, что успела позабыть, с какой изумительной эффективностью Луэлла была способна находить и обнародовать эксклюзивные материалы. Ведь мой случай — это далеко не первый раз, когда она успела опубликовать сведения, полученные из первых рук, даже до того, как о них узнали те, кого это касалось.

В это утро уже у входа в киностудию меня попросили немедленно зайти к начальству. Мой контракт был подготовлен к подписанию, и я молилась, чтобы наконец-то завершилась полоса невезения, так долго не дававшая мне нормально жить и работать.

Я наняла бывшую секретаршу Валентино, Эстель Дик, обратившую на меня всю свою преданность, как это было и в отношении Валентино. Я сняла в Санта-Монике другой роскошный дом на пляже. Всемирный кризис, революционные изменения в технологии кинопроизводства, угрозы миру в Европе, личные трагедии — все это происходило и с нами, и вокруг нас, однако ничто не нарушало безмятежного существования, которое вели обитатели Голливуда. Как прятно было вернуться к экстравагантному стилю жизни прошлых лет. И как же глупо было позволять себе это роскошество, делать себе такую поблажку…

Оказалось крайне сложным найти для моего первого звукового фильма соответствующий сценарий, который позволил бы максимально раскрыть мои возможности. С наступлением эры звукового кино все крупные киностудии жадно скупали все хорошие, многообещающие литературные произведения. Даже те из них, что уже стали общественным достоянием, все равно либо объявлялись как основа будущих фильмов той или иной кинокомпании, либо начиналась гонка в попытках первыми запустить производство с их использованием. Мой личный опыт в этом смысле оказался связан с Матой Хари. Еще до приезда в Голливуд на звуковой тест у меня взяли интервью в Нью-Йорке, и там я сказала, что собираюсь сыграть роль знаменитой шпионки в моем первом фильме для киностудии RKO-Pathé. Однако к тому времени, когда была проведена необходимая предварительная подготовка и студия собиралась планировать производство картины, Metro Goldwyn Mayer уже запустила в производство свою версию фильма о Мате Хари с Гретой Гарбо в главной роли.

Я беспрестанно искала что-то подходящее для себя, прочитывая все литературные разработки, синопсисы и планы, имевшиеся в сценарном отделе компании RKO, однако ничего так и не смогла найти. Наконец, кто-то предложил мне ознакомиться с историей жизни сербской королевы Драги[300], поскольку это может оказаться весьма кинематографичным сюжетом. Когда я сама ознакомилась с ее биографией, то согласилась, что здесь в самом деле имеется потенциал для создания хорошего кинофильма. Драга была певицей в кабаре, когда король Александр I влюбился в нее, причем настолько сильно, что из-за его желания жениться на ней чуть не произошла революция. А она, особа любвеобильная и падкая на лесть, в конце концов влюбилась в заговорщика, который хотел свергнуть короля. Кульминацией этой трагической истории любви стало убийство королевской четы.

Фильму дали название «Когда командует женщина», а режиссером назначили Пауля Людвига Штайна[301]. Но уже в подготовительный период производство фильма пошло не так, как надо. Например, я с восторгом узнала, что на главную мужскую роль пригласили Лоренса Оливье. Он уже успел заявить о себе на театральной сцене в ту пору, когда я жила в Лондоне, а теперь обрел статус звезды благодаря замечательному исполнению главной роли в бродвейском спектакле «Зеленый лавр»[302]. К сожалению, он серьезно заболел желтухой и пришлось искать ему замену[303].

Мы провели кинопробы многих молодых актеров, имевших контракт с киностудией, однако ни у кого из них не было необходимых качеств для главной мужской роли в этом фильме. Наконец, было предложено взять на нее Бэзила Рэтбоуна. Лично я очень хорошо относилась к нему. Он обладал несомненным шармом, был остроумен, а кроме того был женат на Уиде Бержер, моей старой подруге, когда она была женой Джорджа Фицмориса, моего первого голливудского кинорежиссера. Что касалось актерских данных, Рэтбоун был, пожалуй, чрезмерно чопорным и недостаточно романтичным для роли пламенного любовника[304], но его кинопробы оказались на удивление хорошими. Время шло, дольше медлить с началом съемок было нельзя, и он конечно же был наилучшим вариантом из всех кандидатов на эту роль. Мы решили рискнуть и начать съемочный процесс, утвердив его на роль капитана Алекса Пастича, влюбленного в певичку из кабаре. Хотя он и старался изо всех сил соответствовать образу, однако вскоре стало ясно, что мое изначальное мнение о его возможностях было верным. Он попросту не годился на роль страстного любовника.

Страхование кинозвезды перед началом съемок — стандартная процедура в Голливуде. Если что-либо случится с ним или с нею, страховая компания покроет убытки киностудии. За несколько дней до начала съемок фильма «Когда командует женщина» я прошла обследование у врача, и он вдруг сказал мне, что мне необходимо удалить аппендикс как можно скорее. Аппендикс был воспален, и это могло привести к серьезным проблемам. Но все же врач не посчитал состояние неотложным, и тогда, не желая откладывать начало съемок, я решила отложить операцию, оставив без внимания его предупреждение. Ничего ужасного я ведь не испытывала, поэтому я сказала врачу, что не нужно слишком беспокоиться по этому поводу: «Даже если в этом месте и побаливает иногда — подумаешь! Потерплю».

Дирекция киностудии согласилась со мною. В картину уже было вложено более миллиона долларов, и любые отсрочки начала съемок стоили бы слишком дорого. Будь что будет, студия решительно настроилась, чтобы как можно скорее приступить к съемкам.

Работа над фильмом, однако, чуть было не завершилась, стремительно и необратимо, когда мы проводили натурные съемки одного из самых важных эпизодов — крещения новорожденного сына Драги и короля Александра I (его играл Роланд Янг[305]). Перед входом в собор стояла толпа массовки, а мы должны были выйти наружу, благосклонно принять проявления радости и взойти в ждущий нас королевский экипаж, запряженный четверкой великолепных белых лошадей. У меня на руках лежал настоящий, живой младенец, и наконец мы с Роландом заняли места в карете. Затем кучер щелкнул кнутом, подавая лошадям сигнал, чтобы они двинулись медленной рысью. Этих замечательных животных специально дрессировали, приучая их к работе во время киносъемок, а кроме того, с ними заранее отрепетировали именно эту сцену. Однако случилось непредвиденное. Яркий сноп света от рефлектора ослепил одного из коней. В ужасе он рванул с места, а остальным трем ничего не оставалось, как последовать за ним, так что они с бешеной скоростью потащили нашу карету прямо на запаниковавшую толпу…

Когда я услышала пронзительные крики родной матери этого младенца, то совершенно забыла о собственных страхах и крепче прижала дитя к себе, чтобы своим телом защитить его, если нам будет суждено перевернуться. Люди разбегались во все стороны, и их крики лишь подстегивали лошадей, которые неслись не разбирая дороги. Прямо перед нами показался мост через реку, и карета должна была неизбежно налететь на него или, что еще хуже, рухнуть в воду…

Вдруг из людской толпы выскочил какой-то мужчина, он бросился прямо перед лошадьми и успел схватить вожжи. Он удерживал их сколько было сил, а затем упал прямо под конские копыта. Случилось чудо: этот человек лишь получил несколько ушибов, но благодаря его героическому поступку удалось остановить карету буквально в нескольких сантиметрах от моста и так предотвратить катастрофу… Да, я еще в самом начале своей карьеры убедилась, что сниматься в кино — дело крайне опасное…

Но сколько бы сложностей и проблем ни ожидало нас в ходе съемок этого фильма, руководители киностудии были явно довольны тем, как я выполняла свою работу. Через несколько дней после завершения съемок меня вызвал глава RKO и предложил подписать новый контракт, где мне сильно увеличили размеры гонорара. И прямо там, у него в кабинете, я испытала вдруг такую сильную острую боль, что из-за этого потеряла сознание…[306]

Меня отвезли в хирургическое отделение больницы в Санта-Монике, где сделали операцию по поводу перфоративного аппендицита с осложнением за счет острого перитонита. Несколько дней моя фамилия была в списке пациентов, находившихся в критическом состоянии. Больница даже публиковала каждый час извещения о моем состоянии, причем там значилось, что я быстро теряю силы и потому положение серьезное. Я помню, как сказала тогда себе: смерть — лишь продолжение сна наших земных, посюсторонних тел. И так же, как это происходит во время земного сна, наш разум и душа после смерти освобождаются, чтобы отправиться в странствие через бесконечное пространство к тому, что находится далеко-далеко за порогом жизни.

Приходил священник, чтобы совершить соборование, он негромко, сердечно и монотонно начитывал молитву. Это подвело меня совсем близко к последнему умиротворенному забытью, от которого, как я была уверена, мне уже не суждено было очнуться. Где-то вдали кто-то славил Христа, распевая гимн «Тихая ночь». Я прошептала, обращаясь к сиделке: «А что, уже в самом деле сочельник?» Она лишь кивнула. И ее, и врача я видела нечетко, как будто в тумане, а потом снова провалилась в беспамятство.

Наутро кризис миновал, а месяц спустя я уже была на пути к выздоровлению, пребывая в замечательном климате окружавшей Палм-Спрингс пустыни. Сквозь дремоту я взирала на яркую пустынную луну, отличавшуюся особенно острыми краями, а в прохладе ночи мягко плыли звуки скрипки из бунгало, стоявшего по соседству с моим номером в гостинице. Порой такое забытье сопровождала соната Бетховена, в иные моменты это мог быть Крейслер или Штраус.

Я послала свою секретаршу, Дикки, разузнать, кто этот наш сосед — может быть, концертирующий музыкант, который готовился к предстоящему выступлению. Она вскоре вернулась, прямо-таки ворвалась ко мне в номер с криком: «Да это же сам доктор Альберт Эйнштейн! Он уже говорил управляющему гостиницей, что очень хотел бы познакомиться с вами!»

Альберт Эйнштейн с супругой Эльзой, 1932

Великий физик стал регулярно навещать меня. Иногда мы предавались воспоминаниям, разговаривая о Берлине прежних лет. Он был первым беженцем из гитлеровской Германии[307], которого я тогда встретила, и его невероятно печалило все, что происходило у него на родине. Правда, чаще его посещения давали мне большую радость, когда он приносил с собою скрипку, и ему очень нравилось играть для меня. Однажды я спросила, слегка поддразнивая его:

— А что вы вообще делаете тут, в пустыне? Собираетесь оставить без внимания свои теории? Готовитесь к новой карьере — в музыке?

Его ответ оказался не менее лукавым, чем мои вопросы:

— Обычно люди относительно быстро устают от своих родственников, а я устаю от своих относительностей. Как только мне надоедает вся эта ученость, когда слишком уж много науки, мне нравится ускользать от нее и проводить время вот так, — и он поднял вверх смычок.

Ни у кого не было ни малейших сомнений, что я еще очень долго не смогу вернуться к актерской работе. Мне требовалось основательно отдохнуть и набраться сил. Единственное, на что дал согласие мой врач, — это съездить в Нью-Йорк на премьеру фильма «Когда командует женщина». Было настоятельно рекомендовано, чтобы я взяла с собою и медсестру, и секретаршу Дикки, а еще мне пришлось пообещать, что я вернусь для дальнейшего прохождения курса лечения сразу же после премьеры[308].

Когда поезд прибыл в Нью-Йорк, на платформе меня встречал мой старый друг, мэр города Джимми Уокер[309]. Этот колоритный политик сам был по сути своей шоуменом, умел привлечь внимание публики, и его невероятная популярность покоилась на том, что он никогда не подводил своих избирателей. Там же, на платформе, вокруг него стояла большая толпа зевак, которые вели себя, пожалуй, слишком бурно. Когда Уокер вручил мне букет роз «Американская красавица»[310], я его спросила:

— Они все желают видеть мое воскрешение из мертвых?

Увлекая меня за собою и подводя к ожидавшему нас лимузину, Джимми ответил:

— А мне кажется, не собрались ли они похоронить тебя тут, прямо под нью-йоркскими тротуарами. Давай-ка уносить ноги, пока им это не удалось…

— Ах, вот что значит — «залюбить до смерти»… — рассмеялась я.

Премьера фильма «Когда командует женщина» в старом кинотеатре Mayfair на Бродвее стала блистательным событием, где побывали самые известные личности Нью-Йорка. Когда я подъехала к кинотеатру, толпа прорвала кордон полицейских, поэтому мои спутники, Джозеф Шенк и мэр Уокер, скорее увезли меня на лифте вверх, в безопасное место — вестибюль кинотеатра.

— Ну что же, Пола, — промолвил Джо, — ты должна радоваться, что вновь стала популярной.

Я, конечно, вспомнила, с какой легкостью в прошлом руководители кинокомпании ополчились против меня, поэтому не приняла за чистую монету это возникшее вдруг сейчас проявление любви. Вслух я все же высказала такое предположение:

— А может, это просто любопытство. Весь этот цирк в день премьеры ни о чем еще не говорит. Сами же знаете: главное — какие сборы будут у фильма.

Пола Негри в фильме «Когда командует женщина», 1932

На следующее утро кинокритики весьма щедро похвалили мою игру, а вот относительно самого фильма в целом их энтузиазм был не слишком велик. Один из них написал так: «Царственная Пола Негри господствует в этой имперской драме, вопреки слабому сценарию».

Другой восторгался: «Ее первый звуковой фильм выявил наличие голоса, который делает ее личность еще богаче и еще более страстным, чем когда-либо прежде. Благодаря ему обрело плоть и кровь прекрасное создание, которое раньше представлялось тенью реального мира».

Все были единодушны во мнении, что Игнасио Хёрб Браун[311] написал для меня прекрасную песню под названием «Рай», которую я исполнила в этом фильме. Запись на грампластинке с моим пением имела гораздо больший успех во всем мире, чем сам фильм, и песню можно было услышать даже через много лет после того, как все забыли, где и когда она была впервые исполнена.

Мое финансовое положение было почти таким же плохим, как и мое здоровье. Расходы на лечение, а также длительную и очень дорогостоящую реабилитацию полностью поглотили гонорар, который я получила за фильм, так что мне пришлось потратить какие-то деньги, имевшиеся у меня за пределами США. В общем, несмотря на предупреждение врача, что я пока не обрела нужной кондиции и что у меня нет еще достаточно сил, мне ничего не оставалось, как вновь приниматься за работу. В то же время кассовые сборы за фильм «Когда командует женщина» были недостаточно велики, чтобы противостоять прошедшему по Голливуду слуху, будто состояние моего здоровья вообще не позволит мне больше выдерживать нагрузки, которые потребуются для съемок следующего фильма.

Между тем в те годы водевиль все еще оставался исключительно важным видом развлечения, и ко мне обратилось актерское агентство Уильяма Морриса с предложением совершить длительное турне по всей Америке и за него получить совершенно потрясающий гонорар.

Я, конечно, опасалась, не окажут ли пагубное воздействие на остатки моего былого физического здоровья частые переезды и необходимость давать по три выступления в день, однако выбирать не приходилось. Мне нужны были деньги для выплат кредиторам. Я ни разу в жизни не отказывалась платить по счетам, чтобы закрыть долги, вот и сейчас не собиралась так поступать, даже если по ходу дела я доведу себя до смерти. Я наняла известного журналиста Джека Лэйта написать для меня текст скетча, который позволил бы мне включить в программу невероятно популярное исполнение все той же песни из последнего кинофильма — «Рай», причем я появлялась в декорациях экстравагантного ночного клуба (декорации принадлежали мне, и я хранила их на специальном складе после британского турне). Хотя в нашем коллективе был, кроме меня, только один актер — исполнитель главной роли, приходилось возить с собой также большую постановочную группу, поскольку в каждом новом зале требовалось устанавливать тяжелые части декораций и во время выступления работать с осветительным оборудованием.

В каждый следующий город мы переезжали по ночам, чтобы днем уже быть готовыми давать представления. Великим роскошеством была возможность поселиться в удобном номере очередной гостиницы и как следует выспаться. Все это, конечно, оказалось настолько утомительным, что я начала думать, не скажется ли это самым печальным образом на моем физическом состоянии. Однако постепенно начали происходить удивительные изменения. На самом деле здоровье улучшилось. Удовлетворение, какое я получала от того, что встречалась с отзывчивыми зрителями, заметно укрепляло мои душевные силы, а это, в свою очередь, положительно влияло на физическое самочувствие.

Турне продолжалось много месяцев, и мы всюду добивались рекордных кассовых сборов, что, на самом деле, было очень серьезным достижением, если принять во внимание, что мы ездили по стране в разгар наихудшего экономического положения за всю историю США: ведь тридцатые годы — это период Великой депрессии. Когда вечером в самый первый день наших гастролей нам устроили бурную овацию, моя секретарша сказала: «Вот видите — ничто не заканчивается. Все только начинается».

Турне стало важным эпизодом в моей артистической карьере, который я всегда буду вспоминать с большой теплотой. Каждую неделю мы оказывались в новом городе, передо мною появлялись новые люди, возникало новое чувство теплых человеческих отношений, какие актеры водевилей устанавливают друг с другом. Я всякий раз с восторгом читала фамилии тех, кто был указан в афишах предстоящих выступлений. Одну неделю это могли быть Бэрнс и Аллен[312], а на следующей — скромный, но невероятно многообещающий молодой комик по имени Милтон Бёрл[313]. Милтон, кстати, всегда был где-то рядом со сценой, поскольку тщательно впитывал приемы, с помощью которых другие комики добивались смеха в зале. Впоследствии он обязательно включал лучшее, чему научился, в собственные скетчи, а это говорит о его удивительной способности к переменам, поскольку требовалось многое менять прямо на ходу, от одного выступления к другому. Поскольку наши номера были лучшими в программе, мое выступление ставили сразу после его скетча. Однажды вечером, стоя за кулисами во время его выступления, я вдруг заметила, что Бёрл использует некоторые приемы из моего скетча и даже мой материал. Я понимала, что из-за этого на мое выступление зрители будут реагировать не так хорошо, и потому решила немного отомстить ему. Когда он пришел за кулисы после окончания своего номера, я там же сказала ему: «Милтон, ты был просто великолепен! Только жаль, что на протяжении всего номера у тебя была расстегнута ширинка». Моя шуточка оказалась, правда, куда более действенной, чем я думала: бедняга был в таком ужасе, что тут же потерял сознание… В Ньюарке к нашей группе присоединился Джорджи Джессел[314]. Я получала огромное удовольствие, слушая его знаменитые импровизации, но еще больше обожала кошерные блюда из еврейского гастронома, которые он приносил в артистическую уборную, чтобы мы могли поесть между представлениями. Он первым познакомил меня с американскими кошерными блюдами, и с той поры я их очень полюбила.

Питтсбург — один из тех немногих городов, к которым я относилась с известным трепетом. Мое здоровье все еще было далеко от идеального, и я не могла забыть из-за известной доли суеверия, что именно здесь умерла Дузе во время своего турне по Америке. Дело еще осложнилось тем, что мы приехали в Питтсбург поздним утром, так что не оставалось времени для отдыха перед первым, дневным, представлением. Я была уверена, что просто свалюсь от усталости. К тому же я, как всегда, очень беспокоилась, что мне не хватит времени на сооружение сложной прически, ее дизайн я по своей глупости заказала одному из ведущих парикмахеров Голливуда. Она состояла из десятков локонов, их требовалось склеивать и покрывать лаком, чтобы они держались прочно, и на эту процедуру уходил целый час.

Чем ближе подходил момент поднятия занавеса, тем больше я волновалась. Премьера в незнакомом городе — всегда большое мучение, но на этот раз я была просто в ужасе. Даже если бы это была премьера на Бродвее, я вряд ли чувствовала себя хуже… Я попросила Джин, мою служанку, принести мне чайную ложку валериановых капель (о, это такое старомодное европейское средство для успокоения нервов). Но едва я проглотила эту жидкость, как сразу почувствовала ужасающую реакцию организма и тут же увидела, как Джин испуганно размахивает пузырьком. Мое напряжение оказалось, вероятно, настолько заразным, что она в спешке дала мне чайную ложку… клея для укладки волос.

Несмотря на всевозможные происшествия за кулисами, порой забавные, а не то и опасные, это изнурительное турне дало мне очень много, особенно благодаря моим веселым спутникам — актерам водевилей. Кроме того, турне предоставило чудесную возможность увидеть все регионы замечательной страны, познакомиться с настоящими, обычными американцами, почувствовать их теплоту и гостеприимство. Например, в Атланте я увидела, что меня встречает огромная электрифицированная вывеска с такими словами: КОКА-КОЛА ПРИВЕТСТВУЕТ ПОЛУ НЕГРИ!

Гостеприимство ощущалось во многих городах, где мы выступали. Лидеры местной промышленности и представители властей всячески старались сделать все возможное, чтобы мы ощутили их доброжелательное отношение. В Новом Орлеане каждый день в мой номер в отеле «Рузвельт» доставляли свежие букеты роз и бутылки шампанского. Причем ни разу в этих подарках я не находила визитной карточки дарителя, поэтому недоумевала, кто же этот тайный поклонник.

Перед выездом из отеля я попросила прислать мне в номер счет, однако мне ответили, что никакого счета не будет. Я тогда послала Дикки вниз, чтобы она выяснила, в чем дело. Когда она вернулась, то лишь сказала:

— Они без конца повторяют одно и то же: счета нет…

Тогда я вызвала управляющего отелем, который заверил меня, что кассир сделал все совершенно правильно. Это уже вывело меня из себя, и я сказала:

— Но это просто возмутительно! Я требую, чтобы вы сообщили мне, на каком основании вы не принимаете плату за проживание в отеле! Я не собираюсь ездить по стране, принимая такие подарки от незнакомых мне людей!

Тут управляющий, наконец, раскололся:

— Я получил такие инструкции от самого Хьюи Лонга — это выражение его признательности, благодарность работнику сцены за мастерство.

В то время Хьюи Лонг[315] был не только губернатором штата Луизиана, но также владельцем отеля «Рузвельт».

После нашей премьеры в Чикаго за кулисы пришел Гарольд Маккормик[316] и пригласил меня на ланч на следующий день.

Между выступлениями я отправилась в знаменитый особняк, который построили еще его родители, а к тому моменту он уже был домом Гарольда. Семья Маккормиков заработала миллионы на производстве уборочных машин, и Гарольд принадлежал к тому поколению культурных, интеллигентных американских джентльменов, которые теперь, к сожалению, практически исчезли как вид, а ведь именно такие джентльмены отличались тогда прекрасными манерами и благородством в своих отношениях с дамами.

Маккормик был человеком весьма утонченным, прогрессивным. Он учился в Европе, был учеником известного аналитика доктора Карла Юнга и пытался следовать заветам своего учителя, занимаясь аналитическим психоанализом[317].

В начале тридцатых годов в Чикаго подобные теоретические умозаключения вовсе не приветствовались, и Гарольд, по-видимому, чувствовал себя весьма одиноким. Он стал моим страстным поклонником, каждый день посылал букеты цветов и также свои стихотворения, исполненные сильных чувств. Не только его бизнес, но все в его характере определялось осторожностью, поэтому трудно было ожидать случившегося позже.

После того как наша труппа уехала из Чикаго, от него каждый день мне по-прежнему присылали цветы, причем это продолжалось по всей стране, где бы мы ни выступали.

Через некоторое время, к моему полному изумлению, он сделал мне предложение. Это был большой соблазн для меня, ведь моя профессия очень трудна, а выйдя за него замуж, я могла бы оставить ее в любой момент, когда мне захочется, и всю оставшуюся жизнь не думать о каких-то финансовых проблемах. Можно найти много доводов в пользу того, чтобы разделить жизнь с невероятно образованным человеком, у кого я могла бы многому научиться, причем это была бы жизнь в невероятном комфорте и культурной атмосфере… Однако кое-что говорило против идеи стать его женой. Гарольд был человеком с крайне неровным характером: то впадал в меланхолию, но мгновенно становился веселым и жизнерадостным. Это сделало бы наши супружеские отношения очень трудными и сумбурными. Он также был весьма немолод, а я не могла представить себе, что окончу свои дни в роли любимой женщины богатого старика[318]. В очередной раз презрев практические соображения, я отказала ему.

К тому времени, когда турне, наконец, завершилось, я настолько измоталась, что врачи потребовали для меня продолжительного отдыха. Мэрион Дэвис, всегда отличавшаяся заботливостью, пригласила меня погостить у нее в Сан-Симеоне. Уже много писали об этом фантастическом замке Уильяма Рэндольфа Хёрста, о коллекции серебряной посуды эпохи английских королей Георгов[319], о всегдашних банках с кетчупом на всех столах[320], о зверинце, о невероятном количестве ценнейших произведений искусства, привезенных сюда со всех концов мира. С той поры этот замок был превращен в музей, и его великолепием сегодня может полюбоваться всякий, кто заедет сюда, проезжая мимо по прибрежному шоссе, соединяющему Лос-Анджелес и Сан-Франциско.

Но редко упоминают о том, сколь сердечными, любезными и великодушными были тогдашние хозяева Сан-Симеона.

В отличие от многих обитателей Голливуда, их дружба никак не зависела от успеха моей последней кинокартины. Она была прочной и всегда искренной. Их любовь к друзьям не имела никаких дополнительных условий, связанных с возможной неудачей и плохими кассовыми сборами…

Как раз в тот период, что я жила в этом замке, мне позвонил туда Карл Леммле, глава Universal Pictures, с предложением подписать контракт на съемки фильма. Его киностудия была аффилирована с одной немецкой кинофирмой[321], и Карл хотел, чтобы я сыграла роль в картине, которую будут снимать в Берлине.

Гитлер уже начал навязывать свою волю всему миру, и я вспомнила описания доктора Эйнштейна, касавшиеся того, какие процессы уже начались в Германии. Я воскликнула:

— Зачем вам нужно отправлять меня в Германию? Ведь я нашла свое место здесь, в Америке, и для жизни, и для работы. Зачем мне возвращаться туда и начинать все с начала?

Карл терпеливо объяснил мне:

— Пола, не торопись отказываться от этой возможности. Давай я пришлю тебе сценарий. Пожалуйста, прочитай его и только после этого прими решение.

Сценарий немецкого фильма ожидал меня, когда я возвратилась в Беверли-Хиллз. Название у него было «Мазурка», и, прочитав все, я поняла, что попросту обязана сыграть главную роль, предполагавшую для исполнителя не только хороший потенциал для драматического воплощения образа героини, но и способность исполнить песню. Это была история женщины, которая сама погубила свое замужество, совершив измену. Когда она практически оказалась на панели, единственной возможностью искупить свой грех героиня считает спасение собственной дочери, тем более что ее пытается соблазнить тот же человек, кто раньше разрушил ее счастливую жизнь. В этой роли была большая гамма чувств, от наивности юного возраста до буйства физической страсти, от ощущения крайнего отчаяния до проявления материнской любви. Она позволяла мне сыграть роль постепенно взрослеющей женщины, от раннего замужества до тех пор, когда у нее самой есть взрослая дочь.

Я поехала к Карлу и стала упрашивать снять этот фильм в Америке, но он сказал, что невозможно изменить все обязательства по финансированию, поскольку средства уже выделены для производства фильма в Берлине. Кроме того, киностудия заключила контракт с одним из величайших кинодеятелей Европы — режиссером Вилли Форстом[322]. Леммле умел убеждать, он настаивал на своем:

— Пола, ты должна сыграть эту роль! Такое не каждый день попадается. Если будешь тянуть, можешь потерять эту возможность… Все кинозвезды Германии бьются изо всех сил, желая ее получить. Но Форст пока держит ее для тебя.

— Разумеется, я хочу сниматься в этом фильме, — искренне ответила я. — Я же не сошла с ума… Только как мне работать в Германии, при Гитлере?

— Ну, тебе нечего бояться, — по-дружески ободрил меня Карл. — У тебя же арийское происхождение…

Арийское? Я даже не поняла в тот момент, что́ он имел в виду. В тот день я впервые услышала это слово, к тому же сказанное таким небрежным, беззаботным тоном, не понимая, что́ это за ярлык. Одно слово — «арийский» — могло означать для кого-то жизнь или смерть, но я тогда еще не осознавала этого. В те годы в Америке мало что писали про нацистский режим. Американцы тогда бросили все усилия, чтобы побороть экономический кризис, поэтому отношение к новой Германии у всех, до самого высокого уровня, было таким же, как у компании Леммле: жизнь продолжается, все идет своим чередом…

У всех знакомых было, конечно, свое мнение насчет того, ехать мне в Германию или нет, однако, кроме Карла, никто не сделал мне конкретных предложений, и в результате я согласилась. За работу мне положили гонорар в 25 тысяч долларов с выплатой в американской валюте, плюс компания покрывала все мои расходы на протяжении пяти недель, которые я должна была провести на съемках. Это гораздо меньше, чем мне платили обычно, но на тот момент мое финансовое положение не позволяло мне торговаться.

Уезжать в Берлин нужно было как можно скорее. Рождество я провела невесело, поскольку собирала вещи и наносила прощальные визиты дорогим друзьям. В день своего рождения (в канун нового, 1934 года) я уже была на борту пассажирского самолета. Совершенно неожиданно ему пришлось приземлиться во время снежной бури где-то у города Амарилло, в Техасе. Все восемнадцать пассажиров, включая меня и мою секретаршу, разместились в маленьком местном отеле, пережидая, когда самолет сможет снова подняться в воздух. К вечеру нам наконец сообщили, что самолет получил повреждения во время аварийной посадки. Погодные условия быстро ухудшались, поэтому было неизвестно, сможет ли авиакомпания прислать за нами другой самолет…

У меня был билет на лайнер «Бремен», который пятого января отплывал из Нью-Йорка в Германию, так что я никак не могла ждать, когда нас заберут из этого места под названием Бог-Знает-Где, штат Техас… Я поручила Дикки навести нужные справки, и она выяснила, что в десять вечера в этот же день из Амарилло отправляется состав с живым грузом, то есть со скотом, до Канзас-Сити. Разумеется, там было куда больше возможностей вылететь в Нью-Йорк, поэтому мы купили билеты на всех пассажиров нашего самолета.

Перспектива провести ночь в поезде, предназначенном для перевозки скота, представлялась, прямо скажем, довольно мрачной. И тогда я предложила устроить праздник, отметив сразу и наступление Нового года, и мой день рождения, чтобы как-то отвлечься от полного отсутствия комфорта. Виктор Штибель[323], молодой модельер из Лондона, кто тоже оказался на нашем самолете, был отправлен в город на поиски шампанского, хотя это и можно было сравнить с поисками свежевыловленной рыбы в сердце Сахары. Он все же сумел где-то раздобыть несколько полупинтовых бутылочек[324] крепчайшего ржаного виски — местного пойла, от которого наутро всех наверняка должно было вывернуть наизнанку. Еще он принес целую упаковку бумажных стаканчиков и несколько потрепанных петард. Мы внимательно обследовали это сокровище и страшно развеселились. Не переставая смеяться, я сказала: «Пусть не так шикарно, но мы всё восполним своим энтузиазмом». Нам продали билеты в так называемый бригадный вагон, располагавшийся в хвосте поезда, так что наши тучные попутчики постоянно напоминали о себе как специфическим запахом, так и протяжным мычанием. Вагон вообще не был никак оборудован, в нем имелась лишь небольшая печь для приготовления пищи и непритязательная уборная, которую по идее должны были использовать скотники, пока загружали коров по всему составу. Мы расселись на своих чемоданах, а банкетный стол устроили на моих сундуках. В таких примитивных условиях было трудно соблюдать обычные условности. В общем, наш праздник мгновенно приобрел бурный характер, а по ходу вечера становился все более раскрепощеннее, все вели себя крайне раскованно. Пожалуй, это были самая веселая встреча Нового года и самый веселый день рождения за всю мою жизнь. Несколько поодаль от всех, в сторонке, сидел, прислонившись к стенке вагона, хлипкий, несчастного вида человек, который почему-то прижимал к себе чемодан. Я крикнула ему через весь вагон:

— Идите к нам, присоединяйтесь!

Он покачал головой, и вид у него стал еще более жалким, чем прежде.

— Это, боюсь, никак невозможно, — промолвил он. — Это было бы неуважительно.

— По отношению к кому?! — воскликнул Штибель.

Человечек постучал пальцем по своему чемодану:

— Здесь у меня прах одной очень богатой дамы из Нью-Йорка. Я из похоронного бюро, и моя контора обязалась вернуть ее останки нью-йоркским родственникам.

Его слова вызвали взрыв непочтительного, неуместного конечно же смеха…

— Пожалуйста, идите к нам, — настаивала я. — Вы ведь можете не один, а… с нею…

Несмотря на новый взрыв хохота всей нашей группы, он согласился приблизиться к нам, хотя и несколько неохотно. В полночь мы запели Old Long Syne[325] и вовсю загремели нашими потрепанными трещотками. Коровы присоединились к этому шуму-гаму, добавив в общую звуковую картину свое печальное, громкое мычание, а наш похоронщик, разгорячившись от нескольких рюмочек виски, поставил свой чемодан на попа и устроился на нем. Так и сидел он на своей клиентке до самого конца пути.

Такое макаберное празднование моего дня рождения, со всей этой безумно абсурдной смесью фантазии, смерти и хохота, как будто было исполнено пророческого смысла прелюдией той гибельной драмы, что ожидала меня в Европе.

Плыть через океан в середине зимы — это значит переносить штормы и тоскливую пасмурную погоду. Я очень обрадовалась, когда в Бремерхафене меня встретил Вилли Форст, чтобы отвезти на поезде в Берлин. Это было, пожалуй, единственное приятное, радостное событие после того, как я уехала из США. Я не была в Германии несколько лет и теперь заметила огромные перемены как в общей атмосфере, так и в поведении людей. Третий рейх несомненно оказался способным за очень короткий срок добиться многого. Несмотря на то что немцы в целом демонстрировали оптимизм, в воздухе ощущалась затаенная тревога за будущее, тем более что всюду, куда ни посмотри, всячески внедрялся милитаристский стиль жизни. На домах везде реяли знамена, натянуты транспаранты, а по малейшему поводу на больших городских площадях возникали оркестры, громко игравшие военные марши. Со всех сторон слышались четкие щелчки каблуками и возгласы «Хайль Гитлер!», потом руку резко вскидывали вверх и дергали головой… Это была новая религия, и почти все окружающие воздавали почести новому богу. Люди вели себя враждебно по отношению к тем немногим, кому хватало смелости отрицать доктрины этой религии, и к тем, кого считали настолько ущербными, что им просто не дозволялось практиковать ее… После того как контролер проверил наши билеты, его рука резко взлетела вверх с яростным звенящим выкриком: «Хайль Гитлер!»

Когда он ушел, я спросила Вилли:

— Ты не мог бы мне объяснить, что это было?

— Это римский салют Третьего рейха[326].

Я хотела задать ему еще вопрос, но он быстрым движением прижал свой указательный палец к моим губам, а потом воскликнул, вдруг залившись неестественным бодрым смехом:

— Ну что, мисс Негри, пройдемся по сценарию?

Когда мы стали перелистывать страницы рукописи, он еле слышно пробормотал:

— Теперь и у стен есть уши.

Он стал разбирать сюжет «Мазурки» с точки зрения режиссера, при этом объясняя все свои революционные идеи насчет возможностей использования коротких ретроспективных эпизодов. Я забыла и думать о своем изначально настороженном отношении к этому сценарию: чем больше я слушала Вилли, тем сильнее меня завораживали его новации. Когда я прочла сценарий в первый раз, то подумала лишь о том, что этот фильм мог бы стать глубокой психологической драмой, которая давала мне возможность сыграть прекрасную, интересную роль. Но, слушая пояснения Вилли, я поняла, что речь идет о гораздо большем, и потому все мои профессиональные сожаления, связанные с отъездом из Голливуда, полностью исчезли. В Берлине я с вокзала направилась прямо в гостиницу «Адлон», где меня ожидали продюсеры «Мазурки» — Арнольд Прессбургер[327]и Грегор Рабинович[328]. Первое, что я заметила в их облике, было отсутствие той властности и самоуверенности, что, по моему опыту, были обязательными чертами всех великих продюсеров. Эти вели себя как будто боязливо, робко, вроде бы изо всех сил стараясь угодить. Любое утверждение, которое они высказывали, обязательно сопровождалось словами:

— Это должен быть наш самый лучший фильм…

— В нем не должно быть никаких недостатков…

— Мы должны быть уверены, что все получится идеально…

В конце концов я спросила:

— А разве все это не само собой разумеется? Разве вы не ощущаете то же самое всякий раз, когда начинаете новый фильм? Отчего нужно так настаивать на этом именно для нашего фильма?

Они переглянулись, и Прессбургер печально промолвил:

— Это будет, наверное, наш последний фильм здесь, в Германии. Нам выдали разрешение только на этот фильм, а больше — нельзя… — он вздохнул. — Я лишь надеюсь, что его позволят нам довести до конца.

Я переводила взгляд с одного на другого, вообще не понимая, что это значит. Рабинович тогда объяснил:

— Видите ли, мисс Негри, мы ведь… не арийцы.

Это понятие, которое Карл Леммле произнес вполне безобидно, теперь в устах Грегора прозвучало как бранное слово, слишком ужасное для ушей Господа. Я попыталась резонно возразить:

— Но если вы делаете хорошие фильмы, какое это имеет значение? Как это связано с искусством? Как влияет на него?

— Да какое отношение это вообще имеет к чему угодно? — согласился тот, вполне решительно. — Но давайте скажем так: теперь в этой стране это стало играть очень большую роль.

Они еще некоторое время пробыли у меня, рассказывая новости о наших общих знакомых, но потом вежливо откланялись.

Через два дня ко мне пришла Паола Лёбель, моя старая подруга с тех давних пор, когда я работала в Берлине. Радостно обнимая ее, я заметила, чуть подтрунивая:

— Как тебе не стыдно? Все-все уже нашли время повидаться со мною. Я позвонила тебе, но мне сказали, что ты переехала, не оставив нового адреса, где тебя можно найти.

Паола некоторое время молчала, достаточно долго молчала, чтобы я успела заметить, какой у нее усталый вид, какая она стала неопрятная и как постарела, совсем не по годам. Она пробормотала:

— Откуда же я могла знать, что ты захочешь со мною увидеться.

— Как это? — удивилась я, не веря своим ушам. — Чтобы я не захотела тебя повидать? Ты о чем? Ты же моя самая давняя берлинская подруга!

Она пожала плечами и проронила три коротких слова, как будто со стыдом признавалась в том, что виновата в каком-то ужасном преступлении:

— Но я же еврейка.

Я понимала, что Паола очень гордая и для нее признаться, что она оказалась в бедственном положении, было крайне неприятно, поэтому я отвела ее к дивану, заказала нам чай и завела оживленный разговор, хотя на самом деле мое сердце разрывалось от жалости.

— Ну и что? Какая разница? Ладно тебе, Паола! Говоришь тоже всякие глупости. Лучше расскажи мне новости про всех-всех.

Она осталась совсем одна. Ее младший брат смог уехать в Голландию, а старший брат и его жена умерли. Тут она горестно пояснила:

— Слава Богу, что умерли своей смертью, по естественным причинам, еще до… — тут Паола безнадежно махнула рукой, — …всего этого…

— А как ты зарабатываешь на жизнь?

— Даю уроки английского и французского, когда могу. У меня сейчас несколько учеников, все евреи, которые вдруг захотели поскорей выучить какой-нибудь иностранный язык.

Тут я воскликнула, пытаясь сделать вид, что она может оказать мне невероятную услугу:

— Ох, Паола, у меня вот какая идея! Мне ведь тут понадобится секретарь. Ты не пожалеешь об этом. Паола, именно ты могла бы мне помочь, как никто. Прошу тебя, иди работать ко мне. Она согласилась со слезами благодарности. Я сказала:

— Как чудесно. Спасибо тебе. Начинай прямо сейчас. Давай вытри слезы, — я крепко обняла ее за плечи. — Все устроится, вот увидишь. Это сумасшествие долго не продержится. Так не может продолжаться дальше.

«Мазурку» снимали в той же студии в Темпельхофе, где я когда-то снималась в «Страсти», «Кармен» и во многих других фильмах, которые были так успешны. Мне даже дали мою старую артистическую уборную. По прошествии всего нескольких дней мне было трудно себе представить, что я вообще куда-то уезжала… «История повторяется», — думала я с иронией. Меня занимало, получится ли «Мазурка» так же хорошо, как и другие фильмы, какие мы снимали в этом павильоне.

Ровно за два дня до начала съемок, когда я пригласила Вилли Форста на обед в свой номер в гостинице, туда ворвался Рабинович, который был в ужасном состоянии: крайнее возбуждение было смешано с весьма немалым чувством страха. Он воскликнул:

— По приказу Геббельса Поле Негри запрещено сниматься в нашем фильме!

Я и Вилли были ошеломлены.

— А в чем дело? — возмутилась я. — По какой причине?

— Он утверждает, что у вас недостаточно чистая арийская родословная, — сказал Рабинович и, выждав некоторое время, прибавил: — Пола, нанимать секретаршу-еврейку… в наше время — это неразумно…

— Кого хочу, того и нанимаю! — негодующе воскликнула я, хотя оба мужчины пытались знаками заставить меня замолчать, указывая на возможные подслушивающие устройства.

— А мне плевать! — не унималась я. — Что он себе позволяет, этот жалкий червяк?! Он полный инвалид, и телом[329], и умом. Если бы у меня была хотя бы капля еврейской крови, неужели я стала бы это скрывать?! Да я бы гордилась этим! И я не позволю этому психопату мешать своей работе и карьере! К тому же я гражданка Польши, а не Германии!

Я схватила телефонную трубку и позвонила Йозефу Липскому, послу Польши в Германии.

— Я хочу, чтобы вы передали Геббельсу все, что вам известно об истории моей семьи. Можете также сообщить, что я покину Германию. Я не останусь здесь ни на секунду дольше, чем это необходимо.

К моему изумлению, его светлость господин посол также попытался успокоить меня. Он умолял быть осмотрительнее, выбирать слова и совершать поступки, предварительно их обдумав, а ведь он должен был разгневаться не меньше, чем я, ну, хотя бы потому, что была задета честь его страны. Между прочим, я была всемирно известной гражданкой Польши. Я медленно повесила трубку, осознав, что Липский был крайне дипломатичен…

Вилли Форст немедленно заявил:

— Если Негри запрещают сниматься, тогда я отказываюсь быть режиссером этого фильма.

Работы пришлось отложить на несколько дней, во время которых вся страна пребывала в полном недоумении и кругом шли разговоры о том, во что может вылиться эта история. Посол Липский не переставал уверять меня, что делает все возможное, чтобы исправить это недоразумение.

Для меня это не играло никакой роли, о чем они думали и как поступали. Я утратила всякий интерес к тому, чтобы работать в условиях Третьего рейха, и намеревалась уехать из Германии навсегда. Надо было только найти какой-нибудь способ увезти с собою Паолу Лёбель. С помощью небольшого подкупа я смогла получить для нее визу на выезд из страны.

Но однажды утром, когда я как раз заканчивала упаковывать свои вещи, Вилли и Рабинович вбежали ко мне в комнаты, размахивая газетами. На передних полосах было напечатано извещение рейхсканцелярии, подписанное самим Адольфом Гитлером:

ПОЛЕ НЕГРИ РАЗРЕШЕНО РАБОТАТЬ В ГЕРМАНИИ. СЛЕДОВАТЕЛИ ПРОВЕРИЛИ ЕЕ АРИЙСКИЙ СТАТУС И УСТАНОВИЛИ, ЧТО У НЕЕ ПОЛЬСКОЕ АРИЙСКОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ.

Хотя Геббельс все равно настаивал, что мой прадед со стороны отца имел еврейскую кровь, его мнение было отвергнуто теми, кто был выше в партийной иерархии. А ведь они действительно посылали каких-то экспертов-«следователей» в Польшу и Словакию, чтобы навести справки относительно моих корней.

— Ну и что? — воскликнула я в ответ на новость. — Я все равно не собираюсь сниматься в фильме здесь, в Германии.

Тут Вилли и Рабинович стали переубеждать меня, им было очень важно, чтобы я изменила свое решение. Когда им это не удалось, в игру вступили представители властей, вплоть до посла Липского, кого также вовлекли в урегулирование сложившейся ситуации. Мне напомнили, что у меня подписан контракт с очень жесткими условиями. Были даже угрозы, что мне не разрешат пересечь границу Германии, если я не выполню условия договора. Я еще раз обратилась к Липскому, но он лишь бессильно пожал плечами. Не в его власти было повлиять на такое развитие событий. Я вздохнула и приказала распаковывать мои сундуки.

Я сказала Паоле, что она по-прежнему остается моей секретаршей. Она ответила, что, поскольку у нее есть теперь выездная виза, она в любой момент может выехать из страны, поэтому для нее не было прямой угрозы. Подруга решила остаться в Германии до моего отъезда оттуда.

Не могу не отметить, что под управлением нацистов все работы на киностудиях осуществлялись с феноменальной эффективностью. Методы кинопроизводства были гораздо более передовыми по сравнению с тем, что мне было известно по Голливуду. Правда, это никак не компенсировало один невероятный недостаток: сценарии отличались идеологической стерильностью, которую диктовала цензура и пропагандистские запросы. Нам повезло: все это никак не касалось «Мазурки». Сюжет фильма был универсальным, не имел ничего общего с текущими событиями в Германии, поэтому власти никак не вмешивались в имевшийся сценарий.

С моей точки зрения, фильм «Когда командует женщина» стал для меня всего лишь проверкой умения работать в условиях звукового кинематографа. Теперь я хотела доказать Голливуду, что там недооценивали мои возможности в качестве звезды звукового кино, поскольку судили обо мне на основании сомнительных достоинств плохо сделанного фильма.

Я не видела причин, почему бы мне не доказать обратное.

Пола Негри в фильме «Мазурка», 1935

Актерский коллектив был замечательный, сценарий — отличный, режиссер — блистательный, технический персонал — великолепный, а сама я выкладывалась по полной программе, используя все, что когда-либо узнала об актерском искусстве. После завершения работы над фильмом я осталась в Берлине лишь до того дня, когда состоялся его предварительный закрытый просмотр, и сразу же после этого уехала поездом на Ривьеру, чтобы побыть со своей матерью. Во время просмотра я безмолвно благодарила Бога за эту чудесную возможность для возрождения моей карьеры в кино. Рабинович и Прессбургер после просмотра сообщили, что им уже было заявлено: они не получат больше разрешения работать в Германии, поэтому оба решили уехать из страны. Рабинович даже выразился так: «Будущее нас не беспокоит. Когда этот фильм покажут в других странах, у нас не будет никаких профессиональных проблем». Оба осыпали меня благодарностями за то, как я сыграла свою роль, а я пообещала, что буду ожидать предложения снять еще один фильм с ними, как только они решат, где осуществить его производство. На тот момент в мои планы никак не входило дальнейшее пребывание в Германии, и я горячо надеялась, что в связи с успехом «Мазурки» смогу вновь сниматься в США. Когда я приехала на нашу виллу в Сен-Жан-Кап-Ферра, оказалось, что мама находится в состоянии нервного истощения. Она призналась, что ничего не сообщала мне об очень серьезной болезни Гулевича. У него был рак, и он уже несколько месяцев находился под постоянной опекой врачей и медсестер. Я потребовала объяснить, в чем дело, почему мне сразу не сообщили о его болезни, и мама сказала:

— Казимир запретил говорить тебе об этом. Он не хотел огорчать тебя в разгар работы над фильмом.

Тут она заплакала:

— Ты же знаешь, как много для него значила твоя карьера актрисы. Он, можно сказать, жил ради этого.

И всего через несколько дней после моего приезда он умер — наш лучший друг, наша опора и защита.

Снова у меня начали скапливаться неоплаченные счета. Неужели это никогда не кончится?! Деньги были потрачены на похороны Казимира и на связанные с его болезнью медицинские расходы, на содержание виллы. Деньги уходили во все стороны и ниоткуда не приходили… Моя единственная надежда была на «Мазурку». Если фильм будет хорошо принят, пройдет в прокате так, как я надеялась, тогда появятся новые предложения, будет новая работа и достаточный доход, чтобы мы смогли вновь вздохнуть с облегчением.

Когда фильм вышел в прокат, пресса единодушно объявила мою актерскую работу лучшей за всю карьеру в кино, а также назвала «Мазурку» лучшим звуковым фильмом, какой был снят в Германии. По всей Европе быстро разнеслась весть об исключительно высоком качестве этого фильма, дошла она и до Америки. К сожалению для меня, фильм оценивали так высоко, что компания Warner Bros. купила все американские права на него в качестве возможного сюжета для своей кинозвезды Кэй Фрэнсис[330]. Это означало, что фильм с таким же сюжетом, сделанный Форстом и Негри, никогда не появится на экранах американских кинотеатров и что мне из Голливуда не будут делать никаких предложений сниматься в новых фильмах. (Могу лишь добавить в скобках, что наш фильм имел триумфальный успех во всем мире, а вот картина на тот же сюжет, снятая Warner Bros., оказалась совершенно провальной.) Мои финансовые проблемы все больше усугублялись, а из Калифорнии не поступало никаких сигналов, не было даже признаков интереса к сотрудничеству со мною. В конце концов киностудия УФА предложила мне контракт с великолепными условиями, и так как иных вариантов у меня не было, я подписала его. По этому контракту мне платили 175 тысяч марок за каждый фильм, причем половина этой суммы в швейцарских франках направлялась на мой счет в швейцарском банке.

Я вернулась в Берлин той же осенью, чтобы подготовиться к первому за столько лет фильму на УФА, он назывался «Москва — Шанхай». За время моего отсутствия откуда-то возник и всюду распространился слух, будто я нахожусь под особым покровительством самого фюрера, и все вдруг начали относиться ко мне с повышенным вниманием и уважением.

Самые простые мои пожелания исполнялись со скоростью, достойной королевского приказа… Я сама реагировала на этот слух с переменным настроением: то невероятно веселилась по этому поводу, то ужасалась…

Я ни разу не встречалась с Гитлером. Тайна возникновения слухов о его особом ко мне отношении разрешилась, когда мы узнали, что во время приступов хронической бессонницы он требовал демонстрировать ему «Мазурку». Точно так же он приказывал играть музыку Вагнера, а под настроение требовал показать мой фильм в ранние утренние часы, причем иногда два, а то и три раза на протяжении каждой недели. Сюжет картины о силе материнской любви заставлял это чудовище, отличавшееся парадоксальной сентиментальностью, вконец расчувствоваться, до слез.

Герман Геринг был первым из самых важных нацистских функционеров, кого я действительно однажды встретила. Это было во время приема в польском посольстве. На первый взгляд он мог показаться разжиревшим сибаритом и бонвиваном (что, конечно, было в какой-то степени верно), однако что-то несомненно неприятное таилось в его взгляде — что-то, порождавшее сильный страх. Это усугубилось со временем, по мере того, как он все больше употреблял наркотики. Поздравив меня с успехом, какой выпал на долю «Мазурки», он вдруг перевел разговор на один из первых моих фильмов. С тех пор прошло почти двадцать лет, и я почти забыла о существовании этой польской двухчастевки.

— Я так живо помню вас в «Желтом билете», — вкрадчиво произнес он. — Вы были тогда еще совсем ребенком, но до чего убедительно исполнили ту роль! Можно подумать, что все основывалось на вашем личном опыте…

Я ничего не ответила, ожидая продолжения его мысли. Не будучи уверенной, к чему он клонит, я предпочла хранить молчание.

— Неужели не помните? Вы тогда играли молодую студентку, еврейку. Никогда не забуду, какое воздействие этот фильм оказал на меня. Он был такой трогательный.

Геринг как был сглатывал слова, а я спрашивала себя: «Что же в действительности происходит в этом зловещем уме? Что так искусно сокрыто за внешне жизнерадостными чертами того, кто порой даже похож на херувима?» Но тут посол Липский, который внимательно следил за сигналами штормового предупреждения, прервал нашу беседу и увел меня подальше от Геринга, опасаясь, что я могу сказать что-нибудь не то в рамках опасной темы разговора.

Осенью 1935 года Европу, встревоженную текущими событиями[331], потрясла кончина главы польского государства, маршала Пилсудского[332]. Я получила приглашение присутствовать на заупокойной мессе в берлинском соборе Святой Ядвиги. Церковь заполнили представители посольств всех стран, которые имели свои дипломатические миссии в столице Германии. Службу провел сам папский нунций, и все важные лица из числа германских политиков постарались, всеми правдами и неправдами, попасть на эту церемонию. Первый ряд занимали высшие чины нацистской иерархии: Гитлер, Геббельс, Геринг, Гесс, Гиммлер и прочие. Я впервые лицезрела их при полном параде, при всех регалиях, и именно в тот день единственный раз увидела Гитлера с достаточно близкого расстояния. Меня удивило, с каким смирением он опускался на колени во время богослужения. Как странно, что именно он вел себя с такой набожностью, пока совершался торжественный, священный обряд. Я до сих пор помню, как сильно меня поразило это устрашавшее лицемерие того, кто на самом деле преследовал религию и был идеологом геноцида. Меня вдруг охватила дрожь. Мой ум пришел в смятение от поразительной мозаики образов, скопившихся во мне за всю жизнь: это воспоминания о моем детстве, о Польше, о многом, что связано с нею и о чем я уже годами не вспоминала. Я громко зарыдала. Польский хор как раз пел траурный псалом, а мне явилось как видение лицо собственного отца: ведь это была и его смерть, и Пилсудского, и, как я неожиданно ощутила, самой Польши.

В отсутствие лидера и освободителя Польша в результате потеряет свою свободу. Стоявший тогда на коленях диктатор в нацистской коричневой униформе добьется именно этого. Вот почему он так стремился изобразить свое показное дружеское соболезнование нации, которая оплакивала своего вождя. Под личиной друга он явится с кинжалом, сокрытом под его одеждой, и вонзит его в сердце Польши.

Не могу не отметить, что мой следующий фильм «Москва — Шанхай», в котором Густав Диссль[333] сыграл главную мужскую роль, а Пауль Вегенер[334] выступил в качестве режиссера, получил щедрое финансирование, а постановка в целом осуществлялась с самым тщательным соблюдением всех деталей. Это был мой первый фильм в рамках нового контракта с киностудией УФА. В глазах руководства я теперь была важной особой, впрочем, точнее было бы сказать: стала «товаром широкого потребления»… Несмотря на все бо́льшую враждебность со стороны Англии и Франции по отношению к новой, нацистской, Германии, «Мазурка» побила рекорды посещаемости и в парижском кинотеатре Élysées на Елисейских Полях, и в лондонском Criterion на площади Пикадилли: показы фильма неоднократно продлевались, и кинотеатры демонстрировали его более полугода. Такое случалось крайне редко, чтобы фильм стал достижением киноискусства и одновременно принес грандиозный кассовый успех.

Из всех картин, выпущенных за годы существования Третьего рейха, именно «Мазурка» дала максимальные доходы как в Германии, так и за рубежом.

Из-за рубежа в Германию стали поступать крупные суммы валюты, которые давала демонстрация фильма, и это в результате сработало против моих профессиональных интересов. Дело в том, что Голливуд наконец-то обратил внимание на то, что я вновь стала играть важную роль в международном кинематографе. Поэтому Луис Б. Мейер и Ирвинг Тальберг, руководители кинокомпании Metro Goldwyn Mayer, захотели дать мне главную роль в экранизации романа «Земля» Пёрл С. Бак[335], которая несколько позже, в 1938 году, стала лауреатом Нобелевской премии по литературе. Их представители приехали в Берлин, чтобы провести переговоры с УФА и получить от киностудии разрешение на съемки в США. Я была несказанно рада, что смогу вернуться в Америку. Все вроде бы складывалось так, что немцы должны были разрешить мне сниматься в таком важном фильме: ведь тогда моя ценность для них только возросла бы. Однако они отказались меня отпустить! Их позиция была проста: пока я оставалась принадлежавшей им высокодоходной собственностью, никому больше нельзя было пользоваться моими услугами…

В Германии у меня не возникало никакого желания появляться на публике, однако было сочтено, что с политической точки зрения для меня «разумно» хотя бы иногда присутствовать на различных официальных мероприятиях, какие организовывали министры нового правительства. Я хорошо помню один из таких правительственных банкетов. Его устроили в здании дворца прусского принца Альбрехта[336]. Во главе стола, за какой меня посадили, был министр финансов, Вальтер Функ, поэтому, согласно протоколу, считалось, что мне оказывают особый почет. Моим соседом оказался Эмиль Яннингс. Это была наша первая встреча с 1928 года, когда мы встретились в Голливуде, и его характер, надо сказать, с возрастом нисколько не смягчился. Яннингс вел себя так же неприятно, как и в ту пору, когда мы снимались в фильме, режиссером которого был Эрнст Любич. За годы существования Третьего рейха он стал ведущим киноактером нацистского режима и даже занимал какой-то пост по линии Министерства культуры. Во время приема я заметила в дальнем углу комнаты, за неприметным столиком, знакомую фигуру. Я уже много лет не видела эту киноактрису, однако сразу же узнала ее — это же Хенни Портен[337]! Она — один из пионеров немецкой киноиндустрии, и когда я впервые приехала в Берлин в поисках работы, у нее уже имелась прочная репутация «любимицы нации». Мне было непонятно, отчего она оказалась в таком неудачном месте зала, и я вдруг заметила, что все высокопоставленные лица попросту игнорируют ее присутствие. Я попросила Эмиля объяснить, в чем дело, но его ответ оказался таким знакомым по прежним годам: он лишь что-то неразборчиво пробормотал.

Как только мне удалось выбраться со своего места, я подошла к ее столу.

— Хенни, — сказала я, — мы с тобой так давно не виделись. Почему я тебя нигде не встречала?

Ничем не обнаружив своих эмоций, она ответила тихим шепотом:

— Понимаешь, я замужем за доктором Кауфманом. Он наполовину еврей, поэтому мне запрещено работать в кино, пока я с ним не разведусь. — Помолчав, она добавила, причем в ее голосе вдруг прорезалась уверенная героическая нота: — А вот этого я никогда и ни за что не сделаю!

— Но это же возмутительно! Надо что-то делать. Ну-ка, пойдем со мной!

Я подхватила ее под руку, повела к моему столу. Она запротестовала:

— Пола, ну что ты! Зачем тебе неприятности?

Я ничего не ответила, лишь посадила ее на стул между собой и министром Функом, а потом обратилась к нему со светской улыбкой:

— Вы ведь наверняка помните Хенни Портен, которая так много сделала для Германии?

Он едва кивнул и попытался отвернуться, но я продолжила свою попытку обратить внимание на Хенни и заговорила громким голосом, чтобы мои слова услышал кто-то из приглашенных посольских гостей:

— Почему Хенни сейчас не разрешается работать? Она слишком замечательная актриса, чтобы можно было отказаться от нее, притом совершенно безосновательно.

Функу ничего не оставалось, как сделать вид, будто он не в курсе того, что случилось. Тогда я, воспользовавшись его ответом и не ослабляя свой напор, заставила его обратиться к сидевшим вокруг нас работникам кино и порекомендовать им найти для Хенни подходящие роли в своих фильмах. Я даже не могу представить, какой нагоняй он получил за это от Геббельса… Через несколько дней я получила от Хенни букет цветов и записку. Она благодарила меня за то, что я устроила ради нее, и сообщала: она подписала контракты на два фильма. Медицинская практика ее мужа была сильно ограничена новыми законами в отношении евреев, поэтому возможность получить работу в кино была спасением для Хенни, иначе им грозил финансовый крах.

Закончив фильм «Москва — Шанхай», я уехала из Германии с огромным чувством облегчения. Я ненадолго остановилась в Париже перед тем, как навестить маму на нашей вилле в Кап-Ферра. Был конец весны, и мягкий ветерок, подхватывая падавшие цветы каштанов, гнал их вдоль широких бульваров. Солнце, отражаясь в водах Сены, посылало золотые снопы света, которые будто рассекали серые камни набережных. По вечерам огни этого Города Света, непрестанно сверкая и танцуя, освещали небо на много миль вокруг. Яркое зарево столичной иллюминации, казалось, ослепляло французов, и они не замечали черные грозовые облака, надвигавшиеся на их границу в Эльзасе. А музыка «свинга», который только что появился в Париже из Америки, оглушала их своей медью духовых, и потому они не слышали отзвуки не столь далеких военных маршей.

Пола Негри и Густав Диссль в фильме «Москва — Шанхай», 1936

Именно в этот приезд в Париж я узнала, что мой бывший муж, Серж Мдивани, женился на Луизе Ван Ален[338], богатой наследнице из Ньюпорта. Несмотря на ее предшествовавшую матримониальную катастрофу с братом Сержа, Алексом, Луиза не смогла избежать всепоглощавшего шарма, присущего всем Мдивани. Правда, как оказалось, этот новый союз просуществовал недолго: Серж погиб вскоре после свадьбы во время игры в конное поло, это случилось в Палм-Бич, штат Флорида.

Я вернулась в Берлин в марте 1937 года, чтобы начать съемки следующего фильма — «Мадам Бовари». Режиссером назначили Герхарда Лампрехта[339], а на главную мужскую роль взяли блистательного ведущего актера из Мюнхенского городского театра Фердинанда Мариана[340]. Роль Эммы Бовари была исключительно сложной, но в то же время она принесла мне максимальное удовлетворение. Ценители киноискусства до сих пор считают нашу версию лучшей экранизацией классического романа Флобера.

В процессе работы над этим фильмом я решила снять большую виллу на озере Николасзее в надежде, что если проживать подальше от центра города, на полпути в Потсдам, это будет хорошим извинением, чтобы отказываться от посещения некоторых официальных мероприятий, а приглашали на них порой чуть ли не в приказном порядке.

Паола Лёбель все это время оставалась в Берлине, чтобы по-прежнему работать у меня. Ее жизнь, однако, становилась все более трудной, и я пригласила ее к себе на виллу. Когда съемки «Мадам Бовари» были завершены, я принялась строить свои обычные планы насчет того, как бы мне вернуться на Ривьеру. На этот раз Паола, наконец, рассказала мне, что, когда я уезжала из Германии, ее жизнь становилась на самом деле не просто трудной, но опасной для жизни…

Пола Негри в фильме «Мадам Бовари», 1937

— Почему же ты раньше ничего об этом не говорила? — воскликнула я.

Она робко пожала плечами:

— Вы так много для меня делаете. Вот и не хотела вас беспокоить.

— Хорошо, а что насчет этой выездной визы, которую я для тебя сделала? Она еще действительна? — спросила я.

Паола кивнула, и тогда я сказала:

— Вот и прекрасно. Поедешь со мной на Кап-Ферра, будешь жить с моей мамой, пока тут все не придет в норму.

Она покачала головой и гордо заявила:

— Нет-нет. Это уже благотворительность в чистом виде.

У меня идея получше. Мой брат живет в Голландии, у него там все в порядке. Он пригласил меня пожить у него и поможет мне найти там работу.

Уговаривать было бесполезно. Разумеется, она решила, как поступить, еще до разговора со мною. Я купила ей билет в вагон первого класса, там она будет одна в купе, и никто ей не помешает. Пока мы ехали на вокзал, я заставила ее взять конверт, в котором был чек моего банка в Цюрихе, выписанный на ее имя на сумму в двадцать тысяч швейцарских франков. Она попыталась вернуть конверт со словами:

— Мне это не понадобится. Мой брат…

Но теперь настал мой черед заупрямиться и настоять на своем.

— Я не сомневаюсь, что твой брат сможет позаботиться о тебе, — перебила ее я. — Но поверь мне, приехать с какими-то деньгами в собственном кармане — это очень хорошо на всех подействует…

Мы попрощались со словами признательности друг другу, пообещали, что будем переписываться. Впрочем, хотя Паола как секретарша очень аккуратно вела мою переписку, писала она мне мало и редко. Я лишь получила от нее письмо в начале 1938 года, в котором она сообщала, что брат переводит свой бизнес в Англию и она переедет туда вместе с ним. В конце 1938 года я узнала, что у них там все устроилось как нельзя лучше. Паола была счастлива и ощущала себя в безопасности, живя среди англичан, а впоследствии я больше ничего о ней не узнала.

Вскоре после отъезда Паолы я уехала в отпуск. По заведенному обычаю я остановилась в Париже, чтобы сделать кое-какие покупки перед поездкой на юг. Именно в этот раз кто-то обратил мое внимание на статью, которая появилась в еженедельном журнале под названием Pour vous («Для вас»). К своему изумлению, я прочитала, что, оказывается, «я жила в Берхтесгадене, в невероятной роскоши» и теперь «в ее руках сосредоточена реальная власть». В статье авторитетно утверждалось: «Она помыкает фюрером и может вить из него веревки».

В этой статье все, с начала до конца, было сплошным враньем. Я никогда не встречалась с Гитлером лично и вообще была невероятно возмущена тем, что кто-то мог поверить, будто меня могла заинтересовать возможность подобного существования, не говоря уже о жизни в его резиденции! Я немедленно дала указания своему французскому адвокату подать в суд на это издание в связи с публикацией клеветнических утверждений. Надо ли говорить, что я выиграла это дело?! Издатели Pour vous принесли мне публичные извинения, и вся французская пресса полностью восстановила мою репутацию.

Но тут выяснилось, что эта статья была полностью перепечатана из какой-то американской газеты… Вот это меня страшно задело: значит, обо мне кто-то в Америке распространяет подобные грязные слухи. Неужели Америка, страна, которую я так полюбила, думает, что я способна на такое?! Мне, как и всем, нужно было работать и зарабатывать на жизнь. И если мне не давали роли в Голливуде, почему надо осуждать меня за то, что я работаю в Германии?!

Соединенные Штаты Америки, между прочим, признали новое правительство Германии. США не разрывали дипломатических отношений с Третьим рейхом. Американские товары можно было купить в любом берлинском магазине, а американские фильмы — посмотреть в немецких кинотеатрах. К тому же Гитлер не так давно[341] заключил с Польшей дружественное соглашение — договор о ненападении. На тот момент он еще не объявлял войну ни одной стране, не захватил ни одной страны, кроме своей собственной.

Я не несу ответственности и как актриса, и как женщина, что неожиданно оказалась любимой кинозвездой Гитлера, так же как не несу ответственности за преступления, совершенные заключенными в американской тюрьме Алькатрас, которые однажды выбрали меня в качестве своей любимой киноактрисы…

В конце 1937 года я снималась в фильме «Ночное танго», его режиссером был Фриц Кирхгоф[342], а главную мужскую роль играл Альбрехт Шёнхальс, с кем мы вместе снимались в «Мазурке». После завершения этого фильма в Германии я начала сталкиваться с трудностями в работе.

Пола Негри в фильме «Ночное танго», 1937

К тому времени власти национализировали кинокомпании и требовали, чтобы каждый сценарий перед началом работы над фильмом был представлен на одобрение в Министерство пропаганды. До сих пор я была единственной, кто получил право решать, в каких фильмах сниматься, так как еще при подписании контракта с УФА настояла на том, что сама буду одобрять сценарий предлагаемого фильма. Теперь же власти отобрали у меня это важное условие, которое способствовало развитию моей кинокарьеры. Теперь чиновники министерства неожиданно, без каких-либо объяснений отвергали каждый сценарий, какой я находила приемлемым, например экранизации таких знаменитых произведений, как «Кукольный дом» Ибсена и «Нана» Золя.

Я чувствовала, что отношение ко мне становилось все более враждебным, но не могла понять, с чем это связано. Может быть, все изменилось в связи с моим иском во французском суде, откровенно показавшим, что мне совершенно не нравятся слухи, будто я любовница Гитлера? Или потому, что я открыто отказывалась прекратить отношения с теми из своих друзей и коллег, которые были евреями?

Настал момент, когда мое терпение лопнуло, и я направилась в министерство, чтобы там напрямую задать свои вопросы. Меня пригласили пройти в кабинет к одному из ближайших помощников Геббельса, и тот, что называется с порога, заявил: ничего подобного нет, и они никак не ущемляют мои права.

— Все, о чем вы говорите, — сказал он, — не имеет никакого отношения ни к вам лично, ни к вашей творческой работе. Единственная причина, по какой ваши предложения отклоняются, связана с тем, что такие сюжеты кажутся несвоевременными…

— Что за нонсенс! — взорвалась я. — Все мои фильмы приносили огромный доход. Это единственные фильмы, сделанные в Германии, которые сегодня показывают во всех европейских странах. Почему бы не продолжить добиваться новых успехов? Зачем нужно задерживать съемки моего следующего фильма? — Видите ли, — вкрадчиво сказал офицер, — честно говоря, фильмы, какие хотите снимать вы, вообще не имеют пропагандистской ценности. Мы считаем, что настало время добавить некоторые… — тут он улыбнулся, — …нюансы в сценарии ваших фильмов.

Я не собиралась участвовать в подобных играх, поэтому твердо ответила:

— Я буду играть роль в любом фильме, в котором речь идет о сложных жизненных проблемах, но не буду сниматься в кинокартинах с какой-либо политической подоплекой.

Так я объявила о начале личной холодной войны с Геббельсом. Отныне министерство отвергало любое мое предложение, а я возвращала непрочитанным любой сценарий, который они присылали мне. Они сдались лишь после того, как я распустила слух, что уезжаю во Францию и там буду ожидать, когда они предложат мне что-то пригодное. Я тогда не понимала одной простой вещи: их поражение в нашем противостоянии произошло только из-за того, что я была для них важна в качестве источника крупных валютных поступлений из-за рубежа, которые требовались для перевооружения армии. Киностудии выдали, наконец, разрешение на мое участие в фильме «Ложь во спасение»: это трагическая история одной певицы, пытавшей оградить своего сына от клейма незаконнорожденного. Режиссером фильма пригласили итальянца Нунцио Маласомма[343], и мы уже довольно скоро были готовы предстать перед киносъемочными камерами. На роль сына пригласили талантливого новичка, его звали Герман Браун[344]. По иронии судьбы он оказался братом Евы Браун[345], которая в течение многих лет была любовницей Гитлера и действительно в ее «руках была сосредоточена реальная власть». В конце концов Гитлер узаконил отношения с Евой, совершив брачную церемонию в день, когда Третьему рейху вот-вот уже должен был прийти конец, за несколько мгновений, как они оба совершили самоубийство.

Мы работали с огромным напряжением, стараясь побыстрее завершить съемки. Для киностудии и правительственных органов было крайне важно как можно скорее получить новый фильм с Негри, поэтому все невероятно подгоняли нас. Я полностью выдохлась из-за страшного переутомления, а также из-за продолжавшегося конфликта с Геббельсом, поэтому при первой же возможности отправилась, как в былые годы, в любимую лечебницу доктора Вайднера в Дрездене. Барочные здания старого города сразу же вызвали у меня грустные воспоминания. Все в Дрездене напоминало мне о Петронии, моей первой настоящей любви — о Георге Шлебере. Я пересекла большую Театральную площадь и вошла в музей, чтобы вновь увидеть Сикстинскую мадонну — она осталась такой же невероятно прекрасной, какой ее сохранила моя память. Но до чего изменилась моя жизнь с той поры, когда Петроний впервые привел меня к ней. Тогда я была женщиной, кого переполняла любовь, а с тех пор я научилась лишь выживать, не испытывая ни страсти, ни разочарования, которое, казалось, всегда наступает следом за страстью. Что ж, постепенно я пришла в себя, успокоилась и снова могла спать.

Из Дрездена я собиралась отправиться на автомобиле в Швейцарию, чтобы возобновить удостоверение для проезда моей «Изотты» через таможню[346] (этот международный документ позволял беспрепятственно пересекать на автомобиле границы стран Европы). Я заночевала в гостинице в Байройте, где проходили грандиозные музыкальные фестивали с показом опер Вагнера. Вскоре после полуночи я ощутила сильнейшие боли в животе, а ведь совсем недавно, буквально пару дней назад, получила в Дрездене справку об отсутствии каких-либо заболеваний, поэтому даже представить себе не могла, что же могло вызвать такой приступ. Пришлось срочно вызвать врача, и он настоял, чтобы я немедленно отправилась в Берлин, поскольку только там можно было получить надлежащее лечение. Вызванная им машина скорой помощи, промчав по автобану, через несколько часов привезла меня в столичную частную клинику. Там сразу же поставили диагноз — брюшной тиф — и мгновенно поместили в изолятор, на карантин.

Как только стало известно, что меня держат взаперти в больнице, появился нелепый слух, что туда меня отправила фрау Винифред Вагнер[347], которая была влюблена в Гитлера, а потому страшно возненавидела меня за те знаки внимания, какие он якобы оказывал мне… Истинная причина моей болезни прояснилась несколько позже. Оказывается, случилась небольшая эпидемия брюшного тифа у тех, кому в дрезденской лечебнице назначали молочную диету. В то время пастеризация еще не была обязательной процедурой, вот нам и досталось молоко от зараженной коровы.

Пока я находилась в берлинской клинике, произошел аншлюс[348], и гитлеровские войска вошли в Австрию, однако ведущие мировые державы даже шепотом не выразили протеста против этого. Всех нас снедал страх, что может начаться новая мировая война, потому что уже были призваны резервисты, а из клиники, где я лежала, мобилизовали почти всех врачей. Пациентов лечили теперь лишь несколько пожилых медиков и кое-какие интерны, причем все они были настолько перегружены, что просто не имели физической возможности следить за состоянием каждого больного даже в самых тяжелых случаях.

Меня обихаживал молодой студент, будущий врач. Он казался мне внимательным, деликатным, предупредительным. Однажды я спросила его:

— Почему Гитлер способен добиваться у молодежи такого рабского послушания и преданности?

Его глаза тут же сверкнули, являя фанатичный идеализм, и он с воодушевлением в голосе заявил:

— На него достаточно лишь взглянуть… достаточно услышать его голос… и уже возникает желание умереть за него!

Я была полна сочувствия и жалости к людям старшего поколения. Они оказались обреченными, попав в ситуацию, на которую никак не могли повлиять. Они смогли выжить в годы прошедшей войны, пережили страдания, связанные с ее последствиями, а теперь столкнулись лицом к лицу с будущим, испытывая страх, что могут повториться старые ужасные времена. Их лишили законных прав молодые люди, исполненные диких, романтических представлений, и вот теперь этой молодежи принадлежала вся Германия, причем она с нетерпением, с огромным энтузиазмом стремилась отдать свою жизнь во славу своего фюрера…

По прошествии нескольких недель меня выписали из больницы, и я тут же отправилась в дом, который сняла близ Ванзее. Съемки нового фильма должны были начаться незамедлительно, поэтому не могло быть и речи, чтобы провести отпуск на Ривьере.

Однажды утром мне понадобилось съездить в Берлин, чтобы пройтись по магазинам, но когда я увидела, что там творится, мое сердце практически замерло от ужаса, перестало биться. Весь центр города, казалось, был охвачен пожаром. На облаках были отсветы жаркого, ярко-алого огня, бушевавшего где-то в кварталах близ Унтер-ден-Линден, оглушающе ревели пожарные машины. Транспорт застыл в пробках, автомобили направляли по другим маршрутам, вокруг этой части города и тех улиц, что были запружены добровольными пожарными. Несколько минут выли сирены воздушной тревоги, и я мельком углядела часть самолета, который упал на одну из улиц в закрытой сейчас к проезду зоне. Я подозвала полицейского, спросила его, что происходит, однако он ничего не ответил, а лишь печально покачал головой и отправился куда-то исполнять свои обязанности. Между тем вокруг царила паника. От одного автомобиля к другому мгновенно разлетелись самые разные слухи, огромная пробка неподвижных машин запрудила все от площади Потсдамер-плац до самого начала Курфюрстендамм. Казалось, что вражеская авиация бомбила город с раннего утра и, сбросив зажигательные бомбы, устроила пожары в сердце столицы. Все со страхом вглядывались в небо, но, как ни странно, там не было иных самолетов, кроме немецких. Получалось, что началась необъявленная война, но никто не знал, с кем именно.

Наконец, через несколько часов объявили, что это были учения, устроенные для проверки эффективности действий противопожарной городской службы в условиях вражеского налета. Пожары были искусственные, а самолет оказался макетом. Все же это объявление ничуть не успокоило мои страхи. Я молилась в надежде, что войну можно предотвратить, но я слишком хорошо знала законы театра, чтобы не понимать: когда проводят подобные обширные учения, своего рода генеральную репетицию, это означает, что не за горами и премьера спектакля…

В такой напряженной обстановке я начала сниматься в новом кинофильме, который имел пророческое название «Ночь принятия решения», режиссером вновь стал Нунцио Маласомма. Когда мы отсняли примерно половину картины, возник «судетский вопрос»[349]. Опять была объявлена всеобщая мобилизация. Всем работникам киностудии, а это и постановщики, и механики, и кинооператоры, и редакторы, и электрики, надлежало незамедлительно прийти в сборные пункты, чтобы отправиться исполнять свой воинский долг, а на замену им набрали каких-то неадекватных, необученных, немолодых работников. Нам еще повезло, что главную роль исполнял известный югославский актер Иван Пéтрович[350]. Он не был гражданином Германии, поэтому не был военнообязанным, и только благодаря этому обстоятельству мы смогли вообще закончить съемки.

Движение на улицах и дорогах теперь было не для гражданского населения: то и дело проезжали грузовики с солдатами и военным снаряжением, маршировали пехотинцы, грохотали танки. Мы ложились спать ночью и просыпались ранним утром под нескончаемые звуки солдатских песен, звучавших из громкоговорителей, которые были установлены на каждой улице.

Я не осмеливалась даже заикнуться о своем неистребимом желании уехать из страны, поскольку опасалась, что власти найдут способ не выпустить меня, так как я все еще была им нужна. Однако я всей душой рвалась за пределы Германии. Я видела слишком много войн за свою жизнь, чтобы понимать бессмысленность военных действий вообще, а в случае Третьего рейха причины для их развязывания были совершенно несправедливыми. Пропагандистский лозунг был таков: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра — весь мир!» Радостное рвение настолько охватило всех немцев, что они, будто в угаре, распевали эту строку из нацистской песни[351]. И вот настал день, когда было заключено Мюнхенское соглашение. На три дня работа над фильмом остановилась, пока мы все, затаив дыхание, ждали новостей у радиоприемников. Объявление о заключении договоренности по Судетской области звучало сдержанным тоном по-английски на коротких волнах и с большим эмоциональным подъемом в передачах немецких радиостанций. Ради сохранения мира в Европе тогда было решено пожертвовать Чехословакией. Я же горестно недоумевала: неужели они всерьез подумали, будто стаю шакалов можно насытить одной костью? Война действовала на страну в целом как анестетик, и дни мирной жизни были сочтены. Это же не излечение от болезни, а лишь ремиссия. Наконец фильм был закончен, и я могла уехать во Францию в отпуск — так это называлось. Мой договор с киностудией обязывал меня снять еще три фильма, и я специально оставила в Берлине довольно много своих вещей и одежды, чтобы создать впечатление, что действительно собираюсь вернуться. Однако втайне понимала: пока у власти остаются нацисты, я больше не приеду в эту страну.

После захвата Чехословакии мы все жили отчаянной надеждой, что аппетиты Гитлера удовлетворены хотя бы на несколько лет и новых захватов территорий не будет. Однако глубоко внутри здравый смысл порождал неизбывное интуитивное ощущение, что надежды эти тщетны. Десятилетний пакт с Польшей о ненападении казался все менее надежным. Заявления Гитлера по отношению к полякам теперь не звучали убедительно. Над Европой сгущались тучи, и будущее представлялось неопределенным.

Когда я была в Кап-Ферра, киностудия УФА известила меня, что все готово к началу съемок следующего фильма, а потому необходимо незамедлительно вернуться в Берлин. Я понимала, что больше не смогу повлиять на то, чтобы в фильме отсутствовала пропаганда. В присланном сценарии также были некоторые детали, которые можно рассматривать как отношение Германии к моей родине — Польше. В таком случае моя работа использовалась бы как оружие против родной страны, она стала бы средством, помогающим Гитлеру осуществлять свои замыслы.

Чем дальше, тем яснее становилось понятно из ежедневных новостей, что Польша — следующая страна в планах нацистов. Я съездила в Ниццу, чтобы посоветоваться с польским консулом. Он был крайне обеспокоен положением дел и сказал мрачным тоном: «Не нужно туда ехать, лучше подождите и понаблюдайте, как будет развиваться ситуация. Мадам Негри, вы просто обязаны тянуть время как можно дольше. Вы должны так поступить ради своей страны».

Эти слова еще звучали у меня в ушах, когда я, связавшись с киностудией, сообщила, что серьезно заболела и потому некоторое время никак не смогу приехать. Понимая, что у меня на вилле вскоре появится какой-нибудь представитель УФА, я позаботилась, чтобы обзавестись всевозможными медицинскими справками, в которых подтверждалось, что я серьезно больна, хотя на самом деле это было не так. В тот день, когда человек из УФА в самом деле прибыл ко мне, он нашел меня лежащей в шезлонге на террасе, причем я была завернута в вязаное шерстяное покрывало для защиты от легкой прохлады пронизанного солнцем воздуха. Со мной неотлучно была санитарка. Не могу не отметить, что вся эта сцена была поставлена и сыграна просто великолепно. В конце-то концов, не зря же я когда-то сыграла роль Камелии!

Представитель киностудии повелительным тоном заявил:

— Вы обязаны вернуться в Берлин в течение недели. Фильм должен быть немедленно запущен в производство!

Я лишь вяло повела рукой в его сторону и вымолвила слабым голосом:

— Да как же я смогу? Сами видите, в каком я состоянии. У меня еще несколько месяцев не будет сил работать…

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Тогда нам придется отдать вашу роль другой актрисе, — сказал он.

Тяжко вздохнув, я лишь кивнула со словами:

— Что ж, пусть так…

Он скрепя сердце вернулся в Берлин без меня, а этот фильм так и не сняли, потому что в Германии не нашлось другой кинозвезды, которая могла бы удовлетворить киностудию. Тем временем Третий рейх начал выставлять Польше невыполнимые требования, и моя гордая родина отвечала на все мужественным, категорическим отказом, не желая склониться перед военной мощью своего могущественного соседа. Отношения между двумя странами накалились до предела.

Обычный летний исход отпускников из Парижа на Лазурный Берег[352] состоялся и в том году. Мир может проваливаться в тартарары, но даже это не способно помешать французам отправиться в отпуск. На этот раз, правда, превалировала отчаянная радость, сочетавшаяся с безрассудной расточительностью. Люди стремились получить удовольствия с удивительно мрачной и непреклонной решимостью.

В казино, например, из рук в руки переходили огромные суммы денег, и это несмотря на непреложный факт, что весь мир все еще пребывал в тисках тяжелейшей экономической депрессии. Каждый вечер кто-нибудь устраивал званый прием. Праздники цветов были как никогда превосходными и изобретательными, причем для этих карнавалов беззаботно совершались серьезные траты на дорогостоящие одеяния и бесподобные, очень дорогие драгоценности. Днем наряжались в самые модные одежды, а ночь требовала церемониальной помпезности.

В Каннах, у казино «Палм-Бич» проводили ежегодный благотворительный «Бал белых детских кроваток»[353]. На него приехали в полном составе знаменитости со всего мира, и никто не мог упомнить более блистательного события. Скульптуры из папье-маше были украшены лентами и гирляндами живых цветов. С бокалами шампанского в руках, мы поспешили на террасу, чтобы видеть своими глазами, как вся набережная вспыхнет огнями, пылая в ослепительной пышности фейерверков.

Ракеты расцветили небо, и в отсвете фейерверка я увидела, как на газоне перед казино совершает невероятные пируэты какая-то танцевальная труппа. Ветер был ее партнером в совершенно диких па-де-де, которые становились все более безумными. Деревья принялись раскачиваться, бурно аплодируя танцорам, а гром аплодисментов становился все громче, громче и громче, раскатываясь, будто канонада, и заполняя собой всю ночь. Внезапная вспышка молнии вдруг охватила все небо, от края до края, налетела летняя гроза. Мы ринулись в укрытие, наступая замаранными каблуками на забрызганные грязью шелковые подолы, топча помятые, израненные цветы. Вокруг нас ветер швырял решетки для вьющихся растений, и все, только что казавшееся роскошным, быстро на глазах превращалось в жалкие развалины.

Пола Негри, 1920-е годы

На следующий день немецкая армия вторглась в Польшу, и война разразилась во всей Европе.

После сокрушительного поражения, которое потерпела Польша, ее военные оказались рассеянными по разным странам. Я пошла работать в польский Красный Крест в Ницце, чтобы помогать солдатам, которым каким-то образом удалось спастись, пробраться через Альпы, Италию и попасть во Францию, а таких было немало, они шли непрерывным потоком. Мы кормили их, давали кров, перевязывали раны, а когда они чувствовали себя достаточно здоровыми, посылали их в Англию, где они поступали в части Польской свободной армии, чтобы продолжить борьбу за свободу.

Среди этих храбрецов я рада была увидеть своего старого друга Юзефа Липского, который был польским послом в Берлине. Он появился в Ницце в скромной форме польского пехотинца, поскольку направлялся в Англию, чтобы добровольцем служить в новой армии. Враг конфисковал все его владения, однако невозможно было реквизировать его любовь к родине.

Однажды, когда я проходила по штаб-квартире Красного Креста, густой бас громко назвал меня по имени. Я обернулась и увидела улыбавшегося мужчину, чье лицо было смутно знакомо мне, но я никак не могла вспомнить, кто это. Тогда он напомнил мне, что когда-то, давным-давно, мы играли с ним на сцене варшавского театра «Розма́итóшьчи». Во время разговора он как бы невзначай сказал:

— Как жаль, что случилось с Лопеком.

Я резко вскинула голову. По выражению моего лица он понял, что мне ничего не известно. В самом деле, Лопек и мама переписывались до начала войны, а позже от него не было никаких известий.

— Ох, извините, — пролепетал мужчина. — Я ведь знаю, что он ваш друг. Лопек погиб, его убили нацисты.

Я настояла, чтобы он рассказал мне все, во всех подробностях. Оказалось, что после прихода немцев Лопек стал подпольщиком. Однажды ночью партизаны должны были напасть на важный немецкий склад снабжения, но их всех предупредили, что не нужно подвергать себя чрезмерному риску. Когда они прибыли на место, оказалось, что склад усиленно охраняется вражескими солдатами. Поскольку было очевидно, что нападение потерпит неудачу, все решили возвращаться на базу. Все, но только не Лопек, он ринулся вперед. Как только немцы заметили его, они открыли ураганный огонь. Его серьезно ранило, однако он все равно по-прежнему продвигался вперед. Продолжал ползти, пока не подобрался к складу достаточно близко, он из последних сил забросал его гранатами. Склад был уничтожен, а Лопек погиб.

Я вспомнила, как он помог сохранить прекрасные варшавские здания во время Первой мировой войны, его великолепные дружеские жесты, которыми он в ту пору осыпал нас с мамой. Я понимала, что ей придется обо всем рассказать, но я так боялась этого. Она ведь любила его как родного. Я попыталась утешить ее, сказав:

— Мама, он умер геройской смертью.

Она лишь грустно кивнула:

— Другого от него и нельзя было ожидать.

В июне 1940 года Италия объявила войну Франции, и уже через несколько часов мы услышали рев моторов самолетов, которые приближались к Кап-Ферра. Я стояла у себя в саду, глядя в небо, как вдруг самолеты принялись кружить над нами будто гигантские доисторические хищные птицы. Не осознавая опасности, мои соседи тоже вышли из своих домов, и уже в следующий миг раздались жуткие взрывы — это одна за другой бомбы перепахивали окрестности, и на суше, и на море.

От страха я вся вспотела, ноги сделались деревянными, не было сил ни двигаться, ни даже стоять. Я осела на землю, и тут начали стрелять французские зенитки, и на нас дождем посыпались шрапнель, осколки снарядов, создавая не меньшую опасность, чем вражеский огонь. В довершение всего этого кошмара, начавшегося среди бела дня, из репродукторов загремел странный, будто механический голос: «Следует немедленно уйти внутрь дома! Закрыть все жалюзи! Лечь на пол!» Я с огромным трудом заставила себя буквально доползти до дома. Через несколько мгновений на бреющем полете стали летать самолеты и стрелять из пулеметов в кого придется — обстреливали гражданское население. Мыс Кап-Ферра во время войны превратился в опасное место. Его стратегическое значение было связано с резервным складом боеприпасов, устроенным внутри горы, у ее вершины, и враг пытался его уничтожить.

Ницца опустела уже за следующие сутки после первого налета. Жители попрятали свои драгоценности и бежали в сторону Бордо и Лиона. Появились толпы беженцев из разных населенных пунктов, расположенных вблизи границы с Италией. Все стремились попасть куда-нибудь в более безопасное место, и теперь вместо смеха, который обычно раздавался на беззаботном Лазурном Берегу, повсюду слышались отчаянные стенания.

Нам порекомендовали покинуть виллу, а из наших соседей теперь остались лишь местный священник, аптекарь и жандармы, служившие в военной полиции. Однако я не видела в этом смысла: повсюду было небезопасно. Мама согласилась со мною и безмятежно вымолвила:

— Самое лучшее для нас — сохранять спокойствие и вообще игнорировать всю эту ситуацию.

Тут раздался оглушительный разрыв бомбы, будто она взорвалась внутри нас, и я иронически усмехнулась:

— Вот это игнорировать?

И мы обе расхохотались непонятно чему. Она спросила: — Ты знаешь, что мне это напоминает? Помнишь то утро в Варшаве, когда мы с тобой стояли в прихожей, а театр уехал без нас, и немцы оккупировали город?

Я кивнула:

— О да, то утро изменило наши жизни.

Прогремел новый взрыв.

— А это утро может завершить их, — добавила я.

Мама перекрестилась со словами:

— Если на то воля божья, будь что будет.

Вражеские самолеты стали появляться каждый день. Мы устроили убежище в подвале и бо́льшую часть времени проводили там, молясь о спасении. Когда наступала ночь, мы выползали в сад, чтобы подышать свежим воздухом, и лишь гадали, какие новые ужасы ожидают нас с восходом солнца. Если бы врагу удалось поразить хранилище боеприпасов, то в случае прямого попадания ничего не осталось бы ни от мыса Кап-Ферра, ни от всех нас.

На пятый день бомбардировок с моря пришла сильная гроза. Она продолжалась сорок восемь часов, так что итальянцы не могли совершать боевые вылеты. Господь явно внял нашим молитвам. А потом, еще до окончания грозы, было объявлено перемирие, и Франция официально вышла из состояния войны с Италией[354].

Постепенно жители Ниццы вернулись в свои дома, измученные, подавленные, павшие духом, безутешные, сохранив на многие годы память о своем бегстве.

Война продолжалась в других странах Европы, а жители неоккупированной части Франции начали приспосабливаться к необходимым ограничениям и запретам, добродушно пытаясь все же извлекать для себя хоть какую-то пользу из сложившейся ситуации. Не так уж редко, например, можно было видеть, как принаряженные пары на велосипедах едут в казино, при этом их радовало, что есть еще возможность пользоваться этим средством передвижения.

Элегантность Лазурного Берега заметно потускнела, но не исчезла полностью. Когда довоенные запасы материалов иссякли, необоримое стремление французов к шикарному виду преодолело это препятствие, и даже из одних лишь суррогатных изделий люди делали что-то нарядное и изящное. Снова переполненные казино и битком набитые кинотеатры не позволяли многим французам и зарубежным туристам по-настоящему осознать, что здесь тоже совсем недавно происходило нечто ужасное.

Все мы, постоянные жители этих мест, больше не думали о тех дорогих удовольствиях, которые прежде воспринимались как нечто само собой разумеющееся, и стали жить по-новому. Наши сады, где всегда разводили только роскошные цветы, теперь стали огородами, где сажали овощи. Мы теперь не сплетничали с соседями о том, кто с кем завел любовную интрижку, а обменивались сведениями, в каком месте наверняка можно заполучить удобрения, семена или мыло — на черном рынке, разумеется.

Наиболее трогательным в той трудной поре жизни на Ривьере было ощущение непобедимого духа французов. Они ни на минуту не утратили веры в будущее, и потому их не удалось победить. Все терпеливо и с уверенностью в душе ожидали тот день, когда захватчики будут изгнаны из страны.

К сожалению, я не могла позволить себе роскошь такого терпеливого ничегонеделания. Сколь долго продлится война, было совершенно неясно, а мои ресурсы в швейцарском банке и в кое-каких других местах могли очень сильно пострадать.

Надо было приниматься за работу.

Конечно, в Европе мне подобная работа не светила. Париж был под немцами, а Англия вела свою «битву за Британию», так что там, ясное дело, ни у кого не было желания снимать кино. Для меня логичнее всего было отправиться в США. Хотя я и провела много успешных лет в Голливуде, но это было давно, а значит — я хорошо понимала это — мне будет нелегко вновь заявить о себе. Но других вариантов у меня не существовало, и нужно было как следует, как можно лучше подготовиться к возможным трудностям.

Я все еще официально числилась постоянно проживающей в США, а это значило, что у меня была повторная въездная виза. Никакие триумфальные успехи в Европе не заставили бы меня отказаться от этого. Я съездила в Ниццу, в офис авиакомпании American Airlines, чтобы подать заявку на бронирование места в одном из рейсов, которые по-прежнему регулярно совершались из Лиссабона. Однако сотрудник компании грустно покачал головой: «Перед вами в очереди сотни и сотни людей. Придется ждать очень долго».

В результате долгих уговоров я в конце концов смогла убедить его предварительно вписать мое имя на рейс, который должен был вылететь в США через… полгода.

Я оставляла маму во Франции и поэтому поспешила заранее материально обеспечить ее на время своего отсутствия. К счастью, наш дом был свободен от ипотечного кредита. Я положила в швейцарский банк на ее имя 160 тысяч швейцарских франков — это было 45 тысяч долларов. Мы обе пребывали тогда в полной уверенности, что этого хватит ей на жизнь до моего возвращения.

Когда настал, наконец, день моего отъезда, я пребывала в ужасно угнетенном состоянии, а вот мама ни на минуту не пала духом. Она радостно напутствовала меня: — В Америке тебя ожидают прекрасные возможности. Я уверена в этом.

— А я беспокоюсь, что оставляю тебя одну.

— Не надо! — воскликнула мама. — Проблем с деньгами у меня нет. Ты оставила мне на жизнь больше, чем достаточно: мне хватит до самого ее конца. Потом, я же здесь не одна. У меня тут друзья, всякие памятные вещицы, реликвии. В любом другом месте я буду несчастна, и я уже слишком стара, чтобы куда-то переезжать. Мне нравится собственный дом.

— Я вернусь как можно скорее, — пообещала я.

— А я буду ждать тебя тут, — ответила мама, счастливо улыбнувшись. На мгновение ее возраст будто пропал, и передо мной вновь стояла молодая красивая женщина. Она взяла мое лицо в свои ладони и поцеловала на прощание.

— Да хранит тебя Матерь Божия, — только и сказала она.

Я тут же выбежала из комнаты. Она вела себя так мужественно, вот и я не хотела, что она увидела мои слезы.

Поездка на поезде через Пиренеи, а потом через всю Испанию в Португалию вышла очень долгой и утомительной.

В каждом городе, на каждой границе поезд все время надолго задерживали. По всей Европе появились беженцы. Они не знали, куда направляются, однако понимали: любое новое место будет лучше, чем то, откуда они ушли. Одетые кто как, в красочных народных костюмах, в наряды по последней парижской моде, в английской одежде из твида или в одних лохмотьях — все они повсюду ждали прибытия какого-нибудь поезда и пытались на него сесть.

Наш поезд стоял час за часом, пока обыскивали горы багажа, пока проверяли паспорта, пока старались выявить возможных шпионов или саботажников. Я стала все больше и больше беспокоиться. Мне нужно было попасть в Лиссабон до того, как самолет вылетит в Америку. Меня так сильно заботила эта мысль, что во время поездки я даже не замечала всех неудобств. «Это моя единственная надежда, — повторяла я мысленно, — Единственная надежда!»

Поезд прибыл в Лиссабон с большим опозданием. Хотя я знала, что все напрасно, но все же помчалась прямиком в офис авиакомпании, надеясь на чудо. Там служащий очень вежливо известил меня, что самолет уже улетел и что никак невозможно забронировать билет на другой рейс раньше чем через четыре месяца. Моя досада была столь велика, что я с огромным трудом могла переносить это. Я бродила по жарким улицам Лиссабона, не осознавая, как быть дальше, не понимая ни слова на местном языке и даже не видя, где я очутилась и куда направляюсь. Тут перед моим взором медленно проплыл океанский лайнер, и я вдруг представила себя привидением — как я, неосязаемая, прозрачная, плыву над ним в воздухе… Я озадаченно поморгала глазами и помотала головой, чтобы рассеять этот дурман. Оказалось, что я стою перед витриной агентства путешествий… Решив, что мне уже нечего терять, я вошла внутрь, чтобы узнать, есть ли какие-нибудь варианты. Там сказали, что через месяц в Нью-Йорк отправится океанский лайнер «Экскалибур». Появилась слабая надежда, что кто-нибудь вернет билет и тогда на корабле для меня найдется каюта. Они были готовы известить меня об этом, если я скажу, в какой гостинице я остановилась.

А где я остановилась? Хороший вопрос… Мне до этого момента даже в голову не пришло, что в Лиссабоне я могла бы где-то остановиться, в какой-нибудь гостинице. Дама, работавшая в агентстве, любезно посоветовала мне поселиться несколько в стороне от центра города, у пляжа. Она даже сама позвонила в переполненный отель Estoril Palace и, благодаря своим связям, помогла снять там номер.

Во время Второй мировой войны Лиссабон был одним из самых удивительных городов на свете. Поскольку Португалия оставалась нейтральным государством, она поддерживала отношения со всеми враждовавшими сторонами. Столица страны теперь была главным европейским портом, откуда можно было отправиться в Америку, и поэтому быстро превратилась в средоточие международных интриг, шпионажа и трагических, шокирующих похождений и приключений. Как уже говорила, я по натуре профессиональная туристка, и для меня тут было райское место: можно бродить по руинам Замка мавров и посещать изумительные соборы, наполненные потрясающими, почти пугающими португальскими иконами, украшенными золотом и драгоценными камнями. После обеда можно отправиться на самые красивые пляжи на свете и поплавать, преодолевая крутые волны Атлантики, которые оказались совсем не такими, как у нас, в мирных и спокойных водах Средиземного моря. По вечерам казино заполняли люди всех национальностей, и все смеялись, болтали на всевозможных языках, оглядывали друг друга, отчасти с похотью, отчасти с подозрительностью.

Но я проходила мимо всего этого словно сомнамбула, ни с кем не заводя дружбы, тщательно ограждая себя от всех, кто искал знакомства со знаменитостями, и стараясь не попасть в сети третьеразрядных аферистов, которые кишмя кишели тут. Тогда, летом 1941 года, в Лиссабоне не было ничего, что бы не продавалось — от самых высоких титулов до самой позорной мерзости.

К счастью, мне повезло — удалось получить место на «Экскалибуре». Это был незабываемый рейс. На судне плыли люди примерно двадцати разных государств, и оно было настолько переполнено пассажирами, что даже на палубе каждый сантиметр занимали люди, пытавшиеся высвободить немного места для своих спальных мешков или матрасов, которые заменяли им койки. Однако я не слышала жалоб на отсутствие удобств, скорее на корабле царила атмосфера доброжелательства. Пусть мы ютились в довольно-таки скотских условиях, пусть бытовые удобства были очень примитивными, но эти временные трудности нас не беспокоили. Мы из чистилища отправлялись в рай, и это было самое главное.

Мне досталась маленькая каюта, но через два дня путешествия я поселила туда молодую мать с новорожденным, а сама с радостью присоединилась к другим пассажирам, ночевавшим на палубе, в шезлонгах. Ночи стояли теплые, океан был спокойным, так что путешествовать оказалось вполне приятно. Меня удивил контраст между этой поездкой и моими прежними плаваниями через Атлантику, которые проходили в роскошных условиях. На «Экскалибуре» вообще не возникало каких-либо претензий, тем более высказанных в неприятной форме, по поводу таких будораживших сознание мелочей, как недостаточно охлажденная водка или черная икра… Путешествующие на этом рейсе отличались куда более хорошими манерами, несмотря на все пережитые и переживаемые ими трудности, и проводили время куда приятнее.

На борту лайнера очень многие, как оказалось, обладали великолепными талантами в разных сферах, и все, кто имел отношение к искусству, вполне охотно предлагали свои номера для импровизированных концертов, которые происходили каждый вечер на палубе, под покровом звездного неба. Когда мы вошли в американские прибрежные воды, дух свободы распространился среди всех пассажиров, подобно невероятно заразному гриппу. Для окружавших меня людей главные невзгоды остались в прошлом. Они прибыли в новую страну, где, как им казалось, их ждет исключительно хорошее, куда лучшее будущее.

А вот у меня подобной уверенности не было. Я понимала, что столкнусь со всевозможными проблемами, возвращаясь в страну, где с моей прежней жизнью связано столько воспоминаний. Когда-то Америка великодушно приняла меня. А что теперь? Она еще помнит, кто я вообще такая? Шесть лет отсутствия на экранах — это большой срок для американских кинозрителей, поэтому я с большим опасением относилась к собственным перспективам на многие месяцы вперед. На этот раз мой приезд в США невероятно отличался от того безмятежного сентябрьского дня девятнадцатью годами ранее, когда я впервые оказалась в гавани Нью-Йорка. Тогда меня встречали оркестры и репортеры, главы киностудий и толпы восторженных почитателей. И у меня тогда было право свободного доступа в порт.

На этот раз меня сняли с лайнера в карантин и отправили на остров Эллис-Айленд, где я, как и сотни остальных иммигрантов, ожидала разрешения сойти на сушу. К тому же меня отделили от остальных, задержав на несколько часов из-за одной технической детали. Дело было в том, что за время моего длительного отсутствия истек срок въездной визы. Лишь после нескольких звонков в Вашингтон, а также моему американскому юристу я в конце концов получила разрешение въехать в страну.

Единственным скромным подобием того, что происходило в прошлом, был прием, какой оказали мне немногочисленные репортеры и небольшая группа верных почитателей, ожидавших паром, что доставил меня с Эллис-Айленда на Манхэттен. Я с особым чувством вспоминаю небольшой эпизод, случившийся во время этого приветствия: через толпу с трудом ко мне пробилась некая добросердечная дама, чтобы вручить… пакет с едой. Поскольку я только что приехала из охваченной войной Европы, она конечно же решила, что я там все время голодала. «Добро пожаловать в Америку, мисс Негри! — сказала она. — Здесь никого не нашлось, кто бы занял ваше место». Сердечность, с какой она это сказала, очень сильно помогла мне позже, когда я столкнулась с некоторыми неприятными фактами. И хотя на следующее утро тон большинства заметок в газетах был вполне лестным, однако один из моих знакомых принес мне в гостиницу разные статьи, выходившие раньше: в них рассказывалось о моей «деятельности» в Германии, которая якобы в самом деле имела место. Только тут я впервые осознала полный масштаб попыток очернить мою репутацию в глазах американцев.

Меня сильно потрясла та злоба, сквозившая в некоторых статьях, но все равно я радовалась своему возвращению в Америку, даже хотя бы ради самой возможности отвергнуть лживые обвинения. К счастью, немало честных журналистов сами обратились ко мне, поскольку желали выяснить правду. Причины, по которым я уехала из Германии, а также моя работа в тех условиях и без того были широко известны, поэтому мне не составило труда рассказать обо всем для читателей их газет и журналов, подтверждая свою верность идеалам свободы повсюду в мире.

Через несколько недель после моего возвращения в США мне позвонили из студии Paramount и предложили приехать в Голливуд для кинопроб: предлагалась очень завидная роль — Пилар в экранизации романа «По ком звонит колокол». Я тут же купила этот бестселлер, принадлежавший перу Эрнеста Хемингуэя. Роль была, конечно, великолепная, но чем больше я вчитывалась в строки романа, тем становилось яснее, что я не подхожу по своему физическому типу. Пилар была женщина могучая, даже мужеподобная, крупная, рослая, сильная, несколько неуклюжая. Даже самые изощренные гримеры из Голливуда не смогли бы сделать так, чтобы я напоминала ее. Я понимала, что как актриса могла бы, разумеется, сыграть ее, однако получился бы совершенно иной образ, нежели тот, какой представлялся самому Хемингуэю. Я боялась, что в результате мог быть нанесен урон авторитету как автора, так и актрисы. В то же самое время в моем положении на тот момент нельзя было просто взять и отказаться от роли, а тем более от такой серьезной. Поэтому я отправилась в Голливуд и провела там длительные встречи с Сэмом Вудом[355], кто должен был снимать этот фильм. Не только сам режиссер, но и все руководители фирмы Paramount настаивали, чтобы я сделала кинопробы, и лишь одна я сомневалась в их выборе. Чем больше мы обсуждали образ Пилар, тем дольше я оттягивала свое решение. Я очень хотела получить хорошую характерную роль, однако понимала, сколь катастрофичной может оказаться для меня неподходящая роль в фильме, который, возможно, вернет Полу Негри на экраны американских кинотеатров.

Но они все звонили мне и пытались уговорить сделать кинопробы. На роль Пилар уже пробовалось очень много актрис, тем не менее эта вакансия оставалась незанятой. Все в Голливуде понимали, какой должна быть Пилар, все, кроме меня. Я уже начала искренне жалеть, что вообще узнала про эту возможность. Искушение принять предложение киностудии было очень сильным, однако не менее сильной оказалась и моя убежденность, что эта роль не для меня.

Какое же облегчение я испытала, когда Хемингуэй позвонил из Нью-Йорка и объявил руководству киностудии, что в роли Пилар его удовлетворит лишь кандидатура греческой трагедийной актрисы Катины Паксино[356]. Автор лучше, чем кто угодно, понимал, образ какой женщины он создал, поэтому сам сделал правильный выбор. Паксино исполнила ее блистательно[357].

После этого мне предложили другую роль в фильме, который был адаптирован с бродвейской комедии. Именно такую я и хотела, поэтому с радостью приняла это предложение.

На киностудии все были довольны, а я сказала своим друзьям: «Ну, наконец-то удалось снять с себя порчу».

Я не ожидала никаких проблем при работе с режиссером Эдмундом Гулдингом[358]. Мы с Эдди дружили еще в прежние годы в Голливуде, однако, как оказалось, товарищ он был ненадежный — до первой беды. Неожиданно он обратился к начальству и наотрез отказался работать со мною в этом фильме. Никаких причин он не привел, лишь заявил, что я «слишком капризная». В тот момент я испытала горькое разочарование, однако, когда позже мне довелось посмотреть готовый фильм, поняла, что все вышло только к лучшему. Эту роль сильно сократили в процессе монтажа фильма, а кинокритики единогласно сошлись во мнении, что вообще не было бы большой утраты, если бы весь фильм остался на полу в комнате монтажера.

Как и все, я хотела оказать содействие усилиям США по достижению победы над врагом, поэтому очень обрадовалась возможности отправиться в турне в рамках программы по продаже облигаций военного займа. Щедрость, с какой люди откликались на призыв покупать эти облигации, позволила мне понять, насколько сильно вся страна поддерживала вооруженные силы. Никто не сомневался, что наше дело правое, а решительность людей, их непреклонное желание победить врага свидетельствовало о проявлении истинно американского духа.

Прошел год, и я, вернувшись в Нью-Йорк, снова впала в длительную депрессию, которую вызвали многие месяцы вынужденного безделья. Помимо того что в моей артистической карьере образовался солидный перерыв, меня стали терзать судебные тяжбы, тянувшиеся еще с той поры, когда моим бизнес-менеджером был Серж Мдивани. В довершение всего управление по налогам и сборам вдруг стало требовать уплатить налоги за все мои заработки, полученные в Германии. В очередной раз все мои мысли оказались занятыми одним — до чего важную роль в нашей жизни играют деньги. Мне никак не удавалось избавиться от этих мыслей, как и не могла отделаться от своих кредиторов. В самом деле, куда же подевались все мои средства?

Я зарабатывала буквально миллионы, а теперь от них почти ничего не осталось…

Желая сохранить резерв наличных средств, еще остававшихся на моих счетах, я жила скромно, в небольшой гостинице, в меблированных комнатах, и понемногу распродавала кое-что из моей некогда знаменитой коллекции драгоценностей. Я пыталась найти что-то, ради чего стоило жить дальше, обнаружить какое-нибудь универсальное средство от всех зол, чтобы помочь сохранить свой разум и душу. Но это оказалось невозможным, на меня вдруг обрушивалось мрачное, черное настроение, и я не в силах была справиться с ощущением безысходности. Как будто мне, подобно Иову, выпали бесконечные испытания, и я должна была пережить их все до самого конца.

Избавил меня от этой ужасающей ситуации кинорежиссер Эндрю Стоун[359]. Он делал фильм на киностудии United Artists, и у него появилась замечательная роль, которую, как он решил, именно я способна сыграть идеально. Название картины было «Привет, Диддл-Диддл!». Для меня оно было совершенно непонятным, непереводимым — какая-то тарабарщина… абракадабра…

— А что это вообще значит — «Привет, Диддл-Диддл!»? — спросила я его.

В ответ Эндрю продекламировал:

— Вот кот, вот и фидл[360]. А корова летит над луной.

В еще большем недоумении, я переспросила:

— Что-что? Что еще за кот с фидлом? И корова летит над луной? Это что — сюжет фильма?

Он рассмеялся:

— Да нет, это детские стихи из «Матушки Гусыни»[361].

Это что же получается? Я появлюсь на экранах в роли персонажа из детских стихов… после тех замечательных, блистательных персонажей, которых я играла в прошлом — великих героинь Флобера, Дюма, Ибсена, Фредро, Мериме?! Что же, я буду матушкой Гусыней?! Однако других вариантов просто не было. Мне следовало немедленно покончить с периодом отсутствия работы и полного бездействия. Правда, я никогда прежде не играла чисто комических ролей, но уже была готова попытаться сыграть что угодно, приняла его предложение и сразу же отправилась в Голливуд.

Пока я ехала на западное побережье, мои страхи несколько уменьшились, как только я прочитала сценарий: сюжет был живой, веселый и к тому же оригинально задуманный. Мой старый приятель Адольф Менжу получил в этом фильме роль моего мужа, а кроме него здесь играли Марта Скотт[362], Деннис О'Киф[363], Джун Хэвок[364] и Билли Бёрк[365]. К моему удивлению, играть в этом фильме было легко. Здесь не требовалось серьезно и много работать, как я привыкла. Атмосфера на съемочной площадке чем-то напоминала детский праздник: постоянно кто-то шутил, в ответ раздавался смех, совершенно отсутствовали проявления мелочной актерской ревности и желания «перевести все стрелки на себя». Работа оказалась в радость всем, а Эндрю Стоун, к счастью, как показал опыт — один из самых вдумчивых, понимающих кинорежиссеров, с кем мне пришлось работать.

Плутовской, шаловливый заряд энергии сохранился и в готовом фильме, так что он получил у зрителей большой успех, в том числе и кассовый. Я играла роль сумасшедшей оперной певицы, которая закомплексована на Вагнере. А замечательное исполнение вокальных партий меццо-сопрано было настолько идеально вмонтировано вместо моего голоса, что меня даже критики похвалили за потрясающее вокальное мастерство, какого я, по их мнению, добилась за последние десять лет после хрипловатого исполнения песни «Рай».

Самым удивительным для меня лично стало то, как все приняли мой дебют в комедийном фильме, и, что еще важнее, мой первый американский фильм по прошествии стольких лет. Теперь я играла роль для совершенно нового поколения кинозрителей. Для многих из них до этого момента я была всего лишь именем, которое, может быть, помнили их родители, а для кого-то оставалась мифом, легендой.

Правда, успех, какой я получила благодаря фильму «Привет, Диддл-Диддл!», создал для меня новую проблему. Оказалось, что тот мир кино, знакомый мне по прежним годам, стремительно исчезал. Кинозвезде уже не давали сыграть трагическую роль в одном фильме, комическую — в другом, а потом еще и выступать в мюзикле. Теперь актеров использовали в однотипных ролях, и меня воспринимали как актрису низкого комедийного жанра — буффонады.

Пола Негри и Марта Скотт в фильме «Привет, Диддл-Диддл!», 1943

В сороковые годы это сделалось обычной практикой в Голливуде. Актеру стало достаточно один раз добиться успеха у зрителей, и после этого к нему начинали без конца обращаться с предложениями одинаковых ролей и не требовалось ничего иного, кроме как постоянно играть одно и то же.

Как бы то ни было, этот фильм помог выплатить последний взнос за начисленный мне налог. Это уже дало огромное облегчение. Что бы ни ждало меня в будущем, по крайней мере я могла встретить его свободной от долгов.

После фильма «Привет, Диддл-Диддл!» оставаться в Голливуде, как мне показалось, имело мало смысла. Если бы предлагавшиеся мне сюжеты имели хоть какие-то перспективы, я, возможно, согласилась бы сниматься в какой-нибудь бульварной комедии, но ни один из сценариев не был достоин моего внимания.

Я была уверена, что снятые по ним фильмы будут неудачными, и время показало мою правоту.

Я чувствовала, что в моей жизни уже миновал такой этап, когда было важно работать ради самой работы — лишь бы чем-то заниматься. В моем случае актерство держалось на энтузиазме молодости. В самом начале я снималась с таким восторгом, с каким дети играют в игры. Однако этот запал исчез уже на ранней стадии моей работы, а когда я стала старше, мне все труднее было вытаскивать из души то, что требуется для создания хорошей роли. Несколько раз даже казалось, что это не удастся осуществить, и тогда возникало чудовищное ощущение ужаса, от которого я, как мне думалось в тот момент, вообще не смогу избавиться. Тут я желала одного — бросить все и начать жизнь сначала, в каком-то другом амплуа, лишь бы не быть актрисой. В то же время единственное, что я умела — это работать актрисой, и была бы последним человеком на свете, кто стал бы отрицать существование чуда, когда создаешь образ и испытываешь от этого огромное счастье. Более того, ты испытываешь полное удовлетворение своим достижением, так как в тот момент полностью погружаешься в особый, исполненный фантазии и волшебства кинематографический мир. Но подобную радость дает лишь работа над крупной, большой, важной ролью, и если мне позволяло финансовое положение, я решительно отвергала все несущественное и неинтересное.

Я вернулась в Нью-Йорк в конце 1944 года и сразу же стала интересоваться, чему бы я могла посвятить себя. Мне нужно было найти занятие, которое полностью поглотило бы мое внимание, сфокусировало бы на себе все мои интересы, иначе беспокойство о положении моей матери могло сделаться совершенно невыносимым. Я ничего не знала о ней вот уже около года, после того как немцы взяли Ривьеру под свой контроль и перестали делать вид, будто в неоккупированной части Франции существует независимое правительство. Хотя мама оставалась физически сильной и была здорова, когда я видела ее в последний раз, ей уже было за восемьдесят, и поэтому я отчаянно волновалась.

Меня спасло совершенно неожиданное предложение от концерна Хёрста — за 7500 долларов описать некоторые эпизоды своей жизни. Эти воспоминания должны были напечатать в три приема в невероятно популярном журнале Amеrican Magazine — это было воскресное приложение ко всем их газетам. Мои переговоры с издателями прояснили ситуацию: им вовсе не требовалось правдивое повествование. Они как раз просили воссоздать самое главное из всех тех фантазий, которые в прошлом сочиняли рекламные агенты на киностудиях, изобретая мой публичный имидж. Это было отчасти похоже на создание роли, и я испытывала большое удовольствие, описывая перипетии жизни этого вымышленного создания, у кого по случайности оказалось такое же имя, как у меня. Мои усилия были высоко оценены, так как после завершения мне совершенно неожиданно заплатили еще три тысячи долларов в качестве бонуса.

Зима в Нью-Йорке — особенно трудное время для меня из-за слабых бронхов: результат того, что я в детстве болела туберкулезом. Понимая это, моя хорошая подруга Мэрион Дэвис уже в начале следующего, 1945 года пригласила меня воспользоваться своим гостевым домом, который располагался рядом с ее роскошной резиденцией в Санта-Монике. Конечно, она нередко устраивала вечеринки, однако Мэрион хорошо все понимала, поэтому сразу сказала мне, что я не обязана участвовать в них, если мне этого не захочется. Если я хотела побыть одной, ничто не могло мне в этом помешать. Гостевой дом предоставлялся в мое полное распоряжение, я могла пользоваться им как заблагорассудится. Мэрион, как хозяйка, не выставляла мне никаких условий или требований. Время шло, неделя проходила за неделей, жизнь была приятной, без каких-либо особых событий. После всех трудностей, какие я испытывала в январе в Нью-Йорке, ранняя весна в Калифорнии — это совершенно божественно. Я смогла как следует отдохнуть, прийти в себя, встретиться со всеми своими друзьями. Какие чудесные воспоминания о прошлом вернулись ко мне в этом доме у моря: это ведь были дни, когда Мэйбл Норманд, Джек Гилберт, Руди и я замечательно проводили время на этом же пляже. Время летит так быстро, с тех пор прошло почти двадцать пять лет, и только расписание приливов и отливов осталось прежним. Волны так же нежно гладили мои босые ноги, пока я брела вдоль кромки воды.

Пола Негри, 1945

Какое замечательное десятилетие — двадцатые годы! Больше такого не повторится никогда. Пока я осматривалась в Голливуде на этот раз, то поняла, что новый имидж теперь полностью заменил прежний. Теперь для съемок нужны крепкие, надежные парни и девушки, какие живут у любого зрителя по соседству. Никого больше не интересовали ни экзотика, ни гламур, ни какие-то тайны, не требовалось ничего экстравагантного, преувеличенного ни в жестах, ни в чувствах. Сейчас всячески разрушали тот удивительный, великолепный миф, который назывался Голливудом, заменяя его «производством фильмов», «отраслью экономики». Кинофильмы стали изделием, а талантливые люди, актеры — сырьем. Кинозвезды начали гаснуть с наступлением новой механизированной эры и с упрочением позиций телевидения. Роскошные дома все еще усеивали склоны Беверли-Хиллз, но теперь это были пустые оболочки. Гора Олимп осталась на месте, а боги покинули ее, спасаясь бегством.

Пока я жила в Калифорнии, мне вдруг прислали предложение выступить в течение двух недель в ночном клубе на Копли-плаза в Бостоне. Условия выглядели до того привлекательными, что было бы крайне глупо отвергнуть их, тем более что требовалось, надев кое-какие эффектные, красивые новые наряды, всего лишь спеть несколько песен, в том числе мою старую песню «Рай».

Мое выступление в Бостоне прошло с таким успехом, что я тут же получила предложения от шикарных, фешенебельных ночных клубов-ресторанов со всей страны. Но я все же отказалась от всех: как выяснилось, работать в ночном клубе — слишком большое напряжение для моих нервов. И дело было не в том, что мне трудно выступать со своей программой дважды за вечер — я куда больше вкалывала, когда работала в программе водевиля, — однако на меня очень сильно действовало то, что зрители сидели очень близко от сцены, только что плотно поужинали и продолжали выпивать алкогольные напитки. Хотя сидели они совсем близко, их внимание вовсе не было направлено на меня. В результате не возникало возможности создать иллюзию, как это происходит на театральной сцене или показывают фильм на экране. В общем, создавать особенный настрой для таких зрителей крайне трудно и отнимало у меня невероятно много сил.

Вернувшись из Массачусетса в Нью-Йорк, я сняла небольшую квартиру на восточной Девяностой улице, около Парк-авеню.

У меня ни на что не было сил, я пребывала в состоянии крайней подавленности и по рекомендации кого-то из соседей обратилась к врачу, доктору Майклу Дамато. Тут мне невероятно повезло. Он был не только прекрасным врачом, но и стал моим хорошим, отзывчивым другом. Хотя Майкл сегодня уже больше не практикует, я все же по-прежнему полагаюсь на его профессиональное мнение в медицинских вопросах, а также советуюсь и по личным проблемам.

Война в Европе завершилась весной 1945 года, и когда наступил мир, прекратились мои страхи и душевные страдания, связанные с матерью. Она прислала мне телеграмму, что жива и хорошо себя чувствует. Никогда прежде я не испытывала такого облегчения и радости, как в этот момент. Жаловалась она лишь на нехватку продовольствия, а для женщины, которая так обожала готовить еду и смаковать приготовленные блюда, подобные лишения были почти невыносимыми и во время войны, и в послевоенное время. Я, конечно, сразу же стала посылать ей десятки бандеролей и посылок с продуктами и некоторыми деликатесами, поскольку этого нельзя было найти даже на обширном черном рынке, процветавшем на Ривьере. Как только был подписан договор о прекращении военных действий, я начала строить планы относительно возвращения во Францию. У меня в Европе имелась некоторая собственность, а также какие-то остатки моих драгоценностей, ценных бумаг и средств, хранившихся на счете в швейцарском банке, и этого нельзя было получить, не приехав туда. Плюс нельзя было отрицать потенциальной возможности вернуться к актерской работе. Мне казалось, что в Европе у меня будет больше возможностей для получения сложных, интересных ролей, поскольку там меня еще помнили благодаря успехам в драматическом искусстве. В Голливуде же обо мне теперь сложилось устойчивое представление как об актрисе, которая может успешно сниматься лишь в эксцентричной комедии (благодаря успеху недавнего фильма «Привет, Дидл-Дидл!»). Я заполняла бесконечные заявления, запрашивая разрешение на поездку за рубеж, однако в 1945 году ездить в Европу могли только военные и кто занимался послевоенным восстановлением промышленности. Месяц шел за месяцем, из Вашингтона не было никаких новостей, и из соображений экономии я переселилась в небольшую однокомнатную квартиру-студию в южной части Парк-авеню.

Это время стало бы периодом полного отчаяния и упадка духа, если бы не доброта моих друзей. Помимо доктора Дамато, я всегда буду помнить о теплом отношении ко мне госпожи Уорнер по прозвищу Шатци[366]. Я познакомилась с этой очаровательной, жизнерадостной рыжеволосой женщиной, когда меня привезли на вечеринку в ее дом в Санта-Барбаре во время съемок фильма «Привет, Дидл-Дидл!». Все эти мрачные месяцы в Нью-Йорке она нередко приглашала меня и моих друзей провести уик-энд в ее поместье в Фэрфилде, штат Коннектикут. Там было такое диво дивное, что впоследствии его превратили в музей.

Шатци умела исключительно хорошо вести дела, у нее была прекрасная коммерческая жилка. Со своей характерной щедростью она давала мне замечательные советы относительно покупки недвижимости, ведь в то время все стоило недорого. Она постоянно пыталась убедить меня купить какие-то фешенебельные здания и перестроить их, превратив в многоквартирные дома. Но не имея доступа к своим средствам в Швейцарии, я не могла этого сделать. Если бы я последовала ее совету, сегодня была бы миллионершей.

Меня также всегда рады были видеть в доме Эммериха Кальмана и его жены Веры[367]. Кальман — знаменитый венгерский композитор, автор прекрасной оперетты «Графиня Марица»[368] и многих других. Их квартира на Парк-авеню была центром блистательного музыкального общества, и в этот круг входили в основном беженцы из стран Европы, кто избежал преследований в годы нацизма. По той или иной причине, мы все хотели вернуться в Европу, и это долгое ожидание легче было выносить в компании себе подобных. Здесь мы могли говорить на родном языке, играть и петь песни наших стран. Бывали там и некоторые сочувствующие американцы, вроде Гарри Тьерни, автора таких популярных песен, как «Рио-Рита» и «Элис в голубом вечернем платье». В спокойные вечера, наполненные ностальгическими воспоминаниями, то один, то другой из нас исполнял эти славные мелодии под аккомпанемент самого автора.

Разумеется, случались и печальные события. Один из самых трудных моментов был в 1947 году, когда я узнала о смерти Эрнста Любича. Мы всегда оставались близкими друзьями, все годы, с тех самых пор, когда оба начали работать в кино. Нас часто разделяли большие расстояния, но это никак не могло ослабить глубочайшую привязанность, которую мы испытывали друг к другу. Мы оба, Эрни и я, знали, что где бы мы ни находились, призыв о помощи от одного из нас заставил бы другого тут же броситься на помощь. Как о режиссере, я могу сказать о нем просто: он — гений. Только сегодня, с исторической дистанции мы можем полностью и всесторонне оценить весь масштаб его грандиозного таланта. В наше время чуть ли не каждый месяц появляются всё новые критические оценки его работы в кино, а на кинофестивалях показывают его произведения. Мир кино оскудел без него, и я горюю о нем, как и все остальные.

И все же, несмотря на присутствие друзей в моей жизни, время текло с летаргической медлительностью, даже вызывая у меня болезненные ощущения. Разрешение на поездку в Европу я получила, как это ни покажется невероятным, лишь в апреле 1948 года, и тогда же дали визу на обратный въезд в страну, что и позволило мне наконец уехать из Америки. В тот день, когда я получила это разрешение, сразу пошла в собор Святого Патрика, чтобы, помолившись, выразить свою благодарность за то, что мы с мамой наконец снова встретимся. Начиная с 1941 года я часто ходила в этот собор, поскольку вера давала мне духовную опору, поддерживала и позволяла пережить все плохие, тяжелые, ужасные дни.

В тот раз выйдя из собора, я повернула на Пятую авеню, откуда-то сзади раздался голос: «Пола Негри! Пола!» Хотя он был мне незнаком, однако в нем слышалась властность и вообще никак не проявлялась та смущенная восторженность, какая обычно сквозит в тоне обращения типичного поклонника… Я обернулась, чтобы понять, кто меня окликнул. По выражению моего лица было очевидно, что я не узнала эту женщину. Она улыбнулась и вымолвила: «Вы меня не помните? Меня зовут Маргарет Вест».

Когда-то мы с нею виделись, но лишь однажды, четырнадцать лет назад: в ту пору она была звездой компании NBC и любимицей всего Нью-Йорка. Она первой познакомила радиослушателей с музыкой «кантри» и «вестерн» и тем самым получила огромную популярность. Маргарет тогда была знаменита своим многоцветным ковбойским нарядом, в котором всегда появлялась на людях, поэтому на этот раз мне было еще более затруднительно узнать ее: передо мною стояла женщина, одетая с большим вкусом, скромно и традиционно. Я вспомнила, что нас познакомили на вечеринке в доме супругов Ноублс. Это были настоящие меценаты, и на их званых вечерах сходились самые интересные личности из мира театра и оперы. Но среди всех знаменитостей, которые в тот раз присутствовали у Ноублсов, Маргарет оказалась самой яркой фигурой и потому сразу привлекла мое внимание. Казалось, она пришла прямиком из какого-нибудь «вестерна», в роскошной белоснежной одежде — от сапог до широкополой шляпы, которую она никогда не снимала. Лишь золотой ремень, усеянный сверкавшими драгоценными камнями, был единственным цветным пятном в ее наряде. Мне, тогда еще обладавшей довольно большой коллекцией драгоценностей, сразу же стало понятно, что это все — настоящие бриллианты, рубины и изумруды. Картина была настолько ошеломляющей, что Маргарет представилась мне в тот момент невероятно экзотичной, впрочем, как рассказывали, я и сама производила похожее впечатление на большинство знакомых.

Теперь, по прошествии четырнадцати лет, мы стояли в приятный весенний день перед универмагом «Сакс Пятая авеню» и с удовольствием болтали о том о сем. Проговорили так добрых полчаса, прежде чем обе опомнились: ведь нужно было куда-то успеть и теперь наверняка опаздывали к назначенному времени. Я приняла ее приглашение встретиться на следующий день у нее в номере в отеле «Пьер», во время ланча. Когда мы распрощались, я с удивлением ощутила, словно только что встретила очень близкую старую подругу. Это уже позже я узнала, что Маргарет вообще отличалась этим даром — действовать на самых разных людей умиротворяюще, а в тот раз меня это ощущение поразило невероятно. Настоящих друзей, какие возникли у меня за всю мою жизнь, можно было пересчитать на пальцах одной руки. Смысл английского слова «друг» (friend), кстати сказать, в наше время оказался настолько искаженным, что оно перестало что-либо значить.

Оно превратилось в стереотипное понятие, и большинство людей в англоязычном мире говорят «друг» про всех, с кем они просто знакомы.

Квартира в отеле «Пьер» оказалась очень симпатичной, с видом на Центральный парк. Сидя за столом у окна, мы, освещаемые лучами солнца, видели перед собою холмы, на которых уже зазеленели растения. Почему-то было легко и приятно общаться друг с другом, и улыбки наши сияли не меньше, чем изящная серебряная посуда, на какой был сервирован легкий, идеально приготовленный ланч.

Уже под конец трапезы, потягивая согревающий ликер, мы стали обмениваться кое-какими интимными деталями нашей жизни, рассказывая обо всем, что случилось с каждой из нас после 1934 года. Маргарет, как оказалось, уже на следующий год ушла из профессии в самый расцвет своей карьеры. Я, конечно, спросила ее, почему она так поступила, на что она лишь пожала плечами.

— Ну, на тот момент я уже все доказала и себе, и всем окружающим, — сказала она, а потом вдруг, пристально взглянув на меня, добавила: — Это ведь очень важно — понять, когда пора уходить.

Я отвернулась от нее.

— Но у некоторых из нас, Маргарет, просто нет возможности так поступить, пусть даже они и понимают это. Если мы хотим выжить в этом мире, нет иной альтернативы, кроме как продолжать свою работу.

Она тут же поспешно и искренне отозвалась:

— Извини меня, пожалуйста. Мои слова, наверное, слишком снисходительны.

Я улыбнулась:

— Нет-нет. Просто мне надо наконец научиться не реагировать с такой чувствительностью, особенно когда мне говорят правду.

— Мне-то явно повезло в жизни, — заметила она тихо, с типичным, мелодичным, тягучим говором уроженки юга Америки. — Мне никогда не приходилось работать ради денег или ради успеха. Я лишь хотела доказать себе самой, что я на что-то способна.

В самом деле, ведь семья Маргарет Вест, известная своим невероятным богатством, издавна считалась одной из первейших в Техасе. Неустрашимые пионеры, Весты уже после испанцев стали одними из первых поселенцев в Сан-Антонио[369]. Они отличались смелостью и силой духа, которые конечно же унаследовала и Маргарет. Семья жила на ранчо в сорок тысяч акров[370], находившемся в ста милях от Сан-Антонио.

У ее родителей было двое детей, Маргарет и ее младшая сестра, так что они, будучи уже в преклонном возрасте, хотели, чтобы обе дочери жили где-нибудь поблизости.

— А моя карьера в те годы, — сказала Маргарет, улыбнувшись, — заставляла меня ездить по всей стране, вдоль и поперек. Вот папа в конце концов и сказал мне: пора, мол, вернуться домой, довольно уже «баловаться» музыкой…

Маргарет была не такой уж выносливой и физически сильной и сейчас как раз выздоравливала после серьезной операции. Правда, она так и не перестала «баловаться» музыкой и теперь работала над большим музыкальным сочинением, которое собиралась назвать «Техасская рапсодия».

Как это бывает у женщин, которые начинают доверять друг другу, разговор неизбежно зашел о мужчинах. Маргарет была замужем за крупным галеристом, торговцем произведениями искусства. Детей у них не было, и в их браке уже возникли первые признаки серьезных трений из-за большой разницы в отношении обоих супругов к окружающему миру, впрочем, они и жили-то в очень разных мирах. Ее муж, Билл, без конца ездил в Европу, мотался по крупным американским городам. Ему это очень нравилось: такая жизнь максимально соответствовала его неугомонной, непоседливой натуре.

А Маргарет предпочитала свить гнездышко, ей хотелось поселиться в одном месте и никуда больше не двигаться. Более того, климат восточного побережья не был ей показан, куда больше ей нравилось жить в Калифорнии. Соответственно, они с мужем чаще всего жили порознь, и такая физическая удаленность не могла не сказаться на их отношениях и взаимных чувствах.

Время пролетело в приятной беседе, и не успели мы оглянуться, как изящные мейсенские часы на каминной полке пробили четыре часа дня. Я стала собираться уходить, но Маргарет уговорила меня остаться на чай. Было очевидно, что она очень одинока, и я охотно согласилась. Она спросила о моих планах на будущее, и я ответила, что в целом они совершенно неопределенные, вот разве что в июне я собираюсь наконец отправиться в Европу. Услышав это, она ужаснулась:

— Ни в коем случае! Билл оттуда только что вернулся. Говорит, что на всем континенте полный хаос. Там одни руины, царит разруха. Пола, та Европа, которую ты знала, уже погибла, ее похоронили. И возродить то, что было, никогда не удастся.

— Да, но то же самое можно сказать про любое место, повсюду. Мы ведь пережили всемирную войну. Люди теперь думают иначе, чем когда-либо раньше, и ведут себя иначе. Даже здесь, в Америке, все уже не то, что было прежде…

— Пожалуйста, Пола, подумай хорошенько!

— Мне не о чем думать. Мне туда надо во что бы то ни стало. Там моя мать. Она очень старая, и я ей нужна. Потом, у меня в Европе есть кое-какая собственность, мне еще нужно разобраться и с нею. Кстати, там есть возможность получить работу. Мне из Испании прислали небезынтересные предложения.

— То есть где тебе предложат сниматься в кино, туда ты и поедешь, из одной страны в другую. Прямо как цыганка, только у тебя караван киноактрисы.

Я рассмеялась:

— А почему бы и нет? Это, наверно, у меня в крови. Мой отец, говорят, был наполовину цыганом.

В оставшиеся до моего отъезда недели мы с Маргарет виделись не раз. То на званых ужинах, то на иных светских мероприятиях я с каким-нибудь кавалером и Маргарет со своим мужем составляли компанию из четырех человек. Однажды и Маргарет устроила вечеринку, но такую, что я ее никогда не забуду. Она решила, что хорошо было бы устроить исполнение своей «Техасской рапсодии», которую она уже завершила. Она ангажировала прекрасного пианиста, чтобы он сыграл это произведение, и пригласила всех своих старых друзей из радиосетевых компаний и из издательств.

В тот вечер гостиная в ее апартаментах в отеле «Пьер» являла собой иллюстрацию к списку «Кто есть кто в мире музыки». Маргарет была занята последними указаниями для пианиста и, конечно, очень сильно волновалась, как важные гости примут ее произведение, поэтому я непроизвольно оказалась в непривычной для себя роли — отчасти агента по продаже комбинированного страхования, а отчасти матери вундеркинда, которая заставляет его делать музыкальную карьеру… Во всяком случае, я старалась надлежащим образом настроить всех присутствовавших перед прослушиванием, чтобы они лучше восприняли то, что им предстояло услышать. Пианист взял первые ноты. Я прежде не слышала этой композиции, но меня сразу же поразило, насколько идеально эта музыка воплощала и самый дух юго-запада Америки, и связанные с ним чувства. Музыкальными средствами удалось воспроизвести всю широту техасских просторов и тот восторг, какой они вызывают. Успех этого вечера был ошеломляющим. Немедленно последовали предложения издать это произведение, сделать передачу на радио. Но Маргарет отказалась от всего: она считала, что ее творение недостаточно отработано, и хотела, чтобы первое исполнение полностью законченной «Техасской рапсодии» произошло в ее родном городе.

Наша дружба продолжала крепнуть. У нас было много общего, например, мы обе были одинокими, несчастными и нас отличало глубокое, прочувствованное восприятие произведений искусства. Наши характеры были взаимодополняющими во всех смыслах: если Маргарет была человеком сдержанным, спокойным, то я отличалась экстравертностью и темпераментностью. Ей удавалось утихомирить мои гневные взрывы негодования при столкновении с бездарными, посредственными поделками. Я же, как оказалось, обладала чудесным даром вытаскивать ее из уединения, чтобы она могла общаться и радоваться людям. В общем, прошло не так много времени, и мы стали не просто близкими, а закадычными друзьями.

Незадолго до дня моего отплытия в Европу мы с Маргарет встретились за прощальным ланчем в японском саду в старом отеле Ritz-Carlton. Когда подали кофе, я серьезным тоном сказала ей:

— Маргарет, я никогда не встречала ни одной женщины, подобной тебе: такой бескорыстной, такой щедрой. И ты никогда ничего не просишь взамен.

— А ты — самая умная и самая чуткая из всех, кого я когда-либо знала, — ответила она. — Я прошу лишь твоей дружбы, а это очень много!

— Конечно, вот моя рука. Сейчас… и до конца моей жизни.

Мы тепло улыбнулись друг другу. Больше ничего не требовалось говорить. Мы обе чувствовали истинную природу наших слов. Мы обрели взаимоотношения, которые будут длиться, пока мы живы. Любовь, какую мы ощущали, зиждилась на взаимном уважении и прочном дружеском расположении. Причем некоторым людям, из числа так называемых искушенных, умудренных опытом личностей, трудно понять, что и до этого момента, и после, уже в последующей нашей с Маргарет совместной жизни, не имелось даже малейшего намека на сексуальный интерес. До чего же иронично, если не смехотворно, что эти же самые, видавшие виды циники подвергали сомнению и мои бурные сексуальные отношения с Валентино, и невинную чистоту моих чувств к Маргарет.

Маргарет терпеливо слушала меня, пока я развивала свои планы возобновить карьеру в кино. Наконец она мягко вымолвила:

— Пола, ты столько трудилась, уже более сорока лет, а тебе сейчас только сорок восемь. Ты добилась величайшего успеха, о каком может только мечтать любая актриса. Дорогая моя, ты больше никогда не добьешься того, чего уже достигла. Это просто невозможно. Ты уже победила, и теперь надо отправиться на покой, отойти от дел. Пора.

— По-твоему, я не хочу этого? — вырвалось у меня. — Хочу, конечно, только это невозможно.

— Почему же? Здоровье у тебя не слишком хорошее. Ты так сведешь себя в могилу, слишком рано…

Я упрямо покачала головой:

— Ты не понимаешь. Я же не одна, надо подумать еще о ком-то. У меня есть свои обязательства перед мамой.

— Так привези ее сюда, когда вернешься.

— Но я же не могу просто взять и перетащить ее в новое окружение! Ей уже восемьдесят шесть лет, и она твердо убеждена, что ее корни слишком глубоко ушли в европейскую почву.

— Ты мне о ней не слишком много рассказывала, но мне кажется, что она будет просто счастлива отправиться туда, где живешь ты, лишь бы быть рядом с тобою.

— Понимаешь, у меня нет американского гражданства, а по закону строго запрещается таким, как я, приглашать кого-то из иностранцев и помогать им получить разрешение на проживание в США.

— А вот мне закон этого не запрещает!.. Я выступлю для твоей матери в роли приглашающей стороны, буду ее спонсором.

Маргарет сказала это очень искренне, и я была невероятно тронута ее предложением.

— Ты правда это сделаешь для нас с мамой?! — только и спросила я. Она ласково погладила мою руку.

— Поезжай в Европу, забирай маму и возвращайся сюда, домой. Тебе пора постоянно обосноваться здесь, пустить корни в Соединенных Штатах. Это уже твоя страна. Европа для тебя не существует, она умерла. Сделай, как я говорю, и обещаю — ты об этом никогда не пожалеешь. Я о том позабочусь.

Я все-таки сомневалась, надо ли так поступить, однако уже достаточно поддалась ее уговорам и согласилась, что ее доводы разумны. Большего Маргарет и не потребовалось, чтобы развить бурную деятельность. В общем, к тому дню, когда настала пора отправиться в плавание на «Экскалибуре», у меня с собой были и разрешение на переезд через океан, и въездные визы как для меня, так и для матери — и все благодаря помощи юристов подруги и их влиянию.

В некотором смысле это расставание для нас обеих сопровождалось пожеланиями счастливого пути. Я уезжала в Европу, а Маргарет на следующий день возвращалась в Техас. Мы договорились, что будем держать связь и встретимся снова, как только я вернусь домой. Да, домой! Наконец-то у меня возникло чувство дома во всех смыслах этого слова. Это морское путешествие на «Экскалибуре» совсем не напоминало мое возвращение в Америку в 1941 году. Владельцы лайнера — судовладельческая компания «Американские экспортные линии»[371] — всячески баловали пассажиров первого класса. В моих апартаментах было даже две спальни. Я вдруг почувствовала, как мне не хватает ощущения опасности, которое сопровождало плавание в годы войны. Сейчас мы выиграли войну, наступил мир, однако мы утратили некоторые качества — тот бешеный оптимизм, ту смелость, какой отличалась моя предыдущая поездка через океан.

В Марселе меня встретила Зося, которая уже многие годы работала у матери секретарем и экономкой и которая все годы войны верно служила ей. Мы ехали в Ниццу вдоль побережья Средиземного моря. То, что предстало моим глазам, подтвердило слова Маргарет: Европа, какую я так любила, перестала существовать. Первое впечатление от набережной в Ницце, знаменитой Английской набережной, меня неприятно поразило. Все виллы, стоявшие вдоль приморского бульвара, эти великолепные здания когда-то ярких розовых, белых и голубых тонов, были теперь в желтушно-зеленом камуфляже. А Casino de la Jette просто перестало существовать: это было слишком заметное строение со стороны моря[372].

Когда мы приехали в отель Negresco[373] в Ницце, где я забронировала апартаменты, меня там уже ждала мама. Расплакавшись, мы обнялись, осыпая друг друга нежными словами, взволнованными, на родном польском языке. Наконец я немного отстранилась от нее, чтобы рассмотреть ее получше. Она сильно похудела, как будто после болезни, однако внешне даже не состарилась, и все выпавшие на ее долю невзгоды, пожалуй, чудом не отразились на ней. Я вновь обняла ее, теперь уже в знак невероятной признательности, что у нее хватило сил остаться такой же, как прежде, пусть весь мир вокруг нее рухнул. Я спросила ее сквозь слезы:

— Как все было, очень плохо?

Она пожала плечами, потом улыбнулась, и в ее глазах украдкой возникла, а потом и вовсе засверкала лукавая искорка.

— Что и говорить: ничего хорошего в этом не было.

Мы обе рассмеялись, а я внутренне поблагодарила Бога за то, что мама не утратила своего чувства юмора. Я поспешила в другую комнату, чтобы распаковать свертки со съестными припасами, которые я привезла с собой из Нью-Йорка.

— Ничего, — воскликнула я, — как говорится, были бы кости, а мясо нарастет.

Автомобиль, на каком мы приехали в Ниццу, был не тем, на котором я ездила до войны.

— Между прочим, а что случилось с моей милой «Изоттой»?

— Один фашист, офицер, тоже решил, что она весьма милая, потому и реквизировал ее. Он даже выдал мне расписку об этом, только она сейчас имеет такой же смысл, как и все остальные их обещания.

Зося приготовила чаепитие из привезенных мною припасов, и мы уселись за богато сервированный стол.

Наевшись досыта, мама рассказала мне, как ей на самом деле жилось в годы немецкой оккупации:

— Наш мыс сочли стратегически важным объектом, поэтому немцы решили ввести туда войска. В один прекрасный день нам дали сорок восемь часов на сборы и приказали уезжать. Я добралась сюда, в Ниццу, на холм Монборон, в замок Вифанию. Помнишь его?

— Конечно, там ведь католический приют, его содержали монахини.

— Вот-вот. Я отдала им все деньги, что были с собой, и попросила относиться ко мне как к жиличке на пансионе, — сказала мама и с улыбкой кивнула на Зосю. — А вот она каждый день, как часы, приезжала к нам на своем велосипеде, это после того, как объездит все окрестности, вдоль и поперек, чтобы и для монахинь, и для меня отыскать где-нибудь яйца или что-нибудь еще купить, хотя бы самую малость. Как ты знаешь, Монборон высится над Ниццей.

Когда союзники решили, что пришло время попытаться отвоевать Ривьеру, американцы послали сюда свои бомбардировщики. Налеты были такими ужасными, что мы искали укрытие в старинных погребах, под замком.

Там было темно, сыро и полным-полно крыс. Но выбирать не приходилось: либо сидеть в погребах, либо погибнуть. — Мама недоуменно покачала головой. — Ну и время тогда настало! Мы оказались зажатыми между нашими и врагами, даже непонятно было, что хуже…

Я снова обняла ее.

— Мама, все это уже позади. А теперь я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня. Пожалуйста, не начинай сердиться, лучше выслушай меня до конца. Я хочу, чтобы ты поехала со мною в Америку. Я знаю, как ты любишь жить на Ривьере, но у нас здесь больше ничего не осталось. — Я умоляюще смотрела на нее. — Наверняка ты понимаешь, о чем я. В Америке мы сможем построить новую жизнь.

— Новая жизнь, в моем-то возрасте? — мама рассмеялась. — А зачем она мне?

— Пожалуйста, прошу тебя, дорогая моя, ну ради меня.

Через некоторое время она согласно кивнула:

— Ну, ладно, хорошо. Как тебе угодно. Мне все равно жить недолго осталось, и я не хочу в очередной раз оказаться далеко от тебя.

Понадобилось более двух месяцев напряженной работы, чтобы приготовиться к возвращению в Америку. За это время я съездила в Швейцарию, чтобы сделать необходимые распоряжения относительно своих средств, которые имелись на счетах в тамошнем банке. По возвращении на Ривьеру потребовалось соблюсти все детали необходимых условий, чтобы выставить виллу на продажу. Ей купили позже, лишь через год, причем по той же цене, какую я заплатила за нее когда-то. После этого началось самое сложное: нужно было проследить за тем, как упаковывают наше имущество для отправки через океан. Кроме того, у меня имелась большая библиотека редких книг и первых изданий, ценные изделия из фарфора, серебра, картины, другие предметы искусства и кое-какая редкая, старинная мебель. Все это требовалось крайне тщательно упаковать. Вечером, когда мы возвращались в отель, мы с мамой падали на кровати в полном изнеможении, совершенно не представляя, хватит ли нам сил завершить начатое.

И странное дело — всякий раз, когда я окончательно падала духом, от Маргарет приходило очередное письмо, которое придавало мне новые силы. Можно было подумать, что она обладала сверхъестественной способностью узнавать, в какой момент меня особенно нужно подбодрить. В одном из писем она написала, что разводится с Биллом, впрочем, это меня вовсе не удивило. Она уже доверительно говорила мне, что их брак находится на грани развода… Маргарет писала, что они решили остаться хорошими друзьями, но формально оставаться мужем и женой и жить вдали друг от друга больше не стоит.

К сентябрю мы с мамой наконец-то закончили упаковывать вещи и были готовы к отъезду. Когда машина отъехала от нашей виллы, которая постепенно удалялась, делаясь все меньше и меньше, мама обернулась, бросила прощальный взгляд и вздохнула…

Мы стояли у релинга, пока лайнер медленно продвигался вверх по Гудзону. Мама взглянула на очертания скопища небоскребов и пробормотала: «Какое все основательное… такое… прочное, — И улыбнулась мне. — Что ж, это хорошо. Слишком долго я жила в каких-то временных местах, где все то и дело менялось из-за революций и войн».

Маргарет встретила нас на пирсе, на своей машине. Она тепло посмотрела на мою маму, как бы обнимая ее и говоря: «Добро пожаловать!» Мы направились в сторону отеля «Пьер», однако, не доехав два квартала до него, машина остановилась у другого отеля — Sherry-Netherland. Пока Маргарет давала инструкции шоферу, потом носильщикам и портье, она между делом объяснила мне, что отказалась не только от своего замужества, но и от апартаментов в «Пьере».

С самого начала у Маргарет установились прекрасные отношения с мамой. Если бы не моя глубокая привязанность к ним обеим, я бы, пожалуй, немало огорчилась тому, как моя мать — которая уже так давно принадлежала мне одной! — смогла легко и просто обрести еще одну дочь… Между тем нас ввели в большие, просторные, удобные апартаменты, откуда окна выходили на Пятую авеню и на парк. При виде фонтана Пулитцера[374] внизу, прямо под нашими окнами, мама сразу почувствовала себя как дома. В те дни эта площадь, ограниченная парком и отелем Plaza, выглядела наиболее по-европейски во всем Нью-Йорке. Распаковав вещи, мы сели в гостиной за бутылкой великолепного шампанского Dom Pérignon, которое заказала Маргарет, чтобы мы отметили наш приезд и начало новой жизни. Нам было так легко и просто общаться друг с другом, как будто мгновенно стали одной семьей. Словно прочитав наши мысли, Маргарет воскликнула: «Слушайте, да вы же обе одинокие, и я тоже одна. Давайте сложим наши одиночества и покончим с этим раз и навсегда». Я и мама уставились друг на друга, не совсем понимая услышанное. Это же невероятно! Неужели несчастье можно так легко, так быстро устранить, по мановению волшебной палочки в руке Маргарет?! Как будто она только что сказала: «Да будет радость!» — и радость тут же настала!..

Уже в первое воскресенье после приезда в Нью-Йорк мы повели маму в собор Святого Патрика. Она никогда не была в этом знаменитом храме, и его красивое, величавое здание в неоготическом стиле произвело на нее огромное впечатление. Когда мы вышли после мессы из прохладного, тускло освещенного собора, нас ослепили яркие солнечные лучи: был великолепный день, стояло бабье лето, и мы поехали на ланч за город, взяв с собой прелестных друзей Маргарет, доктора Лоренса Смита и его жену. Мы так весело болтали о том о сем, что даже забыли заказать вино. А мама привыкла вместе с едой что-то пить, поэтому все время пила воду.

Когда официант в четвертый раз наполнил ее стакан, она подняла его и вымолвила:

— До чего же здесь, в Америке, не жалеют воды…

Мы тут же поняли ее намек и, рассмеявшись, заказали бутылку Montrachet[375]. Когда нам его принесли, Маргарет произнесла тост:

— За Санта-Монику!

Ничего не понимая, я с удивлением уставилась на нее.

Позже, когда мы вернулись в отель, я спросила:

— А что это ты говорила про Санта-Монику?

— Это мой сюрприз. Я там арендовала дом на берегу. В нем есть все, включая бассейн и прекрасный вид на океан. Я хочу, чтобы вы обе пожили там вместе со мною. Дом все равно слишком велик для одного человека.

Я пролепетала:

— Да, но… я в самом деле… очень люблю Санта-Монику.

Потом… климат в Калифорнии для нас полезный. Но… но…

— Никаких «но». Все уже решено.

— Мы не можем вот так, без конца, принимать от тебя такие пожертвования… — воскликнула я.

— Никакое это не пожертвование! — резко возразила Маргарет. — Пожалуйста, больше не вздумай называть это таким словом. Чтобы и мыслей таких в твоей голове не было! — Тут ее тон смягчился. — Это называется гостеприимством.

— Нет-нет, — сказала я тихо, — это не просто гостеприимство, это куда больше! Это сердечность, проявление чуткости, душевного расположения…

На самом деле все было уже решено, поэтому по прошествии двух недель мы втроем поехали в Санта-Монику. Дом оказался не просто большим, он был величественным, как дворец, и там уже работали пять человек обслуживающего персонала. Мама сразу же занялась кухней. Она никогда не видела такую, где было столько различных кухонных принадлежностей и устройств. Она была готова проводить там много времени, пребывая в полном восторге от всех этих электрических миксеров, блендеров, но особенно ее восхищали электрический вертел и… измельчитель пищевых отходов (диспоузер). Дельфина, наша повариха, которая была родом с Багамских островов, оказалась хорошей ученицей, и мама быстро обучила ее всем секретам своих замысловатых рецептов французской и польской кухни. Умопомрачительные творения этих двух энергичных женщин появлялись из кухни без конца, это был постоянный поток изысканных блюд, и вскоре наш дом стал знаменит во всем городе своими кулинарными достижениями. Маргарет особенно нравилась сытная, жирная еда, какую готовила мама, и поэтому ее приходилось останавливать за столом, когда она пыталась взять себе по второму и даже по третьему разу блинчики, зразы, морские гребешки в соусе и различные муссы, так как была склонна к полноте и легко набирала вес.

Какая это была счастливая пора! Все любили приходить в гости к нам, дом прямо-таки светился гостеприимством и сердечностью, а пикантные ароматы, проникавшие в комнаты из кухни, усиливали аппетит гораздо сильнее, чем позволяла суровая голливудская диета, которую нашим гостям требовалось соблюдать, чтобы как можно лучше выглядеть перед кинокамерой. Остроумие старых друзей, таких как Уолтер Бири, Руперт Хьюз, Антонио Морено, Уорнер Бэкстер и Насио Хёрб Браун, превращало нашу столовую в место, где не умолкали искрометные шутки и велись будоражившие воображение беседы.

После трапезы, когда все тарелки и столовые приборы были убраны, мы устанавливали на стол рулетку и играли по маленькой. Мама обожала азартные игры, и ею была изобретена особая система ставок, какую она немало лет использовала в Монте-Карло, но, правда, без особого успеха. А вот здесь, в Санта-Монике, она вдруг стала часто выигрывать. Однажды вечером, подгребая к себе игровые фишки, она невероятно радостно воскликнула: «Ах, если бы я знала, что для успеха моей системы нужен лишь калифорнийский климат, то уже давным-давно приехала бы сюда. Я столько времени потратила на Ривьере совершенно зря, не говоря уже о деньгах».

Вскоре после нашего приезда в Санта-Монику мама смогла возобновить знакомство с оставшимися в живых членами старой польской эмиграции. Она впервые познакомилась с ними, когда приезжала сюда двадцать пять лет назад. Среди них был ксёндз Кжеминьский, в ту пору еще полный сил молодой человек. Теперь он сильно постарел и был не совсем здоров, однако мечта его юности осталась прежней. Он хотел построить в Лос-Анджелесе настоящий польский костел. В двадцатые годы он вел церковную службу в небольшом домике, где была всего одна комната, а сам жил в маленькой пристройке за домом. Я еще тогда начала жертвовать средства на расширение этой церкви Божьей Матери Ченстоховской и продолжала это делать все время, пока жила в Голливуде. Когда я уехала за границу после свадьбы с Сержем Мдивани, этим занялась старая миссис Доухини из сказочно богатой семьи нефтепромышленников[376]. Она запросила до смешного низкую цену за свой замечательный особняк с огромным участком на Вест-Эдамс-бульваре и практически подарила все это прихожанам[377].

В 1949 году церковь по-прежнему находилась в старом особняке Доухини. Собственно молельня была на первом этаже здания, а отец Кжеминьский проживал на верхнем, над нею. На территории вокруг дома находилась также школа и зал для светских мероприятий, а собственно церковного помещения не было. Когда мы отправились туда на мессу в первый раз после приезда, мама сказала: «У меня есть только одно пожелание — до своей смерти увидеть здесь построенный настоящий костел». И мы взялись за дело, чтобы помочь этому пожеланию стать реальностью. Мы не только пожертвовали наши средства, что могли себе позволить, нам удалось собрать немалые суммы, устраивая благотворительные концерты, базары и так далее. Маргарет помогала нам, работая не менее усердно, и ее латентный интерес к католической вере, который всегда у нее присутствовал, проявился, наконец, именно в этот период времени. Уже в скором времени вера помогла ей получить большое облегчение и утешение, когда в ее жизни случился серьезный кризис.

В том году у Маргарет случился обширный инфаркт, и ее срочно увезли на машине скорой помощи в больницу Санта-Моники. Я не смогла получить там отдельную палату, чтобы быть рядом с нею, поскольку больница была переполнена, поэтому молча сидела в углу комнаты, где она лежала, молясь за дорогую подругу, или ходила туда-сюда по коридору в невероятной тревоге.

Два дня ее имя было в списке больных, находившихся в критическом состоянии. Врач откровенно признался мне, что положение Маргарет представляется безнадежным. Он грустно добавил: «Мне крайне жаль, но помочь ей я не в силах. Думаю, что она не переживет эту ночь». У меня все поплыло перед глазами, но тут я услышала, что Маргарет зовет меня, и бросилась к ней. «Полита, — слабым голосом пробормотала она, — приведи священника». Маргарет выросла в лоне Епископальной церкви[378], поэтому я спросила, нужен ли ей священнослужитель собственного вероисповедания.

Она покачала головой со словами: «Нет, приведи католического священника. Хочу перед смертью стать католичкой. Хочу собороваться. Пожалуйста… пожалуйста».

Я согласилась с ее пожеланием. В конце концов, любая религия не только помогает людям жить, но подготавливает их к смерти. Я позвонила в иезуитский колледж и попросила поскорее прислать священника-иезуита. Отец Менажé, с кем Маргарет уже однажды виделась и он понравился ей, довольно скоро пришел в больницу. Он за один вечер совершил обряд перехода в другую веру, а также соборовал Маргарет. Она при этом ощутила такое удовлетворение и утешение, что я успокоилась: я сделала все как нельзя лучше.

Несмотря на очень тяжелое состояние, она выздоровела. Как же случилось такое чудо? Для меня это — по Божьей воле. Кто-то другой скажет, что ей просто повезло, а по-моему, нет никакой разницы, как называть произошедшее. Когда происходит чудо, объяснить его невозможно. Любые чудеса нужно просто принимать со смирением — именно так мы и поступили на следующее утро, когда Маргарет смогла вдруг приподняться на кровати и сесть. Это в самом деле было чудо. А через неделю ее уже выписали из больницы, и она приехала домой.

Когда срок аренды дома в Санта-Монике закончился, мы сняли дом в Беверли-Хиллз. А вот мама, хотя ей уже исполнилось восемьдесят восемь лет, объявила, что ей нужно личное пространство, а потому хочет иметь собственную, отдельную квартиру. Она объяснила это так: «Не подумай только, пожалуйста, что я люблю тебя не так сильно, как прежде. Просто дело в том, честно сказать, что… ну… у вас с Маргарет какое-то слишком спокойное существование, а мне нужно больше жизни».

Ну что ж, я сняла для нее небольшой, но милый домик в нескольких кварталах от нас, наняла экономку-польку.

С этого момента мама стала центром всех поляков в округе. Ее переполняла невероятная энергия. К ней ходили играть в карты, она устраивала чайные вечера, собирала желающих обсудить стратегию действий по сбору средств для строительства церкви, а для этого требовалось организовывать пикники, аукционы, соревнования по танцам, которые проходили на территории вокруг церкви или в парке. Можно было подумать, будто эти мероприятия продолжались целыми днями, так что ей, пожалуй, в самом деле подошло прозвище, каким ласково наградили ее друзья и знакомые: «Вдовствующая императрица».

Приблизительно через год после того, как мы переехали в Беверли-Хиллз, настал один из самых счастливых дней моей жизни. Маргарет и кое-кто еще из друзей проводили меня в помещение суда Лос-Анджелеса, где мне предстояло дать клятву перед получением гражданства США[379]. Им не разрешили войти внутрь, и они остались ждать меня снаружи. В помещении суда была большая толпа таких же, как я — будущих американцев, и у всех на лицах было выражение, говорившее о том, что желанное наконец свершится. Такое же выражение было наверняка и на моем лице.

Кстати, перед тем, как дать присягу на верность новой родине, мне понадобилось отказаться от титула княгини Мдивани, так как я имела де-факто право носить его, поскольку после нашего с Сержем развода не вышла вновь замуж. Так много времени прошло с той поры, когда княжеский титул имел для меня значение, что я забыла думать о нем и теперь очень удивилась, когда мне об этом напомнили.

Пола Негри, 1951

После окончания церемонии я подошла к друзьям, которые ждали меня в коридоре. Я думала, что теперь мы все отправимся куда-нибудь, в какой-нибудь ресторан, чтобы отметить это событие, и потому была порядком разочарована, когда все как один заявили, что хотят поскорее вернуться домой. Я даже сердилась на них: конечно, для них в этом нет ничего особенного, подумаешь, какое дело — стать гражданином США, сами-то они американцами родились, но для меня это крайне важный момент, и я хотела, чтобы все отнеслись к нему с определенным вниманием.

Но едва Маргарет распахнула входную дверь в наш дом, меня приветствовали оглушительными возгласами: «А вот и мы!» Там оказались все-все мои старые друзья, даже те, кого я не видела уже несколько лет, и они ждали меня, чтобы поздравить со случившимся. Все было украшено в красных, белых и синих тонах, причем этот мотив был выполнен и с помощью цветов, и воздушными шариками, и даже на столовых салфетках. Мало того, даже огромный торт, покрытый глазурью, имитировал цвета американского флага. Все это устроила Маргарет: комнату успели украсить за то недолгое время, что мы провели в суде. Восхищенная ее стараниями, я спросила, как же ей удалось все это провернуть. Она лишь хмыкнула: «Ах, дорогая, это все наши техасские тайны».

Началось празднование во второй половине дня, а продлилось далеко за полночь. Наши гости веселились вовсю. Мое событие праздновали все те чудесные люди, которые так много значили для меня. Теперь они говорили: «Добро пожаловать!», приветствуя меня как часть своего, американского, общества. Можно сказать, я физически ощутила, что еще глубже укореняюсь в плодородную почву. Наконец-то я оказалась дома! Мы трудились не покладая рук над сбором средств для новой церкви. Меня с мамой сильно потрясла смерть ксендза, отца Кжеминьского, который неожиданно ушел от нас, прежде чем ему удалось завершить дело всей его жизни. Вместо него церковь возглавил отец Юреко, пожилой человек с польскими корнями, и все мы лишь удвоили свои усилия, чтобы церковь Божией Матери Ченстоховской могла стать достойным памятником для того, кто столько сил отдал на воплощение собственной мечты.

В 1953 году расчистили, наконец, участок под строительство церкви. Мы приехали на Вест-Эдамс-бульвар, чтобы присутствовать при закладке краеугольного камня. Это была простая и трогательная церемония, во время которой была выражена особенная признательность отцу Кжеминьскому за его самоотдачу и приверженность делу. Я сказала маме на ухо:

— Ох, если бы он только мог быть здесь…

Она успокаивающе погладила мою руку и промолвила:

— Думаю, он наверняка сейчас здесь, с нами.

Сверкающее, белоснежное строение новой церкви заслуженно вызвало восторженные возгласы прихожан, которые пришли на первое богослужение в 1955 году. Фасад у нее был современным, но внутри — элементы готики во внутренних сводах, на витражах — изображения польских святых. Солнечные лучи, проходившие сквозь стекла внутрь в то утро во время мессы, одарили верующих россыпью ярких цветных пятен. Мы с радостью обошли костел вдоль стен, разглядывая четырнадцать прекрасно выполненных изображений Крестного пути. Их изготовили в Италии по заказу Маргарет, которая и пожертвовала их для новой церкви.

Мозаичный запрестольный образ Ченстоховской Божьей Матери напомнил мне о нашем с мамой первом паломничестве почти полстолетия назад. Время пролетело так быстро, как будто все было как во сне, за одну ночь. В какой-то миг я поймала себя на том, что могла бы вновь проснуться в нашей каморке на чердаке, в доме на Броварной, дрожа от холода варшавской зимы, спешно натягивая на себя одежду при тусклом свете вотивной свечи, поставленной с мольбой Мадонне — и это вдруг не показалось мне немыслимым. «Ну, нет уж, ни за что! — раздался возглас внутри меня, — Не позволяй всему начаться с самого начала!» Я молча поглядела на любимую матушку и дорогую подругу. Я была довольна жизнью, у меня было все что нужно, и все мои молитвы с просьбой даровать мне чудесное будущее, что я высказала давным-давно в Ченстохове, все-все сбылись, сверх всяких ожиданий. Правда, я не понимала тогда, в детстве, что каждую молитву, которая сбудется, потребуется искупить и мне придется заплатить страданиями за все мои успехи. Но я и по сей день не ропщу, я никогда, ни разу не роптала. Вместо этого я лишь удивляюсь, до чего же юной была в ту давнюю пору, что даже не понимала, бывает ли иначе.

После мессы мама настояла, чтобы мы неторопливо обошли вокруг «ее» церкви. Разглядывая каждую деталь, она лишь кивала, и ее лицо светилось довольством. Все было сделано как надо. Крепко сжимая мою руку, мама вся сияла своей невероятно милой улыбкой.

— Отец Кжеминьский был бы доволен, — сказала она. — Теперь я могу умереть спокойно.

— Почему ты заговорила о смерти? — заволновалась я.

— А почему нет? Мне уже девяносто три года, — ответила она, крестясь и преклоняя колена перед Мадонной. — Что же мне бояться смерти?

Через некоторое время, провожая ее к парикмахеру, я заметила, что кожа на голове у нее пожелтела. Я спросила ее об этом, но мама лишь отмахнулась:

— Подумаешь, ничего особенного.

— Я позвоню врачу, чтобы записаться на прием.

— Да зачем беспокоить человека из-за моей старой головы? — упрямилась мама, пытаясь все перевести в шутку. — Это она от возраста пожелтела.

Все же я записала ее на прием. Ее тщательно обследовали, сделали ряд анализов. Через несколько дней врач позвонил мне: он получил результаты анализов и теперь приглашал меня приехать, чтобы встретиться с ним лично. Почуяв недоброе, я потребовала, чтобы он незамедлительно объяснил, в чем дело, но он отказался обсуждать что-либо по телефону.

Маргарет сразу же поняла, что я испугалась, и потому настояла, чтобы проводить меня до приемной врача. Когда я вошла к нему, она осталась ждать в соседней комнате. Я пробыла в кабинете врача совсем немного и вскоре вышла оттуда, заливаясь слезами. Маргарет подхватила меня, когда я чуть было не потеряла сознание.

— Что он сказал? — воскликнула она. — Что у нее?

Я была не в силах говорить. Она повела меня назад к автомобилю, и мы сидели в нем долго, пока я не обрела дар речи. Она зажгла спичку для сигареты, которая была зажата между моими дрожащими пальцами.

— Рак поджелудочной железы. Ей жить осталось три месяца. Надежды никакой нет.

И я снова залилась слезами, бессильно рыдая, пока Маргарет обнимала меня, качая, как младенца, пытаясь как-то успокоить.

— Она не должна ничего знать, — рыдала я.

Маргарет мягко вымолвила:

— Тогда тебе нужно все свое горе выплакать сейчас. Плачь вволю, а то потом довольно долго тебе нельзя будет плакать.

Я молча кивнула. Она продолжала:

— Надо быть сильной. Я рядом. Я тебе помогу. Может, будет лучше, если мы перевезем ее в наш дом?

— Она ни за что не согласится. А если я начну настаивать, она что-то заподозрит.

— Тогда наймем медсестер, чтобы были с нею круглые сутки.

Я испуганно взглянула на Маргарет, а она лишь кивнула, чтобы подбодрить меня.

— Не беспокойся, — сказала она. — Мы возьмем с них обещание хранить все в тайне.

Мама пробыла в своем доме все время, пока болела — несколько месяцев. Хотя она часто испытывала невообразимо сильную боль, но никогда не жаловалась. Ее бодрость духа и доброжелательный характер придавали силы всем окружающим. Ее пример и то сердечное внимание, которое оказывала Маргарет, помогли мне пережить этот страшный период. Я очень сильно похудела, и однажды, когда пришла к ней в гости, мама очень разволновалась из-за этого. Она погрозила мне пальцем, и ее движения были уже неверными и слабыми.

— Ты плохо питаешься. Вот только справлюсь с этой напастью, снова буду для тебя готовить.

Неожиданно ее тело свела резкая судорога.

— Что с тобою, мама? — вскричала я. — Ужасная боль?

Она пронзила меня своим взглядом, ее лицо исказилось от страданий.

— Ничего особенного, — вымолвила она. — Так, побаливает немного.

Я было направилась к двери, чтобы позвать медсестру. Мама покачала головой:

— Нет, дорогая моя. Просто побудь со мною подольше…

Она долго разглядывала мое лицо, как будто хотела запомнить каждую, самую мельчайшую черточку.

— Может, в последний раз… — начала она.

— Сестра! — крикнула я. — Сестра!

Медсестра тут же бесшумно появилась в комнате, принесла лекарство, но мама отказалась принимать его.

— Да не продлит оно мне жизнь, — сказала она, — и не хочу я этого. Ты лучше иди, иди. Дай мне побыть наедине с дочерью. Медсестра вопросительно взглянула на меня, и я кивком разрешила ей уйти. Мама сказала очень медленно:

— Я так благодарна Богу, что Он дал мне тебя, дитя мое… и еще дал такую счастливую жизнь.

Она закрыла глаза, ее лицо вдруг озарилось мирной улыбкой, и она вновь сказала, едва слышно:

— Я так благодарна…

Тут она впала в глубокое забытье. Я поцеловала ее руки, на которых до сих пор сохранились мозоли — еще с тех давних лет, когда ей приходилось много и тяжело работать, и я встала на колени около ее постели, чтобы помолиться.

В ту ночь я не смогла уснуть. Очень рано утром, наверное около семи утра, я услышала телефонный звонок. Кто-то снял трубку в другой части дома, и через несколько мгновений в комнату вошла Маргарет. Ей не нужно было ничего говорить. Я все поняла по выражению ее лица — мама умерла.

Мама умерла с улыбкой на лице. Когда я позже увидела ее в тот день, у меня возникло ощущение, что это моя собственная жизнь подошла к концу. Я никогда прежде не понимала, не представляла, что она может умереть. Не важно было, что говорили врачи, не важно, что я знала об этом чисто рационально. Но мне всегда казалось, что мама будет жить вечно. Теперь я спрашивала себя, как мне удастся пережить это горе — самое грандиозное, которое когда-либо постигало меня. Правда, рядом была Маргарет. Она спокойно и с требуемой деловитостью сделала все необходимые распоряжения, касавшиеся похорон, так как я была совершенно неспособна на это. Маргарет подставляла свое плечо всякий раз, когда иссякали мои душевные силы. Она заставляла меня двигаться дальше, жить — это было каждый раз, когда отчаяние наваливалось на меня. Она относилась ко мне так, будто я была драгоценным достоянием, которое она, моя бескорыстная, верная подруга, унаследовала от моей матери.

Сейчас у входа в церковь Божьей Матери Ченстоховской есть две бронзовые мемориальные доски. Они свидетельствуют о том, что эта церковь существует благодаря трудам отца Кжеминьского и Элеоноры Халупец. И теперь то, что мы с мамой задумывали как памятник для благочинного священника, стало памятником и моей матери.

Долгое время после смерти матери я с большим трудом справлялась с обычными действиями, которые постоянно требуются в жизни. Да, я ела, спала, кивала головой, когда ко мне кто-то обращался, но когда никого не было рядом, лишь тихо рыдала. Я не хотела быть обузой и все же, сама того не желая, превратилась именно в это. Маргарет делала все, что было в ее силах, чтобы облегчить мне существование. И даже сила моего горя была недостаточной, чтобы спасти меня от огромного чувства вины перед нею, поскольку я принимала от нее так много, а возвращала так мало. Но я ничего не могла поделать. Неожиданно оказалось, что у меня нет работы, нет никакой карьеры в кино, нет матери, нет никаких обязательств — в общем, не было ничего на свете, что я была обязана делать. Я была полностью свободна от всего, но это новое для меня чувство свободы сковывало меня куда сильнее, нежели чувство долга. Несколько раз в неделю я выходила из дома и отправлялась на старое Голгофское кладбище в Лос-Анджелесе, где была похоронена моя мать. Я сидела и тупо смотрела на склеп с надписью «Элеонора Халупец, любимая мать Полы Негри», а потом почти с вожделением глядела на пустое место рядом с ее захоронением, где сама когда-нибудь буду похоронена, и задавала себе вопрос, как скоро настанет этот день.

Маргарет наблюдала все это молча, с большим сочувствием, но в конце концов решила — нужно что-то предпринять. Она купила дом в Бель-Эр и буквально насильно заставила меня проявить интерес к тому, как лучше всего отделать его изнутри и как преобразовать участок вокруг него. Поначалу я лишь вяло соглашалась со всем, что она предлагала. Однако когда я увидела, с каким рвением она взялась за работу, несколько испугалась: вдруг она переоценит собственные силы, переутомится. У нее же серьезное сердечное заболевание. Теперь мой траур по маме, длившийся так долго, сменился страхами за состояние здоровья Маргарет. Я постепенно начала понимать, что у меня все же есть ради чего стоит жить дальше: у меня была она. Мне нужно было заботиться о ней, о ее здоровье, и я обязана холить ее и лелеять. Теперь в этом был смысл моей жизни. Так я стала постепенно все больше и больше брать на себя ответственность при планировании того, что должно было быть в нашем новом доме. Неудивительно, что наши отношения сделались еще более глубокими, чем прежде. Мы обе нуждались друг в друге, причем каждая по-своему. Мы переехали, наконец, в этот дом в Бель-Эр, и тени стали постепенно удаляться из моей души и, наконец, совсем ушли. Настало солнечное, беззаботное время. Мне даже предлагали какие-то роли в кино, но я от всех отказалась. Вдруг стало ясно, что достаточной мотивацией для того, чтобы жить, было просто жить в мире и спокойствии.

В 1957 году Маргарет решила, что настало время для меня нанести первый визит в ее родной город. Я уже не раз встречалась с членами семьи Вест, когда они оказывались в Голливуде, однако сама никогда не приезжала в Сан-Антонио. Мы отправились туда на ежегодный праздник в апреле, Фиесту[380], и это оказалось идеальным для моего знакомства с очаровательным старым центром города. Мы были захвачены атмосферой непрекращавшегося праздника, с бесконечными приемами, вечеринками и парадами. Друзья устроили для нас прогулку на пароходе по реке Сан-Антонио, и мы медленно плыли по ней, лениво извивавшейся через весь город в своих узких берегах, а сами неторопливо вкушали яства и напитки, разглядывая янтарно-желтую иллюминацию, отмечавшую направление тропинок через парк на берегу реки.

Но больше всего меня поразила сердечность и гостеприимство всего клана семейства Вест, и это определило мое отношение к Техасу. Мать Маргарет, замечательная красавица, была настоящей гранд-дамой, притом очень славной, с мягким нравом и сердечностью. Она отличалась такой естественной элегантностью и аристократическим поведением, что я прозвала ее графиней. Оказалось, кстати, что я попала в точку — это прозвище подхватили все домашние.

В один из последних вечеров в Сан-Антонио мы с Маргарет устроили прием в наших апартаментах в отеле Menger.

С балкона гости могли видеть грандиозную панораму потрясающего парада, который заканчивался на просторной площади перед миссией Аламо по соседству. В тот день, когда я, направляясь к себе в номер из парикмахерской, собралась войти в лифт, ко мне вдруг бросилась какая-то женщина, которая восторженно воскликнула:

— О, а я вас знаю! Вы Теда Бара!

— Что вы! — мило улыбаясь, ответила я. — Она еще вчера уехала…

Эта дама была страшно разочарована, а я все хохотала по дороге на свой этаж. Бедняга Теда Бара ушла на тот свет годом раньше, но я вспомнила, как часто все путали наши образы в амплуа роковых обольстительниц, из-за чего многие думали, будто я гораздо старше, чем было на самом деле[381].

Во время нашей вечеринки я стояла рядом с Маргарет на балконе, рассматривая факельное шествие, которое двигалось под нами мимо отеля. Когда к нам приблизились роскошно одетые Король и Королева праздника, я прочувствованно вздохнула и прошептала: «Это все так волшебно. Знаешь, когда-нибудь позже я бы не возражала обосноваться здесь». Это мое желание исполнилось двумя годами позже. Как-то раз вечером, вернувшись довольно рано к себе домой в Бель-Эр после какой-то довольно скучной голливудской вечеринки, я недовольно воскликнула:

— Ох уже эти вечеринки! Вечно одно и то же. Все без конца только и делают, что пытаются оттереть друг друга в сторону. Одни и те же люди заняты одним и тем же. Только наряды меняют…

— Да, теперь никто здесь не стремится к тому, чтобы найти собеседника, — добавила Маргарет. — Ну и скучища!

Взглянув на меня, она сказала:

— Знаешь что?.. Я вроде по родным пенатам соскучилась…

— Ну так поедем домой, — ответила я. — Давай соберем вещи и переедем в Сан-Антонио.

— Я так надеялась, что ты это скажешь! — радостно воскликнула Маргарет. — Но не хотела никак давить на тебя. Ведь все твои друзья живут тут.

— Ничего, найдутся новые друзья, — улыбнулась я. — Твои друзья. Что ж ты, моя дорогая, не доверяешь моим словам? Я тогда уже сказала, что не возражала бы жить в Техасе.

Довольно скоро мы туда отправились. Жили сначала в отеле Menger, пока наши подрядчики не завершили строительство славного дома для нас в фешенебельном пригороде Олмос-Парк. Этот зеленый район между городом и аэропортом во многом напоминал Беверли-Хиллз.

На следующий год настала моя очередь испытать легкий приступ тоски по родному дому. Мне снова захотелось побывать в Европе, и мы отправились туда на лайнере Independence. Мы довольно долго пробыли на Ривьере. Я показала Маргарет нашу старую виллу и, конечно, все места, где бывала сама, которые мне особенно нравились. Юг Франции уже полностью преобразился, оправившись от последствий войны, и там снова все было так же, как в довоенное время — яркая, блещущая красками жизнь.

В октябре мы поехали в Мюнхен на знаменитый фестиваль пива Октоберфест. Нас поразило, как меня всюду принимали. Вокруг нас всегда были толпы людей, нас постоянно интервьюировали и фотографировали. На границе ни один из таможенников не решился проявить неуважение к Поле Негри, проверив ее багаж. Я была очень рада, что люди не забыли меня, хотя я уже больше не снималась в кинофильмах. Еще больше радости доставлял мне совершенно детский восторг Маргарет, когда вокруг нас начиналась вся эта кутерьма. Как-то раз она даже воскликнула: «Конечно, я знала, что ты настоящая, большая кинозвезда, но до этой поездки я и не представляла себе, как люди способны тебя обожать!»

Ее день рождения пришелся как раз накануне нашего отъезда из Мюнхена, и я устроила большой прием в ее честь в ресторане Hump Mair. Одной из новинок в этом храме еды была возможность выбрать самому себе форель и выловить ее из очень большого числа рыб, весьма бойко плавающих в большом аквариуме. У нас был заказан большой длинный стол, который занимал половину элегантного главного зала этого известного ресторана. Я решила, что лучше нам расположиться здесь, а не в отдельном кабинете, потому что тут играл оркестр, а Маргарет любила танцевать.

Список гостей был весьма представительным, были многие видные бизнесмены, консул США с супругой, а также мои старые друзья из кино и прессы. Еще я пригласила некоторых знаменитых в то время актеров, которые нравились Маргарет, в частности Курда Юргенса[382] и Марию Шелл[383].

Когда мы вернулись в гостиницу, Маргарет долго благодарила меня за такой замечательный вечер. Позже она все же осторожно задала такой вопрос:

— А как тебе вообще в Германии, ты ведь здесь столько лет не была?..

— Мне очень нравится, здесь столько воспоминаний. Но все равно я ощущаю себя туристкой.

— А во Франции? — не унималась она. — Ты же так скучала по Европе. Может, ты хочешь переехать сюда?

— Скажу правду, не отказалась бы, — призналась я, — если можно было бы снова пожить здесь какое-то время. Но не постоянно.

Тут лицо у Маргарет до того прояснилось, что я не могла не рассмеяться.

— Я ведь девушка простая, ну прямо что твой Янки Дудл[384].

Она тоже засмеялась и весело воскликнула:

— Янки! Ох, не вздумай говорить это слово в Техасе!..[385]

Когда мы вернулись в Нью-Йорк, раздался телефонный звонок: это позвонила любимая племянница Маргарет по имени Пет. Они всегда прекрасно понимали и невероятно обожали друг друга. Мы, разумеется, решили, что Пет просто решила поздравить нас с возвращением в Америку. Однако она сообщила нам трагическую новость — только что умерла мать Маргарет.

Мы тут же отправились в Сан-Антонио, и теперь настала моя очередь вытаскивать Маргарет из глубочайшей депрессии, которая отнимала у нее всякое желание жить. Однажды, когда я увидела, как она сидит, безучастно уставившись в пространство, я ей сказала:

— Дорогая моя, я прекрасно понимаю, что́ ты чувствуешь сейчас. Ведь сама испытывала такое. Однако мать уже не вернешь.

Она пожала плечами и проронила:

— Ничего не могу с этим поделать. Меня больше ничто не интересует…

— А твоя музыка? Давно ли ты бралась за свою «Техасскую рапсодию»?

Маргарет отмахнулась от этой идеи:

— А-а, подумаешь…

— Нет уж, — принялась настаивать я, — вовсе не подумаешь! Если бы ты завершила рапсодию, какой бы это был замечательный памятник для нашей графини!

Она медленно повернулась в мою сторону:

— Ты думаешь, я справлюсь?

— Конечно. Талант твой никуда не делся. Тебе есть над чем работать. Ради нее. Ну, и ради себя тоже.

Постепенно, очень медленно Маргарет взялась за работу, находя отраду в своей музыке. К тому же у меня появился новый союзник, способный вернуть счастье в дом. Одна милая знакомая из Галвестона подарила нам очаровательного щенка белого пуделя. Эта восхитительная, игривая Зизи, как мы назвали собаку, вскоре стала центром нашей жизни. Она могла часами проводить время на одном месте, глядя на сидящую за роялем Маргарет, и ее аристократическая мордочка лишь была наклонена в одну сторону, как будто она внимательно слушала все, что та играла, а затем была готова высказать свое суждение по поводу услышанного. Маргарет при ее виде всякий раз не могла не расхохотаться, а потом хватала ее и, обнимая, говорила: «Ты моя радость, и ты же мой самый строгий критик!» Теперь Маргарет со всей прежней энергией принялась заканчивать свое сочинение и подготавливать оркестровку рапсодии. Она очень гордилась этим законченным произведением, однако оказалось, чего мы обе не подозревали, что такая работа вызвала огромное напряжение сердца и у нее случился второй инфаркт. На этот раз Маргарет ни в какую не захотела ложиться в больницу — она их ненавидела, сказав врачам, что настаивает на домашнем режиме и что ее никто не сможет уговорить изменить свое решение. Схватив меня за руку и стиснув ее что было сил, она умоляющим голосом бормотала: «Пожалуйста, сердце мое… держись. Еще так много нужно сделать».

У нас постоянно, и днем и ночью, дежурили медсестры. Я все время была рядом с нею, следя за тем, чтобы Маргарет пребывала в полном покое, однако выздоравливала она все же долго и с большим трудом приходила в себя. Мое присутствие давало ей уверенность, что все будет хорошо. Она как будто была убеждена, что с нею не может случиться ничего плохого, пока я рядом.

Наконец она выздоровела, и вскоре после этого ее «Техасская рапсодия» была впервые исполнена. Мировая премьера состоялась в Сан-Антонио, в незадолго до того построенном зале Виллита — было это в День святого Валентина, 14 февраля 1961 года. Исполнял рапсодию Симфонический оркестр Сан-Антонио под управлением дирижера Виктора Алессандро, и в результате все восприняли это произведение как настоящую сенсацию, что стало личным триумфом для Маргарет.

После этого мы решили, что нам пойдет на пользу, если мы съездим отдохнуть на Гавайи. Но во время перелета в Гонолулу Маргарет вдруг сильно побледнела и напряглась. Было очевидно, что у нее случился новый пароксизм. Я тут же дала лекарство, которое ей прописал врач: я всегда носила его с собой в дамской сумочке, именно на случай, если произойдет что-то подобное. Я заявила ей, что, когда мы приземлимся, нам нужно немедленно лететь обратно домой, однако Маргарет и слышать об этом не хотела. Она даже стала подшучивать надо мною, стараясь всячески подбодрить. Нам предложили знаменитые блюда из парижского ресторана Maxim's, помимо прекрасных старых вин и шампанского. Когда перед нами поставили подносы с едой, Маргарет принялась меня уговаривать:

— Тебе придется съесть все это за нас двоих.

Ей очень нравилось все, что лежало на тарелках, и она даже стала издавать душераздирающие стоны, говоря мне:

— Какое свинство, что мне нельзя хотя бы чуть-чуть попробовать эти замечательные яства. А ведь они еще и задаром достались!

Когда мы наконец приземлились, я вновь попыталась убедить ее в том, что нужно немедленно отправляться назад, но она упрямо отказывалась сделать это: не хотела разочаровывать друзей, которые уже организовали разные вечеринки и заказали для нас экскурсии. Маргарет обещала, что не будет никуда торопиться, и я с большой неохотой сдалась, умоляя, чтобы она не переутомлялась, ни в чем не усердствовала.

Мы прекрасно проводили время на Гавайях, нас совершенно потрясла первозданная красота и удивительные цвета всего, что мы увидели на этих островах. Правда, примерно в середине нашего отдыха случился Карибский кризис…[386] Мы слышали смелую речь президента Кеннеди, который потребовал, чтобы русские убрали с Кубы свое оружие. Все выглядело очень серьезно, даже показалось, что вот-вот может начаться война, поэтому я захотела поскорей вернуться в Сан-Антонио.

— Если начнется война, — настойчиво объясняла я подруге, — мы хотя бы будем на большой земле и в собственном доме.

— Поверь, Полита, никакой войны не будет, — спокойно возразила Маргарет. — Особенно из-за Кубы. Русским это так же не нужно, как и нам. Они просто проверяют, насколько далеко мы позволим им зайти.

— Может и так, — упорствовала я, — однако мы все равно отсюда улетим.

Я отправилась в агентство по продаже авиабилетов, а там уже невероятное столпотворение. Очень многие восприняли ситуацию точно так же, как и я. В конце концов мне удалось обратиться к одной из сотрудниц отдела и перенести наш отлет на континент уже на следующее утро.

Когда я сообщила об этом Маргарет, она немного огорчилась:

— Но мы же пригласили на завтрашний вечер, на коктейли, столько людей, у кого сами были в гостях! Мы просто обязаны ответить на их гостеприимство!

— Я забронировала билеты на завтра утром. А знакомым мы можем послать телеграммы. Они всё правильно поймут.

В этот момент раздался телефонный звонок, и Маргарет сняла трубку. Это опять была ее племянница Пет, она звонила из Сан-Антонио.

— Ненти, ты в курсе всей этой истории насчет Кубы? — спросила она.

— Да. Сегодня утром узнала.

— Знаешь, по-моему, тебе нужно как можно скорее сматываться оттуда, с Гавайев этих.

— Не беспокойся. Полита уже все устроила, хотя я и была против. Мы завтра утром улетаем отсюда.

Однажды в 1963 году, после полудня, в сильный июльский зной, мы сидели в прохладной библиотеке, когда позвонил телефон. Вскоре вошел Уолтер, наш дворецкий, и объявил, что звонят из Голливуда и спрашивают меня. Мы с Маргарет обменялись недоуменными взглядами, и я подошла к аппарату.

— Мисс Негри, — сказал незнакомый голос, — это Уильям Андерсон. Мы с вами не знакомы. Я работаю на студии Уолта Диснея. Я буду продюсером фильма «Лунные пряхи». Вы читали эту книгу?

Я слышала, конечно, что-то про этот бестселлер, который написала Мэри Стюарт[387], но не читала его. Он пояснил мне:

— Понимаете, там для вас есть прекрасная роль — мадам Хабиб. Уолт и я, мы оба считаем, что вы идеально подходите для нее.

— Мне это лестно слышать, но я больше не снимаюсь в кино.

— Ваше имя будет на афишах самым крупным шрифтом, а играют в фильме одни звезды. Роль эпизодическая, но принципиально важная. Это не займет у вас много времени. Мы планируем съемки на студии Pinewood, в Лондоне.

— Мистер Андерсон, но я не хочу возвращаться в кино.

— Давайте так: перед тем, как окончательно отказаться, прочтите, пожалуйста, сценарий. С вашего позволения, я вам все же его пришлю. Прочтете, а потом уже решите, как пожелаете. Мы готовы оплатить все ваши расходы — транспорт, отель, всякие траты, для вас и для сопровождающих лиц. Это, разумеется, помимо гонорара.

Я вернулась в библиотеку, рассказала Маргарет об этом разговоре, посмеялась над формулировкой «сопровождающие лица»:

— Может, они думают, что я по-прежнему разъезжаю всюду с секретаршами, парикмахерами и прислугой? Что это еще за «сопровождающие лица»?

— А я, душа моя? Я же и есть твое сопровождающее лицо, — радостно захлопала в ладоши Маргарет. — О, давай соглашайся, Полита. Это же так здорово!

— Только не начинай тоже меня обрабатывать.

— Ну, хорошо, — утихомирилась она. — Подождем, посмотрим, что там за сценарий. Так будет правильно.

Когда сценарий прислали, я отдала его Маргарет, чтобы она прочла его первой. Когда она дошла до конца, то тут же влетела ко мне в комнату и с восторгом воскликнула:

— Тебе обязательно нужно это сделать! Мадам Хабиб — замечательный персонаж!

— Знаю-знаю, конечно, — ухмыльнулась я. — Эта роль вновь вознесет меня на самый верх!

— И не надо издеваться. Уверена, что это вполне может быть. Мадам Хабиб — по-настоящему восхитительный тип роковой женщины!

— Ну, мне уже не раз доставалось играть различных «роковух». Я уже не в том возрасте, чтобы начинать все сначала.

Она сунула мне в руки сценарий со словами:

— Да ты прочти сначала! Ты же сыграешь эксцентричную любительницу драгоценностей. Самую богатую женщину в мире. Лучше не бывает!

Маргарет оказалась права. Это была прекрасная роль, и я понимала, что могу сыграть как нельзя лучше. Но все же я медлила, не будучи уверена, что мне опять хочется ввязываться в эту сумасшедшую профессию.

Маргарет только и делала, что подбадривала меня, и я в конце концов капитулировала. На следующий день после того, как я сообщила Биллу Андерсону о своем положительном решении, мы с подругой устроили легкий ланч, и она возбужденно строила планы насчет нашего отъезда. Мне пришлось даже настоять, чтобы она пошла к себе в комнату и прилегла отдохнуть — таковы были указания врача. Примерно в три часа дня я, как обычно, заглянула к ней, чтобы убедиться, все ли у нее в порядке. Но обнаружила ее сидящей на краю кровати: в страшных мучениях Маргарет прижимала руки к груди. Я тут же бросилась к телефону и вызвала врача. Я уже знала по предыдущим случаям, что нужно делать, чтобы ей помочь, пока он не приехал.

Врач по приезде около часа делал нужные манипуляции, а я сидела в соседней комнате и молилась. Когда он позвал меня, оказалось, что на этот раз ей обязательно нужно лечь в больницу, где в любой момент окажут неотложную помощь. Я запаниковала и не знала, как лучше поступить. «Может быть, на этот раз, — пробормотала тут Маргарет, — мне в самом деле лучше на несколько дней лечь в больницу». Обычно она упрямо настаивала на своем, сопротивлялась изо всех сил. Эта неожиданная покорность была так непохожа на нее: видимо, она действительно чувствовала себя совсем плохо. По дороге в больницу «Санта-Роза», в машине скорой помощи, Маргарет храбро пыталась рационально объяснить мне, в чем дело:

— Это ведь важно, это как раз хорошо. Мне нужно как следует подлечиться и отдохнуть перед нашей поездкой в Лондон. У меня на лице было написано такое беспокойство, что она серьезным тоном заявила:

— Полька, да перестань ты так переживать. Поверь, у меня ничего не болит. Это все просто из-за небольшого приступа. Мы приехали в больницу в половине пятого, и там уже было все приготовлено для нее.

Я осталась с нею в палате до семи, потом она сказала из своей кислородной палатки:

— Полита, я хочу, чтобы ты поехала домой и взяла кое-что из вещей, которые Кармен забыла мне положить.

— Я не хочу уезжать.

— А ты сразу возвращайся. Мне удобнее, если все, что нужно, будет у меня под руками.

Голос ее звучал совершенно нормально, непринужденно.

— Во-первых, привези мне четки. Потом, парочку теплых ночных кофточек. Та, что у меня с собой, слишком уж тонкая. Еще пару бутылок минеральной воды. Здешнюю воду из-под крана я терпеть не могу.

Когда я двинулась к двери, она остановила меня жестом:

— Позвони еще Пет, на ранчо. Скажи, что волноваться нечего, я в больнице всего на несколько дней, чтобы прийти в себя. Не хочу, чтобы она мчалась сюда сломя голову прямо сегодня. — Тут ее тон смягчился. — А сама пойди поешь где-нибудь. У тебя ведь после ланча во рту ни крошки не было, а птичке нужно что-нибудь поклевать.

Я позвонила Пет, передала ей в точности слова Маргарет.

Я так сильно желала, чтобы все было именно так, как она это представила, что и сама было уверилась в этом. Я схватила какой-то сэндвич и положила в пакет все, что она просила.

Около восьми вечера я уже вернулась в больницу, отсутствовав всего около часа.

В палате у Маргарет были врач и медсестра. Я лишь взглянула на них… и все поняла, прежде чем они хоть что-то сказали. Врач пробормотал:

— Она умерла всего несколько минут назад.

— Нет! — закричала я. — Нет!

Комната поплыла у меня перед глазами, и свет в них потух: я упала без сознания. Даже не знаю, сколько времени они возились со мною, прежде чем привели в чувство. Я не могла поверить в то, что случилось. Ну конечно, мне приснился кошмар, но теперь-то я проснулась! Вот и всё. Я бросилась к ней в полной истерике, стала трясти ее тело, пытаясь вернуть его к жизни. «Будь живой, — умоляла я ее, — ну пожалуйста, живи!» Вскоре приехала Пет. Она слишком хорошо знала свою тетку, чтобы поверить, будто она могла согласиться лечь в больницу просто так, чтобы «отдохнуть» и «прийти в себя». Когда она, рыдая, пала на колени у постели, ее горе, казалось, как в зеркале, отразило все мои чувства.

Я посмотрела на врача в надежде, что он скажет: «Все это неправда, ничего этого нет на самом деле». Я крикнула ему: «Скажите же: это только кошмар. Я вот сейчас встану, и пусть все будет как прежде». Но тут я увидела, как позади него в дверях показались санитары с носилками, они пришли, чтобы вынести тело из палаты. Это был худший момент, так как стало ясно: все, это конец. Она уже не здесь, она никогда не вернется в этот мир.

Меня увезли домой в сопровождении медсестры, дали снотворное, но оно не подействовало, и я всю ночь, всю долгую мучительную ночь провела без сна. Наутро Пет и другие члены семьи взяли на себя организацию похорон. Хотя они только что потеряли близкую родственницу, всех тревожило мое состояние. Я хотела сделать лишь одно: попросила разрешения выбрать одежду, в какой ее похоронят, чтобы Маргарет похоронили в ее любимом платье.

Я смогла дойти до ее спальни, потому что меня поддерживала медсестра. Там все было в таком же виде, как когда Маргарет уезжала из дома (там до сегодняшнего дня все так и осталось). Я не смогла найти сил, чтобы что-то изменить, даже сегодня не способна войти туда, не ощутив новый прилив горя, такого сильного и ужасного, как будто все случилось вчера…

После освящения участка семьи Вест на епископальном кладбище меня навестил епископ Стивен Ливен из церкви Милосердной Богоматери. Он был нам с Маргарет не только исповедником и духовным наставником, но и близким другом. Все наши друзья были очень добры ко мне. Они то и дело приходили в гости, чтобы справиться обо мне, попытаться как-либо облегчить мои душевные муки. Прошло две недели, но постоянное лечение, которое предпринимал врач, не помогало мне вернуться в прежнее состояние. Меня терзали ужасные страдания, я кричала во сне. Теперь я осталась совершенно одна на всем белом свете.

И тут начали приходить телеграммы из Голливуда, мне стали звонить, справлялись, когда мне удобно приехать на встречу со сценаристом, продюсером и режиссером фильма «Лунные пряхи». Неужели им было непонятно, что мне лучше бы отправиться не на их студию, а в какую-нибудь лечебницу? И вообще: я согласилась сниматься в этом фильме только из-за Маргарет, которой так понравилась эта идея. Как же мне теперь сниматься, если больше не будет ее поддержки? У меня нет ни сил, ни желания появляться в этом фильме, однако все друзья настаивали, что даже если я в конечном счете не смогу взять на себя этот проект, то хотя бы нужно съездить в Калифорнию. Они считали, что смена впечатлений окажется для меня полезной. Всех особенно беспокоило, как бы у меня не случился нервный срыв.

С помощью секретарши я кое-как добралась до самолета, хотя уже была абсолютно уверена, что никогда больше не буду сниматься в кино. Снова быть актрисой, играть роль в фильме после двадцатилетнего перерыва, да еще в таких печальных обстоятельствах — нет, это совершенно невозможно. Правда, представители студии Диснея сделали все, что от них зависело, чтобы мой визит в Голливуд прошел как можно лучше. Они сняли для меня апартаменты в отеле Beverly Wilshire, и когда я вошла в комнаты, там было множество букетов цветов — и от студии, и от старых друзей. Билл Андерсон не раз звонил мне, заботливо спрашивая, все ли меня устраивает или он может сделать что-то еще для меня. Конечно, его интересовало, когда я смогу обсудить с ними фильм. Но я повела себя совершенно честно, сказав прямо: «Дайте мне, пожалуйста, немного отдохнуть, прийти в себя и принять решение окончательно».

Я все еще пребывала в нерешительности и никак не могла склониться к тому или иному ответу. В конце концов мне позвонил сам Уолт Дисней и просто пригласил на ланч к себе в студию. Мистер Дисней был настоящим джентльменом и, прекрасно понимая, что со мною творится, отнесся к моей ситуации с большой теплотой и сочувствием. В отличие от многих других продюсеров, с кем мне приходилось иметь дело, с ним я сразу поняла, что я могу полностью доверять ему. Возможно, все дело было в том, что он не только возглавлял влиятельную, успешную киностудию, но и сам оставался творческой личностью, внес свой собственный, бесценный вклад в историю кино, создав великолепные, мастерски сделанные мультипликационные фильмы. Правда, мне все равно было трудно принять на себя необходимые обязательства.

— Вновь оказаться перед кинокамерой… — замялась я в нерешительности. — Мистер Дисней, мне кажется, что у меня на это уже не осталось никаких сил.

— Я беру на себя обязательство со своей стороны максимально облегчить для вас весь процесс, — ответил он на мои слова. — Если вы приедете в Лондон, вам больше не придется вообще о чем-либо беспокоиться. Ничего не нужно будет делать — лишь сыграть свою роль.

— Но вот способна ли я на это? Это для меня большой вопрос. Он лишь улыбнулся:

— Хорошие актрисы никогда не забывают, что такое — играть роль. Как только поставят свет, как только раздастся команда «Мотор!», никому и в голову не придет говорить вам, что́ нужно делать. Все мгновенно станет ясно и понятно, все вернется и будет как надо. Вы же идеальная мадам Хабиб!

Я взглянула на него с большой признательностью.

— Поезжайте в Лондон, — сказал он. — Обещаю вам, что все-все, что ни пожелаете, будет для вас сделано.

Выражение лица этого человека, уроженца Среднего Запада, было таким приятным — честным, открытым, что все мои сомнения мигом улетучились. И я дала согласие сниматься в этом фильме.

Позже, на той же неделе, я встретилась с мистером Андерсоном, режиссером Джимом Нилсоном и сценаристом Майклом Дайном. Мы все были в полном согласии насчет того, какой должна предстать на экране мадам Хабиб. У меня было лишь одно предложение, и я высказала его не сразу:

— Джентльмены, по сценарию у мадам Хабиб есть сиамский кот. Нельзя ли, в полном соответствии с ее эксцентричным, экстравагантным характером, сделать так, чтобы у нее вместо этого был гепард?

Все были крайне удивлены. Нилсон спросил меня:

— А вы не побоитесь сниматься с таким зверем?

— По правде сказать, я куда больше боюсь кошек, особенно черных, я ведь ужасно суеверна…

И тут же захихикала, вспомнив тот день, давным-давно, на студии Paramount, когда целая орава кошек преградила мне путь на съемочную площадку.

— Да, но гепард — ведь кошка, пусть и дикая, — возразил Дайн.

— Ну и что, что кошка? У него расцветка другая… — сказала я. — И потом — он же из джунглей, а меня это так будоражит!

Я отправилась назад, в Сан-Антонио, чтобы подготовиться к отъезду в Лондон. Что ж, я не горевала, что уеду на какое-то время из этого печального, опустевшего дома, и надеялась, что по возвращении смогу увидеть все в нем уже в другом ракурсе, и тогда перестанут быть невыносимыми мои воспоминания.

Я всем сердцем желала, чтобы со временем постепенно сошли на нет та боль и то горе, мучившие меня сейчас, чтобы остались только воспоминания о той радости, какую я здесь испытывала… Тогда я смогу, озирая прошлое, с любовью улыбаться образам блаженных, безмятежных дней, которые я здесь прожила.

Пока самолет кружил над лондонским аэропортом, я думала о том, как было бы хорошо, если бы кто-нибудь меня встретил. Это придало бы мне бо́льшую уверенность в себе, я знала бы, что меня не забыли окончательно в этой стране, где когда-то была так счастлива. Я вышла из самолета несколько обеспокоенной этим, но тут же оказалось, что без конца сверкают фотовспышки и раздаются оглушительные приветствия! Я совершенно была не готова к такому вниманию прессы и любителей кино. В результате я так расчувствовалась, что даже заплакала.

Уолт Дисней сдержал свое обещание во всем, так что меня на «роллс-ройсе» отвезли в отель Dorchester[388], где поселили в очаровательных апартаментах, окна которых выходили на Гайд-парк. Билл Андерсон уже ожидал меня там и хотел знать, не буду ли я возражать, если на следующий день состоится небольшая пресс-конференция. Я хорошо помнила, что в амплуа кинозвезды очень важно знать, насколько возможно от чего-то отказываться. Более того, я вдруг живо вспомнила свои первые шаги в Голливуде, когда газетчики ополчились на меня за то, что я не желала давать интервью. И меня посетила одна интересная мысль, поэтому я сказала Биллу с улыбкой: «Мистер Андерсон, а почему бы завтра утром не привезти сюда гепарда? Пусть репортеры почувствуют, что это такое — гламур прежнего Голливуда. Ведь я же появлюсь перед ними, ведя гепарда на поводке».

Правда, когда наутро привезли Киму, она оказалась не таким уж мирным, ласковым животным, каким мне ее изображали. Ей почему-то очень понравилось покусывать меня за лодыжки, причем делала она это с большим усердием. Все же у меня хватило ума не выказывать никакого страха. Если мне предстояло играть роль вместе с этой большой кошкой, надо было с самого начала дать ей понять, кто здесь хозяйка…

С утра улица Парк-лейн перед гостиницей и ее вестибюль были забиты любопытными, кто пожелал хотя бы мельком увидеть меня. Репортажи о моем приезде в Лондон были опубликованы на первых страницах газет, и это вызвало большой интерес. Лондонская Daily Mirror в тот день вышла с заголовком «Величайшая из женщин-вамп прилетела в Лондон накануне вечером». Уверена, именно поэтому среди ожидавших моего появления было так много молодых людей. Вероятно, они понятия не имели, что такое «вамп», и хотели увидеть своими глазами, как такая женщина выглядит…

В результате произошла одна из самых грандиозных пресс-конференций в истории этой гостиницы. Пожалуй, лучше всего описал происходившее там Уильям Холл из лондонской вечерней газеты London Evening News:

Да, впечатление она произвела замечательное, колоссальное и невероятное, это был момент наивысшего триумфа — то, как именно мисс Пола Негри появилась сегодня в полдень перед собравшейся публикой, перед обожающими ее поклонниками. Пола Негри, королева всех женщин-вамп… темпераментная императрица страстей на киноэкранах… изысканный ураган двадцатых годов… та, чья сексуальная пленительность, пробивавшаяся из-под тяжелых век, заставляла мужскую часть кинозала терять сознание прямо в креслах кинотеатров… — она прибыла к нам в Лондон!

Сможет ли она вновь возродиться в том же качестве или она, кого характеризуют все эти метафоры, сама создаст новый образ? Затаив дыхание, мы ожидали чуда. И мисс Негри не обманула наши ожидания.

Толпа у дверей в Золотой зал отеля всколыхнулась, кто-то ахнул — вот мисс Негри торжественно появилась перед всеми собравшимися! Но не одна, а с подругой… И подругой этой оказалась натянувшая стальную цепочку поводка… трехлетняя самка гепарда по имени Кима.

А Пола Негри, в черном атласном наряде, черных кружевных перчатках до локтей, с убранными под черный тюрбан иссиня-черными, как воронье крыло, волосами, и глазом не моргнула, когда Кима, оскаливая клыки, потянула ее за собой.

— Ну, что ты, дорогая, — проворковала Пола, — перестань, а то испугаешь этого джентльмена…

Заметка продолжалась так:

Так мисс Негри на мгновение возродила для всех своих обожателей, воздыхателей и почитателей, заполнивших Золотой зал, славную, ныне ушедшую в прошлое, золотую пору в истории Голливуда.

Я пробыла в Лондоне полтора месяца. Первые три недели ушли на подгонку костюмов и пробы грима. Работая с модельером, я предложила, чтобы отделка у моего наряда из тяжелой парчовой ткани была из шифона, и тогда при любом движении она бы естественно развевалась. Этот прием я помнила еще по первым фильмам в Берлине. Я также хотела сделать что-то необычное со своим обликом, поэтому придумала прическу, которая состояла из длинной стрижки под пажа, увенчанной короной из заплетенных кос. Впоследствии, кстати, она даже стала довольно популярной. Когда начали снимать сцены с моим участим, Нилсон был очень удивлен, насколько хорошо я знаю все аспекты кинопроизводства. Я объяснила ему: «Понимаете, когда кино только начиналось, нам нередко нужно было все делать самим, в любой области, во всем, что требовалось для создания фильма, поэтому мы всему научились. Это и позволяло нам выносить очень многое во время съемок».

Пола Негри со своим партнером-гепардом на пресс-конференции перед съемкой фильма «Лунные пряхи», 1963

Пола Негри в фильме «Лунные пряхи», 1963

Я уезжала из отеля в киностудию каждое утро в шесть тридцать, и даже в дождливую и холодную погоду у дверей отеля всегда околачивалась небольшая группа подростков-мальчишек. Как-то раз я остановилась, чтобы спросить их: — А что вы тут делаете в такую погоду? Ведь простудитесь. Что для вас любопытно? Никто из вас не видел ни одного моего фильма: вы же еще не родились, когда их показывали.

Очаровательный рыжеволосый паренек лет восемнадцати ответил за всех:

— Ну, вы же легенда. А увидеть живую легенду не так часто приходится. Вот мы и не хотим вас пропустить.

Это заявление было и трогательным, и забавным. Что ж, подумала я про себя, получается, что я по-своему стала частью истории, а это что-нибудь да значит…

Съемки фильма «Лунные пряхи» оказались замечательным опытом и, конечно, прекрасной терапией для меня. Мне так понравилось, что я снова оказалась в обойме актеров, а это были Хейли Миллс, Илай Уоллак, Питер Мак-Энери, Ирен Папас — все были исключительно славными и доброжелательными. Поначалу они немного трепетали в моем присутствии, но потом это благоговение улетучилось, как только они увидели, что я перед съемкой эпизода, для разминки, танцую твист. А почему бы и нет? Страшно популярный тогда танец был очень хорош как физическое упражнение. Хейли, захохотав, тут же спросила меня:

— Как вы обходились раньше, до того, как изобрели твист?

— А как же чарльстон? Лапочка, ты слишком молода, чтобы помнить, как его отплясывали, но расспроси-ка своего папу.

С того момента, когда гепардиха и я начали работать бок о бок, мы договорились, пусть не говоря ничего вслух, что я не буду кусать ее, если она не будет кусать меня. Но ее страсть к покусыванию щиколоток сильно не нравилась всем остальным членам киногруппы.

Майкл Дайн написал для меня прекрасную остроумную реплику, которая вызывала аплодисменты у всех, кто бы не был на съемочной площадке, притом всякий раз, когда я произносила ее даже во время репетиций:

— Я пережила две войны, четыре революции и пятерых мужей!

Между прочим, такую же реакцию она вызывала каждый раз и в кинотеатрах, во время показа фильма. Ну что ж, я произносила эти слова с особым чувством, видимо, потому что эта была как бы моя краткая автобиография, за исключением разве что несколько преувеличенного количества мужей.

По воскресеньям я хотела побыть в полном одиночестве, поэтому чаще всего отказывалась от приглашений, которые присылали мне старые друзья. Воскресенье я проводила всякий раз одинаково: сначала шла на мессу в бромптонский Ораторий[389], а потом брала машину и навещала те места, какие когда-то хорошо знала. Что ж, воскресенье я посвящала церкви и воспоминаниям.

Лишь одно событие омрачило полное блаженство моего пребывания в Лондоне, и это была трагедия эпических масштабов. В самый разгар съемок мы узнали об убийстве президента Кеннеди. Нас всех настолько потрясло случившееся, что никто не смог работать и всех распустили по домам. На следующий день я все еще пребывала в такой ужасной тревоге, что не смогла приехать на съемочную площадку. Как это было абсурдно и глупо, чтобы именно та молодая жизненная сила, которая столь нужна всем на свете, покинула этот мир! Меня глубоко тронуло проявление сочувствия со стороны прекрасных англичан. Этот американский президент произвел на них такое сильное впечатление, что они скорбели о нем, словно о собственном лидере.

Афиша фильма «Лунные пряхи», 1964

После завершения съемок моих эпизодов я сразу же вернулась в Сан-Антонио. Малышка Зизи стала для меня большим утешением. Можно было подумать, что она хорошо понимала мое чувство утраты, ведь и для нее она была велика. Бедняга при малейшем звуке замирала в ожидании, думая, что вот-вот появится Маргарет. Как же было грустно видеть ее разочарование, когда оказывалось, что это кто-то другой… Все же съемки фильма оказались лишь интерлюдией, и, когда они завершились, душевная боль вернулась, как будто никуда не исчезала. Мои друзья снова забеспокоились обо мне, предлагали и дальше сниматься в кино. После грандиозного успеха, который имел фильм «Лунные пряхи», у меня было несколько предложений. Однако, хотя работа над этим фильмом дала мне весьма приличный доход, я все же не захотела возобновлять свою карьеру в кино. Этот этап окончательно завершился. Вопрос был только в том, что же делать со своею жизнью дальше. Я этого не знала.

В конце весны случилось событие, которое невероятно подняло мне настроение. Ко мне обратились организаторы кинофестиваля в Берлине и заявили, что собираются присудить мне высшую награду немецкой киноиндустрии. К сожалению, я слишком плохо себя чувствовала тогда и не смогла поехать в Европу, чтобы получить ее лично. Тогда эту награду прислали в генеральное консульство ФРГ в Хьюстоне. В августе 1964 года я с группой друзей отправилась туда на прием, который был устроен в мою честь. Кульминацией этого события стал момент, когда генеральный консул, доктор Людвиг А. Фабель, передал мне награду — это была извивающаяся лента из золота в восемнадцать карат на красной бархатной подушке. Английский перевод немецкой надписи таков:

ПРИЗ НЕМЕЦКОГО КИНО

Федеральный министр внутренних дел награждает им в 1964 году

ПОЛУ НЕГРИ

за многолетние, исключительно высокие достижения в развитии немецкого кино

Доктор Фабель сказал тогда, что эта награда не только от правительства ФРГ и киноиндустрии, но и от всего немецкого народа, который так выражает мне свою благодарность. Люди никогда не забудут прекрасные кинофильмы, которые я делала в Германии на протяжении многих лет. А еще он даже заявил, что без моего вклада все киноискусство его страны не смогло бы стать таким великолепным, каким оно является сегодня. После церемонии награждения мы все вернулись в Сан-Антонио, и передо мною вновь возникли прежние вопросы. Что мне делать с моим временем? Что делать с моей жизнью? В доме мне было одиноко, и я начала все больше и больше вспоминать прошлое. Я думала о мужчинах, кого любила и за кого не смогла выйти замуж, — о Петронии, Руди, Глене Кидстоне. Конечно, я вспоминала и мужчин, кого на самом деле не любила, но все же вышла за них замуж: Сержа и Евгениуша. До чего парадоксальна жизнь, жизнь моих чувств, которая всегда и неизменно переплеталась, перепутывалась с карьерой, с жизнью на публике!

Я вспоминала свое детство в Варшаве, когда было столько невзгод и лишений. Вновь проходила в своей памяти все этапы пути, которые мне, совсем юной еще девочке, пришлось осилить, чтобы попасть в балетный класс, совершить свои первые неловкие шаги на сцене, что, в конце концов, привело меня туда, где состоялась такая жизнь, которую та девочка не могла бы даже и представить себе в самых смелых мечтах — жизнь, исполненная славы и богатства, но и полная трагедий. Я участвовала в рождении нового вида искусства, с такой решительностью стремившегося стать отраслью промышленности. Я пережила войны, революции и оккупацию. Направление жизни невероятно сильно изменили коммунизм и фашизм. Я встречала очень многих великих деятелей искусства, работавших в первой половине ХХ века, и была хорошо знакома с ними.

В конце концов я обрела дом в городе, о существовании которого я в детстве даже не слышала, в далекой стране, о которой я даже не мечтала… и тем более не собиралась жить там. Именно в этой стране я обрела после долгой жизненной одиссеи уверенность в собственных силах.

В 1968 году в Сан-Антонио проходила всемирная выставка, которая называлась Hemis Fair, и мои новые соседи отметили меня тем, что устроили специальный кинофестиваль, который спонсировал Университет Пресвятой Девы Марии. Мне там вручили почетную грамоту, в ней значилось следующее:

В СВЯЗИ С ЕЕ УМЕНИЕМ МНОГОКРАТНО ПРЕДСТАВИТЬ

САМЫЕ БЛИСТАТЕЛЬНЫЕ АСПЕКТЫ ИСКУССТВА КИНО,

В СВЯЗИ С ЕЕ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ПРИВЕРЖЕННОСТЬЮ ХУДОЖЕСТВЕННОМУ ТВОРЧЕСТВУ С САМЫХ РАННИХ ЛЕТ,

В СВЯЗИ С ЕЕ ПОСТОЯННЫМ ИНТЕРЕСОМ

К РАЗВИТИЮ ИСКУССТВА КИНО КАК В США, ТАК И ЗА РУБЕЖОМ,

В СВЯЗИ С ЕЕ ВКЛАДОМ В ОБОГАЩЕНИЕ АМЕРИКАНСКОЙ КУЛЬТУРЫ ЦЕНТР ИЗЯЩНЫХ ИСКУССТВ ЮГО-ЗАПАДА США

С ОГРОМНОЙ РАДОСТЬЮ ОТМЕЧАЕТ ЗАСЛУГИ

ДЕЯТЕЛЬНОЙ И ИНИЦИАТИВНОЙ АКТРИСЫ,

ОЧАРОВАТЕЛЬНОЙ ЖИТЕЛЬНИЦЫ ГОРОДА САН-АНТОНИО

МИСС ПОЛЫ НЕГРИ

ВРУЧЕНО 15 ИЮНЯ 1968 ГОДА

В ГОРОДЕ САН-АНТОНИО,

В 250-Ю ГОДОВЩИНУ ЕГО ОСНОВАНИЯ

И вот они передо мною — эти две награды, которые я в позднюю пору своей жизни получила от представителей двух стран, где смогла осуществить бо́льшую часть своих творческих замыслов и достичь столь многого как актриса. Как же хорошо, что и там, и тут меня помнят и весьма высоко оценивают мой вклад в общее дело.

Хотела бы я что-то изменить в своей судьбе? Призадумаешься над таким вопросом. Ну, разве что какие-то частности. Но если это означает, что от чего-то пришлось бы отказаться, тогда нет — ничего не изменила бы! Я все равно оставила бы все как есть: и внутренние раны, и внешнее великолепие. Я рыдала и смеялась, вела себя глупо и была мудрой. Определенный отблеск триумфа можно ощутить даже в том, насколько мирно и безмятежно протекает моя жизнь сегодня. Порой, пожалуй, я скучаю по тем блистательным личностям, которых знала в прошлом, однако мои близкие друзья сегодня для меня куда ближе и реальнее.

Мое прошлое было великолепно — это была и юность, и восторженная радость. Я не хотела бы пропустить такое прошлое ни за что на свете! Настоящее течет спокойно: на это влияют возраст и определенная мудрость.

Я благодарна судьбе за то, что прожила достаточно долго, чтобы все это испытать.

Сан-Антонио, штат Техас, США, 1969

Портрет Полы Негри. Художник Тейд Стыка, 1922

Пола Негри и Чарли Чаплин, 1923

Пола Негри — первая роковая красавица Голливуда, 1923

Пола Негри в фильме «Испанская танцовщица», 1924

Пола Негри и Роб Ла Рок в фильме «Запретный рай», 1924

Пола Негри, 1925. Фотография Эдварда Стейхена

Пола Негри, 1928. Фотография Бенджамина Эверетта

Пола Негри и Рудольф Валентино, 1926

Портрет Полы Негри и Рудольфа Валентино. Художник Бельтран Массес, 1926

Пола Негри и Бэзил Рэтбоун в фильме «Когда командует женщина», 1932

Пола Негри и Густав Диссль в фильме «Москва — Шанхай», 1936

Пола Негри в фильме «Ночное танго», 1937

Пола Негри в фильме «Мадам Бовари», 1937

Пола Негри, 1943

Портрет Полы Негри. Художник Тейд Стыка

Пола Негри, 1964

В е с т, Маргарет (1904–1963) — близкая подруга Полы Негри, дочь владельца огромного ранчо, крупного скотопромышленника в штате Техас. Одной из первых стала выступать в программах водевилей с ковбойскими песнями, впоследствии стала ведущей передач на радио. — Здесь и далее прим. пер.

Л ь ю и с, Альфред Аллан (род. 1929) осуществил литературную запись этих воспоминаний Полы Негри. Автор семнадцати книг и двух пьес, большого числа телевизионных шоу. Работал на Бродвее как актер и помощник режиссера.

Э ш м и д, Лоренс (1932–2010) — литературный редактор издательства Doubleday, которое выпустило эти мемуары в 1970 г. Также работал в других крупных американских издательствах (Simon & Schuster, Lippincott, Harper & Row), притом с такими известными авторами, как Айзек Азимов, Майкл Корда, Сьюзан Айзекс, и многими другими.

Перевод Владимира Бойко.

Пола Негри всюду пишет, что цифра в рублях равна удвоенной цифре в долларах. Но когда после денежной реформы 1897 г. в России был введен золотой стандарт, курс рубля по отношению к доллару составил 1,94 (по данным 1909 г.). Правда, во время войны, в 1915-м, за доллар давали 6,7 рубля, а в 1917-м — 11 рублей!

Город на юге Польши, главный духовный центр Польши и место паломничества, связанное с Ченстоховской иконой Богородицы. — Прим. ред.

Пола Негри здесь и далее приводит такую дату своего рождения. Она же выбита и на ее могильном камне на кладбище в Калифорнии. Однако в свидетельстве о рождении (его недавно нашли в офисе регистрации актов гражданского состояния города Липно) значится: «Барбара Аполония Халупец родилась 3 января 1897 года»!

Вероятно, речь идет о «Кровавой среде» (15 августа 1906 г.), когда боевая организация Польской партии социалистов (ППС) совершила скоординированные террористические акты в Варшаве и в 18 других городах Польши. Только в Варшаве, как сообщалось, было убито около двухсот и ранено около ста представителей власти (чиновников, полицейских, жандармов, агентов охранки). 18 августа три женщины из боевой организации ППС совершили покушение на варшавского генерал-губернатора Георгия Скалона, однако брошенные ими несколько бомб не достигли цели. Возможно, автор имеет в виду это событие, однако имена покушавшихся были известны и русский генерал не был убит. Интересно, что будущий лидер независимой Польши Юзеф Пилсудский, в 1905 г. состоявший в ППС, принадлежал тогда к тому крылу этой партии, которое выступало против проведения террористической акции.

На самом деле Броварная улица, проложенная в 1768 г., получила свое название именно потому, что здесь находилась королевская пивоварня (в 1764 г. последний польский король Станислав Понятовский был коронован не в Кракове, а в Варшаве). Длина улицы всего 475 метров, на ее восточной стороне стояли небольшие кирпичные дома, а на другой стороне ничего не строили из-за заболоченной почвы у подножия холма. С середины XIX в. на Броварной селилась варшавская беднота. В 1960 г. последние уцелевшие дома старой застройки были снесены.

В романе Всеволода Крестовского «Две силы» (1874) есть глава «Варшавские трущобы», в которой говорится: «Броварная улица идет под горою, вдоль берега Вислы, и не более как шагах в двухстах расстояния от него. <…> Это улица деятельная, торговая, с сильно преобладающим еврейским элементом. <…> Нет того скверного домишки, в котором не помещалось бы что-нибудь вроде кабака, кнейпы, баварии, харчевни, кофейни или съестной лавки; преимущественно же благоденствуют шинки. Шинок — почти необходимая принадлежность чуть ли не каждого дома на Броварной. И познакомясь с характером жизни <…> обитателей этой улицы, перестанешь удивляться такому изобилию этих увеселительных заведений и поймешь <…>, что шинок тут является отцом-защитником и матерью-кормилицей этого непоказного народа. Но распивочная торговля опять-таки составляет принадлежность внешнего вида улицы и ее внешней жизни. <…> Каждый почти домовладелец непременно держит шинок, и этот шинок служит чем-то вроде круговой поруки».

Это не совсем так. Кшесинской было 17 лет, когда Николай (ему был 21 год) обратил на нее внимание перед отъездом в путешествие, длившееся десять месяцев. Зимой 1892 г. они встретились вновь, но в театре, и лишь весной того же года Николай навестил балерину в доме ее родителей. Отношения были платоническими до конца января 1893 г., затем, до зимы 1894-го, это изменилось. Но когда Алиса Гессенская дала свое согласие на брак с Николаем (8 апреля 1894 г.), он прекратил отношения с Кшесинской. Царем он стал после смерти Александра III (20 октября 1894 г.), а бракосочетание с Алисой состоялось 14 ноября 1894 г. Матильда Кшесинская впоследствии имела связь с двумя из великих князей, родственников Николая II, и один из них признан отцом ее сына. Таким образом, она не была «его питомицей», пока был жив Александр III, и ее нельзя назвать «его фавориткой на протяжении нескольких лет»…

Встречи Кшесинской с Николаем, когда они приобрели интимный характер в 1893 г., проходили в особняке, который он ей подарил, однако построен этот двухэтажный дом (по адресу: Английский проспект, 18) еще в начале 1870-х гг., и в 1876-м его приобрела балерина Мариинского театра Анна Кузнецова, любовница и гражданская жена двоюродного деда Николая II, великого князя Константина Николаевича. Позже, в 1904–1906 гг., балерина построила дом на Петроградской стороне, известный как «особняк Кшесинской». Тогда у нее была связь с великим князем Андреем Владимировичем: он был на несколько лет моложе ее и в 1902 г. стал отцом их сына Владимира. Все же на свои средства Кшесинская не могла построить такой большой особняк, и считается, что ей в этом помогли Романовы, тем более что до Андрея она была любовницей его отца, Владимира Александровича, а еще до этого — великого князя Сергея Михайловича.

Покойный муж мадам Фаянс — Ф а я н с Маурыцы (1827–1897) — крупный предприниматель, который занимался транспортными перевозками по Висле, тогда как его брат, Ф а я н с Максимилиан (1825–1890), был известен как художник-график, литограф и фотограф.

Мануфактура в городе Обюссон, во французском регионе Лимузен была создана под патронатом короля Людовика XIV в 1665 г. для производства гобеленов, а ковры для пола там начали выпускать с 1742 г.

Р у т к о в с к а я, Янина (1887–1945) — педагог балета, была принята в балетную труппу Варшавских правительственных театров в 1890 г., в 1901-м стала солисткой. В 1907 г. изучала в Берлине египетские танцы. Получила известность исполнением танца семи покрывал в опере «Саломея». 1 сентября 1905 г. начала преподавать в балетной школе в Варшаве, где и проработала много лет.

Павяк — павлин (польск.). В 1905–1907 гг. главная тюрьма в Царстве Польском для политических заключенных и участников революционных событий.

Хотя Пола Негри и пишет «в лагерь», однако тогда в Сибирь ссылали на каторгу или поселение. Первые лагеря возникли в 1919 г., притом не в Сибири, а на севере России (в Соловках).

Лазéнки Королевские — это название крупнейшего парка Варшавы, расположенного в центре города, он существует с XVII в. Здесь был некогда устроен купальный павильон (бани) — по-польски «лазéнки».

Одноактный балет «Свадьба в Ойцо́ве» Кароля Курпинского и Юзефа Дамсе после первой постановки в 1823 г. был известен и под другими названиями («Краковская свадьба в Ойцове», «Крестьянская свадьба» и др.). Этот первый польский балет, основанный на народных танцах, был возобновлен в 1911 г. в постановке Михала Кулеши на сцене варшавского Театра Вельки (Большого театра) и оставался в его репертуаре до 1939 г.

Разные разности, всякая всячина (польск.). Театр, который существовал в Варшаве в 1829–1924 гг. В 1833–1915 гг. входил в объединение «Варшавские правительственные театры». Известен как «первая польская сцена», так как там ставились постановки на польском языке, однако до 1915 г. царская цензура запрещала ставить произведения романтиков.

С е н-Л е о н, Артюр (1821–1870) — французский балетный танцор и хореограф. В 1859–1869 гг. работал России. Вершиной его творчества считается постановка балета «Коппелия» в 1870 г. в Париже.

Премьера состоялась 13 июля 1911 г. в рамках «Русских сезонов» в парижском театре «Шатле» (балетмейстер — Михаил Фокин; Петрушка — Вацлав Нижинский, Балерина — Тамара Карсавина, Арап — Александр Орлов, Фокусник — Энрико Чеккетти).

На самом деле такой семейной традиции не было: отец Фокина был не военным, а купцом. Быть может, речь идет о том, что Михаил не пошел по стопам старшего брата: Николай Фокин, дослужившись до полковника царской армии, воевал на фронтах Первой мировой войны, затем служил в Красной армии. Два других брата, Владимир и Александр, избрали иную стезю: Владимир Фокин стал комедийным актером, в советское время работал в ленинградских театрах, снимался в кино, а Александр стал замечательным спортсменом, был чемпионом в соревнованиях по гребле, в вело- и автогонках. Затем занялся театральным делом: до 1917 г. создал весьма успешный Троицкий театр миниатюр, затем организовывал театральные гастроли в провинции, но в 1927 г. уехал в Ригу.

Б а л а н ч и н, Джордж, наст. имя Георгий Мелитонович Баланчивадзе (1904–1983) — известный хореограф русско-грузинского происхождения, заложивший основы американского балета, создав современный неоклассический стиль в балетном искусстве.

Ю с к е в и ч, Игорь (1912–1994) — французский и американский балетный артист, один из самых ярких танцовщиков середины ХХ в. После 1937 г. выступал в «Русских балетах Монте-Карло», с 1947-го жил и работал в США, сотрудничая в том числе с Баланчиным. Танцевал с великой кубинской балериной Алисией Алонсо, сыграл большую роль в создании балета Кубы. Следуя канонам балетного искусства, включал в свои постановки элементы джазового танца и модерна. Снимался в голливудских фильмах, популяризовал балет как искусство.

Г у л е в и ч, Казимир де, наст. имя Казимеж Хулевич (1864–1939) — писатель, сценарист, переводчик, в 1910–1915 гг. директор (вице-президент) Варшавских правительственных театров (WTR), управлявший всеми городскими театрами.

Гулевич окончил военно-морское училище в Петербурге и служил офицером ВМФ России, был дружен с двоюродным братом Николая II, великим князем Кириллом Владимировичем Романовым (1876–1938).

Х э р с е, Богуслав (1839–1880) — предприниматель из Познани, открыл в 1868 г. магазин в Варшаве для торговли одеждой из лучших домов моды Парижа и Лондона. В 1899 г. его сын Адам основал «Дом моды Богуслава Хэрсе», который существует и в наши дни.

Х р а м е ц, Анджей (1859–1939) — врач и общественный деятель в Подгале, области на юге Польши. Он был первым гурáлем (горцем), получившим высшее образование, и в 1887 г. основал собственный санаторий-водолечебницу, где за 30 лет работы принял 20 тыс. пациентов.

Н е г р и, Ада (1870–1945) — итальянская поэтесса и писательница, родилась в семье крестьянина-батрака. Была близка к социалистам из Милана, в том числе к Муссолини. Уже первые два сборника ее стихов стали широко известны в Италии, Германии, Франции и России. Ее поэтическое творчество дважды номинировали на Нобелевскую премию. Первая женщина, принятая в Итальянскую академию.

Перевод Иннокентия Анненского (1855–1909), это третья строфа стихотворения Ады Негри «Здравствуй, нищета» (Buon di, Miseria) из ее первой книги стихов «Судьба» (Fatalitá). Среди переводов Анненского это единственное «стихотворение в прозе», тогда как другие переводчики Ады Негри в России часто использовали эту форму.

Перевод В. М. Шулятикова.

П е т т и, Мэри (1899–1976) — американская карикатуристка, иллюстратор книг и журналов, более сорока лет (с 1927 г.) сотрудничала с журналом The New Yorker. Ее работы (а это десятки обложек и более двухсот карикатур) в мягкой сатирической манере изображали жизнь и поствикторианские нравы зажиточной семьи — придуманного ею семейства Пибоди.

На самом деле тональность у концерта № 1 для фортепиано с оркестром П. И. Чайковского — си-бемоль минор… У концерта № 2 — соль мажор, а № 3 — ми-бемоль мажор.

Дед итальянской актрисы Элеоноры Дузе (1858–1924) — армянин, Дузян. Французская актриса Сара Бернар (1844–1923) по матери — еврейка (отец неизвестен, но оба кандидата на отцовство — французы). Французская актриса Рашель (1821–1858) — из бедной еврейской семьи странствующих актеров из Эльзаса.

Первые песни, вошедшие в первую большую поэму Марии Конопницкой (1842–1910) Imagina, были напечатаны в 1886 г. в журнале «Край».

Четыре сестры, дочери антиквара, основавшие в 1895 г. в Париже Дом высокой моды «Сестры Калло». Салоном руководила старшая из них, Мари Жербер. Первоначально дом специализировался на белье с отделкой из кружев и других кружевных изделиях, позже предлагал вечерние платья в стиле модерн. Дом был закрыт в 1937 г. — Прим. ред.

Р е й н х а р д т, Макс (наст. имя Максимилиан Гольдманн) (1873–1943) — австрийский режиссер, актер и театральный деятель, который с 1905 г. и до прихода к власти нацистов в 1933 г. возглавлял Немецкий театр в Берлине. — Прим. ред.

К о п о́, Жак (1879–1949) — французский театральный актер и режиссер. В 1913 г. организовал театр Vieux Colombier («Старая голубятня»). Один из основоположников современной французской режиссуры. Альбер Камю делил историю французского театра на два периода: до Копо и после него.

К р э г, Гордон Эдвард (1872–1966) — английский актер, театральный и оперный режиссер эпохи модернизма, крупнейший представитель символизма в театральном искусстве, художник.

Перевод Наталии Кушнир.

После Венского конгресса 1815 г. «великими державами» были названы страны, победившие Наполеона: Великобритания, Австрия, Пруссия и Россия. Впоследствии в их число вошли также Франция и Италия.

Малый театр (Teatr Mały) в 1906–1939 гг. существовал в зале при Варшавской филармонии и изначально был задуман как театральная площадка для дебютов молодых актеров. В 1909–1914 гг. его директором был переводчик, драматург и журналист Казимеж Залевский (1849–1919).

Ф р е д р о, Александр (1793–1876) — польский комедиограф и поэт. Сюжет его пьесы «Девичьи обеты, или Магнетизм сердца», написанной в 1832 г. и имевшей неизменный успех у зрителей, комически обыгрывал решение двух подруг, Анели и Клары, никогда не выходить замуж.

М о д ж е е в с к а я, Хелена (1840–1909) — польская и американская трагическая актриса, исполнительница ролей в пьесах Шекспира, Ибсена, Шиллера, Гюго. С 1868 г. выступала в театре «Розма́итóшьчи» в Варшаве, переехав в США, в 1877–1909 гг. играла в театре города Сан-Франциско в Калифорнии.

З у д е р м а н, Герман (1857–1928) — немецкий беллетрист и драматург, уроженец Восточной Пруссии. Стал известным в Европе уже после первого романа «Заклятие фрау Зорге» (1887). Славу принесли ему семейная драма «Честь» (1889), «Гибель Содома» (1891) о развращающем воздействии на художника среды берлинских нуворишей и «Родина» (1893). Пьесы Зудермана в ту пору часто ставили в России.

В пьесе «Ганнеле» (1892) Герхарта Гауптмана (в 1912 г. получил Нобелевскую премию по литературе) героиня — бедная девочка из ночлежки, которой смерть приносит счастье избавления от земных страданий. В 1898-м Станиславский поставил эту пьесу в Москве как вторую премьеру Художественного театра, однако перед генеральной репетицией уже готовый спектакль был запрещен церковной цензурой.

Р о м а н о в, Николай Николаевич (младший) (1856–1929) — великий князь, внук Николая I, был назначен главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами Российской империи в начале Первой мировой войны. В августе 1915 г. функции верховного главнокомандующего взял на себя Николай II, и это решение, по мнению многих военных историков, стало гибельным для России.

Во-первых, во-вторых, в-третьих (итал.).

Быть может, речь идет о меховых шапках и дрессированных котах, которых они носили на плече? Консультации с историками пока что не дали объяснения, что это за воинские части с дрессированными «боевыми котами»… Известно, что в тот период англичане, например, использовали домашних кошек в окопах: их держали не только как талисман или как охотников на крыс, по их поведению можно было на раннем этапе понять, что начинается газовая атака.

Г и н д е н б у р г, Пауль Людвиг (1847–1934) — немецкий государственный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против России (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919). Прусский генерал-фельдмаршал (2 ноября 1914 г.). Рейхспрезидент Германии (1925–1934). Первый и единственный в истории Германии человек, избранный главой государства на прямых всенародных выборах. — Прим. ред.

Шикарно, правда ведь? (франц.).

Литовский, потом западнорусский, а впоследствии польский княжеский род. В XIX в. активно боролись за возрождение польской государственности. В XX в. породнились с Бурбонами и Габсбургами. — Прим. ред.

Богатейший род в Великом княжестве Литовском, первым в государстве получивший княжеский титул Священной Римской империи (1518). Играли значительную роль в политической жизни Речи Посполитой. С XVIII в. известны как меценаты, собиратели портретной галереи, основатели мануфактур. — Прим. ред.

Уютно, приятно, непринужденно (нем.).

В 1915 г. за 1 доллар давали 6,7 рубля, таким образом, Пола, вероятно, ошиблась, говоря, что 500 рублей соответствовали 1000 долларов.

Здесь в воспоминаниях непонятный сбой по хронологии. Дело в том, что премьера фильма «Раба страстей, раба порока» состоялась 25 декабря 1914 г. Германские войска заняли Варшаву 1 августа 1915 г., но Пола пишет, что немецкие солдаты приходили на спектакли в ее театр, что могло быть только после оккупации Варшавы. Тогда получается, что и фильм этот снимался уже при немцах?

Фильм «Рождение нации» вышел в прокат в США лишь 8 февраля 1915 г., а «Раба страстей» в Варшаве — в конце 1914-го. Возможно, речь о контракте зашла уже позже показа «Рождения нации» в Варшаве.

Г р и ф ф и т, Дэвид Уорк (1875–1948) — американский кинорежиссер, актер и сценарист, продюсер, с творчества которого часто отсчитывают историю кино как особого вида искусства. — Прим. ред.

Г и ш, Лиллиан Дайана (1893–1993) — американская актриса, кинорежиссер и сценарист с 75-летней кинокарьерой (1912–1987). Была популярной кинозвездой с 1912 г. до конца 1920-х, особенно в связи с ролями в фильмах Дэвида У. Гриффита, в том числе сыграла главную роль в самом кассовом фильме эпохи немого кино — «Рождение нации» (1915).

О р д ы н ь с к и й, Рышард (наст. имя Давид Блюменфельд) (1878–1953) — режиссер театра и кино, сценарист, критик, журналист, работал в Польше, Германии, Франции и в США (в том числе в Голливуде). Ставил оперные спектакли в Бостоне, Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, а в 1917–1920 гг. был генеральным директором Метрополитен-оперы в Нью-Йорке.

Ордыньский по приглашению Людвика Сливиньского поставил пантомиму «Сумурун» в варшавском театре «Новощьчи» (премьера 8 августа 1913 г.) и исполнил в ней роль Жука. С 1 апреля 1914 г. он руководил Современным театром в Варшаве, но вскоре вернулся в Берлин, а в январе 1915-го уехал в США. Газета The New York Times писала 11 января 1915 г., что Ордыньский скоро прибудет в США и собирается остаться там на неопределенное время. Между тем Пола определенно пишет так, будто он поставил «Сумуруна» в 1915 г.

Сбой по хронологии продолжается. В газете «Варшавский курьер» от 11 августа 1913 г. вышла рецензия на премьеру «Сумуруна», и в ней дана высокая оценка исполнению Полы Негри: она создала «чрезвычайно гармоничное и эстетически изящное целое», и ее «смуглое тело и черные волосы еще больше способствовали общему великолепному впечатлению». Макс Рейнхардт пригласил Полу в Берлин по настоянию Ордыньского, чтобы она сыграть танцовщицу в обновленной версии этой пьесы в 1917 г.

Старинное здание в стиле рококо, более известное сегодня как Дворец Чапских, в 1909–1939 гг. принадлежало дипломату и писателю Эдварду Рачиньскому. В 1939 г. оно было уничтожено при артиллерийском обстреле. Сегодня здание восстановлено, в нем находится Академия изящных искусств.

Фильм, снятый по этому сценарию в 1915 г. на киностудии «Сфинкс», назывался «Черная книжка», он утрачен. В 1918-м на киностудии ПАГУ в Берлине, тоже с Полой Негри в главной роли, сняли ремейк под названием «Желтый билет», он сохранился.

Проституткам в России с 1843 г. полагалось один раз в одну-две недели проходить медосмотр и вместо паспорта выдавали «заменительный билет». Его и прозвали в народе «желтый билет», хотя сегодня можно видеть в архиве полиции Санкт-Петербурга, что такие билеты были белые или блекло-розовые. Выражением «желтый билет» обозначали и документ, который выдавали тем, кто работал в борделе («билетным»), и бланк для работавших на съемной квартире («бланковым»). Как известно, в России существовала черта оседлости для евреев, поэтому, желая выехать из нее для учебы в Москве или Петербурге, еврейские девушки иногда специально брали «желтый билет». Для студенток он нередко служил прикрытием: однажды 20 студенток-евреек из Психоневрологического института Бехтерева, предъявивших «желтые билеты», при осмотре оказались девственницами.

Д м о в с к и й, Роман (1864–1939) — польский политический деятель, участник националистического движения за объединение страны. В августе 1917 г. был одним из создателей Польского национального комитета, целью которого было восстановление польского государства. В 1920–1930 гг. немало способствовал усилению антисемитизма в стране.

П а д е р е в с к и й, Игнаций (1860–1941) — польский пианист, композитор, общественный деятель. С 1910 г. поддерживал идею независимости Польши. Став участником Польского национального комитета, убедил президента США Вильсона в необходимости создания польского государства.

Проект мирного договора для завершения Первой мировой войны. Он был частично принят за основу Версальского мирного договора, а также являлся альтернативой Декрету о мире, который разработал Ленин, но был неприемлем для западных держав.

Л е н о т р, Андре (1613–1700) — французский ландшафтный архитектор, автор проекта королевских садов парка в Версале. Парк вокруг замка Шарлоттенбург заложил в 1697 г. его ученик Симеон Годо (1632–1716), а сам престарелый мэтр консультировал его, находясь в Париже (ему уже было 84 года!).

На самом деле в камерном зале около 230 мест для зрителей, а в большом — примерно 600. В сумме составляет около 800 мест!

Такого названия нет в материалах по театральной школе Рейнхардта. Существующая сегодня Высшая школа актерского искусства имени Эрнста Буша, преемница школы Рейнхардта, раньше называлась Актерская школа Немецкого театра в Берлине и входила в частный театральный концерн Макса Рейнхардта, который до 1933 г. включал в себя 11 берлинских театральных площадок. Хотя сам Рейнхардт не преподавал в школе, которая находилась на втором этаже Камерного театра, в 1914–1931 гг. ею руководил его ученик, актер Бертольд Хельд.

К о н с т а н т и н, Леопольдина (1886–1965) — австрийская актриса, в 1907 г. дебютировала у Макса Рейнхардта в Немецком театре. В 1910-м исполнила роль танцовщицы в фильме «Сумурун». Играла в спектаклях Камерного театра с 1911 г. После 1916-го работала в Вене.

Х о л л е н д е р, Виктор (1866–1940) — немецкий пианист, композитор и дирижер, автор развлекательной музыки, оперетт, танцевальных ревю, номеров в кабаре. В 1934 г. эмигрировал в США в связи с антисемитской политикой нацистов.

«Мещанин во дворянстве» — комедия-балет, Мольер написал текст, а Жан-Батист Люлли — музыку. Премьера состоялась в 1670 г. В 1912 г. Рихард Штраус и австрийский поэт-символист Гуго фон Гофмансталь (1874–1929) создали оперу «Ариадна на Наксосе», использовав сюжет этой комедии в знак благодарности Максу Рейнхардту за его успешную постановку в 1911-м другой их оперы — «Кавалер розы». Пола Негри называет «Ариадну на Наксосе» «эпатажной» («пикантной»), поскольку одна из героинь, Цербинетта, желая помочь горю Ариадны, которую бросил Тесей, уговаривает ее последовать своей философии жизни и любви: она может флиртовать одновременно с тремя мужчинами, а на ложе любви отправится с четвертым. Арию Цербинетты критика описывала так: «Ее ария с резкими переходами и украшающими мелодию руладами, чистая нимфоманиакальная колоратура». В 1918 г. Рейнхардт возобновил постановку 28 февраля в Берлине.

Это действо без слов (!) создали в 1911 г. Макс Рейнхардт и немецкий драматург и киносценарист Карл Густав Фольмёллер (1878–1948) по мотивам средневекового сюжета о монахине, которую, покинувшую монастырь из-за любви к рыцарю, а затем пережившую несколько мистических событий, обвинили в колдовстве. Ее спасло от казни чудо, случившееся в монастырском храме: там ожила статуя Девы Марии. Заняв место монахини, она ожидала ее возвращения в обитель. Всемирная премьера спектакля «Чудо» в канун Рождества 1911 г. в Лондоне произвела фурор, сделав имя Рейнхардта всемирно известным. В постановке было задействовано более двух тысяч (!) актеров, музыкантов, танцоров и иных исполнителей: так режиссер-новатор возродил единство драматического и ритуального действа, реализовав идею «тотального, единого произведения искусства». Фольмёллер писал: «Это не театральная пьеса в привычном смысле слова. Это воззвание к религиозному чувству людей. Это духовное послание, обращенное ко всему человечеству, а не к одним христианам!» Обычно «Чудо» называли пантомимой, так как там нет диалога, но много музыкального сопровождения (автор — немецкий композитор Энгельберт Хумпердинк (1854–1921)), а также светских хоров и религиозных гимнов, что сближало «Чудо» с оперой. Было и много танцевальных вставок, сцен с элементами балета.

Я н н и н г с, Эмиль (1884–1950) — немецкий актер и продюсер. Первый в истории лауреат премии «Оскар» за лучшую мужскую роль (1929). — Прим. ред.

Л ю б и ч, Эрнст (1892–1947) — немецкий и американский кинорежиссер еврейского происхождения, актер, сценарист, продюсер. В декабре 1922 г. вместе с Полой Негри уехал в Голливуд, где поставил фильм «Розита» с Мэри Пикфорд. Альфред Хичкок называл его «человеком кино в чистом виде». — Прим. ред.

Автор имеет в виду киностудию УФА, которую в декабре 1917 г. по инициативе генерала Людендорфа создали германское правительство, Министерство обороны и Немецкий банк, чтобы, объединив небольшие частные кинокомпании, противодействовать конкуренции зарубежной киноиндустрии, а также осуществлять германскую пропаганду на другие страны. Но название УФА означает не Union Film Alliance, а Universum Film AG.

Д а в и д з о н, Пауль (1867–1927) работал в зарождающейся киноиндустрии с 1904 г. Поначалу занимался кинопрокатом (к 1913-му стал владельцем киносети из 56 кинотеатров в Германии, Бельгии и Венгрии), а в 1915 г., продав кинотеатры датской прокатной компании Nordisk Film, полностью посвятил себя кинопроизводству. Его компания ПАГУ в декабре 1917 г. была включена в только что организованную киностудию УФА, а сам Давидзон стал одним из двух ее генеральных директоров. Именно он привлек к работе над фильмами УФА кинорежиссера Эрнста Любича, а также таких известных актеров, как Эмиль Яннингс, Пола Негри и Аста Нильсен.

Л и д т к е, Гарри (1887–1945) — немецкий актер театра и кино, играл преимущественно роли молодых любовников, джентльменов и легкомысленных дворян. Поначалу снимался в фильмах Оскара Местера, затем играл у Эрнста Любича. Пользовался успехом у зрителей, особенно во второй половине 1920-х гг., когда вместе с Марлен Дитрих снялся в фильме «Целую вашу руку, мадам». Это был один из последних немых фильмов, причем в нем уже была использована короткая звуковая запись популярного танго.

Это было написано в 1969 г. Сегодня прошло уже более ста лет с того времени, когда Любич снимал этот фильм.

Ф а р р а р, Джеральдина (1882–1967) — американская оперная певица (сопрано). С 1915 по 1920 г. снялась более чем в дюжине немых кинокартин. Фильм «Кармен» был снят в 1915 г., режиссер Сесил ДеМилль.

8 ноября 1918 г. в Компьенский лес недалеко от Парижа прибыла германская делегация для переговоров о перемирии (фактически об условиях капитуляции). Перемирие было подписано 11 ноября 1918 г. Пока в Компьенском лесу велись переговоры, в Германии, в Киле, вспыхнуло восстание матросов.

Вероятно, лучшая гостиница в центре Берлина, у Бранденбургских ворот. Построена в 1907 г. и с самого начала выполняла функции не только отеля, но и (что было в новинку) места для устройства роскошных приемов и празднеств для высшего света, включая германского кайзера и членов его семьи.

«Принц Макс» — это принц Максимилиан Баденский, был канцлером Германской империи с 3 октября по 9 ноября 1918 г. 9 ноября он самовольно заявил об отречении кайзера Вильгельма II от власти, а также о своей отставке и передал ключи от ведомства рейхсканцлера председателю социал-демократического большинства в рейхстаге — Фридриху Эберту. После этого было объявлено о падении монархии и о провозглашении Германии республикой. 10 ноября кайзер уехал в Нидерланды, где лишь 28 ноября отрекся от престола.

Центральные державы (Германия, Австро-Венгрия, Болгария, Турция) потеряли почти 4,5 млн солдат убитыми, почти 8 млн солдат ранено; погибло около 3,5 млн гражданских лиц. Страны Антанты потеряли 5,6 млн солдат убитыми, 10,5 млн солдат ранено; погибло почти 8 млн. гражданских лиц.

Он был подписан на Парижской конференции 28 июня 1919 г., а вступил в силу 10 января 1920 г., после его ратификации парламентом Германии, а также Великобританией, Францией, Италией и Японией. Конгресс США не ратифицировал документ из-за отсылок к Лиге Наций, и 21 августа 1921 г. США заключили с Германией отдельный, но практически идентичный договор.

П и л с у д с к и й, Юзеф Клеменс (1867–1935) — польский военный, государственный и политический деятель, первый глава возрожденного Польского государства, основатель польской армии, маршал Польши. — Прим. ред.

Пилсудский с 1913 г. создавал в Галиции военизированные отряды — Польские легионы. Под его командованием они сражались на Восточном фронте на стороне Австро-Венгрии и Германии против России. Еще в январе 1914 г. Пилсудский, выступая в Париже, говорил, что Польша станет независимой, если разгромить Российскую империю силами центральных держав, которых вслед за этим должны разгромить Великобритания, Франция и США. В 1917-м, когда перевес возник на стороне Антанты (США вступили в войну), немцы потребовали от польских военных дать присягу кайзеру. Пилсудский отказался, тогда легионы были распущены, легионеров интернировали, и сам он был заключен в крепость более чем на год: его освободили лишь 8 ноября 1918 г. 10 ноября он приехал в Варшаву, 11 ноября польский Совет Регентства назначил его верховным главнокомандующим. Немецкие войска начали покидать территорию Королевства Польского, их эвакуация продолжалась до 19 ноября. 14 ноября Совет Регентства передал правление Пилсудскому. 15 ноября название страны было изменено на Республика Польша.

В фильмографии Полы Негри указано: фильм «Кармен» был снят в 1918 г., а вот «Сумурун» — в 1920-м.

Д о м б с к и й, Евгениуш (1893–1971) — профессиональный военный, граф (его род известен с XV в.), прошел сложный путь, характерный для польских офицеров Второй Польской республики. В молодости состоял в тайной молодежной организации. Служил в пехотном полку, был ранен в начале Первой мировой войны. Позднее стал кавалеристом, участвовал в боях с армией Буденного под Варшавой. В 1940 г. бежал во Францию, затем в Англию, в частях польской армии участвовал во вторжении в Нормандию, в 1944-м был снова ранен. После 1946 г. работал в Варшаве, в компании «Бетон-Сталь», затем директором кладбища. Умер в доме престарелых. Брак с Полой Негри (заключенный в ноябре 1919 г.) был недолгим.

Чета Домбских принадлежала к элите Сосновца, который получил права города лишь в 1902 г. Отец Мечислав Владислав, граф Домбский (1866–1917) — работал секретарем магистрата в Сосновецком городском совете, затем был заместителем мэра, а мать — Наталья Домбская, урожденная Венглиньская (1878–1919), была домашней хозяйкой.

5 ноября 1919 г.

К а п п, Вольфганг (1858–1922) — немецкий политик, государственный служащий, журналист. В 1917 г. основал националистическую Немецкую отечественную партию, в 1918-м был избран в последний имперский рейхстаг. Резко критиковал Версальский договор. В 1920 г. был организатором путча Каппа, после провала которого бежал в Швецию. Весной 1922-го вернулся в Германию, чтобы очистить свое имя в суде, но 12 июня скончался после проведенной операции по удалению злокачественной опухоли.

Когда умеренные члены генералитета призвали руководителей путча подать в отставку, в Швецию бежал и сам Капп, и генерал Лютвиц, командовавший отрядами, которые захватили Берлин в марте 1920 г. Как ответ на путч, помимо общегерманской забастовки, в Рурской области возникла Красная армия (до 80 тысяч человек), там шли тяжелые бои с путчистами. Правительство социал-демократов и президент Эберт, опасаясь влияния «красных», предпочли, с одной стороны, пожертвовать Каппом и иже с ним, а с другой — подавили восстание в Руре силами военных и путчистов.

Автор и дальше дает это имя героине фильма, который в Германии назывался «Бедная Виолетта» (снят в 1920 г., режиссер Пауль Штайн), а в США шел в прокате в 1922-м под названием «Красный павлин». За основу сценария взят роман Дюма-сына «Дама с камелиями», однако сюжет был сильно переработан. Героиня фильма, парижская продавщица цветов Виолетта (а не куртизанка Маргарита Готье), познакомилась с бедным писателем Альфредом Жермоном (а не с аристократом Арманом Дювалем) в результате… автомобильной аварии. Впрочем, имена героев такие же, как в опере Верди «Травиата».

Гранд-отель «Эспланада» был построен в 1908 г. с интерьерами в стиле необарокко и неорококо. В его роскошных залах, особенно в Императорском зале, кайзер Вильгельм II устраивал приватные вечеринки в мужской компании. В 1920-е гг. здесь останавливались такие кинозвезды, как Чарли Чаплин и Грета Гарбо. До начала своей карьеры в кино Билли Уайлдер работал здесь штатным партнером для танцев, а на танцевальных вечерах играл знаменитый оркестр скрипача Марека Вебера.

По-видимому, Пола приехала в Варшаву в конце августа — начале сентября 1920 г. Польские войска взяли Киев 7 мая 1920 г., затем вынуждены были отступить. Решающее сражение, когда Польша смогла остановить наступление Красной армии и создать перелом в ходе войны, шло с 13 по 25 августа под Варшавой. Мирный договор, по которому Польша получила территории Западной Украины и Западной Белоруссии, подписан в Риге 18 марта 1921 г.

Компанию «Марграф и К^о» основали в 1912 г. два берлинских ювелира — Карл Марграф и Георг Штрёлау, но главой фирмы вскоре стал Альберт Лёске, который быстро расширил дело, присоединив антикварный магазин и торговцев произведениями искусства.

Фильм «Сапфо» снимал кинорежиссер из России Дмитрий Буховецкий (1885–1932). Он прежде работал в Москве, в МХТ, как актер и режиссер, после 1917 г. уехал в Польшу, где снялся в двух фильмах, а потом, с 1919 по 1923 г., был кинорежиссером в Германии, где снял 10 фильмов. Среди них особую славу ему принес «Дантон» (1921). Подражая Любичу, он даже на некоторое время превзошел его.

Т и с с е н, Август, младший (1874–1943) — сын Августа Тиссена-старшего, основателя металлургической компании в Дуйсбурге (Рурская область). Тиссен-старший также соучредитель RWE, одной из крупнейших энергетических компаний мира. До Второй мировой войны предприятия Тиссена были ядром крупнейшего в мире горнодобывающего и сталелитейного картеля. Август Тиссен-младший не был женат и не имел детей.

Исторический роман Генрика Сенкевича (1846–1916). В русских переводах назывался также «Камо грядеши?» или «Куда идешь?». Петроний Арбитр — автор древнеримского романа «Сатирикон», приближенный императора Нерона, эстет, ценитель роскоши и наслаждений, «арбитр изящества».

Ш л е б е р, Вольфганг Георг (1874–1945) — немецкий миллионер, после 1921 г. был совладельцем крупнейшего в Саксонии красильного производства.

Первоклассный отель и ресторан на берегу озера Ванзее, между Берлином и Потсдамом. Изначально это был деревянный павильон Швеции на Всемирной выставке 1872 г. в Вене, но в 1873-м его перевезли под Берлин. В 1911 г. здание перестроили из камня, сохранив название.

Т о з е л л и, Энрико (1883–1926) — итальянский пианист и композитор, выступал с концертами в Европе и США. Больше всего известен своим лирическим произведением для голоса и фортепиано «Серенада».

Этот «мальчишник» состоялся накануне свадьбы в 1921 г. принца Макса Эгона Гогенлоэ-Лангенбургского (1897–1968) и Марии де ла Пьедад де Итурбе, маркизы де Бельвис де ла Навас (1892–1990).

Автор воспоминаний, очевидно, перепутала последовательность событий: фильм под названием Mad Love («Безумная любовь»), где она играла роль Сапфо, был снят в 1921 г., тогда как фильм Madame DuBarry («Мадам Дюбарри») был снят и выпущен в прокат в 1919 г.

Пола Негри неточно передает этот исторический анекдот. Когда Вольтер, начиная с 1753 г., жил в своем имении Ферне под Женевой, поскольку французское правительство запретило ему въезд в страну, мадам Дюбарри в какой-то момент, по просьбе его племянницы, попыталась добиться у Людовика XV отмены этого запрета, но безуспешно. В 1773 г. один банкир отправился к Вольтеру, и Дюбарри попросила его расцеловать философа в обе щеки от ее имени. В ответном письме Вольтер (ему было уже 79 лет) прислал два стихотворения и записку, в которой писал, что поцеловал лишь ее портрет: ведь простым смертным дано обожать лишь ее изображение, поскольку оригинал создан для богов. Эта галантная формулировка «фернейского отшельника» стала известна по всей Европе и даже несколько смягчила отношение короля к нему, хотя своего запрета он так и не отменил.

Через Потсдам протекает река Хафель, она образует вокруг города несколько больших водных резервуаров, которые названы озерами: Темплинерзее, Юнгфернзее, Тиферзее. Ближе всех к дворцу Сан-Суси находится сама река, а эти озера — в двух-трех километрах от него.

Старейшая в мире кинокомпания (она существует до сих пор!), основанная в Вальбю близ Копенгагена в 1900 г., имела филиалы в Берлине, Вене, Лондоне и Нью-Йорке. Занималась всеми аспектами киноиндустрии, в том числе съемкой и прокатом кинофильмов.

Король тяжело заболел оспой, заразившись от молодой девушки, которую ему прислала мадам Дюбарри, и умер от этой болезни в 1774 г. — ему было 64 года.

В кинотеатре «Паласт» 1700 мест, его построила и оборудовала киностудия УФА, и он открылся премьерой фильма «Мадам Дюбарри» 18 сентября 1919 г.

Кинокорпорация, созданная в 1916 г. после слияния кинокомпаний Famous Players, которую основал в 1912-м кинопродюсер Адольф Цукор, и Jesse L. Lasky Feature Play, созданной в 1913 г. Сэмом Голдвином, Сесил ДеМилль и Джесси Лэски. Она вскоре стала крупнейшим производителем немых кинофильмов. В 1927 г. реорганизована в существующую поныне компанию Paramount.

Р о т а ф е л ь, Сэмюэл, по прозвищу Рокси (1882–1936) — выдающийся американский театральный импресарио, владелец сети кинотеатров. Он усовершенствовал и облагородил идею показа кинофильмов, создав помимо дешевых «никельодеонов» для рабочего люда, где были только лавки и экран, роскошные «дворцы кино», ориентированные на зрителей из среднего и высшего класса: там звучала оркестровая музыка, оказывались разнообразные услуги и был создан особый ритуал кинопоказа. Ротафель в разное время был управляющим шести кинодворцов в Нью-Йорке — «Риджент», «Стрэнд» (3 тыс. зрительских мест), «Риальто», «Риволи» и «Капитолий» (5700 мест), но триумфальным итогом его деятельности стало открытие в 1927 г. кинотеатра «Рокси» на почти 6 тыс. зрителей в центре Нью-Йорка. Собственно, свое прозвище он и получил именно после этого, в 1927 г.

Ш и э н, Винфилд (1883–1945) — американский кинопродюсер, в 1921 г. главный менеджер и вице-президент кинокомпании, которая позже стала называться 20^th Century Fox. Был продюсером более тридцати фильмов.

У и л ь я м с, Джеймс Д. (1877–1934) — американский кинопродюсер, основал в 1917 г. компанию First National для проката и производства кинофильмов. В июне этого же года заключил договор на один миллион долларов впервые в истории кино — с Чарли Чаплином, на создание восьми фильмов! В 1927 г. уехал в Лондон, где основал киностудию British National Pictures в Элстри.

Автором слов этой песни, написанной в 1932 г. для бродвейского ревю «Шагай немного быстрее», был Йип Харбург (1896–1981), автор целого ряда популярных песен.

Э л и о т, Томас Стернз (1888–1965) — американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1948 г. — Прим. ред.

Т. С. Элиот. «Бесплодная земля», перевод А. Сергеева, 1974.

Всемирно известное кабаре, всегда отличавшееся большой вольностью нравов (еще в 1912 г. на его сцену вышла полностью обнаженная танцовщица).

Прославленный классический репертуарный театр, существующий с 1680 г. до сих пор.

Кафе-ресторан, место встреч парижской богемы, интеллектуалов, писателей, общественных и политических деятелей из разных стран в первой половине ХХ в. Открыто в 1898 г. на углу бульвара Монпарнас и улицы Деламбр.

Д ж е й м с, Генри (1843–1916) — американский писатель, который с тридцати лет жил в Европе. Крупная фигура трансатлантической культуры рубежа XIX и XX вв. — Прим. ред.

Уо р т о н, Эдит (1862–1937) — американская писательница и дизайнер, лауреат Пулитцеровской премии. Во время Первой мировой войны работала журналистом, путешествуя по линиям фронта. Свои военные поездки она отразила в многочисленных статьях. За активную помощь беженцам правительством Франции в 1916 г. ей был вручен орден Почетного легиона. Всю оставшуюся жизнь Уортон провела во Франции. — Прим. ред.

М о л и н о, Эдвард (1891–1974) — английский модельер, художник-оформитель, начинал в ателье «Дом Люсиль». В 1919 г. открыл свой собственный Дом моды «Королевская улица» в Париже. Очень скоро стал любимым портным звезд и знаменитостей и создал стиль «Довиль». — Прим. ред.

П у а р е, Поль (1879–1944) — великий французский модельер, создатель прославленного Дома моды (1902–1934), изменивший под влиянием Дягилевских балетов эстетику женской одежды в сторону ориентализма и русского стиля, с которым познакомился после поездки в Россию в 1911 г. Создатель знаменитой фирмы по производству духов «Розин» и ателье тканей и аксессуаров для Дома «Мартин». Автор нескольких книг, в том числе автобиографии «Одевая эпоху». Окончил жизнь в одиночестве и бедности. — Прим. ред.

Ш а н е л ь, Габриель Бонер (Коко) (1883–1971) — французский модельер, основавшая Дом моды Chanel и оказавшая существенное влияние на европейскую моду ХХ в. Ее духи Chanel № 5 стали парфюмерным бестселлером ХХ в. — Прим. ред.

Л а н в е н, Жанна (1867–1946) — одна из самых известных кутюрье Парижа в 1920-е г., ее любовно называют «матушкой моды». У нее одевались кинозвезды, например Марлен Дитрих, оперные певицы и члены монарших семейств. Кстати, в 1921 г. мадам Ланвен было всего 57 лет! — Прим. ред.

С т ы к а, Тадеуш (1889–1954) — польско-американский художник-портретист, известен портретами Мориса Метерлинка, Федора Шаляпина, Энрико Карузо, Полы Негри, Игнация Падеревского, Тито Руффо, Сары Делано Рузвельт, последней королевы Италии — Марии-Жозе и многих других.

M. Knoedler & Co. — старейшая коммерческая картинная галерея США, существует с 1846 г. Владелец галереи немец по фамилии Кнёдлер (по-английски — «Нёдлер») и его отпрыски создали себе репутацию, торгуя картинами старых мастеров, а затем и импрессионистов. В 1920–1930-х гг. эта галерея участвовала в тайной распродаже произведений искусства из фондов советских музеев. В 1990-м ее купил миллионер Арманд Хаммер, а в конце ХХ в. разразился громкий скандал: десятки картин известных абстракционистов, которые продала галерея, написал, как оказалось, один китайский художник из Бронкса…

Г у л е в и ч, Анна-Ядвига (1898–1928) — дочь Казимира де Гулевича, во Франции была известна под именем Галька, как название оперы С. Монюшко. Некоторое время играла на сцене Comédie-Française вместе с Сарой Бернар (1844–1923). Принимая во внимание существовавшие, возможно, близкие отношения между Казимиром де Гулевичем и Сарой Бернар, можно предположить, что «божественная Сара» и привела его дочь на эту сцену. Пола Негри встретилась с Бернар в 1921 г., когда той было 76 лет, а в последний раз та вышла на сцену в 77 лет.

Виктор Гюго, с кем у Бернар были романтические отношения, когда ему исполнилось 70 лет, а ей только 27, то есть в 1872 г., называл ее «золотой голос».

Сара Бернар впервые приехала в США на длительные гастроли в 1880–1881 гг., а впоследствии побывала там еще девять раз.

Когда 1 сентября 1862 г. 18-летняя Сара впервые вышла на сцену Comédie-Française благодаря протекции высокопоставленного покровителя, она не имела успеха. Более того, вскоре устроила драку с ведущей актрисой, мадам Натали.

В старости Бернар однажды заявила, что имела более двух тысяч любовников. Говорят, что на самом деле их было около тысячи… Замуж она вышла за грека по фамилии Дамала (на 11 лет моложе нее), брак оказался неудачным, но она не развелась с ним до его смерти в 1889 г., а умер он в 34 года от наркотиков.

Бернар в 10 лет сильно ушибла правое колено, оно было воспалено всю жизнь. В 1905 г. на гастролях в Рио-де-Жанейро она разбилась, упав на сцену с большой высоты (ей было 60 лет!). Дальше начался костный туберкулез, она играла роли, превозмогая чудовищные боли, и в результате в 1915 г. сама попросила врача ампутировать ей правую ногу. Но боли в позвоночнике и в другой ноге продолжали мучить ее.

Тогда самый большой пассажирский лайнер в мире, совершил свой первый рейс 12 мая 1922 г. из Саутгемптона в Шербур, а оттуда в Нью-Йорк. Он перевозил за один рейс 2145 пассажиров, покрывая расстояние между Францией и США за 5 дней 5 час. и 21 мин.

Г и м б е л, Бернард (1885–1966) — владелец крупной сети универмагов, бизнесмен.

Р а с с е л, Лилиан (1860–1922) — актриса и одна из самых известных в США певиц конца XIX — начала XX в. Александр Мур (1867–1930) — четвертый муж певицы, издатель и редактор газеты в Питсбурге, а после смерти жены (6 июня 1922 г.) — посол США в Испании и Перу. Пола Негри прибыла в Нью-Йорк 12 сентября 1922 г.

Сейчас фамилию Джесси Лэски (Jesse Lasky, 1880–1958) принято писать по-русски как Ласки. Его отец, Исаак Лаский, торговец обувью из Сан-Франциско, был из Польши, и его фамилия — типичный случай, когда во время паспортизации в начале XIX в. евреям давали ее по названию города. К юго-западу от Лодзи есть городок Ласк, где более половины жителей были иудеями. В Америке «Лаский» произносят как «Лэски», так она и будет написана в этой книге.

Фешенебельный отель, построен в Нью-Йорке в 1901 г. и предназначался для богатых клиентов. Назван в честь французского иезуита XVII в. святого Режи, который был известен своим особым гостеприимством по отношению к путникам.

А н д е р х и л л, Харриетт (1877–1928) — американский кинокритик, работавшая в газете New York Tribune и ее преемнице New York Herald Tribune. Она была самой выдающейся американской женщиной-кинокритиком эпохи немого кино. — Прим. ред.

П а р с о н с, Луэлла (1881–1972) — известная американская журналистка, кинокритик и киносценарист. Ее статьи, содержавшие немало «инсайдерской информации» и сплетен из жизни кинозвезд, публиковались в более чем 600 газетах с аудиторией около 20 млн. подписчиков. — Прим. ред.

Н о р м а н д, Мэйбл (1892–1930) — американская киноактриса, кинорежиссер, играла в кино с 1910 г. у таких режиссеров, как Д. У. Гриффит, Мак Сеннет, снималась в комедиях с Чарли Чаплином, Гарольдом Ллойдом и Роско Арбаклом. — Прим. ред.

К р а у н и н ш и л д, Фрэнк (1872–1947) — редактор журнала Vanity Fair, сделавший его ведущим литературным журналом в 1914–1935 гг. Завсегдатай известных клубов, он сам создал существующий поныне клуб The Coffee House («Кофейный дом» — по аналогии с кофейными домами XVII в. в Англии, которые стали клубами вольнодумцев и источником идей Просвещения). — Прим. ред.

«Ярмарка тщеславия» (англ.).

Б э р р и м о р, Этель (1879–1959) — американская актриса, лауреат премии «Оскар», одна из членов актерского семейства Берриморов. — Прим. ред.

Х е й ф е ц, Я́ша (1901–1987) — американский скрипач российского происхождения. Считается одним из величайших скрипачей XX в. — Прим. ред.

Н е й т а н, Джордж Джин (1882–1958) — американский литературный и театральный критик, редактор. — Прим. ред.

Б р у н, Хейвуд (1888–1939) — американский журналист, работал спортивным обозревателем и редактором в Нью-Йорке, основал Американскую газетную гильдию, позже известную как Газетная гильдия, а теперь как NewsGuild-CWA. — Прим. ред.

М о н т е р е й, Карлотта (урожденная Хейзел Нилсон Таасинге) (1888–1970) — американская актриса театра и кино. Она была третьей и последней женой драматурга Юджина О̕Нила. Отличалась особой красотой. — Прим. ред.

В у л к о т т, Александр Хамфрис (1887–1943) — американский критик и журналист, обозреватель, драматург, ведущий популярных радиопрограмм. — Прим. ред.

Т е м п е с т, Мари (1864–1942) — английская певица и актриса, часто и подолгу гастролировала в Северной Америке. — Прим. ред.

Н а с т, Конде Монтроз (1873–1942) — основатель ведущего американского издательского дома Condé Nast Publications, известного такими журналами, как Vanity Fair, Vogue и The New Yorker. — Прим. ред.

К а н, Отто Герман (1867–1934) — американский банкир немецкого происхождения, финансист, филантроп, покровитель искусств. Был председателем совета директоров Метрополитен-оперы, вице-президентом Нью-Йоркской филармонии и казначеем Американской федерации искусств. Поддерживал многих деятелей искусства, таких как поэт Харт Крейн, композитор Джордж Гершвин, дирижер Артуро Тосканини. — Прим. ред.

Е р и ц а, Мария (наст. имя Мария Едличкова) (1887–1982) — австрийская (родом из Моравии), затем американская оперная певица-сопрано, выступала на сцене Венской государственной оперы (1912–1935) и Метрополитен-оперы в Нью-Йорке (1921–1932).

«Зигфелд фоллис», или «Безумства Зигфелда» — красочные музыкальнотанцевальные ревю, по типу представлений в парижском кабаре Folies-Bergere, в 1907–1931 гг. ставил на Бродвее импресарио Флоренц Зигфелд (1869–1932), работавший с такими известными композиторами, как Ирвинг Берлин, Джордж Гершвин и Джером Кёрн.

Р о д ж е р с, Уилл (1879–1935) — американский ковбой, умевший виртуозно обращаться с лассо, стал комиком и актером. Снялся в большом количестве немых и звуковых фильмов и написал более 4 тыс. газетных статей, что принесло ему всемирную известность. Совершил три кругосветных путешествия.

По представлениям этрусков, древних обитателей Италии, вилочковая кость птицы, особенно курицы, была наделена особенными, божественными качествами. Они выставляли ее на солнце, чтобы прохожие, взяв кость в руки и поглаживая ее, могли загадать желание. Считается, что этот обычай переняли древние римляне и, сохранившись из всех владений Рима в Британии, он попал в конечном счете из Англии в Америку. Но ритуал здесь другой: на Рождество двое, загадав желание, тянут за концы этой V-образной косточки, пока не сломают ее. Исполнится желание того, у кого в руках остается более длинная часть.

Х и ч е н c, Роберт (1864–1950) — плодовитый английский писатель, некоторое время принадлежал к кругу Оскара Уайльда. Сделал себе имя романом «Зеленая гвоздика» (1893), в котором автор прозрачно вывел историю отношений Уайльда и его любовника, лорда Альфреда Дугласа, что в 1895 г. сыграло решающую роль в судебном процессе над писателем. Основные темы его последующих романов — безумие, Восток и сатира на уроженцев Великобритании. Хиченс немало времени путешествовал в Египте.

Н а г е л ь, Джон Конрад (1897–1970) — американский актер кино, театра, телевидения и радио. Он был кумиром утренников и ведущим в 1920–1930 гг. В 1940 г. был удостоен почетной премии «Оскар», а в 1960-м — трех звезд на Голливудской аллее славы.

Х о л т, Джек (1888–1951) — американский киноактер, снимавшийся как в немом, так и в звуковом кино, особенно в вестернах.

Ф и ц м о р и с, Джордж (1885–1940) — американский кинорежиссер, снявший более 80 кинофильмов. В эпоху немого кино давал дебютные роли бродвейским актерам. Особенно известны его немой фильм «Сын шейха» с Рудольфом Валентино (1926) и звуковой «Мата Хари» с Гретой Гарбо (1931). — Прим. ред.

Ф р о м а н, Дэниел (1851–1940) — американский театральный импресарио, один из первых кинопродюсеров. Наряду с двумя своими братьями, основатель известной американской семьи продюсеров.

Благотворительная организация, основанная в 1882 г., оказывает поддержку работникам индустрии развлечений (всего около 17 тыс. человек в год, притом не только актерам театра и кино), а также обеспечивает разнообразные услуги немощным и больным в старости.

Концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом, вмещающий 17 500 зрителей, был открыт в июле 1922 г. «Боул» означает «чаша», так как зал врезан в углубление на склоне холма.

С в е н с о н, Глория Джозефина Мэй (1899–1983) — американская актриса, продюсер, икона стиля своего времени и одна из самых ярких и окупаемых звезд эпохи немого кино, актриса театра и телевидения. Современному зрителю наиболее известна благодаря исполнению главной роли в классическом фильме Билли Уайлдера «Бульвар Сансет». — Прим. ред.

Б а р а, Теда (1885–1955) — американская киноактриса, ставшая первым секс-символом в кино и вызвавшая к жизни насыщенный эротизмом образ «женщины-вамп», который впоследствии эксплуатировали другие актрисы, в том числе и Пола Негри. Теда действительно сыграла роль Клеопатры в одноименном фильме в 1917 г. Ее костюмы для тех лет были неслыханно провокационными, максимально обнажая ее тело. Один из нарядов Клеопатры представлял собой полупрозрачную юбку и лиф из переплетенных змей.

Б е р ж е р, Уида (урожд. Юни Бранч) (1886–1974) — американская киносценаристка и актриса, также писала статьи для газеты «Нью-Йорк геральд» и различных журналов. Ее брак с Бэзилом Рэтбоуном (с 1926 по 1967 г.) считается одним из самых длительных в истории американского шоу-бизнеса.

Р э т б о у н, Филип Сент-Джон Бэзил (1892–1967) — английский актер, наибольшее признание пришло к нему за роль Шерлока Холмса в серии фильмов, снятых между 1939 и 1946 гг.

«Кокосовая роща» (англ.).

Х а р р и с, Милдред (1901–1944) — первая жена Чаплина с 1918 г., ему тогда было 29 лет, ей — 16. В июле 1919 г. у них родился сын, но не выжил. В 1920 г. они подали на развод, взаимно обвиняя друг друга.

П и к ф о р д, Мэри (1892–1979) — американская актриса канадского происхождения, соосновательница кинокомпании United Artists. Легенда немого кино. Обладательница премии «Оскар» (1930). Прославилась в амплуа девочек-сорванцов и бедных сироток и лишь в последние несколько лет карьеры перешла на «взрослые» роли. Снялась примерно в 250 фильмах. — Прим. ред.

Ф э р б е н к с, Дуглас Элтон, старший (1883–1939) — американский актер, одна из крупнейших звезд эпохи немого кино. Основатель и первый президент Американской академии киноискусства. — Прим. ред.

Г о л д в и н, Сэмюэл (1879–1974) — американский писатель, один из самых успешных кинопродюсеров в истории США, патриарх Голливуда. Участвовал в создании трех киностудий, которые существуют по сей день.

Ч а п л и н, Ханна (1865–1928) — английская танцовщица и певица в мюзик-холле. Родила от разных мужчин троих сыновей. Из-за психического заболевания Ханны, проявившегося в 1895 г., Чарли (ему было шесть лет!) и его старшего брата Сидни определили в работный дом. Мать поместили в психиатрическую больницу в 1905 г., где она провела много лет, отец умер в 1901-м. В 1921 г. Чарли и Сидни перевезли мать в Голливуд, купили ей дом, наняли обслуживающий персонал…

В 1919 г. Дуглас Фэрбенкс приобрел для своей невесты, Мэри Пикфорд, четырехэтажный особняк, в котором было 25 комнат. Газетчики дали поместью, где он был возведен, название «Пикфэр» по первым слогам фамилий кинозвезд. Вскоре быть приглашенным к ним на вечеринку означало стать принятым в узкий круг знаменитостей. Известна характеристика поместья «Пикфэр», сделанная в журнале Life: «Это место встреч, которое по важности лишь немногим уступает Белому дому… но зато здесь куда веселее».

Х ь ю з, Руперт Роли (1872–1956) — американский писатель, кинорежиссер, номинированный на премию «Оскар», сценарист, военный офицер и музыкальный композитор. Он был братом Говарда Р. Хьюза-старшего и дядей миллиардера Говарда Р. Хьюза-младшего. Будучи убежденным антикоммунистом, в 1940-х гг. он занимал пост президента Американской ассоциации писателей, группы антикоммунистических писателей. — Прим. ред.

В Голливуде нет района Аргайл, но есть такая улица, и все же названного в тексте адреса нет и в самом авторитетном справочнике — Movieland Directory. А вот «дом в мавританском стиле», где Чаплин жил в 1920-е гг., существует по сей день в нижней части каньона Бичвуд (районе, где живут многие кинозвезды) по адресу: Темпл-хилл-драйв, дом 6147. Его построила в 1921 г. женщина-архитектор (редкость в ту пору) по имени Мари Рассэк Хотченер (1865–1945), которая, увлекшись теософией, провела 1910-е гг. в Индии, а затем работала над проектами для теософского комплекса «Кротона» в Лос-Анджелесе. Дом, сочетающий элементы индийской и арабской архитектуры, а также испанского колониального стиля и модерна, сегодня считается ее лучшим проектом, хотя когда-то его и называли «самым сумасбродным строением города».

Фильм «Белла Донна» вызвал скандал среди определенного круга зрителей. В штате Техас его даже запретили к показу из-за изображения отношений между белой женщиной, отличавшейся низкими моральными качествами, и египтянином. Организация Ку-клукс-клан в Питсбурге критиковала Негри за то, что она якобы создавала угрозу высоким идеалам женственности у белых женщин. Интересно, что некоторые феминистки той поры также считали необходимым «соблюдать расовую чистоту», а представители негритянской общественности выражали мнение, что Негри не должна изображать недостойных белых женщин, которые в конечном счете делают все, лишь бы унизить и подвергнуть опасности мужчин с темным цветом кожи…

М о р р и с, Говернер (1876–1953) — американский писатель, внук одного из отцов-основателей США, был автором дешевых романов, а также киносценаристом.

Роман «Желтые люди и золото» вышел в свет в 1911 г.

Л ь ю и с, Синклер (1885–1951) — известный американский писатель, первый из литераторов обеих Америк, кто получил Нобелевскую премию по литературе (1930). Сегодня его мало читают, хотя после избрания Трампа президентом США в 2016 г. его сатирическая антиутопия «У нас это невозможно» (1935), в которой рассказано, как в США мог бы возникнуть фашистский режим, стала, по оценке сайта Амазон, одной из самых продаваемых книг.

У Льюиса были рыжие волосы. Его называли «рыжее торнадо из миннесотской глуши». В 1922 г. Льюису было 37 лет, Чаплину — 33.

Р и д, Уоллес (1891–1923) — американский актер, кинорежиссер, сценарист. Работал в кино всего 12 лет, сняв 70 фильмов и сыграв роли в более чем 200 картинах. В период, который описывает Пола Негри, он, страдая от наркозависимости (в 1919 г. врач назначил морфин, чтобы избавить его от невыносимых болей, возникших после несчастного случая), лег в клинику в надежде на излечение, но умер 18 января 1923 г.

Р о ш ф о р, Шарль д'Отье де (1887–1952) — французский киноактер, преимущественно эпохи немого кино. Он снялся в 34 фильмах в период с 1911 по 1932 г. Он также снял семь фильмов в период с 1930 по 1931 г.

Любич с женой отплыли из Бремерхафена в США 3 декабря 1922 г. В Голливуд они приехали тогда же, ближе к Рождеству.

Плантация первого президента США Джорджа Вашингтона, которая находится в 24 км к югу от Вашингтона на берегу реки Потомак.

У Мэйбл Норманд в 1923 г. открылся рецидивирующий туберкулез, который в 1926-м заставил ее отказаться от работы в кино. Она умерла в 1930 г.

С е н н е т, Мак (англ. Mack Sennett; 17 января 1880 — 5 ноября 1960) — американский кинорежиссер, продюсер. Среди американских режиссеров, имена которых прочно вошли в историю кино, Мак Сеннет занимает несколько обособленное место. Это объясняется главным образом тем, что он всегда работал только в одном жанре — эксцентрической комедии. — Прим. ред.

Л о м б а р д, Кэрол (1908–1942) — американская киноактриса, имевшая особый успех в 1930-е гг., когда снялась в ряде эксцентричных кинокомедий.

Название мифической центральноевропейской страны с монархической формой правления. Впервые ее описал Энтони Хоуп в 1894 г. в своем романе «Узник Зенды».

Д у з е, Элеонора (1858–1924) — итальянская актриса, обладательница прозвища «божественная», считается величайшей театральной актрисой своего времени и одной из величайших актрис всех времен. — Прим. ред.

Элеонора Дузе и поэт Габриэле Д‘Аннунцио (1863–1938) находились в близких отношениях в 1895–1904 гг., однако Дузе разорвала связь после того, как поэт, написав пьесу «Мертвый город», предложил во французской премьере сыграть главную роль не ей, а Саре Бернар.

Элеоноре Дузе в 1924 г. было 65 лет.

У испанского писателя Висенте Бласко Ибаньеса (1867–1928) не удалось обнаружить роман под таким названием. Дон Сезар де Базан — один из героев романтической драмы Виктора Гюго «Рюи Блаз» (1838), которую запретили после пятидесяти представлений и возобновили только в 1872 г. В том же году Жюль Массне создал комическую оперу «Дон Сезар де Базан», взяв за основу одноименную пьесу, которую еще в 1848-м по просьбе знаменитого актера Фредерика Леметра написали Адольф д'Эннери (1811–1899) и Филипп Дюмануар (1806–1865). Переработав сюжет «Рюи Блаза», они сделали главным героем дона Сезара де Базана. В титрах фильма «Испанская танцовщица» указаны Гюго, д'Эннери, Дюмануар, а также сценаристки Бьюла Дикс и Джун Мэтис. Но кто же был правообладателем оригинального текста? И какого именно? Между тем в программе Фестиваля немого кино в Сан-Франциско 2012 г. сказано: «…в основу фильма „Испанская танцовщица“ положен сюжет Висенте Бласко Ибаньеса…»

Р а м б о в а, Наташа (наст. имя Уинифред Шонесси) (1897–1966) — американский художник по костюмам, актриса немого кино, впоследствии египтолог, мистик.

Э к к е р, Джин (1893–1978) — американская актриса, в основном снимавшаяся в эпоху немого кино. Прославилась, в первую очередь, благодаря своей бурной личной жизни, в том числе недолгому замужеству за актером Рудольфом Валентино. Их брак, заключенный в 1919 г., просуществовал всего шесть часов, ибо вечером после свадьбы актриса заперлась в гостиничном номере и отказалась впустить новоиспеченного мужа. Развод был оформлен лишь спустя три года, когда Рудольф был уже знаменит.

Б р и н э н, Герберт (1880–1958) — американский режиссер, один из мастеров эпохи немого кино, его даже сравнивали с самим Гриффитом. Первый фильм вышел в 1913 г., последний — в 1940-м, но его лучшие картины пришлись на дозвуковую эру, особенно когда он работал в Paramount в 1923–1926 гг.: успех имели «Питер Пэн», «Поцелуй для Золушки» и «Красавчик Жэст».

Его стиль работы с актерами был авторитарным, что вообще характерно для режиссеров той эпохи, однако Бринэна даже на этом фоне называли «грубияном».

Д э в и с, Мэрион (1897–1961) — американская комедийная актриса, ставшая в 1917 г., в возрасте 19 лет, спутницей жизни газетного магната Уильяма Рэндольфа Хёрста (1863–1951). Он был на 34 года старше, создал для нее «золотую клетку», финансируя фильмы с ее участием, всячески рекламируя в своих газетах. Она платила ему верностью до самой его смерти. Их отношения в некоторой степени отражены в знаменитом фильме «Гражданин Кейн» (1941) Орсона Уэллса.

Аттракцион «Дом забав», появившись в Англии в начале ХХ в., представлял собой, собственно говоря, именно дом, внутри которого посетители сталкивались со всевозможными неожиданностями. К примеру, в парке развлечений Кони-Айленд в Нью-Йорке это был огромный павильон вроде самолетного ангара, где была гигантская горка, вращающаяся платформа диаметром в 15 м, освещенная сцена, там выходивших из кабинок после поездки на «русских горках» мужчин всячески третировал клоун, вооруженный электрическим жезлом, а женщины в юбках попадали под порывы вертикальных воздушных струй. Все это быстро стало привычным набором в парках развлечений, и даже существовали разборные «Дома веселья», на новое место их перевозили два грузовика!

Г л и н, Элинор (1864–1943) — британская писательница и сценаристка, автор любовных романов, считавшихся тогда настолько скандальными, что их подвергали цензуре. Первый большой успех пришел к ней в 1907 г. с романом «Три недели». С 1920 г. она работала сценаристкой в Голливуде. Многие ее книги были экранизированы и имели большой коммерческий успех. Глин продвигала свою «философию любви», которая воздавала должное аристократическим манерам, рекомендовала минимум физического контакта между любящими, чтобы усилить взаимную привлекательность, а еще — предлагала ролевые игры, строившие отношения по принципу доминирования и подчинения. Также она выступала за евгенический подход к расовой гибридизации.

На Западе, и особенно в Америке, понятие It («Это») широко известно, а в России, пожалуй, не слишко распространено. IT-girl («девушка с ЭТИМ») — так стали называть актрису Клару Боу, сыгравшую роль главной героини в немом фильме 1927 г. «ЭТО» (IT), а затем и любую молодую сексуально притягательную особу, на которую все почему-то обращают внимание. Если у тебя есть ЭТО, твоя жизнь успешна. Между тем вот что писала Элинор Глин: «ЭТО есть нечто такое, что притягивает всех, как магнит. Если у тебя есть ЭТО и ты женщина, ты — центр внимания всех мужчин, а если ты мужчина, то всех женщин. ЭТО вовсе не обязательно означает физическую притягательность, ЭТО порождает и ум человека!» Но широкая публика, разумеется, ошибочно решила, что ЭТО — сексуальная привлекательность и более ничего.

Г и л б е р т, Джон (1897–1936) — американский актер, один из самых популярных артистов эпохи немого кино, он даже считался соперником самого Рудольфа Валентино.

На самом деле Гилберт снимался в звуковых фильмах с 1929 по 1934 г., однако не смог преодолеть манеру исполнения, характерную для немого кино, а потому зрители воспринимали его страстные и трагические эпизоды как… комедию. Критики принимали его работы скорее положительно, но фильмы с его участием не были кассовыми. Гилберт стал много пить и умер в 1936 г. не слишком обычной смертью: сильно выпив, принял снотворное и во сне подавился собственным языком.

Пола Негри не совсем точна. В 1922 г. на Бродвее с успехом (было дано 134 спектакля) прошла пьеса Эдварда Шелдона «Царица» (The Czarina by Edward Sheldon). Это была адаптация пьесы «Императрица» (Cárnő) Мельхиора Лендьеля и Лайоша Биро, которая, написанная на венгерском языке, еще 8 мая 1912 г. была поставлена в театре города Дебрецен. Шелдон едва ли знал венгерский, а вот Лендьель в 1921-м жил полгода в Нью-Йорке, где его интересовал исключительно театр (так он сам написал в вышедшей в 1922 г. книге «Американский дневник»). Скорее всего, он и познакомил местных деятелей театра со своей пьесой. Шелдон, кого к тому времени уже два года как приковал к постели ревматоидный артрит, немало писал для театра. Сценарий фильма написал по мотивам пьесы Шелдона его постоянный сценарист Ханс Крэли, это был его второй фильм в США после «Розиты».

Стоит подчеркнуть, что фильм «Запретный рай» не о Екатерине II. В этой костюмированной комедии юмористически изображались события из жизни некоей «царицы Катерины», которая правит в одной из стран Восточной Европы, притом уже в 1920-е гг. Лишь в общую линию сюжета включены аллюзии на жизнь русской императрицы.

Л а Р о к, Род (1898–1969) — американский актер, в 1918 г. переехал в Нью-Йорк, где работал в театре. Там его заметил американский кинопродюсер Сэмюэл Голдвин и пригласил в Голливуд. За вклад в киноиндустрию Ла Рок удостоен звезды на голливудской «Аллее славы».

Ежемесячный журнал Town & Country («Город и провинция»), выходивший в Нью-Йорке с 1846 г., существует по сей день. Поначалу это был литературный журнал, однако после 1901 г. в нем все больше освещалась светская жизнь высшего общества США. Журнал публикует статьи и рекламу того, что интересует обеспеченные слои общества: стильный образ жизни, мода, искусство, путешествия, дизайн интерьеров, свадьбы, званые приемы, а также описания богатых загородных поместий и владений в городах. Начиная с 1925 г. журнал принадлежит корпорации Хёрста.

Г р и р, Хауэрд (1896–1974) — голливудский дизайнер одежды в эпоху так называемого золотого века американского кино. До 1927 г. работал на киностудии Paramount, позже открыл собственное дело.

С и н г х, Джагатджит (1872–1949) — махараджа Капуртхалы, правил индийским княжеством Капуртхала с 1877 г. Начиная с 1911-го много путешествовал по свету. Большой франкофил, он приказал построить свой главный дворец по образцу Версальского. Был представителем Индии в Лиге Наций в 1925–1929 гг.

Б е й с, Нора (1880–1928) — американская актриса и певица, звезда водевиля, исполнительница многих популярных песен. Была замужем пять раз, и как раз в 1925 г. вышла замуж в шестой раз, притом на корабле по пути в Европу. В газетах писали, что ее совет женам был таков: «Как только он вам наскучит, сразу же разводитесь».

В январе 1915 г. во Франции была создана католическая ассоциация «Семья солдата». Тех женщин, которые брали шефство над каким-нибудь фронтовиком, у кого по разным причинам не было родных и близких, называли «военная крестная». Эти женщины и девушки писали письма солдатам, посылали им подарки. Сегодня это понятие продолжает существовать (как и «военный крестный» у мужчин): так называют тех добровольцев, кто ухаживает за могилами павших.

Б о л л, Мэйбл (1893–1949) — светская дама, имела грандиозную коллекцию бриллиантов и регулярно демонстрировала их на себе в обществе. В 1922 г. после развода вышла замуж за кофейного короля из Колумбии, который подарил ей бриллиантов на один миллион долларов, а также и другие драгоценности.

Видимо, имеется в виду шикарное место на берегу моря, неподалеку от Дворца кинофестивалей в Каннах. И пляж там тоже называется Пляж Круазет.

Сценарий фильма «Отель „Империал“» написал Джулс Фертмэн (1888–1966), сценарист многих успешных голливудских фильмов. За основу была взята одноименная пьеса Лайоша Биро, написанная в 1917 г.

П о м м е р, Эрих (1889–1966) — немецкий и американский кинопродюсер. Заведующий производством Universum Film AG (1924–1926). Отвечал за съемки многих известных картин. Позднее работал в изгнании в США и вернулся в Германию после войны.

С т и л л е р, Мориц (1883–1928) — шведский актер, сценарист и режиссер немого кино.

Хотя действие фильма «Запретный рай» происходит в ХХ в., костюмы его героев были преднамеренно сделаны соответствующими XVIII в. Именно Екатерина II ввела такой вид женской одежды, как мундирное платье. Начиная с ее правления и до 1917 г. женщины императорской семьи несли шефство над воинскими подразделениями. В дни полковых праздников они носили платья, напоминавшие военную форму — в цвет формы подшефного полка. Эти одеяния шили по образцу костюмов для верховой езды.

Фильм 1922 г. по роману Бласко Ибаньеса, который окончательно прославил Валентино, превратив его в икону «латинского любовника» в американском кинематографе. Картина имела огромные сборы в прокате и удостоилась самых высоких похвал зрителей и критиков. Например, Мэри Пикфорд сказала, что это единственный фильм, который она смогла посмотреть во второй раз и получить не меньшее удовольствие, чем в первый…

Это танго было впервые исполнено в 1916 г., однако грандиозную популярность приобрело после того, как 1924-м его стал исполнять аргентинский певец Карлос Гардель, который в начале 1920-х гг. уже был международной звездой.

Б а н к и, Вильма (1901–1991) — венгерская актриса, в 1925 г. получила контракт от Mertro Goldwyn Mayer. Благодаря исключительной красоте, снималась с такими звездами, как Рудольф Валентино и Рональд Колман. Стала одной из самых высокооплачиваемых киноактрис Голливуда, однако с приходом звукового кино ее карьера быстро завершилась. В 1927 г. вышла замуж за Рода Ла Рока и оставалась с ним в браке до его смерти в 1969 г.

А р л е н, Майкл (наст. имя Тигран Гуюмджян) (1895–1956) — английский писатель болгарского происхождения. Его прославил роман «Зеленая шляпа» (1924), по которому он написал одноименную пьесу (в 1925 г. она с успехом шла и в Лондоне, и на Бродвее в Нью-Йорке), а затем в 1928-м по этой пьесе был снят фильм «Женщина дела» с Гретой Гарбо и Джоном Гилбертом.

Гостиница высшей категории в центре Лос-Анджелеса, открыта в 1923 г.

«Моей драгоценной любимой — от навеки твоего волка» (франц.).

Д о у с о н, Эрнест (1867–1900) — английский поэт и романист. Стихотворение 1896 г., отрывок из которого приводит Пола Негри, называется Vitae Summa Brevis («Жизнь коротка»). Это часть изречения Горация: Vitae Summa Brevis Spem Nos Vetat Incohare Longam («Непродолжительность жизни не позволяет нам далеко простирать надежду»).

Мой ягненочек! Мне ужасно грустно сегодня вечером, ведь тебя нет рядом, чтобы твои сладкие губы, жаркие, алые, трогали меня поцелуями, которые ты даришь мне в знак любви и желания и на которые только ты одна способна. Я с тобою душой, если уж не телом, и когда ты будешь ложиться спать сегодня, вспомни о твоем волке, любящем тебя так, как никого в своей жизни не любил. Я целую твою фотографию перед тем, как, уснув, увидеть тебя во сне. Люби меня всегда и будь верна твоему Возлюбленному.

Китаец (польск.).

Б и р и-старший, Ноа (1882–1946) — американский актер театра и кино, обычно выступавший в амплуа злодея. Обладая замечательным басом, он легко перешел из немого в звуковое кино.

Х а р т, Уильям С. (1864–1946) — американский киноактер, сценарист. Знаменитый Бастер Китон так охарактеризовал его в своих воспоминаниях: «Одно время Харт уступал по популярности только трем актерам: Чаплину, Фербенксу и Мэри Пикфорд». Он купил ранчо в Ньюхолле, у реки Санта-Клара, в 1921 г., но дом «на старость» построил там только в 1927-м.

М ю р р е й, Мэй (1885–1965) — актриса театра и кино, танцовщица из шоу Ziegfeld Follies в Нью-Йорке.

Горячие, страстные поцелуи твоим обожающим губам, я так хочу, чтобы они сейчас были рядом. Я храню тебя в своем сердце со всей любовью, на какую способно мое существо и которая принадлежит тебе одной, до самой смерти. Твой любимый. Возлюбленный.

У л ь м а н, Джордж С. (1893–1975) — верный друг Валентино, его персональный менеджер, консультант по творческим и финансовым вопросам. Издал биографию Валентино вскоре после его смерти в августе 1926 г., а в декабре провел аукцион по распродаже его собственности с целью покрытия имевшихся долгов.

М а с с е с, Федерико Бельтран (1885–1949) — испанский живописец, мастер портрета. В 1916–1946 гг. жил в Париже, где получил мировое признание как портретист. В 1924–1925 гг. прошли успешные выставки его работ в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, после которых он получил множество заказов, в том числе из Голливуда. Он подружился с Марион Дэвис и Уильямом Хёрстом, а через них с ведущими кинозвездами, в том числе с Полой Негри и Рудольфом Валентино. Он написал портрет Полы и их двойной портрет.

Ш е н к, Джозеф Майкл (наст. имя Иосиф Михайлович Шейнкер) (1878–1961) — американский кинопродюсер, пионер киноиндустрии, сыгравший ключевую роль в ее развитии в Соединенных Штатах.

Т о л м а д ж, Норма (1894–1957) — кинозвезда немого кино.

Т о л м а д ж, Констанс (1898–1973) — сестра Нормы Толмадж, также кинозвезда немого кино.

Э й р с, Агнес (1898–1940) — американская киноактриса, имевшая в годы немого кино непродолжительную, но успешную карьеру. Джесси Лэски привел ее в картины Сесила ДеМилля, но статус звезды она обрела, сыграв главную роль леди Дианы Мейо в фильме «Шейх» (1921), в котором прославился Валентино. В 1923–1927 гг. была женой мексиканского коммерческого атташе Мануэля Ричи (1900–1955).

Э й т о н, Чарльз (1871–1941) — с 1919 г. директор студии Famous Players-Lasky Corporation в Голливуде, а в 1925-м был назначен руководителем зарубежных кинопостановок этой студии. Кэтлин Уильямс (1879–1960) — звезда начала эры немого кино, славившаяся своей красотой. Эйтон был ее третьим мужем (она — его третьей женой), и их брак продолжался с 1916 по 1931 г.

Рудольф Валентино умер 23 августа 1926 г.

Прощай, Руди, мой любимый (франц.).

Один из первых журналов для любителей кино, который стал выходить в Чикаго в 1911 г. и продолжал публиковаться до 1980 г. Джеймс Квёрк был одним из его основателей, а в 1915–1934 гг. его редактором. В 1918-м тираж журнала достиг 200 тысяч экземпляров.

Церемония прощания в Нью-Йорке была 30 августа, и Пола по приезде туда упала в обморок, а злые языки назвали это «ее лучшей ролью». Похороны прошли 14 сентября в Голливуде.

Б р у к, Клайв (1887–1974) — английский киноактер, который в начале 1920-х гг. считался ведущим в Англии, затем в 1924–1935 гг. стал одним из главных звезд кинокомпании Paramount.

Х а у, Херберт (1893–1959) — один из самых популярных голливудских журналистов в 1920–1930-х гг., писавших статьи для журнала «Фотоплей».

Здесь, очевидно, неточность: триумфальная премьера «Чуда» в Нью-Йорке была 15 января 1924 г., а премьера фильма «Отель „Империал“» состоялась 1 января 1927-го. Труппа Рейнхардта выступала в Нью-Йорке с 11 ноября 1927 г. по 4 февраля 1928-го, но их программа не включала постановку «Чуда».

Максу Рейнхардту в 1927 г. исполнилось 54 года.

Г е с т, Моррис (наст. имя Мойше Гершович) (1875–1942) — американский театральный продюсер, родом из Литвы. Сделал себе имя как продюсер в 1920-е гг., устроив гастроли в США для Московского Художественного театра К. С. Станиславского и кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева, а также для Элеоноры Дузе. Он же продюсировал постановку «Чуда» Рейнхардта в Нью-Йорке.

Ничего! Какая чушь! (итал.).

Фильм «Колючая проволока» вышел в прокат 10 сентября 1927 г., режиссер — Мориц Стиллер.

Пятизвездный отель на авеню Монтень, в фешенебельном районе Парижа, неподалеку от Елисейских Полей и дворца Гран-Пале. Был построен в 1913 г., среди его знаменитых постояльцев были такие, как Марлен Дитрих, Гэри Купер, Жозефина Бейкер, Рудольф Валентино, Морис Шевалье, Грейс Келли, Жаклин Кеннеди и даже (в первые годы существования отеля) Мата Хари.

Возраст присутствовавших там: Алекс Мдивани — 19 лет, Серж — 24 года, Давид — 25 лет, Нина — 27, Руся — 22 года. Отцу, Захарию Мдивани, в 1927 г. было 60 лет. Самой Поле Негри — 27 (а в реальности 30).

М д и в а н и, Захарий Асланович (1867–1933) — генерал-майор, кавалер нескольких орденов, был в свите Николая II. После революции вся семья эмигрировала. В Париже он был главой эмигрантского Союза лейб-эриванцев — старейшего полка русской армии (с XVII в.), которым командовал с 1912 по апрель 1915 г.

С 1921 по 1936 г. Грузия именовалась так: Социалистическая Советская Республика Грузия. Но с 1922 по 1936 г. Грузия входила в Закавказскую Социалистическую Федеративную Советскую Республику, которая 30 декабря 1922 г. была одной из четырех основательниц СССР: РСФР, Украинская, Белорусская ССР и ЗСФСР.

Г у л д, Анна (1875–1961) — светская дама, была дочерью американского железнодорожного магната и финансиста, а титул обрела, выйдя замуж за французского герцога Эли де Талейран-Перигора.

Р а д з и в и л л, Доминик (1911–1976) — польский нязь из богатейшей семьи шляхтичей, офицер польской армии. В 1938 г. женился на Евгении, принцессе Греческой и Датской.

Л е а р, Элизабет Уортон (1868–1944) — американская светская дама, автор двух романов, ставших популярными благодаря описанию жизни в США в конце XIX — начале XX в.

В романе «Король Леар и Золотой век» (1935) Элизабет Леар изобразила реальную ситуацию в своей жизни, когда после заключения брака в 1901 г. ее муж объявил, что она ему противна, что он не желает и прикасаться к ней, но на людях она обязана быть с ним любезной, а он иногда будет называть ее «дорогая». Этот брак, который Элизабет назвала «трагическим фарсом», просуществовал, однако, целых 28 лет, закончившись смертью мужа в начале 1929 г.

С е р т, Хосе Мария (1874–1945) — французский художник-монументалист, родом из Каталонии.

С е р т, Мися (Мария), в девичестве Годебская (1872–1950) — польская пианистка, которая, будучи в 1905–1909 гг. замужем за магнатом, основателем газеты Le Matin, открыла литературный и музыкальный салон, прославившийся на весь Париж.

Сожительство втроем (франц.).

На самом деле фильм называется «Возлюбленные одной актрисы», его героиня — девушка из крестьянской семьи по имени Рашель, которая смогла стать ведущей актрисой Comédie-Française. Но это не рассказ о жизни актрисы Рашель, а вольное использование некоторых фактов ее биографии.

Л у к а с, Пол (наст. имя Пал Лукач) (1895–1971) — венгерский актер, после успешной европейской карьеры, кино и театре (в частности у Макса Рейнхардта) с 1927 г. работал в Голливуде, но признание пришло уже в 1940-е гг., в таких фильмах, как «Касабланка», «По ком звонит колокол» и «Дозор на Рейне».

Фильм назывался «Женщина из Москвы», его сценарий был создан по пьесе «Федора» Викторьена Сарду (1831–1908), французского драматурга XIX в.

Свадьба состоялась 15 мая 1931 г., а расторгнут этот брак был 1 декабря 1932 г.

Р а в е л ь, Гастон (1878–1958) — французский кинорежиссер, работавший на киностудии Gaumont. Снял около 60 фильмов, в основном немых. С 1924 по 1934 г. работал с кинорежиссером Тони Лекейном (тот был либо сопостановщиком, либо ассистентом режиссера).

Фильм «Ожерелье королевы» был выпущен в 1929 г., и главную роль Жанны де ла Мотт-Валуа сыграла Марсель Шанталь.

Б р а м м е л л, Джордж Брайан (1778–1840) — английский денди, законодатель мод, среди прочего ввел в моду современный черный костюм с галстуком. Дружил с будущим королем Георгом IV. Был известен среди друзей как Бо Браммелл (Красавчик Браммелл).

В 1768–1772 гг. братья Роберт и Джеймс Адам, владельцы проектной фирмы «Адельфи» (по-гречески: «братья»), желая подчеркнуть идеи классической эстетики, спроектировали и выстроили в Лондоне целый район — 24 дома и несколько улиц, который назвали «Адельфи».

Бернарду Шоу в 1927 г. было 75 лет, а прожил он до 1950 года — до 98 лет!

Р а й т, Алмрот (1861–1947) — английский бактериолог и иммунолог, близкий друг Шоу, оказавший большое влияние на его взгляды. Был активным сторонником профилактической медицины, а также признал, что применение антибиотиков способствует возникновению устойчивых к ним штаммов бактерий.

Д ж о р д ж, Генри (1839–1897) — американский политэконом, публицист и политик.

С и н к л е р, Эптон Билл (1878–1968) — американский писатель, выпустивший более 90 книг в различных жанрах, один из столпов разоблачительной журналистики и социалистический деятель.

Т а н н и, Джеймс Джозеф (1897–1978) — американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.

Ф р о м э н, Чарльз (1856–1915) — театральный менеджер и продюсер, один из трех братьев Фромэн, которые прославились как организаторы развлекательных мероприятий во всеамериканском масштабе. В 1896 г. Чарльз создал «Театральный синдикат», который на протяжении двадцати лет контролировал почти все аспекты театральных контрактов. Он также сотрудничал с британскими продюсерами, создав множество «гвоздей сезона» в Лондоне. Всего он спродюсировал более 700 шоу.

У о л л е с, Генри (1888–1965) — политический деятель США, в 1933–1940 гг. министр сельского хозяйства, в 1941–1945 гг. — вице-президент США в правительстве Ф. Рузвельта. Сторонник рузвельтовского курса во внутренней и внешней политике. Выступал с леволиберальных позиций.

В английском и немецком прокате фильм вышел под названием «Путь потерянных душ» (The Way of Lost Souls и Die Strasse der verlorenen Seelen), в США — «Обитель падших» (Seat of the Fallen), а во Франции — «Затравленная» (Traquée). В Англии в том же 1929 г. выпустили отчасти озвученную версию фильма под альтернативным названием «Та, кем он пренебрег» (The Woman He Scorned).

Ц и н н е р, Поль (1890–1972) — кинорежиссер родом из Австро-Венгрии, после 1933 г. работал в английском кино. В Германии его имя произносят как Пауль Циннéр. Однако в англоязычном кинематографе его называют Пол Чиннер.

Б р а у н, Валентин, шестой граф Кенмэр (1891–1943), известный как виконт Кастльросский — англо-ирландский аристократ, в 1920-е гг. был известным журналистом, вел колонку «Дневник лондонца» в газете Sunday Express, приятельствовал с ее владельцем, лордом Бивербруком.

Б ё р к, Мод Элис (1872–1948) — уроженка Сан-Франциско, вышла замуж за сэра Бича Кьюнарда, одного из владельцев трансатлантической пароходной компании «Кьюнард Лайнс». Не разделяя страсти мужа к охоте и игре в конное поло, леди Кьюнард проводила время в Лондоне, устраивая знаменитые приемы, на которых блистали художники и музыканты. Еще в 1911 г., когда они с мужем расстались, она изменила свое имя на Эмеральд, то есть «изумруд». В 1929-м ей было 57 лет.

К и д с т о н, Глен (1899–1931) — британский автогонщик, пилот, миллионер. Во время Первой мировой войны служил в ВМС, пережил две торпедные атаки, когда судна затонули. После войны испытывал подводные лодки, а также был одним из пионеров морской авиации. В середине 1920-х гг. входил в знаменитую четверку главных автогонщиков в команде фирмы Bentley. На гонках в Ле-Мане в 1929 г. занял второе место, в 1930 г. — первое. Также участвовал в автогонках в Монте-Карло и в мотогонках в Шелсли-Уолш (Англия) и в Гонконге. В числе первых стал ездить на сафари в удаленные районы Кении. Многократно получал травмы в результате аварий, но чудом выживал. В 1931 г. установил рекорд перелета из Англии в Кейптаун, но на обратном пути погиб, попав в пыльную бурю над Драконовыми горами (Южная Африка).

Б р а у н и н г, Роберт (1812–1889) — английский поэт и драматург. Входил в литературный кружок Диккенса и Вордсворта, дружил с Теннисоном.

Это стихотворение опубликовано в 1845 г. Перевод С. Я. Маршака.

По традиции с XII в. король Англии является владельцем лебедей во всей Англии, во всяком случае живущих вокруг Виндзора. Соответственно, существует специальная должность — Хранитель королевских лебедей, который подотчетен напрямую монарху.

Магазин в Лондоне с почти трехсотлетней историей, ставший королевским поставщиком готовой к употреблению пищи. Огромным успехом пользуются традиционные плетеные корзины с крышкой для пикников с наборами еды: вино, мясная и сырная нарезка, конфеты, фрукты.

Так называлась улочка, шедшая до 1943 г. вдоль стены тюрьмы Презантин. Здесь раньше стоял основанный в XVII в. монастырь ордена Введения во Храм Девы Марии. Его монахини, собирая в районе порта подкидышей и беспризорников, помещали их в свой монастырь для призрения, обучения грамоте и катехизису. Во время Французской революции монастырь упразднили, а в 1820 г. его превратили в женскую тюрьму. Она существовала до 1943 г., но когда Марсель оккупировали немецкие войска, они, в рамках борьбы с французским Сопротивлением, выселили из этого старого района 30 тысяч жителей и взорвали 1500 домов. Сегодня этой улицы нет.

В Германии и Великобритании фильм вышел в прокат в 1929 г., в большинстве остальных стран Европы, в Аргентине и США — в 1930-м, а во Франции — лишь в 1931 г.

24 октября 1929 г. произошел так называемый черный четверг — биржевой крах на Уолл-стрит.

Так фильм назывался в прокате в Англии и Германии.

С т о л л, Освальд (1866–1942) — британский театральный менеджер австралийского происхождения, соучредитель театральной труппы Stoll Moss Group. Он также владел Cricklewood Studios и кинокомпанией Stoll Pictures, которая была одной из ведущих британских студий эпохи немого кино. В 1912 г. он основал Royal Variety Performance (первоначально Royal Command Performance) — ежегодное благотворительное шоу, которое поддерживало Благотворительный фонд эстрадных артистов.

С 1905 г. Столл владел большой сетью «колизеев», или залов мюзик-холла, во всех больших городах Великобритании. Построил лондонский «Колизей» с залом на три тысячи зрителей, в котором в 1930-е гг. ставили водевили и музыкальные комедии, а также показывали кинофильмы. С 1974 г. здесь выступает Английская национальная опера.

Комплекс, состоящий из трехэтажного особняка (построен в 1770-е гг.), двух служебных флигелей, а также двух длинных параллельных строений позади особняка, был еще в 1802 г. разделен на отдельные квартиры и сразу же стал престижным местом проживания холостяков из высшего общества. Вот имена лишь некоторых жильцов: поэт лорд Байрон, дирижер сэр Томас Бичем, философ Исайя Берлин, писатели Эдвард Булвер-Литтон, Олдос Хаксли, Дж. Б. Пристли, историки сэр Кеннет Кларк, Томас Маколей, архитектор Норман Фостер, драматург Теренс Рэттиган, изобретатель фотографии Уильям Тальбот, искусствовед Джон Ричардсон и многие другие.

Здание на улице Пикадилли, памятник архитектуры. Построено в XVIII в. под эгидой владельца, графа Бёрлингтона, увлекавшегося идеями итальян — ского архитектора XVI в. Антонио Палладио. В XIX в. здание купило правительство, и в нем разместилась Академия художеств и научные общества.

Кинокомпания была основана в октябре 1928 г. Интересно, что одним из ее создателей был отец Джона Кеннеди, возглавил ее Дэвид Сарнофф, имевший патент на звуковое кино, поэтому студия сразу стала производить звуковые кинофильмы. В 1929 г. это был мюзикл «Рио Рита», в 1933-м фирму прославил «Кинг Конг». Позже, в 1941 г., Орсон Уэллс снял там выдающийся фильм «Гражданин Кейн»; на ней же создано несколько лучших картин Альфреда Хичкока, фильмы о Тарзане, мюзиклы с великими танцорами Фредом Астером и Джинджер Роджерс.

Глен Кидстон установил рекорд перелета, долетев из Англии в Кейптаун за шесть с половиной дней на самолете-моноплане Vega компании Lockheed. Погиб он на обратном пути, когда пилотировал другой самолет — Puss Moth компании Havilland, который развалился в воздухе, когда попал в пыльную бурю при полете над Драконовыми горами в Южной Африке. Впоследствии, после восьми подобных катастроф, было установлено, что конструкция крыла самолета не была способна переносить перегрузки подобного рода.

М о л ь н а р, Ференц (1878–1952) — венгерский писатель и драматург. Получив юридическое образование, занимался журналистикой. В 1940 г. эмигрировал в США.

Л а н т, Альфред (1892–1977) и Ф о н т э н н, Линн (1887–1983) — признанные звезды американского театра и кино, муж и жена.

Д р а г а, Обренович (1861–1903) — королева-консорт Сербии, жена короля Александра I. Александр I вступил на трон и начал управлять страной, но многие аспекты его непоследовательной политики вызывали протест у народа, как и то, что Драга пристроила к власти своих братьев. В ночь на 29 мая (11 июня по новому стилю) 1903 г., когда недовольство сербов достигло предела и заговор созрел, королевская чета была зверски убита.

Ш т а й н, Пауль Людвиг (1892–1951), в США был известен как Пол Л. Стейн — австрийский актер и кинорежиссер. В 1918–1926 гг. работал в Германии, в 1926–1932 гг. — в Голливуде, однако гораздо большего успеха принесли ему фильмы, снятые в Англии после 1933 г. Всего снял 67 кинокартин.

Пьеса Мордонта Шэрпа (1887–1939) была поставлена в Лондоне в январе 1933 г. На Бродвее также прошла с большим успехом: было 166 представлений с 20 октября 1933 по март 1934 г.

Здесь неточность: премьера фильма «Когда командует женщина» была 12 февраля 1932 г. Его съемки проходили в 1931-м, а Лоренс Оливье лишь в конце 1933 г. (ему 26 лет) был занят в бродвейской постановке, которую упоминает Пола Негри. Возможно, у него и была желтуха в 1931 году.

Р э т б о у н, Бэзил (1892–1967) — английский актер, с 1930-х гг. работал в Голливуде, но у него почти всегда было амплуа злодея-аристократа. В 1940-е он имел большой успех в роли Шерлока Холмса. Правда, по его собственному мнению, лучшая его роль — Ромео в театральной постановке шекспировской драмы.

Я н г, Роланд (1887–1953) — один из наиболее популярных второплановых актеров «золотого века Голливуда», номинант на премию «Оскар». Ветеран Первой мировой войны.

Это случилось 16 декабря 1931 г.

Пола Негри ошиблась: на тот момент Эйнштейн еще не был беженцем. В январе 1931 г. Эйнштейн с женой жили на курорте Палм-Спрингс. Позже он снова жил там зимой 1932-го в доме The Willows («Ивы») известного нью-йоркского адвоката Сэмюэля Унтермайера. Эйнштейн вернулся в Европу, в Бельгию, в марте 1933 г., но в Германию не поехал (Гитлер уже стал канцлером 30 января, поджог рейхстага был 27 февраля, на следующий день указом президента Гинденбурга были отменены гражданские права, а на выборах 6 марта НСДАП получила большинство голосов, и 24 марта был принят Закон о чрезвычайных полномочиях). В июле 1933 г. Эйнштейн уехал из Бельгии в Англию, но в октябре вернулся в США уже на правах эмигранта, получив место в Институте перспективных исследований в Принстоне.

Премьера состоялась в январе 1932 г. в кинотеатре Mayfair в Нью-Йорке.

У о к е р, Джеймс (1881–1946) — мэр Нью-Йорка с 1926 по 1932 г., по прозвищу Красавчик Уокер. Его обвинили в коррупции, что он брал взятки от бизнесменов, заинтересованных в получении контрактов от городских властей. Доказать это не удалось, но 1 сентября 1932 г. он ушел со своего поста и уехал на несколько лет в Европу. Позже был президентом компании звукозаписи Majestic Records.

Сорт розы чистого темно-розового оттенка, выведенный Анри Ледешо во Франции и названный «Мадам Фердинан Жамен». В том же 1875 г. эти розы, представленные в США под новым названием, быстро стали самым продаваемым сортом в стране. Поскольку в рознице они с самого начала стоили дорого (в 1888 г. — 2 доллара за штуку!), их называли «розы на миллион долларов».

Б р а у н, Игнасио Хёрб (1896–1964) — американский композитор, автор множества популярных песен, музыки к кинофильмам и бродвейским постановкам в 1920–1950-е гг. Его композиция «Когда улыбается Будда» стала суперхитом еще в 1921 г. Начиная с 1928-го он постоянно работал в кинокомпании Metro Goldwyn Mayer. Например, он автор сверхпопулярной музыки, которая звучит в знаменитом фильме «Поющие под дождем» (1952) с Джином Келли.

Б э р н с, Джордж (1896–1996) и А л л е н, Грейси (1895–1964) — американский комедийный дуэт, супруги, выступали со скетчами в водевилях, а также вели юмористическое шоу на радио. С 1950 г. имели огромный успех на телевидении. В 80 лет Джордж Бэрнс получил премию «Оскар» за лучшую роль второго плана.

Б ё р л, Милтон (1908–2002) — американский актер-комик, звезда телевидения 1950-х гг.

Д ж е с с е л, Джорджи (1898–1981) — американский актер, певец, автор песен, продюсер. Пользовался невероятной популярностью, выступая в водевилях, играл в кино, театре, вел юмористические программы на радио. Его называли «церемониймейстер Соединенных Штатов Америки», так как он нередко выступал в качестве ведущего на крупных политических мероприятиях. В своей автобиографии утверждал, что у него был роман с Полой Негри.

Л о н г, Хьюи Пирс-младший (1893–1935) — американский политический деятель, радикальный демократ, сенатор от штата Луизиана.

М а к к о р м и к, Гарольд (1872–1941) — глава компании по производству сельскохозяйственных машин International Harvester. В 1931 г. он как раз развелся со своей второй женой — оперной певицей Ганной Вальской, полькой по национальности, родом из Бреста.

Известно, что Гарольд Маккормик в 1913 г. пригласил Юнга, который тогда был в США, излечить его первую жену Эдит, младшую дочь Джона Д. Рокфеллера, владельца нефтяной компании Standart Oil. Гарольд обещал за это неслыханный гонорар, однако Юнг уехал в Швейцарию, а Эдит поехала за ним следом. Там Юнг успешно вылечил ее, и она сама активно занялась психоанализом, заимела свою практику, и вернулась в США лишь в 1921 г. Причем Эдит уже в 1923-м называла себя реинкарнацией жены фараона Тутанхамона…

Маккормику в 1932 г. было 60 лет, Поле Негри — 32.

Серебряные изделия эпохи четырех английских королей Георгов (1714–1830) славятся своим изысканным дизайном и разнообразием стилей.

Хёрст приказал, чтобы кетчуп и горчицу подавали к любому блюду, как напоминание о том периоде жизни семьи, когда этот замок не был построен, а жили все на ранчо.

На самом деле это было подразделение Universal Pictures, которое Карл Леммле-старший основал в Берлине в 1926 г.

Ф о р с т, Вилли (наст. имя Вильгельм Фрос) (1903–1980) — австрийский актер театра и кино, кинорежиссер, в 1930–1940-х гг. работал в Германии и Австрии. Его любимые режиссеры — Эрнст Любич и Рене Клер. «Мазурка» — его третий фильм в качестве режиссера.

Ш т и б е л ь, Виктор (1907–1976) — английский кутюрье, законодатель мод, в 1932 г. открыл свою фирму, а в 1940-е стал одним из десяти лучших британских дизайнеров одежды. Его постоянными клиентками были Вивьен Ли и Кэтрин Хепбёрн. По заказу Министерства обороны создал комплекты одежды для женской вспомогательной службы ВМС и ВВС. Был одним из модельеров, которые в 1952 г., по поводу восшествия на престол королевы Елизаветы II, разработали утонченный англосаксонский вариант стиля нью-лук.

Пинта (американская) равна 473 мл. Полпинты — 237 мл, то есть несколько меньше российской «четвертинки».

Старинная шотландская песня, текст которой представляет собой стихотворение, написанное в 1788 г. Робертом Бернсом. Обычно исполняется в торжественные моменты, особенно с празднованием Нового года. На шотландском языке название означает «Давным-давно», но правильнее было бы перевести «Ради прошлых времен».

«Римский салют» — это приветственный жест итальянских фашистов, когда рука поднимается вверх от сердца. Немецкие же нацисты называли движение руки вверх из любого положения «германским приветствием» (deutsche gros). Идеологи нацизма утверждали, будто это жест древних германцев, которые приветствовали вождя, поднимая копье в руке.

П р е с с б у р г е р, Арнольд (1885–1951) — немецкий продюсер, родом из Прессбурга (ныне Братислава), активно работал в киноиндустрии Европы, снял 71 фильм. В отличие от Г. Рабиновича, ему удалось в 1941 г. уехать в Голливуд, однако там он сделал только четыре фильма.

Р а б и н о в и ч, Грегор (1889–1953) — немецкий продюсер, родом из Киева, в 1920 г. уехал в Берлин, а в 1924-м выступил в качестве продюсера нескольких фильмов во Франции. С 1928 г. он работал в УФА, но из-за давления нацистов в 1932-м создал вместе с А. Прессбургером свою продюсерскую компанию. В 1935 г. ее «аризировали», так что Рабинович уехал в Париж, где создал два лучших фильма своей продюсерской карьеры: «Набережную туманов» Марселя Карне (1938) и «Без завтра» Макса Офюльса (1939).

У Геббельса от рождения была сильная хромота, так что его не призвали в армию в годы Первой мировой войны.

Ф р э н с и с, Кэй (1905–1968) — американская театральная и киноактриса. После недолгой карьеры на Бродвее в конце 1920-х гг. открыла для себя карьеру в кино, добившись наибольшего успеха в период с 1930 по 1936 г., будучи при этом звездой № 1 на студии Warner Bros., а также самой высокооплачиваемой актрисой США.

Промышленно развитая область Саар по результатам плебисцита вновь вошла в состав Германии. Гитлер объявил о принятии «Закона о создании вооруженных сил» и о начале перевооружения Германии вопреки Версальскому договору 1919 г. Приняты Нюрнбергские расовые законы, направленные на подавление и преследование «неарийцев» (в первую очередь евреев).

Здесь неточность: Пилсудский умер весной, 15 мая 1935 г.

Д и с с л ь, Густав (1899–1948) — австрийский актер театра и кино, снялся в 64 фильмах. В 1929 г. исполнил роль Каренина в советско-германском фильме «Живой труп» (по пьесе Льва Толстого). Хотя до 1933 г. он снимался на пролетарской и антифашистской киностудии «Прометей Фильм», в годы нацизма его карьера продолжилась.

В е г е н е р, Пауль (1874–1948) — немецкий актер театра и кино, кинорежиссер, один из основоположников киноэкспрессионизма. Стал широко известен ролями в фильмах «Пражский студент» (1913) и «Голем» (1915). Играл роль старого шейха в фильме Любича «Сумурун» (1920). В годы нацизма снимался в некоторых пропагандистских фильмах, однако после войны советская администрация разрешила ему работать в кино и театре.

Б а к, Пёрл С. (1892–1973) — американская писательница, прожившая в Китае первую половину своей жизни — до 1935 г. Ее роман «Земля» получил Пулитцеровскую премию в 1932-м, а в 1938 г. она стала лауреатом Нобелевской премии за свое литературное творчество.

Дворец принца Альбрехта Прусского, построенный в 1739 г., оставался в собственности Гогенцоллернов до прихода нацистов к власти. С 1934 г. там находилась Служба безопасности рейхсфюрера СС, где был кабинет шефа гестапо Рейнхарда Гейдриха.

П о р т е н, Фрида Ульрика «Хенни» (1890–1960) — немецкая киноактриса, снявшаяся в 170 фильмах с 1906 по 1955 г. и ставшая первой немецкой кинозвездой. Кстати, юную Полу Негри называли «русской Хенни Портен». Когда нацисты потребовали от Хенни развестись с мужем-евреем, она отказалась и в результате практически лишилась работы в кино. Вместо прежних двенадцати фильмов в год за время господства нацистов она сыграла только в десяти, и то лишь благодаря заступничеству младшего брата рейхсмаршала Генриха Геринга, Альберта. Как известно, он помогал тем, кого преследовали фашисты. Между прочим, отказ Хенни развестись с мужем спас им жизнь: когда во время авиационного налета их дом разбомбили, они в это время ходили по улицам, так как «100-процентным евреям» запрещалось входить в бомбоубежище.

С о н д е р с о н, Луиза Астор Ван Ален (1910–1997) — богатая наследница семейств, принадлежащих к американской буржуазной аристократии: ее мать из семейства железнодорожных магнатов Вандербилтов, а отец — из семейства Асторов, некогда державших всю торговлю мехами вокруг Великих озер, а затем занявшихся отельным бизнесом — сетью отелей Waldorf Astoria. Выросла в Ньюпорте, штат Род-Айленд, в родовом гнезде. Была замужем за Алексом и Сержем Мдивани, затем вышла за Александра Сондерсона, британского офицера.

Л а м п р е х т, Герхард (1897–1974) — немецкий кинорежиссер, изучал техники монтажа, разработанные Сергеем Эйзенштейном. Создал успешные экранизации литературных произведений, снял фильмы из жизни бедных слоев общества. В годы нацизма его самый большой успех — фильм «Мадам Бовари». После войны работал на киностудии ДЕФА (ГДР). В 1962 г. создал Немецкую синематеку и затем руководил ею.

М а р и а н, Фердинанд (1902–1946) — австрийский актер, работавший в Германии в 1930–1940-е гг. Крупный успех принес ему фильм «Мадам Бовари» (1937). Его амплуа элегантного негодяя и любимца женщин испортил антисемитский фильм Файта Харлана «Еврей Зюсс» (1940), в котором Мариан сыграл — притом весьма талантливо — главную роль еврея, наделенного исключительным отрицательным обаянием, демонизмом и особенной похотью. Хотя после этого он снимался только в развлекательных фильмах, все равно получил после войны запрет на профессию. Погиб в автокатастрофе.

Договор был заключен 26 января 1934 г.

К и р х г о ф, Фриц (1901–1953) — немецкий режиссер театра и кино, в период Третьего рейха работал по разовым договорам с УФА. Жестокая мелодрама «Ночное танго» (1937) — его первый художественный фильм (до этого снимал документальные ленты). После него снял два откровенно пропагандистских фильма.

М а л а с о м м а, Нунцио (1894–1974) — итальянский кинорежиссер, сценарист. Создал 41 фильм между 1923 и 1968 гг. Много работал в Германии, снимал фильмы-экшн и фильмы об альпинистах. С Полой Негри сделал два фильма, оба в 1938 г.

Б р а у н, Герман (1917–1945) — немецкий актер, сын известного оперного певца и актрисы театра из города Любека. В 15 лет его пригласили сниматься в главной роли в пропагандистском фильме «Юный гитлеровец Квекс» (1933). У него была идеальная внешность настоящего арийца, и после 1937 г. он получал главные роли. Правда, к тому времени он уже начал разочаровываться в идеалах нацизма. В 1941 г. попал на фронт в составе армейского театрального коллектива. В конце концов был призван в действующую армию и в 1945 г. погиб под Лодзью. У Германа была сестра, но ее звали Анна-Мари Браун, она также была актрисой.

Пола Негри ошиблась: у Евы Браун были две сестры, но ни одного брата.

Автомобили миланской компании Isotta Fraschini (основана в 1900 г.) уже в 1920-е гг. стали символом роскошной жизни: они были, например, у шаха Ирана, короля Румынии, императора Эфиопии, у газетного магната Уильяма Рэндольфа Хёрста, а также у многих голливудских кинозвезд.

В а г н е р, Винифред (1897–1980) — англичанка, в 16 лет вышла замуж за 46-летнего Зигфрида Вагнера, сына Рихарда Вагнера. После смерти мужа в 1930 г. руководила Байройтским фестивалем и отказалась от этой должности лишь в 1949-м. С 1923 г. стала близкой знакомой Гитлера, переписывалась с ним, пока он был в тюрьме, носила ему передачи, позже ввела его в круг своей семьи. В 1926 г. вступила в НСДАП, превратила Байройтский фестиваль в культовое мероприятие национал-социалистов.

Это случилось 12–13 марта 1938 г.

Мюнхенское соглашение 1938 г. (называемое также Мюнхенский сговор) — соглашение между Германией, Великобританией, Францией и Италией, составленное в Мюнхене 29 сентября 1938 г. и подписанное в ночь с 29 на 30 сентября того же года рейхсканцлером Германии Адольфом Гитлером, премьер-министром Великобритании Невиллом Чемберленом, премьер-министром Франции Эдуаром Даладье и премьер-министром Италии Бенито Муссолини. Соглашение предусматривало, что Чехословакия в течение 10 дней освободит и уступит Германии Судетскую область.

П é т р о в и ч, Иван (1894–1962) — первый югославский киноактер, который стал международной кинозвездой. Он снялся в ста фильмах, работал во Франции, где в 1920-е гг. приобрел амплуа «латинского любовника», причем ему даже прочили, что он способен заменить Рудольфа Валентино после его смерти, и в Германии, где в основном исполнял роли «со славянской душой».

Любопытная деталь: этот лозунг — измененная строка из песни «Трясутся прогнившие кости», которую в 1932 г. написал Ханс Бауманн (1914–1988) во время своего паломничества к католической святыне в Баварии. В оригинале было так: «Сегодня нас слышит Германия, а завтра услышит весь мир». В 1933 г. он вступил в НСДАП, а эту песню, ставшую популярной, взяла на вооружение фашистская пропаганда, причем ее слова слегка изменили: вместо «слышит» (hört) стало «принадлежит» (gehört). В наши дни песня, согласно законам ФРГ, признана частью нацистского наследия и ее исполнение запрещено. После войны Ханс Бауманн, побывавший в русском плену, стал известным переводчиком таких классиков русской и советской литературы, как Иван Крылов, Лев Толстой, Федор Достоевский, Анна Ахматова, Сергей Михалков, Юрий Коваль и др.

«Оплачиваемый отпуск для всех» стал возможен во Франции лишь начиная с 1936 г., благодаря победе на парламентских выборах в мае этого года всех левых сил, объединившихся в «Народный фронт». Когда большинство работников получали отпуск — это был август, поэтому все дороги на юг были запружены, на пляжах яблоку негде упасть и т. д.

Le Bal des Petits Lits Blancs — это ежегодное благотворительное мероприятие многие годы проводилось во Франции. Средства от него поступали в пользу детских больниц, лечения детей-инвалидов и сирот. В нем принимали участие все звезды кино и эстрады, а также разные знаменитости и аристократы из высшего общеста, такие как Мистингет, Жозефина Бейкер, Фернандель, Одри Хепберн, Мел Феррер и многие другие. В 1962 г., например, было собрано почти полмиллиона долларов, которые были разделены между различными благотворительными организациями.

Перемирие было подписано 24 июня 1940 г.

В у д, Сэмюэль (Сэм) Гросвенор (1883–1949) — американский кинорежиссер и кинопродюсер. Обладатель именной звезды на голливудской «Аллее славы». Был убежденным сторонником правых радикальных политических взглядов и возглавлял ультраправую организацию, провозгласившую своей целью обнаружение в Голливуде «подрывных элементов».

П а к с и н о, Катина (1900–1973) — греческая актриса, которая начала карьеру в качестве оперной певицы. Во время Второй мировой войны была на гастролях «Национального греческого театра» в Лондоне и, решив не возвращаться на родину, иммигрировала в США. Там ее ждала успешная карьера в Голливуде, она выступала на Бродвее. В 1950-е гг. вернулась в Грецию, основала «Королевский театр Афин».

Фильм «По ком звонит колокол» был номинирован в 1944 г. на премию «Оскар» в девяти категориях, но получила премию лишь Катина Паксино — «За лучшую роль второго плана».

Г у л д и н г, Эдмунд (1891–1959) — британский кинорежиссер и сценарист, в 1920–1950-е гг. работал в Голливуде. По мнению кинокритика Мэтью Кеннеди, «Гулдинг был одним из самых одаренных и эксцентричных персонажей золотой эры Голливуда».

С т о у н, Эндрю (1902–1999) — американский кинорежиссер, сценарист, продюсер, работал в Голливуде с 1925 г., но главные кинофильмы снял в 1930–1940-е, в основном легкие комедии. В 1950-е гг. и дальше снимал фильмы самостоятельно, создав целую серию новаторских криминальных триллеров. В 1972 г. снял свой последний фильм — «Большой вальс» об Иоганне Штраусе.

Струнный смычковый инструмент, распространенный в Средние века в Европе.

«Сказки матушки Гусыни» — сборник французских сказок, автором которых считается Шарль Перро.

С к о т т, Марта (1912–2003) — американская актриса, получившая номинацию на премию «Оскар» уже после своего дебюта в кино в 1940 г. Много работала в кино и на телевидении, всего снялась в 92 фильмах.

О'К и ф, Деннис (1908–1968) — американский киноактер, в 1930-е гг. был звездой кинофильмов второго эшелона («категории Б»), но в 1940–1950-е гг. был весьма востребован в комедийных ролях и в фильмах жанра «нуар».

Х э в о к, Джун (1912–2010) — канадская актриса, работала в театрах США. Была известна как Бэби Джун, выступая в водевилях с трехлетнего возраста (тогда же начала сниматься в кино). В 1936 г. сыграла первую крупную роль на Бродвее. В кино вновь начала сниматься в 1942-м. В 1950-е гг. участвовала в созданном правительством США Американском репертуарном театре Театральной гильдии, который на протяжении нескольких лет выступал на сценах Европы, Ближнего Востока и Латинской Америки.

Б ё р к, Билли (1884–1970) — американская актриса, жена знаменитого продюсера Флоренса Зигфелда. Играла во многих спектаклях на Бродвее, а также успешно снималась в кино в 1930-е гг. Наиболее известная роль — Добрая волшебница Севера в легендарном фильме «Волшебник страны Оз» (1939).

Душечка, любимая (нем.).

М а к и н с к а я, Вера (1907–1999) — актриса, родом из Перми. Они поженились в 1929 г. Имре Кальману (1882–1953) было 47 лет, Вере — 22. Композитор посвятил ей впоследствии оперетту «Фиалка Монмартра».

Она считается «самой венгерской» из оперетт Кальмана. Мировая премьера состоялась в Вене в 1924 г. В России известна как «Марица», премьера на русском языке проходила в 1925 г. в Ленинграде.

Это не совсем так. Мексиканская провинция Техас существовала до 1831 г. В 1836–1846 гг. Техас стал независимым государством. Массовая миграция из США в Техас началась после 1846 г., и каждый седьмой техасец был немцем. Дед Маргарет — Соломон Вест (1853–1920) — приехал в Техас из штата Теннесси лишь в 1854-м, когда ее отцу — Джорджу Вашингтону Весту-второму (1879–1956) — было всего 4 года.

Это почти 16 190 гектаров, то есть около 162 квадратных километров.

Нью-йоркская судоходная компания, которая с 1919 по 1977 г. предлагала услуги как пассажирских, так и грузовых перевозок между восточным побережьем США и портами в Средиземном море. «Экскалибур» — один из четырех трансатлантических лайнеров этой компании, введенных в эксплуатацию в 1931 г. Все они отличались исключительно роскошным убранством пассажирских кают.

Это казино было построено в 1882 г. на пирсе, на сваях, в начале парадного приморского променада Ниццы — Английской набережной. В 1944-м здание было разрушено в ходе военных действий.

Роскошный отель на Английской набережной в Ницце, был открыт в 1913 г., и его статус «де люкс» позволял проживать в нем только очень богатым людям. Сам Александру Негреско (1870–1920), сын трактирщика из Бухареста, в 15 лет уехал во Францию и после 1900 г. работал в казино и отелях Ниццы, а затем с помощью влиятельных знакомых задумал построить лучший отель на всей Ривьере.

П у л и т ц е р, Джозеф (1847–1911) — американский издатель и журналист, родоначальник жанра «желтой прессы». Он завещал 50 тыс. долларов на создание фонтана на углу Пятой авеню и 59-й улицы, у южного угла Центрального парка. Единственным его требованием было то, чтобы он был таким же, как знаменитый фонтан на площади Согласия в Париже. В 1916 г. фонтан был увенчан статуей Помоны, римской богини плодов и изобилия.

Изысканное бургундское вино, которое считается лучшим сухим белым вином в мире.

Д о у х и н и, Кэрри Эстель Бетцольд (1875–1958) — вторая жена нефтяного магната Эдварда Л. Доухини, занималась благотворительностью.

Миссис Доухини продала дом и участок по адресу 3424 West Adams Boulevard в Лос-Анджелесе за 25 тыс. долларов в 1944 г. Там до сих пор находится польская католическая церковь, на ее сайте Пола Негри указана как прихожанка и основательница храма.

Епископальная церковь США считает себя протестантской, но кафолической (вселенской, универсальной). Это англиканская церковь, ставшая самостоятельной в конце XVIII в., порвав с англиканской церковью Великобритании. Строится на основе выборности, признавая активную роль мирян в церковных делах.

Это произошло 12 января 1951 г.

Десятидневный ежегодный карнавал в апреле, который проводится с 1891 г. в память о событиях 1836 г., когда была провозглашена Республика Техас. В ответ на это мексиканская армия взяла приступом военный форт, миссию Аламо в Сан-Антонио, однако впоследствии потерпела серьезное поражение от отрядов техасцев в битве при Сан-Хасинто. Республика Техас просуществовала десять лет, пока не вошла в состав США. В 1891-м женщины города впервые устроили «цветочное сражение», бросая друг в друга цветы. До сих пор его проводят одни женщины в первый день празднества. После захода солнца на второй день Фиесты начиная с 1949 г. проводится грандиозный парад с факелами. Этот праздник ежегодно посещает более полумиллиона гостей со всех концов США.

Теда Бара была на 15 лет старше Полы Негри. Она умерла в 1955 г. в возрасте 69 лет.

Ю р г е н с, Курд (1915–1982) — немецко-австрийский актер театра и кино, снялся более чем в ста фильмах, в том числе таких, как «Генерал дьявола» (1955), «И бог создал женщину» (1956), «Голубой ангел» (1959), «Шпион, который меня любил» (1977).

Ш е л л, Мария (1926–2005) — австрийско-швейцарская киноактриса, одна из главных кинозвезд немецкого кино в 1950–1960-х гг., лауреат нескольких международных премий за исполнение главных ролей; сестра Максимилиана Шелла.

Собирательный образ простака (doodle) из Новой Англии (жителей северовосточных штатов изначально и называли Yankee). Всем известна песня «Янки Дудл», которую еще до войны за независимость в XVIII в. пели британские офицеры в насмешку над местными, североамериканскими, новобранцами: их считали плохо пригодными к военной службе. Позже текст песни многократно изменялся и переписывался, и она даже стала в конце концов патриотической.

Жители южных штатов в принципе недолюбливали «янки» — людей с северо-востока США. Возникло такое отношение еще в XIX в., в годы войны между Севером и Югом (Техас входил тогда в Конфедерацию южных штатов), но и до сих пор можно столкнуться с резкими проявлениями этой давней вражды.

16–28 октября 1962 г.

С т ю а р т, Мэри (1916–2014) — английская романистка, известная прежде всего своей трилогией о Мерлине, в которой она смогла совместить черты исторического романа и истории в стиле фэнтези.

Один из самых дорогих и фешенебельных в мире отелей, был открыт в 1931 г. В нем обычно останавливались члены королевских семей и различные знаменитости, здесь устраивали светские приемы и государственные банкеты. В 1930-е гг. отель был популярен у писателей и представителей творческих профессий. В годы Второй мировой войны здесь жил генерал Дуайт Эйзенхауэр. После войны в отеле в среднем один раз в неделю устраивали благотворительные балы, и большинство из них посещали члены английской королевской семьи.

Католическая церковь Пренепорочного Сердца Пресвятой Девы Марии, более известная как Ораторий, находится в Бромптоне, районе Лондона к югу от Гайд-парка. Она принадлежит обществу ораторианцев — обществу апостольской жизни, изначально созданному в середине XV в. в Риме по инициативе святого Филиппа Нери. Ораторианцы ведут монашеский образ жизни, не давая обетов, и уделяют свое особое внимание церковной музыке. Именно Ораторий в Лондоне признан во всем мире как выдающийся центр сохранения священной музыки католической традиции.