Говарда Лавкрафта принято считать в первую очередь автором ужасов, закрывая глаза на то, что узкие жанровые рамки едва ли отражают широту его писательского таланта. Точно так же гениального британца Герберта Уэллса – чьим большим поклонником Лавкрафт, к слову, являлся – принято в наше время помнить лишь фантастом, в то время как половина, если не больше, романов Уэллса – реализм, сатира, есть в их числе и любовные мелодрамы…

Работы, представленные в данном разделе книги, несомненно, могут быть причислены к «ужасам» – в той же мере, как, скажем, «Приключения Артура Гордона Пима» Эдгара По или уэллсовский, опять же, «Остров Эпиорниса». Да, здесь есть пугающие описания – хотя так и хочется охарактеризовать их скорее как «экзотические», – и никуда, конечно же, не делись узнаваемые имена пантеона циклопических божеств вроде Ктулху и Шаб-Ниггурат. Но попробуй, читатель, взглянуть на эти произведения как на прекрасные, высококлассные образчики приключенческой литературы. Разве в чем-то здесь «дедушка Л.» уступает ее мэтрам?

«Узник фараонов» написан Лавкрафтом под впечатлением от дружбы с величайшим шоуменом и иллюзионистом своего времени Гарри Гудини – хоть в тексте это нигде прямо не указано, он и выведен в истории главным героем. «Безымянный город» и «Курган», с их романтикой подземных миров с необычными и страшными обитателями, во многом предвосхитили набор сюжетов и приемов современных видеоигр с «открытым миром», они необычайно кинематографичны и пронизаны подлинно приключенческим духом встречи с неизведанным. Из невзыскательных черновиков литературного поденщика Адольфо де Кастро Лавкрафт создал остросюжетный триллер об электрическом палаче – нечто абсолютно несвойственное своему привычному стилю – и не менее захватывающую историю об эпидемии и цене научного открытия, в которой нотки научной фантастики неимоверно органично вплетаются в «готическую» канву. Из всех представленных в данном разделе книги историй «Ночь в музее» и «Правда о покойном Артуре Джермине и его семействе» наиболее «хоррорные» – но одни только описания предпринятой антагонистом сэром Роджерсом экспедиции в вековечные льды в первом рассказе или упоминания о затерянном в джунглях городе «белых обезьян» во втором живейшим образом воскрешают в памяти другой, также несомненно авантюрный шедевр мастера – «Хребты безумия».

Впрочем, ознакомьтесь с этими достойными представителями жанра сами – и решите для себя, сколь правомерен подобный взгляд на наследие одного из самых необычных и одаренных писателей начала бурного двадцатого века.

Одной большой тайне свойственно притягивать к себе множество малых. Стоило мне прославиться в качестве виртуозного иллюзиониста и эскаписта, как фигура моя обросла всевозможными слухами и легендами, привлекающими все большее людское внимание к моей деятельности и персоне. Не буду отрицать, что не все из этих историй – правда; но замечу, что немало и таких, что в действительности имели место быть.

Банальные и необычные, рискованные и скучные, связанные с наукой или же с искусством – много их было, и обо многих из них я рассказывал и буду рассказывать откровенно. Но есть одна, о которой я всегда вспоминаю с большим нежеланием, и если сейчас ее и поведаю, то только под давлением возрастающего интереса прессы, в распоряжение которой неведомыми лично мне путями попали кое-какие слухи.

История эта напрямую связана с моим визитом четырнадцатилетней давности в Египет. Утаивал я ее в силу ряда противоречий. В частности, не поддается сомнению то, что есть в ней шокирующая правда, сокрытая от многих гостей страны фараонов – тех, что с энтузиазмом толпятся близ пирамид и территорий раскопок; правда, с большим усердием утаиваемая осторожными властями Каира, – уж они-то, вне всяких сомнений, осведомлены о многом! Но и в той же мере точно то, что какую-то часть произошедшего я домыслил, и домыслы эти, воплотившиеся в самый фантастический ряд образов, произросли всего лишь из моего увлечения египтологией и раздумий на эту тему, естественно возбуждаемых окружающей обстановкой. В итоге в памяти моей живет картина потрясающая и противоестественная, и тесно переплелись в ней впечатления как от небывалых фактов, так и от фактической небывальщины; границы между этими двумя категориями размыло время.

В январе 1910 года подошел срок окончания моего договора в Англии, и я подписал контракт на турне с австралийскими театрами. Так как турне это предполагало наличие свободного времени, я решил потратить его главным образом на путешествия, к коим питал плохо скрываемую слабость. Итак, в сопровождении жены я, полагаясь на благосклонность фортуны, пересек континент и в Марселе сел на пароход «Мальва», приписанный к Порт-Саиду. Перед отплытием в Австралию я вознамерился посетить исторические вехи всего восточного Египта.

Плавание выдалось приятным, но не без курьезов – а курьезы, должен вас заверить, следуют за иллюзионистом даже на отдыхе. Спокойствия ради я решил держать свое имя в секрете – и так бы и было, не плыви вместе со мной довольно-таки бесталанный собрат по профессии, выжимавший расположение из публики безыскусными трюками. Бросив ему вызов, я без особого труда одолел его – ценой того, что был узнан. О разоблачении своего инкогнито я упоминаю не случайно, а в связи с конечным эффектом – эффектом, который мне следовало бы предвидеть, прежде чем раскрывать себя перед туристами на пароходе, которые потом разбрелись по всей долине Нила. Теперь, где бы я впоследствии ни появлялся, меня всюду узнавали. Я лишил себя и свою жену желанного спокойного отдыха. Путешествуя ради того, чтобы приобщиться к неизведанному, я сам в силу собственной гордыни стал предметом всеобщего приобщения, словно интригующий музейный экспонат.

Мы прибыли в Египет в поисках живописных мест, удивительных красот и волнующих тайн, но далеко не все наши чаяния оправдались, когда судно медленно приблизилось к Порт-Саиду и всех нас пересадили в небольшие лодки. Низкие песчаные дюны, раскачивающиеся на поверхности мелких вод буйки и отчаянно непримечательный городишко европейского образца, где и увидеть-то нечего, кроме памятника Фердинанду Мари де Лессепсу, побудили нас двинуться в дальнейший путь, чтобы повидать что-то более интересное и достойное нашего внимания. Немного поразмыслив, мы надумали сразу же отправиться в Каир и к пирамидам, потом – в Александрию на австралийский пароход. Там, к слову, попутно можно было ознакомиться и с красотами греко-римского периода, которыми был известен древний метрополь.

Путешествие поездом вышло довольно-таки неплохим, да и отняло у нас всего четыре с половиной часа. Мы узрели большую часть Суэцкого канала, вдоль которого следовали, и получили беглое представление о старом Египте в быстро промелькнувшей перед глазами панораме восстановленного и наполненного водой канала времен Римской империи. Потом наконец показался Каир, мерцающий огнями в сгущающихся сумерках, – там нас встречал блистательный гранд-вокзал.

Но нас вновь ожидало разочарование, ибо все вокруг было европейским, кроме, пожалуй, одеяний прохожих и их облика. Обычный подземный переход вывел нас на площадь, ярко освещенную электрическими огнями, сверкающими на высоких зданиях, всю в мельтешении отъезжающих трамваев и таксомоторов. По случаю мы очутились рядом с тем самым театром, где меня тщетно просили выступить, который я позже посещал как зритель.

Мы поселились в отеле «Шепард», куда добрались на такси, быстро мчавшемся вдоль широких, застроенных в стиле «модерн» улиц. Среди всей этой главным образом англо-американской роскоши дивный Восток с его древним прошлым казался чем-то бесконечно далеким, минувшим.

Следующий день, однако, вверг нас в восхитительную атмосферу арабских ночей – извивающиеся улочки и экзотические силуэты Каира на фоне неба, казалось, вновь оживили Багдад времен Гаруна аль-Рашида. Сверяясь с «Бедекером», мы прошли площадь Атаба и двинулись по улице Муски на восток, к кварталам, населенным подлинными по крови и рождению египтянами. Вскоре мы прибились к брызжущему жизнерадостностью и энергией гиду, и, несмотря на то, в каком свете этот персонаж предстал позднее, я до сих пор дивлюсь его мастерству.

Много позже я пожалел о том, что в отеле не обратился к дипломированному гиду. Доставшийся нам проводник, впрочем, внушал доверие – ухоженный и представительный обладатель примечательного приглушенного голоса, напоминавший фараонова отпрыска и назвавшийся Абдулом Рейсом эль Скурсавадом. Создавалось впечатление, что он сам по себе какая-то местная достопримечательность или знаменитость, но в полиции нам позже заявили, что человек с таким именем им неизвестен. Позже я и сам понял, что имя было вопиюще вымышленным, а «эль Скурсавад» – не более чем иронично искаженное «на восточный манер» слово «экскурсовод».

Абдул показал нам такие чудеса, о которых мы только читали или знали понаслышке. Древний Каир сам по себе словно удивительная книга, роскошная мечта – лабиринты узких улочек, полных необыкновенной таинственности, балконы в арабском стиле и эркеры, почти срастающиеся в одно над мощенными булыжниками улицами; водоворот восточного транспорта с его необычными звуками и выкриками, щелканье кнутов, грохотанье тележек, звон монет, пронзительный крик ослов; мозаика многокрасочных одежд, паранджи, тюрбаны, фески; водоносцы и дервиши, собаки и кошки, предсказатели и парикмахеры; и над всем этим монотонные песнопения слепых нищих, низко кланяющихся из подворотен, и громкие молитвы муэдзинов в изящно расписанных минаретах, чьи купола попирали голубой небосвод.

А местные базары – ну разве не чудо? Так и пестрят шелка и ковры, пузырьки духов и россыпи пряностей, четки и бусы, медь и латунь. Вот старый как мир Махмуд Сулейман сидит, скрестив ноги, в окружении чудных сосудов и бутылок; а вот молодые торговцы горчицей толкут свой товар на обломке древней античной колонны, что, возможно, помнит еще Гелиополь и легионы римского владыки Августа. Древность мешается с экзотикой; мечети соседствуют с музеями; живой и жизнелюбивый арабский колорит, привнесенный халифами-сарацинами в Средние века, оттеняет мрачновато-торжественный дух того Египта, каким его помнили фараоны и жреческие династии.

Солнце уже садилось, когда мы, совершив подъем по скалистому склону, обошли вокруг современной мечети Мохаммеда Али и бросили взор с головокружительной высоты на таинственный Каир, весь сверкающий золотом резных куполов, воздушных минаретов и пламенеющих яркими багровыми красками садов. Высоко над городом будто бы парил огромный римский купол нового музея; а за ним, по ту сторону загадочного желтого Нила, праотца великих родов, притаились грозные пески Ливийской пустыни с ее переливающимися барханами и древними зловещими тайнами.

Низко опустилось утомленное солнце, принеся прохладу египетским сумеркам; и в последние минуты его пребывания на этой стороне Земли мы увидели вырисовывающиеся на фоне его багряных лучей темные контуры пирамид Гизы – убеленные сединами веков усыпальницы, сохранившиеся с того времени, когда Тутанхамон взошел на золотой трон в Фивах. Прогулка по сарацинскому Каиру завершилась – нас ждал Египет, таинственный и древний; Египет Ра и Амона, Исиды и Осириса.

На следующее утро мы отправились к пирамидам. Сев в двуколку, мы пересекли остров Гезиру с его рощами гигантских лебахий и по небольшому мосту, построенному по английскому проекту, выехали на западный берег. Миновав зоосад в предместье Гизы, а затем свернув в направлении Эль-Харам, мы пересекли район каналов и бедняцких лачуг. Внезапно из утреннего тумана перед нами предстал, отражаясь во многочисленных лужах, объект нашей поездки. Сорок веков смотрели на нас с вышины этих пирамид, молвил в этом самом месте своим солдатам Наполеон.

Дорога начала крутой подъем, и мы достигли посадочной платформы между трамвайной станцией и отелем «Мина-Хаус». Абдул Рейс, предельно быстро раздобывший нам билеты, казалось, прекрасно ладил с толпящимися здесь шумливыми бедуинами, жителями окрестных деревень, считавшими чуть ли не долгом своим докучать каждому встречному путешественнику. Он старался не подпускать их к нам. Раздобыв отличную пару верблюдов для нас, сам гид взобрался на осла и поручил вести наших животных группе мужчин и подростков, которые скорее обернулись для нас лишними тратами, чем подспорьем. Местность, которую нам предстояло пересечь, была настолько коротка, что вряд ли была необходимость и в верблюдах, но мы не жалели о том, что обогатились таким опытом – ездой на славных «кораблях пустыни».

Пирамиды были возведены на выдающемся каменном плато, близ самой северной группы усыпальниц, строившейся исключительно для мемфисской знати. Мемфис, деливший с пирамидами один речной берег, ныне не был столицей Египта; строго говоря, он вовсе прекратил свое существование. Период его расцвета остался в далеком прошлом – между 3400 и 2000 годами до нашей эры.

Самая большая пирамида, расположенная ближе всех к современной дороге, была возведена фараоном Хеопсом – или, если угодно, Хуфу – в ту памятную плодотворную эпоху. Высотой она сравнима с телебашней. Юго-восточнее нее стоит вторая пирамида, выстроенная фараоном Хефреном на полвека позже – пусть она чуть меньших размеров, смотрится даже внушительней первой, из-за поднятого выше уровня песков фундамента. Значительно меньшая третья пирамида – усыпальница фараона Микерина – относится приблизительно к 2700 году до нашей эры. На краю плато, прямо к востоку от второй пирамиды, восседает исполинский Сфинкс, лицу которого, как издавна принято считать, придано портретное сходство с фараоном Хефреном, – безмолвный, сардонический и невероятно мудрый. Существует множество жутких историй о том Сфинксе, каким он был до преображения в Хефрена – впрочем, какими бы ужасными ни были его прежние черты, древний царь мудро заменил их своими, дав людям смотреть на этого колосса без страха и содрогания.

Малые, не представляющие большого интереса пирамиды и остатки разрушенных малых пирамид рассеяны по всему плоскогорью – то тут, то там проступают следы гробниц и захоронений, принадлежащих жрецам и священнослужителям меньшего ранга. Эти гробницы изначально обозначались с помощью усеченных пирамид вокруг помещенных на большей глубине надгробий. Традиционно эти мастабы находились лишь на мемфисских кладбищах – в Гизе подобные зримые приметы были разрушены временем или уничтожены мародерами; остались только высеченные из камня надгробия, занесенные песком либо же расчищенные археологами – одно лишь доказательство былого существования. Каждая гробница сообщалась с часовней, в которой жрецы и родственники поминали умершего, оставляли подношения и читали молитвы витающей здесь ка. У небольших гробниц были свои малые часовни, расположенные прямо в мастабах или надстройках; часовни пирамид, в которых покоились фараоны, были обособленными храмами. Они имелись в восточной части каждой такой пирамиды и были соединены мощеной дорожкой с центральным храмом или же монументальной аркой, поставленной у края каменистого плато.

Именно у входа в центральный храм была обнаружена диоритовая статуя Хефрена в натуральную величину. Ныне она хранится в одном из музеев Каира – статуя, пред которой я побывал лично, пред которой испытал благоговейный трепет. Произведены ли сейчас раскопки этого величественного сооружения, я не могу сказать с уверенностью, но в тысяча девятьсот десятом году основная его часть находилась еще под землей и по ночам вход в него был прегражден вооруженной охраной. Всеми работами тогда руководили немцы. Я многое бы отдал – принимая во внимание свой опыт, а также распространяемые бедуинами слухи, – чтобы узнать, что же произошло в поперечной галерее, где статуи фараона были обнаружены в непосредственном соседстве со статуями бабуинов и других животных.

Дорога, по которой мы в то утро ехали верхом на верблюдах, резко забирала влево от полицейского управления, почты, аптеки и магазинов, круто спускаясь на юго-восток, и там окончательно сворачивала к каменному плато, сталкивая следующего по ней лицом к лицу с великой пустыней и не менее великой Пирамидой. Мы проехали мимо гигантской каменистой клади, завернули с восточной стороны и посмотрели вниз, на парк малых пирамид, за которыми извечный Нил, блестя на солнце, нес свои воды на восток. Крупнейшее из сооружений этого парка лишилось изначальной облицовки, придававшей в свое время завершенность и гладкость монументальной фигуре, – время обнажило серость каменной кладки; но его более удачливые сестры-пирамиды сохранили свою цельность и задуманную древними зодчими эстетику.

Подойдя к Сфинксу, мы молча застыли под взглядом его слепых глаз. На широкой каменной груди исполина с трудом читался символ Ра-Горахти, за копию которого принимали Сфинкса в более поздних династиях. Хоть надпись между огромными лапами чудовища и была сокрыта песком, мы вспомнили о ней – слова принадлежали Тутмосу IV и описывали откровение, что посетило его пред наследованием престола. Суть откровения того вселяла страх перед улыбкой Сфинкса и пробуждала в памяти подробности легенд о подземных лабиринтах, расположенных под исполином, – лабиринтах, ведущих вниз на такие глубины, на которые не каждый осмелится посягнуть, глубины, связанные с тайнами более древними, чем открывшийся нам династический Египет. Секреты антропоморфных зверей-богов нильского пантеона! Именно они побудили меня задаться кошмарным в своей невинности вопросом, скрытый подвох коего стал понятен мне лишь позднее.

Понаехавшие отовсюду туристы мало-помалу нагнали нас, и мы направились от них прочь, к занесенному песком Храму Сфинкса – центральному храму при второй пирамиде. Большая его часть все еще находилась под землей, во власти песков. Спешившись, мы спустились по проходу вполне современного облика в гипсовый коридор, а из него перешли в колонный зал – и чувствовал я, что Абдул, равно как и местный немецкий гид, показывает нам не все, что здесь можно было увидеть.

Нашему досмотру подверглись вторая пирамида с характерными руинами восточной часовни, третья пирамида с ее миниатюрными южными сателлитами и разрушенным храмом, каменные надгробия и могилы представителей четвертой и пятой династий и, наконец, знаменитая усыпальница Кэмпбелла, зияющая черным провалом в пятьдесят три фута глубиной с возлежащим на дне саркофагом. Один из наших погонщиков очистил его от песка, спустившись в головокружительную бездну на веревке.

Тут от великой пирамиды до нас донесся гомон. Это бедуины осаждали группу туристов, наперебой предлагая на спор совершить скоростное восхождение на вершину пирамиды. Говорят, рекордное время для такого подъема и спуска – семь минут, но диковатые дети песков заверяли нас, что способны уложиться и в пяток, был бы только необходимый стимул в виде щедрого бакшиш.

Никакого стимула они не получили, зато Абдул по нашей просьбе сводил нас на вершину пирамиды – оттуда мы получили возможность полюбоваться не только небывалой красоты видом далекого, мерцающего огнями Каира, увенчанного золотисто-лиловыми вершинами гор, но и всеми пирамидами в этой округе, от Абу Рош на севере до Дашура на юге. Сооружение Саккара, являющее собой пример эволюции невысокой мастабы в собственно пирамиду, заманчиво проступило в песчаной дали. Как раз недалеко от этого места была обнаружена знаменитая гробница Пернеба – более чем в четырехстах милях севернее фивейской Долины Царей, где покоится Тутанхамон. И вновь я вынужден замолчать, испытывая истинный благоговейный восторг. Вид той классической древности – вкупе с тайнами, которые каждый здешний монумент, казалось, хранил и вынашивал в себе, – наполнили меня глубоким почтением и трепетом, каковой я давно уже ни пред чем не испытывал.

Устав от крутого подъема и чувствуя отвращение к назойливым бедуинам, которые дошли до того, что уже пренебрегали всеми правилами приличия, мы упустили возможность пройти по тесным внутренним ходам открытых пирамид, хотя и видели, как некоторые особо упорные изготовились к вояжу по душным лабиринтам величайшего памятника фараону Хеопсу.

Когда мы, снова заплатив, отпустили наших местных проводников и поехали обратно в Каир с Абдулом Рейсом под слепящим полуденным солнцем, мы волей-неволей стали сожалеть об утерянном шансе. Столько интересного рассказывали об этих подземных ходах! Конечно, не в справочниках для туристов – те, по традиции, предоставляли в ваше распоряжение лишь скупые и скучные описания; но какие ходили истории вне тех мертвых страниц! Входы в подземные пассажи были опечатаны некоторыми собственниками-археологами – якобы для сохранения целостности и взятия различных проб, но кто знает, что они скрывают на самом деле?

Конечно, на поверку часто оказывалось, что слухи эти были безосновательными, но любопытно было иной раз призадуматься над той категоричностью, с какой посетителям воспрещалось входить в пирамиды по ночам или забираться в самые нижние ярусы и подземную часть Великой Пирамиды.

Возможно, последнее было банальным психологическим давлением, желанием заставить ослушавшихся чувствовать себя как бы заживо погребенными под гигантским монументом из прочной каменной клади, откуда выход был возможен лишь по туннелю, в котором взрослому человеку даже не разогнуть спины. А если такой проход пострадает – скажем, его завалит или занесет? Да, было в этих предосторожностях рациональное зерно, но искушение порой идет наперекор всем доводам разума – мне ли об этом не знать! При первой же возможности мы решили вернуться на плато еще раз… и, к слову, мне представился шанс значительно раньше, чем ожидалось.

В тот же вечер, когда члены нашей группы, утомившись после напряженного дня, отправились отдыхать, я пошел погулять с Абдулом Рейсом по живописному арабскому кварталу. Хотя я видел его днем, мне хотелось побродить по узким улочкам и базарам в сумерках, когда густые тени и мягкие отблески света привносили в пейзаж романтический флер фантастики. Прохожих становилось все меньше, но те, что оставались, шумели за десятерых. В Сукен-Наххазине, египетском городе мастеров, мы столкнулись с компанией веселящихся бедуинов. Их явный предводитель, дерзкий молодой человек с крупными чертами лица и вызывающе вздернутым подбородком, обратил на нас внимание. Очевидно, он узнал, не проявив при этом большого дружелюбия, моего опытного, но, признаться, надменного и расположенного к насмешкам проводника.

Возможно, думал я, ему ненавистно было то странное сходство улыбки Абдула Рейса с полуулыбкой Сфинкса, которое и я часто про себя отмечал; или, может быть, ему не нравился низкий, замогильный голос Абдула. Во всяком случае, обмен любезностями на местном диалекте был оживленным; недолго думая, Али Зиз – так звали незнакомца – стал с силой тянуть Абдула за халат. Последний тут же ответил ему взаимностью, приведшей к горячей схватке, в которой оба противника потеряли свои головные уборы (а к ним, замечу, у арабов особое отношение). Потасовка грозила обернуться настоящей дракой, если бы я не вмешался и не растащил их по сторонам, приложив к тому немалое усилие.

Мое вмешательство, поначалу внешне принятое с неудовольствием с обеих сторон, наконец завершилось перемирием. С явной неохотой каждый из участников драки сдержал свой пыл, поднял головной убор с напускным чувством собственного достоинства, столь же глубоким, сколь и неожиданно проявившимся; оба заключили любопытный договор чести – как я потом узнал, эта традиция происходила из древнего Каира. Этот договор предполагал выяснение правоты посредством ночного кулачного боя на вершине Великой Пирамиды. Бой должен был проходить после того, как любители достопримечательностей покинут это место. Каждый боец должен был пригласить секундантов со своей стороны. Кулачный бой должен начаться в полночь, проходить в несколько раундов, вестись предельно благородно.

Во всех этих приготовлениях было нечто возбудившее мой интерес. Схватка эта сама по себе обещала быть единственной в своем роде и зрелищной, и мысль моя об этой удивительной сцене на вершине древней громады, взирающей со своей высоты на не менее древнее плато Гизы при тусклом свете бледной луны в предрассветные часы, заставляла работать мое воображение на высочайших оборотах. К моей просьбе взять меня в качестве одного из секундантов Абдул отнесся весьма благожелательно; так что остаток вечера я сопровождал его в различные притоны в самых злачных районах города – в основном к северо-востоку от Эзбекийских садов, – где он обзавелся грозной шайкой подходящих к данному случаю спутников.

Вскоре после девяти часов наша группа, усевшись верхом на ослов, внушительно поименованных Рамзесом, Марком Твеном, Линкольном и Райтом, медленно продвигалась по лабиринту улиц, пересекла мутный и заросший по берегам мачтовым лесом Нил по мосту с бронзовыми львами и устремилась легким галопом по усаженной персиковыми деревьями дороге в Гизу. Чуть больше двух часов заняло у нас это путешествие, к концу которого нам встретился последний возвращающийся турист. Мы помахали ему рукой и остались наедине с ночной природой, прошлым и призрачной луной.

Затем в конце дороги показались гигантские пирамиды, отвратительные в своей смутной атавистической угрозе, которой я совсем не почувствовал при дневном освещении. Даже в самой маленькой из них было нечто омерзительное – не в ней ли погребена заживо царица Нитокрис из Шестой Династии; коварная царица Нитокрис, которая однажды пригласила на праздник всех своих врагов в храм под Нилом и утопила их, открыв затворы шлюзов? Я вспомнил, что арабы с осторожным шепотом рассказывали что-то о Нитокрис и остерегались появляться у третьей пирамиды в определенные фазы Луны. Должно быть, это о ней размышлял Томас Мур, когда облек в стихотворную форму слова мемфисских лодочников:

Как бы рано мы ни прибыли на место, Али Зиз и сопровождающие его все-таки опередили нас: мы увидели их ослов на фоне пустынного плато. Вместо того чтобы следовать прямой дорогой к «Мина-Хаус», где нас могла увидеть и задержать сонная безобидная полиция, мы свернули к Кафрел-Хараму, убогой туземной деревушке, расположенной близ Сфинкса и послужившей местом стоянки для ослов Али Зиза. Бедуины привязали верблюдов и ослов к мастабам придворных Хефрена, затем мы вскарабкались по скалистому склону на плато и песками прошли к Великой Пирамиде. Арабы шумным роем обсыпали ее со всех сторон и принялись взбираться по стертым каменным ступеням. Абдул Рейс предложил мне свою помощь, но я в ней не нуждался.

Насколько знают многие путешественники, сама вершина этого сооружения давно разрушилась, обнажив относительно ровную поверхность площадью около двенадцати квадратных ярдов. На этой жуткой высоте был сооружен ринг, и спустя несколько мгновений насмешливая пустынная луна искоса поглядывала на схватку, которая вполне могла бы иметь место в небольшом атлетическом клубе Америки, если бы не крики на арабском, несущиеся с ринга. Здесь так же, как и у нас, не ощущалось недостатка в запрещенных приемах, и моему не вполне дилетантскому глазу практически каждый выпад, удар и блок говорил о том, что противники не отличаются разборчивостью в методах. Схватка очень быстро закончилась, и, несмотря на мои сомнения относительно методов ее ведения, я испытывал своего рода гордость собственника, когда Абдул Рейс был признан победителем.

Примирение было необыкновенно быстрым, и среди пения, братания и выпивки, которые за ним последовали, я с трудом мог себе представить, что ссора вообще имела место. Каким бы это ни было странным, казалось, скорее я был центром внимания, нежели сами противники. Имея поверхностные знания арабского языка, я пришел к выводу, что они обсуждают мои профессиональные выступления – и прежде всего мое искусство преодоления любого рода препятствий. Я не только понял, что они удивительно много обо мне знают, но почувствовал какую-то враждебность к себе и скептицизм относительно моих профессиональных качеств. В конце концов до меня дошло, что древнее искусство магии в Египте не могло исчезнуть бесследно, что оно пережило века – и некоторые знания его тайн и свято охраняемых религиозных обрядов существуют и по сей день среди современных феллахов. Именно мастерство чужеземного хахви, иллюзиониста, вызывало ревнивое чувство, а иногда и негодование – оттого и ставилось под сомнение. А я все думал о том, насколько мой низкоголосый проводник, Абдул Рейс, походил на древнего египетского жреца, или фараона, или улыбающегося Сфинкса… и изумлялся.

Неожиданно молниеносно произошло то, что доказало верность моих предчувствий, заставив проклясть ту беспросветную глупость, что подтолкнула меня к принятию событий этой ночи за чистую монету. Против меня преднамеренно сговорились – в ответ на тайный знак Абдула вся компания бросилась на меня и, вытащив толстые веревки, связала так крепко, как меня не связывали еще никогда в жизни – ни на сцене, ни вне ее.

Поначалу я сопротивлялся, но вскоре понял, что одному человеку не под силу справиться с шайкой более чем двадцати крепких и сноровистых варваров. Руки мои были скручены за спиной, колени согнуты настолько, насколько это было возможно, а запястья и щиколотки были прочно сведены неподатливыми узлами. Рот мне заткнули удушливым кляпом, на глазах туго затянули повязку.

Взвалив меня на плечи, арабы стали спускаться с пирамиды. Меня подбрасывало при каждом шаге, а предатель Абдул без устали глумился надо мной. Он заверил, что скоро мне представится величайшая возможность проверить свои способности эскаписта и что я быстро забуду о самомнении, которое, возможно, завладело мной после триумфального турне по Америке и Европе. Египет, напомнил он насмешливо, древняя страна, исполненная древней магии, а истинная магия – единственно достойное испытание для мужа, что бахвалится тем, что может выбраться откуда угодно и при каких угодно условиях.

Не могу сказать, как далеко меня унесли и в каком направлении, так как было сделано все против того, чтобы у меня сложилось более или менее точное представление о времени и пространстве. Однако, я полагаю, вряд ли расстояние было большим, так как несущие меня, даже не поспешая, уложились в малое время. Именно эта подозрительная краткость нашего пути заставляет меня содрогаться всякий раз, когда я вспоминаю о плато Гизы, так как близость туристических маршрутов, существовавших тогда и, должно быть, существующих поныне, весьма обманчива.

Эта зловещая видимость близкого расстояния, о которой я говорю, поначалу не была столь очевидной. Усадив меня на поверхность, которая, как я почувствовал, была скорее песчаной, чем каменистой, мои похитители обмотали мне грудь веревкой, и несколько футов тащили меня волоком к какому-то неровному углублению в земле, и вскоре опустили меня куда-то вниз, обращаясь со мной довольно бесцеремонно. Целую вечность я бился о каменные шероховатые бока узкого, высеченного в камне колодца, пока огромная, почти невероятная глубина не лишила меня возможности строить какие-либо догадки.

Ужас от проводимого надо мной эксперимента все больше охватывал меня с каждой секундой, растянутой до вечности. То, что спуск сквозь эту отвесную твердую скалу мог быть столь бесконечным и не достигнуть центра самой планеты – или что любая веревка, изготовленная человеком, могла быть столь длинной, чтобы окунуть меня в это дьявольское и, по-видимому, бездонное чрево преисподней, – были рассуждениями столь нелепыми, что легче было усомниться в собственных неумеренно взволнованных чувствах, чем поверить всему этому. Даже сейчас я колебался, так как знаю, насколько обманчивым становится наше восприятие, ежели мы лишаемся одного или нескольких привычных чувств. Но я абсолютно убежден, что сохранял тогда трезвую голову. По крайней мере, я не дополнял свое разгулявшееся воображение картинами, достаточно мерзкими в своей реальности – плодами самовнушения, порождающего галлюцинации.

Вышеописанное, однако, не имеет отношения к моему первому обмороку. Брутальность испытания шла по возрастающей, и первым звеном в цепи всех последующих ужасов явилось очевиднейшее увеличение скорости моего спуска. Те, кто стоял наверху и травил этот издевательски-бесконечный трос, похоже, упустили свой конец из рук, и я стремительно мчался вниз, крича, когда грубые, сужавшиеся стены колодца обдирали меня до крови. Одежда моя изорвалась в клочья, я чувствовал, что все тело было покрыто ссадинами и кровоподтеками, вызывающими мучительную боль. Тут же ощутил я едва поддающуюся определению смесь запахов: всепроникающий дух сырости и затхлости, привычный и изведанный, и некий фимиам, удивительно непохожий ни на что из того, что мне приходилось обонять, – напоминающий острый аромат пряностей и благовоний, коим решительно неоткуда было взяться глубоко под землей.

Обморок, в спасительные пучины которого я погрузился, принес не умиротворение, но канву жутких видений, сравнимых по ирреальности с моим низвержением в этот адский узкий колодец, впивающийся в меня миллионами каменных зубов. В видениях этих я то воспарял на крыльях летучей мыши над затхлой пропастью под иссиня-черным, безграничным звездным небом, то окунался в алчущую бездну, наполненную сатанинским грохотом. Крылатые фурии, смеясь, подхватывали меня, хищнически терзая не тело, но душу. Физический плен – веревка и кляп во рту – обрел странное воплощение в этом дымном бреду: грезилось мне, что я охвачен громадной когтистой дланью, пятипалой, заросшей жесткой желтой шерстью; длань сия выросла откуда-то из-под земли и сжала, силясь задушить. То был сам Древний Египет, думается мне, – его дух, его атмосфера, его погребенное зло, существовавшее до появления человека, готовящееся, возможно, и пережить род людской.

Мне виделся ужасный и отвратительный утерянный мир Египта, его вызывающее суеверный страх преклонение перед смертью. Мне виделись призрачные процессии жрецов с головами быков, шакалов, кошек и козерогов; призрачные процессии, тянувшиеся нескончаемым потоком по подземным лабиринтам и дорогам вдоль колоссальных профилей, рядом с которыми человек выглядел песчинкой. Они предлагали богам, коих невозможно описать, неописуемые же подношения. Каменные колоссы шагали сквозь ночь и гнали стада ухмыляющихся сфинксов вниз, к берегам бесконечно тянущихся стоячих смоляных рек, и над всем довлела магия – черная аморфная сила, подавляющая человека, лакающая из источника его сил, воздающая сомнительными дарами, увлекающая открывающимися блистательными возможностями – и украдкой подталкивающая к краю бездны, тесной от голодных мертвецов.

Лица в моих видениях постепенно обрели человеческие черты, и я узрел своего проводника Абдула Рейса в одеянии фараона с полуулыбкой Сфинкса на лице. И ведомо мне было, что лицо это – сфинксово, лицо Хефрена Великого, Хефрена, построившего храм с несметным количеством коридоров, проложенных в живом песке и заговоренном камне. И я взирал на длинную худую и негнущуюся руку Хефрена; длинную, худую и негнущуюся руку, какую видел у диоритовой статуи в Каирском музее – статуи, которую археологи нашли в центральном храме. Она была отвратительно холодной и стискивала меня; то был холод и теснота саркофага – это сжимал меня, подобно тискам, сам Египет, волшебный Египет, греза простолюдинов и королей… то был черный, как беззвездная ночь, Египет-кладбище… та желтая длань… и такая жуткая молва о Хефрене…

И все же – мне должно возблагодарить всех богов за то, что дали мне эту передышку! Ибо, вынырнув из водоворота кошмаров иллюзорных в не менее кошмарную явь, я обнаружил себя в здравом уме – следовательно, способным пересилить тот страх, что грозил преградить мне путь наверх. Приходил в себя я долго, болезненно, цепляясь за воспоминания о кулачном бое, вытесняя ими сонм наваждений, которым впоследствии суждено будет остаться в моей памяти в общих, размытых чертах.

Реальность встретила меня ложем – сырой каменной твердью. Веревки врезались в мое тело безжалостно, словно путы питона. Раны мои овевались холодным током воздуха, распаляющим боль; многочисленные порезы и ссадины, которые я заработал, пока падал в колодец, невыносимо ныли. Это ощущение усиливалось до жалящей, жгучей остроты, и любого самого осторожного движения было достаточно, чтобы все мое тело начинало биться в мучительных судорогах.

Когда я повернулся, то почувствовал, как дернулась натянутая веревка, на которой меня спустили сюда, и пришел к выводу, что она все еще достигала поверхности. Держали ее до сих пор арабы или нет, я не имел ни малейшего понятия; я также не мог сказать, на какой глубине нахожусь. Но я знал, что меня окружает тьма – ни проблеска света не проникало сквозь мою повязку на глазах. И все же я не настолько доверял своим чувствам, чтобы принять в качестве доказательства непомерной глубины ощущение большой продолжительности спуска, испытанное мною.

Будучи уверен по крайней мере в том, что нахожусь на значительном удалении от поверхности непосредственно под отверстием, я не очень решительно предположил, что местом моего заключения, возможно, стала подземная часовня древнего фараона Хефрена, Храм Сфинкса; может статься, некий внутренний коридор, который мои гиды-проводники утаили от меня во время утреннего посещения и из которого я мог бы без труда убежать, найдя дорогу к перекрытому ходу. Все здешние коридоры скорее напоминали лабиринты, но с лабиринтами я уже имел дело – и их не страшился.

Первое, что мне необходимо было сделать, – освободиться от пут, кляпа и повязки на глазах. Касательно этой части своего плана я испытывал здоровый оптимизм: мастера поискуснее этих арабов испытывали мое мастерство эскаписта на прочность – и успеха не возымели. Потом мне пришла в голову мысль, что арабы могли предусмотреть такой вариант событий и напасть на меня при любом признаке возможного избавления от связывающих меня веревок – разумеется, при условии, что я нахожусь действительно в хефреновском Храме Сфинкса. Отвесное отверстие в своде, где бы оно ни было скрыто, вряд ли находилось на большом удалении от современного входа около Сфинкса, если, по правде говоря, оно вообще не было скрыто от любопытных глаз, так как вся площадь, доступная туристам, не столь уж велика. Я не заметил ничего подозрительного, пока блуждал здесь днем, но знал, что вполне мог не разглядеть этот вход среди дрейфующих песков.

Пока я лежал на каменном полу во власти дум, я почти забыл об ужасах, которые пережил при спуске в этот бездонный, похожий на пещеру колодец, и о дьявольской раскачке веревки, что ввергла меня в обморок. Моя мысль сконцентрировалась единственно на том, как бы перехитрить арабов, и я настроился на скорейшее и незаметнейшее высвобождение ценой максимальных усилий. А уж потом можно и поразмыслить над тем, как подвергнуть своих похитителей справедливой каре и избавить мир от них.

Однако принять решение гораздо легче, чем осуществить его. Несколько предварительных уточнений явственно указали мне на то, что сделать это без определенных резких телодвижений невозможно. Мои действия привлекли внимание бедуинов, и я почувствовал, как веревочный нахлест упал на меня. Очевидно, они заметили мою попытку освободиться и уронили конец троса, спеша, возможно, к вероятному входу в храм, чтобы там подло подстеречь меня. Перспектива была не из радостных – но я бывал и не в таких переделках и не сдавался. Не намерен я был отступать и на сей раз. Сейчас мне было необходимо прежде всего освободиться от оков и положиться на свою ловкость и изворотливость, чтобы уйти из храма целым и невредимым. Любопытно заметить, насколько безоговорочно я поверил в то, что нахожусь в храме Хефрена рядом со Сфинксом, не слишком глубоко под землей.

Но вера эта быстро пошатнулась. Во мне вновь ожило мое первоначальное опасение о сверхъестественной глубине и дьявольской тайне в связи с обстоятельством, от которого я испытывал еще больший ужас и которое приобрело еще бóльшую значимость, несмотря на мой, казалось бы, мудрый план. Мотки падающей веревки продолжали свертываться кругом меня. Стремительность ее падения нарастала лавинообразно, и вскоре она огромной кучей лежала на полу, наполовину завалив мое тело увеличивающимися петлями. Вскоре веревочный вес, возлежавший на мне, возрос настолько, что мне едва удавалось сделать вдох.

Мои надежды вновь рухнули, и я тщетно пытался избавиться от ощущения безысходности, неотвратимости надвигающейся беды. Дело не в том, что меня терзали мысли, как все это выдержать, и не только в том, что жизнь, казалось, медленно покидала мое тело. Главное заключалось в том, что я понимал – и слишком хорошо, – что означает такая неестественная длина веревки, и сознавал, какое расстояние отделяет меня от поверхности земли.

В таком случае мой бесконечный спуск и раскачка имели место в действительности, и я находился на глубине, сравнимой с глубиной давно разрабатываемого угольного прииска. Такое подтверждение моих первоначальных опасений было невыносимо. Это было слишком. По счастью, бог проявил ко мне милость: я второй раз впал в забытье.

И снова забытье сие не было лишено видений – столь отвратительных, что они почти не поддаются описанию. Боже мой!.. Если бы только я не читал так много трудов по египтологии перед приездом в эту страну, полную тайн и кошмаров! По какой-то гнусной причине мои наваждения обратились к местным древним мифам и мертвым династиям, места упокоения которых напоминают скорее жилища, чем гробницы. В видениях явилось мне продуманное внутреннее убранство пирамид; в них же отразились чрезвычайно странные, леденящие кровь гипотезы о предназначении этих конструкций.

Все, чем эти люди жили, – смерть и загробная жизнь. Они действительно веровали в телесное воскрешение, что заставляло их с безрассудной тщательностью мумифицировать трупы и сберегать жизненные органы в сосудах-канопах. Они верили в душу, которая, взвешенная и благословленная богом Осирисом, могла быть допущена на святую землю; и в ка, распределенную по небесам и тверди, блуждающую средь гробниц и взыскующую некую дань с мумифицированных останков. Ка требовала жреческих подношений, собирала их из погребальных часовен; ка – ходили и такие слухи – выкрадывала тела или их деревянные копии, традиционно размещаемые рядом, и об ужасных намерениях этой силы оставалось лишь гадать.

Тысячи лет покоились тела, уложенные в саркофаги, глядя остекленевшими глазами, ожидая прибытия ка, ожидая того Судного дня, когда Осирис возвратит на прежнее место ка и душу и поведет легионы окоченевших мертвецов из домов вечного сна, находящихся глубоко под землей. Это должно было быть чудо второго рождения, но не все души к этому допускались. Иные гробницы считались оскверненными, в чем следовало усматривать либо непреднамеренные ошибки, либо злодейски обдуманные нарушения правил погребального обряда. Даже сегодня арабы тихонько говорили о страшных последствиях поругания могил – о тех бедах, что навлечет крылатая ка, поняв, что ее мертвые послушники запятнаны, и лишены милости, и встать могут лишь бездушными трупами, голодными и неприкаянными.

Возможно, самыми страшными легендами, от коих кровь стынет в жилах, являются те, что рассказывают о результате порочных склонностей и извращений разлагающегося духовенства той эпохи – составных мумиях, искусственно соединенных по образу древних богов человеческих туловищ с головами животных. Во все периоды истории священных животных мумифицировали, чтобы освященные быки, кошки, ибисы, крокодилы и им подобные могли вернуться, когда наступит время, в еще большем великолепии. Но только во времена упадка Египта соединяли в одной мумии человека и зверя – только во времена упадка, когда сама концепция ка и души была осмеяна.

Что случилось с теми составными мумиями, никто не ведает – по крайней мере, совершенно точно известно, что ни одному египтологу их не удалось обнаружить. То, что рассказывают арабы, слишком нелепо – на такое нельзя положиться. Послушать их, так владыка Хефрен – тот, что воздвиг Сфинкса, вторую пирамиду и центральный храм, – доселе заседает глубоко под землей. Он вступил в брак с царицей-нежитью Нитокрис и правит мумиями, не похожими ни на человека, ни на животное.

Именно они – Хефрен со своей женой и их странными войсками мертвецов-гибридов – явились мне в видениях, которые постепенно сгладились в памяти. Но самое ужасное из них было связано с вопросом, который я задал себе вчера, глядя на Сфинкса, высеченную из камня великую загадку пустыни. Тот вопрос, столь невинный и естественный тогда, приобрел в моем сне неистовый, абсурдистский смысл, а звучал первоначально он так: какое же колоссальное, вызывающее отвращение чудовище исходно являл собой Сфинкс?

Мой второй приход в сознание – если я взаправду в него приходил – ознаменовался глубочайшим страхом, который ни с чем в моей жизни не может сравниться, если не припоминать один случай, имевший место гораздо позже, – стоит заметить, что жизнь моя была полна приключений, которых хватило бы на десятерых рядовых смертных! Помните, я утратил чувства, заваленный лавиной ниспадавшей на меня веревки, чья нескончаемость вскрыла ту катастрофическую глубину, на которой я находился? Придя в себя, я не ощущал больше ее давящего веса, но осознавал, что остаюсь слепым и с кляпом во рту. Кто-то полностью убрал мотки пеньки, под которыми я чуть не погиб. Понимание этого пришло ко мне постепенно, и я подумал, что мог бы снова потерять сознание, если бы к тому моменту не достиг того эмоционального изнурения, когда страх стал мне безразличен. Я был не один… но с кем?

Прежде чем я снова начал мучить себя вопросами и попытками освободиться, мне стало очевидным и другое. Боль, которую я испытывал, буквально раздирала мне руки и ноги, и у меня создалось впечатление, будто я покрыт бóльшим количеством засохшей крови, чем потерял ранее. Казалось, что на моей груди были сотни ран, как если бы огромный жестокий ибис строчил меня своим клювом. Несомненно, что сила, убравшая веревку, была враждебной – избавила меня от напасти единственно для того, чтобы нанести новые раны! И все же мои ощущения были полностью противоположны тем, которых следовало бы ожидать: вместо того чтобы окончательно потерять надежду, я почувствовал себя готовым к действию. Я был исполнен уверенности, что здешнее зло имеет физическое воплощение – а раз так, бесстрашный мужчина вроде меня может биться с ним на равных.

Как долго я освобождался от стяжек – не ведаю. Должно быть, значительно дольше, чем во время представления, так как я был ранен, измучен, обессилен испытаниями, через которые прошел. Когда в конце концов это мне удалось, я глубоко вдохнул прохладный, сырой, насыщенный подземными газами воздух. На меня навалилась дичайшая усталость, и какое-то время я просто лежал, вытянувшись и щуря глаза во тьму в поисках малейшего проблеска, способного пролить свет на мое местонахождение.

Постепенно силы и подвижность вернулись ко мне, но глаза по-прежнему ничего не видели. Когда я пошатываясь поднялся на ноги, то начал оглядываться по сторонам, но повсюду натыкался на чернильную темень, будто повязка и не спадала с глаз моих. Я попытался опереться на ноги, покрытые кровавой коркой под изодранными в клочья брюками. Оказалось, что я могу ходить. Однако я не мог решить, какое направление избрать. Очевидно, я не должен был идти наугад, чтобы не удалиться от входа, который мне предстояло найти. Поэтому я остановился, чтобы определить направление холодного и зловонного, с запахом окиси натрия, воздушного потока, который постоянно на себе ощущал. Приняв место его источника за возможный проход, я приложил все усилия, чтобы держаться этого ориентира и последовательно двигаться в одном направлении.

У меня были с собой спички и даже маленький электрический фонарик, но, конечно, карманы моей изодранной одежды были заранее освобождены от таких роскошных излишков. По мере того как я осторожно продвигался в темноте, сквозняк становился все сильнее и неприятнее. Чем больше я размышлял над природой этого движения воздуха в пещере, тем сильнее становилось мое беспокойство. Несмотря на одуряющий запах, я выискивал его источник как по крайней мере дополнительный ключ к выходу во внешний мир. И лишь теперь я осознал, что этот мерзейший чад не мог происходить из чистых воздушных просторов Ливийской пустыни. Идти он мог лишь из зловещих пещер, расположенных еще ниже. Я шел в неверном направлении!

Поразмыслив немного, я решил не возвращаться. Если бы я пошел в другую сторону, я потерял бы этот ориентир, так как шероховатый каменный пол был лишен каких-либо отличительных конфигураций или отметин. Однако, если бы я пошел навстречу этому потоку воздуха, я бы, без сомнения, пришел к какому-нибудь отверстию, от которого смог бы направиться вдоль стен к противоположной стороне этого гигантского подземелья. Я понимал, что мои ожидания могли не оправдаться. До меня дошло, что помещение, в котором я нахожусь, является частью главного храма Хефрена, неизвестного туристам. У меня мелькнула мысль, что о существовании этого места могут не знать даже археологи. Просто на него случайно наткнулись излишне любопытные и злонамеренные арабы, лишившие меня свободы. Если это действительно так, есть ли отсюда какой-нибудь выход в известные уже части храма или на поверхность?

Было ли у меня вообще какое-либо доказательство того, что я нахожусь в центральном храме? На мгновение все самые нелепые предположения обрушились на меня лавиной. Все пережитые недавно яркие впечатления смешались у меня в голове: жутчайшее падение на веревке, раны, дурман, видения. Неужели наступил конец моей жизни и карьере? Я не мог ответить ни на один из своих вопросов, а просто продолжал движение, пока Судьба вновь не ввергла меня в состояние забытья.

На сей раз видений не было, так как шок оказался слишком внезапным и лишил меня возможности мыслить даже подсознательно. Неожиданно споткнувшись о ступеньку в месте, где поток отвратительного воздуха стал особенно сильным, я рухнул головой вперед, скатившись по громадной каменной лестнице в бездну мерзостных испарений.

Тем, что я выжил, я обязан своему здоровью и природной людской живучести. Мысленно я часто возвращаюсь к той ночи. Воспоминания мои о тех возобновляющихся обмороках окрашены налетом юмора – они случались со мной так часто, что сейчас это невольно напоминает мне о наивных фильмах-мелодрамах, популярных в то время. Конечно, вполне возможно, что эти обмороки мне лишь почудились. Я предпочитаю верить в такое объяснение – я был рад, когда в полиции мне сказали, что вход в главный храм Хефрена был найден открытым и что подходящих размеров колодец действительно существует в одном углу все еще скрытой под землей части постройки. Я также был рад, когда доктора объявили, что, по их предположениям, мои раны можно объяснить внезапным нападением и захватом, резким спуском, попыткой освободиться от пут, падением с высоты, мучительно медленными поисками выхода на волю, другими треволнениями… утешительный диагноз! Тем не менее я знаю, что не все так просто, как может показаться. То низвержение в бездну слишком живо в моей памяти, чтобы отрицать его. Странно еще то, что никто не смог найти человека, соответствующего описаниям моего проводника, Абдула Рейса эль Скурсавада – гида с загробным низким голосом, так похожего на фараона Хефрена.

Я отклонился от своего рассказа – возможно, в тщетной попытке избежать описания последнего приключения, которое, в отличие от остальных событий этой ночи, объясняется галлюцинацией. Но я обещал поведать вам о нем, а обещаний я не нарушаю.

Когда я пришел в себя (пришел ли?) после падения с каменной лестницы, я был один и в темноте, как и прежде. Разносимое по всему подземелью удушающее зловоние, и без того отвратительное, стало теперь совсем непереносимым; но я уже несколько привык к нему и выдерживал его стоически. Все еще находясь в полубессознательном состоянии, я начал отползать с того места, откуда оно неслось, и своими ободранными и кровоточащими руками нащупал громадные плиты невероятно огромной мощеной дороги. В какой-то момент я стукнулся головой о твердый предмет. Когда я потрогал его ладонью, то понял, что это основание колонны невероятных размеров, поверхность которого была покрыта гигантскими рельефными иероглифами.

Продолжая ползти, я натыкался на другие колонны такого же размера, отстоящие друг от друга на неопределенный размах. Вдруг я остановился, поняв, что мое внимание привлекло нечто такое, что, должно быть, подействовало на меня гораздо раньше, чем я это действие осознал.

Откуда-то из глубокой пропасти, прямо из недр земли, доносились звуки, мерные и ясные, не похожие ни на что из того, что мне приходилось слышать прежде. То, что они были совсем древними и несомненно ритуальными, я почувствовал почти интуитивно; мои познания в египтологии позволили мне предположить, что это были флейта, самбика и барабан. Их ритуальное гудение, грохот и биение повергли меня в неописуемый ужас, не связанный с персональным страхом, скорее представляющий сострадание к нашей планете за то, что в ее потаенных недрах существует богохульство, что кроется за этой какофонией. Звуки доносились все отчетливее, и я понял, что они приближаются. И тут – да объединятся боги всех пантеонов мира, чтобы уберечь мои уши от подобного – я услышал слабую и отдаленную тяжелую поступь марширующих существ.

Отвратительно было то, что звук их шагов, столь чуждый, имел такой совершенный ритм. Должно быть, за маршем этих чудовищ, обитающих в глубинах земли, скрывалась слаженность и сноровка тысячелетней давности. Такая военная, маршевая четкость – под вызывающие отвращение диссонансы насмехающихся и глумящихся инструментов. Я молил бога избавить мою память от арабских легенд: бездушные мумии… встречи с блуждающей Ка… гибриды под предводительством Хефрена и Нитокрис…

Шаги приближались – да убережет меня небо от звука этих ног, лап, сабо и каблуков! – и звучали предельно отчетливо на огромных плитах. Вдоль безграничного пространства лишенной солнца мощеной дороги на зловещем ветру вспыхивал и гас проблеск света, и я спрятался за гигантской колонной от того ужаса, что наступал прямо на меня миллионами ног через громадные наплывы нечеловеческого страха и трепета перед древностью. Вспышки множились, а ритм шагов становился оглушающим.

При дрожащем оранжевом свете чуть впереди я увидел действо, вызвавшее во мне такой благоговейнейший и безжалостный страх, что я раскрыл рот от неподдельного удивления, подавившего и мой испуг, и мое отвращение. Доведенный до отчаяния, я решился смотреть на них, когда услышал поскрипывание суставов и тяжелое азотистое дыхание, заглушающее порой мертвую музыку и поступь мертвых. Слава богу, что они не говорили… Но боже мой! Мятущийся свет их факелов начал отбрасывать тени на основания громадных колонн, середины которых были вне пределов видимости человеческого глаза… по основаниям можно было судить о колоссальных размерах колонн, перед которыми Эйфелева башня выглядела незначительным сооружением. Основания были испещрены иероглифами, начертанными неправдоподобно искусной рукой в подземельях, где дневной свет может быть разве что далекой и красивой сказкой… у ибисов не должно быть человеческих рук вместо птичьих лап, они не могут держать факелы… у людей не должно быть крокодиловых голов…

Я хотел отворотиться, но тени, звуки и смрад здесь были везде, куда ни скройся. В детстве, когда мне снились дурные сны, я просыпался и убеждал себя, что все кончилось, что кошмар не перетек в явь… но здесь облегчения это не приносило, я закрывал глаза и выдавливал из себя бледные подобия молитв – что мне еще оставалось? Я спрашивал себя, выберусь ли когда-нибудь отсюда, и время от времени пытался сквозь неплотно сомкнутые веки разглядеть что-нибудь еще, кроме огромных колонн и жутких теней. Свет факелов, которых становилось все больше, усиливался; если бы только это место не было столь открытым, я не замедлил бы двинуться по своему ориентиру. Но мне пришлось снова закрыть глаза – из-за нового наплыва чудовищ, среди которых я заметил таких, что гордо вышагивали, вовсе не имея головы на плечах. Урчание и шепот ходячих мертвецов заполняли атмосферу, отравленную парами нефти и битума.

Перед моими глазами, упрямо не подчинявшимися мне и остававшимися открытыми, предстала такая картина, которую ни одно человеческое сознание не осмелится вообразить без дрожи. Монстры торжественно шествовали шеренгами в одном направлении – в потоке зловонного воздуха. При свете факелов можно было рассмотреть их склоненные главы – во всяком случае, у тех, кто их еще имел. Они молились на огромный чернеющий провал, окруженный зловонным туманом. Провал так высоко поднимался вверх, что его предела не было видно, и, насколько я мог судить, располагался под прямыми углами близ двух гигантских лестниц, исходы которых оставались далеко в тени. Без сомнения, с одной из них я и сверзился головой вниз.

Размеры провала полностью соответствовали колоннам – он без труда вместил бы в себя жилой дом. Любое средней величины здание свободно встало бы здесь. Прямо к этой зияющей Полифемовой двери существа бросали какие-то предметы – пожертвования или ритуальные подношения и дары, если судить по их жестам. Хефрен был их предводителем. Ухмыляющийся фараон Хефрен или низкоголосый гид Абдул Рейс, коронованный златом, растягивал загробным речитативом бесконечный догмат подчиненным-мертвецам. Рядом с ним опустилась на колени прекрасная царица Нитокрис, которую я на мгновение увидел в профиль, заметив, что правая сторона ее лица была пожрана крысами или какими-то иными трупоедами. Я вновь закрыл глаза, когда увидел, что они бросали в качестве подношений провалу – или, возможно, сокрытому в нем божеству.

Мне пришла в голову мысль, что, судя по истовости их службы, скрытое божество носило высокий иерархический статус. Был ли это Осирис? Быть может, Исида? Гор или Анубис? Неизвестный Бог Мертвых, еще более властный и внушительный? Существует легенда, что в древности в Египте воздвигали внушающие ужас и трепет алтари и изваяния Неименуемому, прежде чем установился культ анималистических богов…

Теперь, когда пережитые трудности настолько закалили меня, что я мог без дрожи наблюдать за восторженным поклонением этих безымянных тварей их божеству, у меня промелькнула мысль о побеге. Зал был тускло освещен, и колонны оставались в густой тени. Так как все эти существа были поглощены изъявлением своего восторга, я вполне мог незаметно пробраться к одной из дальних лестниц и незаметно проскользнуть по ней, положившись на Судьбу и свою ловкость. Я не знал, где находился, и не задумывался над этим всерьез, но на какое-то мгновение мне показалось забавным помышлять побег из того, что, насколько я понимал, было сновидением. Находился ли я в скрытом, неизвестном ранее зале центрального храма Хефрена – того самого, который все новые поколения копателей и исследователей упорно именуют Храмом Сфинкса? Я не мог строить догадки, но решил подняться из этой тьмы и вернуться к жизни, если только сознание и силы вновь не оставят меня.

Распластавшись на животе, я предпринял опасный маневр к основанию лестницы, находившейся слева от меня, – она виделась мне более доступной. Я не в состоянии описать все обстоятельства и ощущения, которые мне довелось пережить во время осторожного продвижения к цели. Но если задуматься над этим, то без труда можно представить, что я испытывал, понимая, насколько заметен – при свете ярких факелов.

Как я уже говорил, основание лестницы, обнесенной перилами, находилось в тени, и это обстоятельство должно было облегчить мою задачу – подняться, не сгибаясь, на жутко высокую площадку над разверстым провалом. Мне оставалось преодолеть совсем немного. Я находился довольно далеко от мерзкой толпы, тем не менее кровь стыла от всего этого неописуемого зрелища.

Наконец мне удалось добраться до ступенек, и я начал взбираться по ним, держась поближе к стене, украшенной орнаментами самого отвратительного толка. Я надеялся остаться незамеченным, так как все внимание толпы исступленно молящихся чудовищ было занято изрыгающей зловоние дырой и теми нечестивыми дарами, что были набросаны на мощеную дорогу перед ней. Лестница была гигантской и крутой, выделанной из мощных порфирных плит, будто рассчитанной для великана. Казалось, ей не будет конца. Боязнь обнаружить свое присутствие и боль от ран, вновь возобновившаяся при движении, ввергали меня в тысячу мук – непросто даже вспоминать об этом. Добравшись до площадки, я уже было задумал продолжить восхождение по лестнице, куда бы она меня ни привела – не останавливаясь для прощального взгляда на всю эту нежить, коленопреклоненную перед своим черным алтарем семьюдесятью или восьмьюдесятью футами ниже меня. Однако внезапно грянувший громоподобный хор булькающих и хрипящих мертвецких голосов – грянувший еще до того, как я взобрался на площадку, и означающий, судя по ритуальному накалу и ритмике, что знаменовалось им не мое присутствие – заставил меня замереть. Я осторожно подошел к краю лестницы и заглянул через перила.

Внизу все приветствовали кого-то, кто время от времени показывался из провала, чтобы забрать свои проклятые дары. Тварь была крупной – даже с наблюдаемой высоты казалась таковой; желтоватого цвета, косматая, нервически передвигающаяся. Размерами она достигала гиппопотама, видом представляла нечто в высшей степени психоделическое. Пять лохматых голов без шей торчали из конического туловища: первая была очень маленькая, вторая крупнее, третья и четвертая – одинаковые по величине и самые большие из всех, а пятая – малая, но все же больше первой.

Головы резко выбрасывали вперед странные, костистые с виду придатки, которые алчно загребали в необъятных количествах пищу, возложенную перед провалом. Время от времени тварь резво выскакивала из своего укрытия, а затем скрывалась там столь же странным образом. Способ ее передвижения был настолько непостижимым, что я замер, уставившись в изумлении и ожидании, когда она явится еще раз из своего напоминающего пещеру логовища.

И монстр явился… и при его виде я в ужасе повернулся и стремглав помчался в темноту, спасаясь бегством, вверх по крутой лестнице – прянул в неведомое, исполненное широких ступеней, приставных лестниц и наклонных плоскостей.

Не знаю, что направляло и подгоняло меня. Быть может, знания, почерпнутые из тех видений, быть может, чутье. А впрочем, наверное, весь этот инцидент лежал в области привидевшегося – иначе я никогда не встретил бы день распростертым на песчаной равнине Гизы прямо перед ухмыляющимся и порозовевшим от рассветного солнца Великим Сфинксом.

Никаких доказательств правдивости такой версии у меня нет – но все же не дает мне покоя тот вопрос: какое же колоссальное, вызывающее отвращение чудовище исходно являл собой Сфинкс? О, будь проклято то зрелище – вымышленное или действительное, – что вселило в меня ужас, подобного которому я никогда не испытывал: неизвестное божество мертвецов, наслаждавшееся гнусными подношениями лишенных души казусов, само существование коих – роковая ошибка… Пятиглавая тварь размером с гиппопотама… всего-то – передняя лапа!

Но полно, все опасности миновали.

Я выжил… и верю – желаю поверить, – что все это мне лишь пригрезилось.

Именно праздное любопытство впервые привело Стивена Джонса в музей Роджерса. Как твердила молва, изваянные из воска экспонаты, выставленные там, в чудном подвальном помещении на Саутворк-стрит, за рекой, превосходят любую из работ мадам Тюссо в жутких качествах. Скептик по природе, Джонс решил увидеть все своими глазами – и, как оказалось, слухи о музее были далеко не беспочвенны.

В конце концов, не столь обычен был здешний парад чудовищ. Конечно, присутствовали классические банальные душегубы и кровопийцы – Анри Ландрю, доктор Криппен, мадам Демерс, Риццио, леди Джейн Грей, бесконечные искалеченные жертвы войн и революций, дьявольские Жиль де Рэ и маркиз де Сад, – но было и другое, невольно захватывающее дух, держащее в музее до возвещающего о его закрытии звонка. Ординарным создавшего подобную выставку художника язык не поворачивался назвать. На всех экспонатах лежал несомненный отпечаток воображения – темного, но по-своему гениального.

Впечатлившись, Джонс решил выведать, кто заведует музеем. Разрозненные источники утверждали, что сэр Джордж Роджерс, хозяин и автор выставляемых работ, определенное время трудился под покровительством мадам Тюссо, но был уволен после некоего инцидента, о котором мало что удалось узнать. Кто-то брался утверждать, что виной всему была явная прогрессия душевной болезни Роджерса, вращавшегося долгое время в тайных оккультных кругах; но все эти слухи почти никак не влияли на репутацию его личного музея в подвале, в чем-то даже играя ей на руку.

Страстями Роджерса служили тератология и визионерия, подпитываемая образами из ночных кошмаров. На иных его работах это отражалось столь сильно, что они перекочевали в специальную закрытую секцию, подальше от глаз излишне впечатлительных особ. Именно этот альков не для всех столь очаровал Джонса. Сколь бы иррациональными ни казались запечатленные в воске существа, мастерство Роджерса наделяло их устрашающим жизнеподобием. Наряду с богами и монстрами известных мифов, наподобие сестер горгон, гарпий, змиев и циклопов, были здесь представлены и персонажи куда более темных и загадочных древних легенд. Нагромождение бесформенной черной плоти, Цаттогва, соседствовал с величественным щупальцеликим Ктулху, слоноподобный Шогнар Фогн высился над наводящими ужас тварями «Некрономикона», «Книги Эйбона» и «Невыразимых культов» фон Юнтца. Сильнее всего в дрожь приводили те, что были придуманы и исполнены самим Роджерсом, – столь жуткие, что ни одно предание не смогло бы донести до разума смертного подобные образы. Иные являли собой омерзительные пародии на привычные человеческому разумению формы земной органической жизни, в то время как другие казались взятыми из лихорадочных снов о бесконечно чуждых далеких мирах в мрачных глубинах космоса. Что-то в них было от химер с фантастических полотен Кларка Эштона Смита, но даже краска и холст мастера блекли в сравнении с объемностью воска, застывшего во всех этих ужасных формах, и умело созданным освещением.

Джонс, тихий приверженец экстравагантных течений в искусстве, захотел пообщаться с Роджерсом лично. Глава музея согласился принять его в довольно-таки запущенной зале, совмещавшей роли кабинета и мастерской. Проход к ней находился в самом конце сводчатой выставочной галереи. Тусклый свет, проникавший сквозь немногочисленные пыльные окна, находившиеся на одном уровне со старыми булыжниками, мостившими внутренний двор, придавал зале сходство с нутром склепа. Здесь старые экспонаты, поврежденные временем или обращением, реставрировались, а новые обретали форму и жизнь. Восковые конечности, отнятые от восковых же туловищ, возлежали на скамьях; на высоких ярусах полок будто бы в беспорядке громоздились косматые парики, хищного вида зубы и смотрящие в никуда глаза из стекла. Эскизы, наброски и грубые скетчи были в беспорядке разбросаны по всей мастерской, с вешалок свисали всевозможные предметы одежды. Банки с краской, закупоренные и початые, с торчащими кверху ручками кистей, стояли прямо на полу. Ну а королевой сего помещения выступала массивная плавильная печь с нависавшей над топкой металлической емкостью. По отходящему раструбу из емкости той раскаленный воск выливался в форму – благодаря наклону, обеспечиваемому системой шарниров.

Остальное содержимое угрюмой залы хуже поддавалось описанию, ибо представляло собой элементы и заготовки новых фантастических фигур. Обратив взгляд в глубь помещения, Джонс увидел тяжелую деревянную дверь, запертую на внушительный висячий замок. На двери был грубо начертан некий символ, и Джонс даже смог припомнить, где видел нечто подобное: на страницах «Некрономикона», вернее, на сделанных от руки копиях страниц, с которыми ему однажды посчастливилось работать. Похоже, глава музея взаправду был широко образован в темных и сомнительных дисциплинах.

Беседа с Роджерсом не обманула ожиданий Джонса. Высокий, худощавый, темноокий, с черными неухоженными бакенбардами, дико контрастирующими с бледностью благородного лица, хозяин музея был, похоже, искренне рад встрече с единомышленником. Голос его отличался глубиной и звучностью, выдавая в хозяине человека энергичного, увлеченного… быть может, слегка одержимого. Неудивительно, что многие считали Роджерса фанатиком.

Их встречи вошли в привычку, повторяясь еженедельно, и Роджерс стал все более доверять Джонсу. Экстравагантность своих идей и убеждений, воплощавшихся в творчестве, хозяин музея не скрывал с самого начала, но вскоре фантасмагорический оттенок приобрели и его рассказы о своей жизни. Пусть даже иные эпизоды и подтверждались некими туманно намекающими фотографиями, поверить в эти отчаянные, на грани фола, истории было крайне сложно.

Безумный спор, подаривший развитие дальнейшим событиям, тек по щедрому руслу дорогого виски, бутыль которого Роджерс водрузил на стол в ту памятную встречу июльским вечером. Несомненно, Роджерсу уже приходилось рассказывать Джонсу о поистине странных событиях и чудовищах, встреченных им во время экспедиций в Тибет, Африку, в походах через пески Аравийской пустыни, долины Амазонки, в вылазках на Аляску и малоизвестные острова в южных широтах Тихого океана. Упоминал он и полумифические рукописные книги вроде Пнакотических манускриптов и «Песнопений Дхола», из которых черпал знания обо всех тайнах и схронах Земли. Но все поведанное Роджерсом ранее не будоражило так, как то, что глава музея выдал, будучи под хмелем.

Он начал в самолюбивом ключе, приписывая себе некое уникальное открытие в царстве Природы, и уверял, что обладает осязаемыми доказательствами оного. Позволило ему зайти так далеко более смелое и непредвзятое толкование древних рукописей и легенд. Те явно указывали путь к местам, где древние существа непостижимой природы до сих пор пребывали в здравии – те существа, что знавали времена, когда человек был лишь туманной и далекой перспективой творения; вполне разумно было называть их выходцами из иных миров, границы которых в древности были как никогда тонки. Джонс дивился взлетам фантазии Роджерса и гадал, каким же путем жизнь привела главу музея к подобному сознанию и мироощущению. Сыграла ли в том роль работа в музее мадам Тюссо, в окружении восковой психоделии и гротеска, или же склонность была врожденной, а выбор профессии стал лишь одним из ее проявлений? Так или иначе работа Роджерса казалась очень тесно связанной с его представлениями; и сейчас все яснее становилась суть самых мрачных его намеков по поводу овеществленных кошмаров в отгороженной секции выставочного зала. Не боясь быть осмеянным, Роджерс утверждал, что далеко не все эти дьявольские диковины – искусственные.

Однако откровенное недоверие Джонса и его шутки по поводу этих эксцентричных заявлений разрушили установившуюся было сердечность и радушие в их отношениях. Было ясно, что Роджерс относится к своим словам предельно серьезно. Сделавшись подозрительным и угрюмым, он продолжал терпеть Джонса лишь благодаря своему упорному стремлению преодолеть его скептицизм. Видимых сдвигов в идейных позициях друзей-соперников не намечалось, но все чаще раздосадованный Роджерс подводил своего гостя к одному из самых жутких монстров в закрытой секции и сердито указывал на те черты, какие трудно было соотнести даже с самыми извращенными образцами мастерства человека. Побуждаемый странным, острым влечением к открывшейся вдруг новизне, Джонс по-прежнему захаживал в музей, влекомый каким-то непонятным очарованием, прекрасно понимая при этом, что былое расположение владельца им уже утеряно. Порой он пытался задобрить Роджерса притворным согласием с какой-нибудь безрассудной теорией, но глава музея редко позволял себя обмануть.

Напряжение достигло апогея в конце сентября. Как-то днем Джонс случайно забежал в музей и, бродя по темным коридорам, все ужасы которых были теперь до мелочей знакомы ему, вдруг услышал странный звук, донесшийся со стороны мастерской. Прочим посетителям он тоже был слышен – иные даже вздрогнули невольно, когда гулкое эхо разнеслось под мрачными сводами. Троица смотрителей обменялась многозначительными взглядами, а один из них – молчаливый черноволосый тип, в чьих чертах явно угадывалась туземная кровь, – хитро улыбнулся, будто зная нечто, что ни его коллегам, ни Джонсу не было доступно; быть может, так оно и было – Джонс припомнил, что мужчина совмещал должность смотрителя зала с ролью постоянного помощника Роджерса в деле реставрации и оформления фигур.

Со стороны мастерской отчетливо прозвучал пронзительный собачий визг. Животное, издававшее подобные звуки, не иначе как умирало в муках. Даже спокойная обстановка не располагала бы к роли равнодушного слушателя при этаком скулеже, а в мрачных музейных залах он приобретал весьма зловещее звучание. А ведь вход в музей с собаками официально воспрещался!

Джонс тут же направился к двери, ведущей в мастерскую, но неожиданно навстречу ему двинулся смотритель – тот самый, неведомых экзотических кровей.

– Орабона, – представился он мягким голосом с чуть заметным иностранным акцентом, протягивая для приветствия руку. Джонс нехотя пожал ее. – Очень приятно. Сэр Роджерс ненадолго отлучился. Просил не пускать никого в мастерскую во время его отсутствия. Вас, наверное, смутил этот собачий вой? Право, это откуда-то с улицы. По округе бегает целая свора бездомных псов. Сэр Роджерс вернется минут за пятнадцать до закрытия. Передать ему, что вы приходили с визитом?

Джонс, помотав головой, спешно покинул музей. Поднявшись по старым, вытесанным из камня ступеням на улицу, он с любопытством осмотрел убогий район. Покосившиеся, ветхие здания – некогда жилые, но теперь в основном занятые лавками и складами – дышали неподдельной древностью. Те из них, что имели островерхие крыши и шпили, стояли здесь, пожалуй, еще с Тюдоровой эпохи. В закоулках и подворотнях клубился густой, неприятно пахнущий смог.

Рядом с относительно неплохо сохранившимся зданием, в подвале которого размещался музей, находился узкий проход, в который и вошел Джонс, осторожно ступая по вымощенной булыжником мостовой, в надежде попасть на видневшийся из окон мастерской задний двор и выяснить все же, откуда мог исходить этот жуткий визг. Как раз сгущались сумерки. Темный двор обступали высокие глухие стены, казавшиеся еще более мрачными, чем осыпающиеся фасады старых, гнетущих построек. Навстречу Джонсу не выбежало с лаем ни единой шавки, здесь не было ни клочьев шерсти, ни следов крови – но трудно было поверить, чтобы после такой отчаянной собачьей драки, если та в действительности имела место, не осталось ничего подобного.

На озадаченного Джонса насмешливо взирали лишь три маленьких окна мастерской – узкие горизонтальные проемы во двор почти на уровне тротуара, запыленные, смахивающие на остекленевшие глаза издохшей рыбины. Слева от окон стертые каменные ступени вели к темной двери, запертой на тяжелый засов. Непонятный порыв заставил Джонса пригнуться к сырой потрескавшейся мостовой и заглянуть внутрь в расчете на то, что плотные зеленые шторы могут кое-где оказаться не задернутыми. Протерев в напластованиях пыли платком несколько «глазков», Джонс понял, что обзору никакая преграда не мешает – хотя в подвале было настолько темно, что поначалу он вообще ничего не смог разглядеть. Однако, переходя от одного окна к другому, вскоре Джонс начал различать призрачные очертания знакомых предметов. Прежде всего стало ясно, что внутри никого нет; но когда он дошел до последнего окна, ближайшего ко входу, в дальнем углу комнаты показался слабый отсвет, что повергло Джонса в изумление, ибо никакого света там не должно было быть. Насколько он помнил, все лампы, печи и горелки находились в других местах. Приглядевшись, Джонс заметил, что светящееся пятно имеет форму прямоугольника, и тут к нему пришла догадка. Именно в этом углу мастерской и располагалась дощатая дверь с массивным навесным замком, помеченная знаком черных магических практик. Никогда прежде не стояла она открытой; похоже, именно оттуда изливалось теперь призрачное свечение. В нем с новой силой вспыхнуло любопытство – куда ведет эта дверь и что она призвана сокрыть?

Джонс бесцельно бродил по унылой местности почти до шести часов, а после вернулся в музей, чтобы навестить Роджерса. Он едва ли мог сказать, почему ему так хотелось именно сейчас увидеть этого человека, но, должно быть, жуткий собачий визг и загадочный свет из-за обычно запертой наглухо двери заронили в его душу некие подсознательные опасения. В дверях Джонс столкнулся с готовившимися к отходу служащими, и давешний доверенный Роджерса, смуглый и курчавый Орабона, улыбнулся ему с трудноуловимым снисхождением. Это слегка задело Джонса, но он памятовал о том, что подобными улыбками охранник порой награждал и самого главу музея.

Обезлюдев, выставочный зал стал еще мрачнее, но Джонс спокойно пересек его и постучал в дверь мастерской. Кто-то, явно не торопясь с ответом, неспешными шагами подошел к двери, завозился с громыхнувшим замком. Шесть петель протестующе заскрипели, и в проем выглянул Джордж Роджерс – неухоженный, с недобрым огнем в глазах.

– Ну, вы все же пришли обратно, а, дорогой друг? – В голосе главы музея недовольство визитом мешалось с мелочным торжеством по поводу того, что Джонса будто магнитом вновь притянуло сюда, к нему. – Заходите, коли так!

И снова завязался разговор о сверхъестественном, но на сей раз в более доверительных тонах. Древние Боги и участие в ритуалах, жертвоприношения и туманные намеки на органическую природу иных экспонатов или же их прообразов – все это было не ново и знакомо; навязчивые идеи Роджерса все сильнее завладевали им. Но оценивающие взгляды, которыми глава музея вычерчивал некий странный треугольник – Джонс, массивная дверь, запертая на висячий замок, мешковина у ее порога, судя по очертаниям, прикрывавшая что-то, – невольно нервировали гостя, и Джонс усомнился, стоит ли поминать странный собачий визг, ради вопросов о коем он и явился сюда.

Хриплый бас Роджерса эхом разносился под высокими каменными сводами.

– Не знаю, запомнили ли вы – я рассказывал вам о разрушенном городе в Индокитае, где жили Тщё-Тщёсы? Вы ведь в конце концов согласились с тем, что я там действительно был, – вы не смогли оспорить фотографии! И пусть даже вы считаете, что Тощего Пловца я изваял из воска… что ж, вы просто не видели, как он рассекал воды той подземной реки, а я видел! Но теперь, думаю, нам стоит поговорить о кое-чем куда более существенном. Мы еще не касались этой темы – я хотел кое-что доработать, прежде чем поделиться с вами. Когда вы увидите фотографии – поймете, что изображения местности такого качества не могут быть подделаны. Кроме того, думается, у меня есть еще один способ доказать, что Он не является очередной моей выдумкой, воплощенной в воске. Никто еще не видел Его, эксперименты не позволяли мне выставить Его на всеобщее обозрение.

Роджерс бросил многозначительный взгляд на запертую дверь.

– Восьмой раздел Пнакотических манускриптов описывает некоторые древние ритуалы, – продолжал он. – Подробно изучив их, я понял, что они могли иметь одно-единственное верное толкование. В давние времена, еще до появления земли Ломар и первых людей, на Крайнем Севере обитали удивительнейшие твари, и Он был из их числа. Нам пришлось проделать долгий путь сперва до Аляски, а затем из Форт-Мортона в Ноатак. Он ждал нас точно там, где предполагалось! Мы увидели гигантские руины, раскинувшиеся на мили и мили. Многое было уже полностью разрушено временем – прошло больше трех миллионов лет! Да и легенды эскимосов за долгие годы исказились, поросли небылью… но из-за них мы не смогли нанять проводников из местных жителей, и нам пришлось возвращаться на санях в Ном, чтобы найти помощников там. Знаете, как сильно северный климат испортил Орабону? О, он стал желчным циником, совершенно невыносимым!

Неважно; слушайте, как мы нашли Его. Вмерзший храм находился в самом центре развалин; мы взорвали лед там, где могли быть врата, – и не ошиблись, увидев проход и лестницу вниз. Никто из нашей экспедиции не отважился спуститься, и это было только на руку нам с Орабоной. Он, правда, и сам трясся как осиновый лист… если б я не сказал, вы бы никогда о нем такого не подумали, об этом надменном павлине, что расхаживает по музею хозяйской поступью, ведь так? Просто ему тоже хорошо ведомы древние писания, и страх его беспочвенным никак не назвать…

Так о чем я?.. Само солнце отказывалось слать лучи во мрак этого склепа! Но у нас были факелы, и мы прекрасно все видели. На пути нам попадались повсеместно кости тех несчастных, что пытались проникнуть сюда задолго до нас – многие тысячелетия назад, когда климат там был еще теплым. Некоторые из этих костей принадлежали существам, которых трудно даже вообразить. Пройдя три лестничных марша, мы обнаружили трон из слоновой кости, о котором поминали Манускрипты. Я скажу вам вот что: трон не пустовал!

Существо, восседавшее на нем, выглядело застывшим, окостенелым. Мы знали, что для пополнения сил ему нужна жертва, но решили не будить Его, пока не доставим в Лондон. Мы с Орабоной снесли вниз большой сборный контейнер для сохранения… упаковали Его, а потом оказалось, что нам вдвоем не под силу с таким грузом одолеть три пролета лестницы. Ступени были слишком большими для замаха человеческой ноги, и кроме того, этот дьявол был до одури тяжел! Нам пришлось звать остальных. Они спускались вниз с неохотой – их счастье, что самое страшное уже находилось под замком, в контейнере! Мы сказали им, что там партия образцов украшений из слоновой кости – обычные археологические находки. Увидев резной трон, они, возможно, поверили нам. Странно, что никто из них не подумал, будто мы нашли спрятанное сокровище, и не потребовал своей доли. Наверное, позже, в городе, они плели о наших похождениях всяческую небыль. Однако я сомневаюсь, чтобы кто-то из них когда-либо осмелился вернуться в эти развалины даже за бесценным огромным троном!

Тут Роджерс замолчал, порылся в ящике стола, вынул большой конверт с фотографиями. Отложив один из снимков в сторону изображением вниз, он передал остальные Джонсу. Замелькали покрытые льдом горы, собачьи упряжки, задокументированные экспедиционные будни – люди в меховых шубах и древние развалины на фоне вечных снегов, чья причудливая архитектура не рождала ни единой аналогии с какими-либо другими известными постройками. На одном из снимков – видимо, сделанном с магниевой вспышкой, на краткий миг разогнавшей тьму, – был запечатлен подземный зал со множеством резных украшений на стенах. В центре зала возвышался трон, циклопические размеры которого заставляли усомниться в том, что он предназначен для человека. Рисунки, украшавшие высокие стены и сводчатый потолок, носили в массе своей иероглифический либо же криптологический характер; иные казались совершенно неизвестными, прочие же узнавались по тем или иным описаниям этнографов. Над троном красовался тот зловещий знак, который Джонс много раз видел на запертой двери в мастерской.

Роджерс, очевидно, и в самом деле побывал в более чем странных местах и навидался древних диковин. Впрочем, причудливый интерьер подземного тронного зала пусть не без определенных трудностей, но все же мог быть сфабрикован, являясь пусть масштабным и сложным, но все же банальным набором декораций. Не стоило слишком доверять ему.

А Роджерс тем временем продолжал:

– Итак, мы отправили ящик из Нома и добрались до Лондона без особых приключений. Впервые за все время удалось привезти с собой нечто такое, что способно было вернуться к жизни. Я не стал выставлять Его среди экспонатов. Предстояло сделать кое-что более важное. Он привык быть божеством и нуждался в подношении. Конечно, я не мог предоставить Ему таких жертв, которые Он взыскал в древности, ибо их попросту не существует более. Но что есть основа жертвы, основа жизни? Кровь! Кровь была всегда – недаром ее, людскую ли, звериную, предложенную в верном порядке, поминают в бесчисленных обрядах и даже в лемурийских ритуалах по призыву духов стихий. Она столь же стара, сколь и Земля!

При этих словах выражение лица рассказчика сделалось столь отталкивающим, что Джонс невольно поерзал на стуле. Роджерс, подметив тревогу гостя, усмехнулся краем губ:

– Вы-то не нервничайте. Тварь эта уже почти год как у меня. Я испробовал столько подходов! Орабона-то мне не сильно помогал – сказал, будить такое создание нам не дóлжно. Боится последствий – а потому ненавидит Его! Всюду таскает с собой револьвер – думает, эта игрушка, коли случится что, спасет ему жизнь! Столько времени прошло, а он так и не понял, с Кем мы имеем дело. Пусть только попробует, впрочем, начать махать этой штукой! Убейте монстра, говорит он. Сделайте чучело, говорит он! Ну уж нет, у меня иные планы, и им я пока что верен – вопреки Орабоновой трусости и вашему возмутительному скепсису. Я долго взывал к Нему, и вот на прошлой неделе произошло чудо. Он… Он принял мою жертву!

Сказав это, Роджерс хищно облизал губы, а Джонс замер от ужаса и не мог даже пошевелиться. Глава музея опять замолчал, поднялся со своего места и пошел в угол комнаты, где на полу, прикрывая некий объект, лежал отрез мешковины, к которому он часто обращался взглядом во время своего рассказа.

Роджерс нагнулся, приподнял угол ткани и произнес:

– Вы-то над моими словами знай себе потешались. Так вот вам кое-какие факты, дорогой мой сэр. Орабона говорил, вы в музее собачий визг намедни услышали. Ну, смотрите…

Джонс вздрогнул. Несмотря на все свое любопытство, он был бы рад убраться отсюда, не дожидаясь никаких объяснений, проливающих свет на те обстоятельства, которые так озадачили его еще несколько часов назад. Но Роджерс был неумолим. Он начал медленно поднимать край ткани, под которой лежала раздавленная, бесформенная масса, и Джонс даже не сразу сообразил, что это такое. Когда-то, судя по всему, масса была живым существом, которое какая-то невероятная сила сплющила, высосала всю кровь, пронзила тысячью острых жал и переломала все кости. Внезапно Джонс понял – перед ним были останки собаки, крупного светломастного пса. Породу определить было невозможно, поскольку животное изуродовали самым непотребным образом. Почти вся шерсть была будто выжжена кислотой, обнаженная бескровная кожа изобиловала бесчисленными круглыми отверстиями от засосов и проколов. Какие пытки могли принести подобные результаты, трудно было вообразить.

Отвращение, переполнявшее Джонса, вырвалось наружу, и он вскочил с места с яростным криком:

– Да что с вами не так, Роджерс? Это же садизм, чистой воды садизм!

Хозяин музея, недобро усмехнувшись, бросил ткань вниз и льдистым, самоуверенным взглядом встретил напор разгневанного гостя.

– С чего же вдруг вы, друг мой недалекий, решили, что это я сделал? Верно, с нашей, ограниченной, человеческой точки зрения результат непривлекателен, а что из этого следует? Да, действие бесчеловечно, но Он и не претендует на статус человека. Жертва – лишь предлог. Я пожертвовал этого пса Ему. И то, что вы видите, – результат Его действий, а не моих. Он нуждался в питании посредством предложенной ему жертвы и принял ее в свойственной Ему манере. Хотите, я вам покажу, как Он выглядит?

Пока Джонс медлил в нерешительности, Роджерс вернулся к столу, взял фотографию, лежавшую изображением вниз, и, испытующе глядя, протянул Джонсу. Тот машинально принял ее и столь же бездумно принялся рассматривать. Но уже в следующий миг взгляд его обострился и напрягся – поистине демоническая сила заснятого объекта леденила кровь.

Определенно, Роджерс здесь превзошел самого себя в создании чудовищ! То было произведение несомненного гения – пусть даже злого, – и Джонсу вдруг захотелось изведать реакцию публики на подобный инфернальный шедевр. Право, подобный образ вряд ли имел право на существование – быть может, сам творческий процесс вверг Роджерса в безумие и окончанием своим породил манию языческого поклонения, приведшую к бессмысленным и беспощадным последствиям. Лишь холодный ум способен был противостоять коварному искушению, какое несло в себе это чудовище, эта чумная греза, болезненное представление об ультимативном порождении злого умысла юной Матери-Природы.

Монстр опирался на полусогнутые конечности, застыв на краю некоего диктаторского резного трона. Подобный могло бы пожаловать своему попирателю целое поколение людское, взращенное безумием и паникой; сам проект ужасал своей дерзкой гигантоманией. Даже присев, чудовище на троне – прямоходящее скорее всего, хоть по позе и сложно было о таком судить, – вдвое превосходило рослого Орабону, заснятого подле него. Скругленное туловище идола обладало шестью длинными суставчатыми конечностями, переходившими в клешни; его венчала столь же круглая голова с завитым хоботком и тремя застывшими, мутными глазами, обрамленная пучками жабр. Большая часть туловища была покрыта тем, что сперва представлялось мехом, но при тщательном рассмотрении оказывалось порослью темных, гибких щупалец, оканчивавшихся полураскрытыми, словно для поцелуя, губами. На голове и у хоботка придатки отличались бóльшими длиной и толщиной, а также витыми венозными узорами.

Наделять черты подобной твари выражением было странно, но Джонсу отчего-то казалось, что в треугольнике выпученных глаз и хищно протянувшемся хоботке определенное выражение и некий посыл точно существуют и просматриваются. Алчность, безумие и жестокость, возведенные в запредельный, недоступный для человеческих чувств абсолют, изливались из зрачков чудовища. Никогда бы не подумал, что такой образ может физически существовать, думал Роджерс, но вот она, настоящая фотография! Сколько сил и таланта, должно быть, вложил в эту работу Роджерс!

– Что думаете? – испросил глава музея, вторгаясь в ход мыслей Джонса. – Понимаете теперь, почему Его иногда называли Тысячей Смертельных Лобзаний? Понимаете, что стало с этим жертвенным псом? Ему нужна кровь, и он попросит еще. Он подобен божеству, и я отныне – жрец! Йа! Шаб-Ниггурат! Черная коза и ее Легионы Младых!

Джонс, испытывая смешанное с отвращением сочувствие, отложил фотографию.

– Послушайте, Роджерс, так дело не пойдет. Всему есть пределы. Это, конечно, великое произведение, не побоюсь сказать – грандиозное, но оно, очевидно, плохо на вас влияет. Нет нужды длить плохое – пусть Орабона демонтирует фигуру, а вы выбросьте ее из головы. И разрешите мне порвать этот ужасный снимок.

Роджерс моментально выхватил фотографию из рук Джона и спрятал в стол.

– Да что же вы за дурак такой! Неужто все еще думаете, что Он – подделка? До сих пор считаете, что я сделал Его сам и что все мои фигуры – лишь мертвый воск? Рази вас гром! Да вы, оказывается, глупее, чем была бы ваша восковая копия! Теперь у меня есть неоспоримое доказательство, и оно вам скоро будет представлено! Не сейчас, чуть позже – Он еще не готов к очередному подношению. Но скоро… скоро вам не останется даже шанса усомниться в Его мощи!

Когда Роджерс вновь взглянул на загадочную дверь с тяжелым висячим замком, Джонс взял свою шляпу и поднялся со скамьи.

– Будь по-вашему, Роджерс, я подожду. Сейчас мне все равно пора уходить. Я еще зайду завтра, а вы пока подумайте над моим советом. Может статься, он покажется вам разумным. Спросите Орабону, что он думает по этому поводу.

Роджерс злорадно усмехнулся:

– Отступаетесь? Испугались! Вот, значит, чего стоит вся ваша бравада… Значит, лишь мертвый воск, а от доказательств иного – бежите… И чем вы лучше тех дутых смельчаков, что на спор остаются на ночь в музее, но уже через час начинают скулить, вопить и просить о том, чтоб их выпустили? Спросить Орабону, значит… да этот слизняк только и делает, что строит мне козни! А вы-то – вы-то с ним, вестимо, заодно! Не хотите, значит, чтоб Он воцарился!

– Никто вам зла не желает, Роджерс, – спокойно держал ответ Джонс. – Ваших восковых детищ я не страшусь – более того, я влюблен в ваши мастерство и фантазию. Я просто клоню к тому, что слишком уж жарок наш сегодняшний спор – не мешало бы отойти…

Но Роджерс не ушел от прежней темы:

– Значит, не боитесь, но поспешаете! Смех, да и только! А может быть, раз уж смелости вам не занимать, здесь же, в музее, и переночуете? Что вам до всех моих выдумок!

– И вовсе я не тороплюсь, – чуть раздраженно заметил Джонс, глядя главе музея прямо в глаза. – Но ради чего мне здесь оставаться? Что это докажет? Если и есть причина, по которой я ухожу, то лишь одна: спать с удобством тут не выйдет. – Тут Джонса осенило: – Послушайте, Роджерс, а ведь и правда: что толку мне оставаться здесь на ночь, если в итоге каждый останется при своем? Предлагаю спор: если я спокойно перенесу ночное дежурство, вы возьмете отпуск ото всех ваших дел, выбросите этот вздор об оживающих скульптурах из головы, а Орабоне поручите уничтожить этот ваш новый экспонат. Как вам такие условия?

С ответом Роджерс не торопился: было видно, как много противоречивых эмоций боролось в нем. Наконец он заговорил; голос его дрожал от нервного напряжения:

– Недурно, недурно… очень недурно придумано! Продержитесь ночь – и я сделаю все так, как вы велите. Но только если вы продержитесь, никак иначе! Сейчас мы сходим куда-нибудь поужинать. Когда вернемся, я запру вас в выставочном зале и уйду домой, а утром вернусь – даже раньше Орабоны, который приходит сюда за полчаса до открытия… Вернусь – и проверю, как у вас идут дела. Но не стоит искушать судьбу, если ваш скептицизм не столь тверд, сколь кажется, Джонс! Все ваши предшественники не выдерживали и отступали. Я и вам даю такую возможность. Если будете громко стучать во входную дверь, непременно привлечете внимание констебля. Сдается мне, вам недолго тут спокойно сидеть – вам ведь находиться в одном здании с Ним, пусть даже в разных залах…

Роджерс поднял с пола мешковину, завернул в нее останки собаки и, подхватив свою отвратительную ношу, направился к двери, выходившей на грязное задворье. В центре двора имелся канализационный люк, и Роджерс откинул его столь привычным движением, что Джонсу стало не по себе. Мумия пса канула в забвение клоакального лабиринта. Зябко поведя плечами, Джонс невольно отступил от своего мрачного визави.

По взаимному соглашению они договорились не обедать совместно, а встретиться в одиннадцать у дверей музея. Джонс поймал кэб и вздохнул немного свободнее, когда пересек мост Ватерлоо и увидал впереди ярко освещенный Стрэнд. Он пообедал в тихом уютном пабе, – после чего отправился к себе на Портленд-Плэйс, чтобы принять ванну и захватить кое-какие вещи. Интересно, чем сейчас занят Роджерс? Джонс знал, что тот живет на Уолворт-роуд в огромном мрачном особняке, полном малоизвестных и запретных древних книг, всяких оккультных принадлежностей и восковых изваяний, которым не выискалось места в музее. Орабона, насколько было известно Джонсу, тоже жил в том доме в отдельных апартаментах.

Ровно в одиннадцать Джонс подошел к дверям музея на Саутворк-стрит и увидел ожидавшего его Роджерса. Оба были немногословны, но каждый ощущал некое напряжение, словно предвещающее беду. Они пришли к соглашению, что местом предстоящего ночного бдения будет сводчатый выставочный зал. Роджерс вовсе не настаивал на том, чтобы Джонс расположился в отгороженном алькове ужасов.

Потушив весь свет с помощью рубильника в мастерской, глава музея, даже не подав руки на прощание, вышел во двор через дверь мастерской, запер ее за собой и поднялся по стертым ступенькам на тротуар. Когда его шаги стихли, Джонс понял: долгая, утомительная вахта – оговоренная в затеянном им споре ночь в музее – по-настоящему началась.

Позже Джонсу, пребывающему в кромешном мраке сводчатого подземелья, оставалось лишь сетовать на свой ребяческий задор. Первые полчаса он развлекался, включая-выключая электрический карманный фонарик, но теперь просто сидел в темноте на одной из скамеек для посетителей – не без нервного напряжения. Вспышки выхватывали из мрака то одно, то другое воспетое в воске непотребство – гильотину, безымянного уродца-гибрида, бородатый лукавый лик убийцы, бледное тело с перерезанным горлом. Джонс осознавал, что кругом него – всего-навсего безобидный воск, которому придали форму и вид чего-то отталкивающего… но по истечении первого получаса он предпочел бы вовсе не видеть экспонаты музея.

И угораздило же его поддаться на уговоры невротика! Не проще ли было спровадить Роджерса врачам или и вовсе оставить в покое? Но каким же ярким талантом отличался этот сумасброд, ярким и неповторимым! Джонс лишь проявил творческое сочувствие – сочувствие человеку, способному измыслить и создать ужас настолько жизнеподобный, что в ужасности своей тот обретал величие; хотелось найти способ спасти его создателя от прогрессирующей мании, не прибегая к суровым мерам. Хозяин музея обладал буйным воображением Сайма или Доре вкупе с высочайшим мастерством Леопольда Блашки, дрезденского стеклодува, виртуозно и с дотошностью ученого воспроизводившего мельчайшие детали в своих творениях. Для мира чудовищ Роджерс сделал столько же, сколько Блашка с его на диво точными моделями растений из разноцветного стекла – для ботанической науки.

Далекий бой часов возвестил полночь. Сей звук, принадлежавший жившему привычной жизнью миру за пределами музея, несказанно взбодрил Джонса. В смахивающем на крипту сводчатом зале музея и подвальная крыса показалась бы неплохим компаньоном, но Роджерс однажды похвастался, что особая атмосфера музея извела не только крыс и мышей, но даже и насекомых. Похоже, в этом он не обманывался. Одиночество и тишина не нарушались ни на йоту – хоть бы что-то издавало здесь звук! Джонс пошаркал ногами, и эхо вернулось к нему из абсолютной тишины. Закашлялся – но в дробном отзвуке услыхал насмешку закрытого на ночь музея. Он поклялся себе не заводить разговоров с самим собой; они – верный признак неврастении. Но время, тянувшееся изматывающе медленно, словно располагало именно к такому досугу. Казалось, что прошло несколько часов с тех пор, как он в последний раз глядел на часы, но смотрите-ка – полночь, и только!

Многое он дал бы за то, чтобы чувства не обострились вдруг столь сверхъестественным образом – заставляя реагировать на самые слабые, на самые эфемерные шорохи и движения воздуха. Временами до слуха Джонса доносился неясный шелест – по-видимому, с ночных улиц; и тогда он начинал думать о таких неуместных вещах, как музыка незримых сфер и непостижимая, таинственная жизнь в других измерениях, чьи обитатели, возможно, порой могут прорваться и в наш мир. Но ведь это прерогатива Роджерса – рассуждать о подобных вещах…

Патина цветов пред глазами Джонса, напряженными темнотой, с течением времени оседала на неких фигурах с престраннейшими очертаниями. Джонса всегда интересовало, чем вызваны к жизни эти размытые цвета, берущиеся незнамо откуда, будто возмещающие непроглядность мрака. Обычно беспорядочные, цветовые пятна облепили некие фигуры, будто бы даже движущиеся совсем рядом с ним. Двери и окна зала были заперты, но воздух тут не был абсолютно неподвижен. Гулял странный стылый сквозняк, пахнущий – или это лишь казалось? – соленой водой и какой-то невыразимой затхлостью. И откуда наползает этот холод? Джонсу все это не нравилось. Восковые фигуры не могли источать такой аромат – то ведь не образцы из музея естественной истории! Не все экспонаты здесь – мертвый воск, иные имеют естественное происхождение – так утверждал Роджерс… Надо полагать, именно эти его бредни навлекли на Джонса обонятельные галлюцинации.

Сейчас нельзя дать воображению распалиться… но одиночное бдение во мраке угнетало, и даже далекие куранты приобрели похоронно-торжественное звучание. Джонсу вспомнилась безумная сцена, снятая Роджерсом: подземелье с загадочным троном, якобы часть развалин, чей возраст насчитывает три миллиона лет, в заброшенных и труднодоступных арктических пустынях. Возможно, Роджерс бывал на Аляске, но эта картина, безусловно, была созданной им самим декорацией. Иначе и быть не могло – учитывая все те тщательно воспроизведенные оккультные символы. А та чудовищная фигура, якобы снятая им с трона, – каков полет лихой фантазии! Джонс задумался, насколько он на самом деле далек сейчас от безумного шедевра из воска – вероятно, тот хранился за тяжелой, запертой на висячий замок дощатой дверью, ведущей куда-то из мастерской. Что толку думать о ней, если всё в ней – лишь воск? Местные изведанные чудовища из закрытой для всеобщего посещения музейной секции едва ли менее ужасны, чем циклопический дьявол – при здравом-то рассуждении.

По мере того как тянулась очередная четверть часа, близость бесчисленных восковых фигур все больше и больше действовала Джонсу на нервы. Он так хорошо знал музей, что не мог избавиться от привычных образов даже и в кромешной тьме – более того, тьма добавляла запомнившимся зрелищам большей объемности. И будто бы скрипела гильотина, и зверской гримасой грозил бородатый лик Ландрю, убийцы пятидесяти жен, и булькало рассеченное горло мадам Демерс, и жертва войны, безногий и безголовый труп, пыталась подобраться все ближе и ближе на своих кровавых обрубках. Джонс зажмурился, пытаясь унять воображение, но проку то не принесло – фантомы светотени перед мысленным взором все более тревожили.

Тогда он попытался удержать отвратительные виды, которые прежде пытался отвадить, – старался удержать, ибо они уступали место еще более непотребным. Невольно память стала восстанавливать чуждые облики чудовищ-нелюдей, таившихся в темных углах, и все сильнее делалось убеждение, что сонм фантасмагорических уродцев окружает его плотным кольцом, наступая. Цаттогва, черный и страшный, выпростал вперед угрожающие дуги рудиментарных конечностей, а тощий, будто отлитый из каучука Ночной Страждец развел в стороны крылья, как если бы намеревался сомкнуть их вокруг жертвы – и задушить ее внутри этого кожистого савана. Джонс с трудом сдерживал крик; он понимал, что в страхе своем уподобился ребенку. Лишь взрослому под силу обуздать суеверие – а он все-таки человек солидных лет. Осознание помогло немного, и он снова зажег фонарик – сколь пугающими ни были сцены, возникавшие в луче фонаря, они все же не шли ни в какое сравнение с тем, что рисовало в полной темноте его разыгравшееся воображение.

Но недолго длилось его облегчение – ведь даже при свете Джонс не мог избавиться от иллюзорного впечатления, твердящего: завесы огороженного алькова что-то колеблет. Память услужливо подбросила ему внешность иных наиболее выдающихся обитателей закрытой секции. Что, если Йог-Сотот – пусть и выглядел он всего-навсего массивным скоплением переливающихся всеми цветами радуги сфер, на него не получалось смотреть без дрожи даже днем, – уже близится к нему, форсируя последнюю преграду – эту ненадежную ткань? Что, если Гнофхе, плотоядный зверь гренландских льдов (длиннорукий и косматый, шестилапый, но способный ходить и на своих двоих, как человек), изготовился пропороть занавесь своим рогом – там, в правом дальнем углу? Надеясь избавиться от подозрений, Джонс решительно шагнул с включенным фонариком к зашторенному приделу. Конечно, все страхи были сугубо иллюзорны, но все-таки… разве не подрагивают щупальца на лице Ктулху еле заметно? Их податливость не была секретом для Джонса, но разве сквозняка, вызванного приближением человека, достаточно, чтобы привести эти восковые придатки в движение?

Вернувшись к себе на скамью, несчастный Джонс смежил веки, предпочтя слепоту созерцанию. Куранты разродились единственным ударом. Всего лишь час? Джонс подсветил фонариком собственные карманные часы и убедился, что это так. До утра целая вечность!.. Роджерс появится в восемь, до Орабоны. Задолго до его прихода на улице рассветет, но в подвал не проникнет ни единого лучика света. Все окна заложены каменной кладкой, за исключением трех тусклых прямоугольников, глядящих во двор из мастерской. Будь проклята его самонадеянность – и будь проклят этот бессмысленный спор…

Теперь Джонса преследовали уже и слуховые галлюцинации – он мог поклясться, что из-за закрытой и запертой двери мастерской отчетливо слышатся осторожные, крадущиеся шаги. Ни в коем случае не стоило сейчас вспоминать превозносимого Роджерсом воскового идола. Скверная вещь – уже довела до одержимости Роджерса, и один только взгляд на ее фотоснимок пробудил в воображении жуткие кошмары. Однако, как бы там ни было, тварь не могла находиться в мастерской: она надежно схоронена за дверью с навесным замком и магическим символом. Значит, «шаги» – нехитрая игра обманутого слуха.

Но вот Джонсу показалось, будто в двери мастерской начал медленно поворачиваться ключ. Он зажег фонарь и с облегчением отметил, что тяжелая деревянная панель на шести петлях находится в прежнем положении; снова погасил свет и закрыл глаза – но возвратиться к слепому ожиданию ему не дал скрип.

Скрип не бутафорской гильотины, а осторожно отворяемой двери мастерской.

Лишь бы не выдать себя криком! Сорвавшись, он растеряет остатки самообладания. Нужно немедленно взять себя в руки – иначе собственная впечатлительность уничтожит его прежде любого врага, реального или кажущегося. Разве не вышло у него, благодаря только лишь трезвости ума и бесстрашию, отвадить иллюзию надвигающихся из мрака чудовищ?

Шаги приближались. Они подступили вплотную, и решимость Джонса улетучилась. Он не закричал – дерзкий вызов больше походил на хрип:

– Кто здесь? Кто идет?

Ответа не последовало. И шаги не замерли. Джонс не мог определиться, какой из двух вариантов страшил его больше: зажечь фонарик и не увидеть никого – или остаться в темноте против неведомого непрошеного гостя. Это новое явление разительно отличалось ото всех уже пережитых ужасов ночи. Давление окружавшего мрака усилилось настолько, что молчать стало невыносимо, и он снова выкрикнул:

– Кто здесь? Остановитесь!

Палец Джонса судорожно скользнул по кнопке, вспыхнул свет – и в следующий же миг Джонс выронил фонарь, понимая, что не может сдержать рвущийся крик.

Существо, наступавшее из тьмы, не было человеком – то был громоздкий уродливый монстр. Шкура его обвисла на теле, собравшись жирными складками, на удлиненной шее не было четко оформленной головы – шея сразу же переходила в обрубок, с которого взирали со звериной идиотичностью и пустотой застывшие глаза. Разведя увенчанные острыми когтями передние лапы, тварь застыла, скованная агрессивным, выжидающим оцепенением. Крики Джонса побудили ее к действию – фонарь погас, и зверь прыгнул, придавив жертву к полу. Борьбы не последовало – Джонс сразу же потерял сознание.

Обморок его продлился недолго: когда Джонс очнулся, тварь все еще свирепо волокла его по полу. А звуки, которые она издавала при этом – звуки голоса, – заставили его окончательно прийти в себя. Голос был человеческий – и, более того, узнаваемый. Эти раскатистые лихорадочные воззвания к несуществующим божествам мог произносить лишь один человек.

– …я иду, о Ран-Тегот, я несу тебе яства! Ты ждал долго! Но ожидание твое да окупится! Вот еще один дрожащий червь, взлелеявший сомнения в мощи Твоей! Сокруши его, раздави его, испей его крови – и да умножит кровь сия силу Твою! Бренное тело его да станет символом твоей славы и мощи! О Ран-Тегот! Извечный и властный! Я есмь жрец твой, и я несу тебе яства! Я дам тебе кровь, ты наделишь меня властью! Йа! Шаб-Ниггурат! Великая Черная коза и ее Легион Младых…

Все суеверные страхи покинули рассудок Джонса. Враг его был зрим, реален и более чем объясним. Не против безымянного чудовища ему предстоит биться за жизнь – а лишь против буйного сумасброда Роджерса, наряженного очередным фантастическим чудовищем. Против сумасброда, намеренного принести жертву своему выдуманному высшему богу из воска. Надо полагать, Роджерс проник в мастерскую через внутренний двор, облачился в приготовленный костюм и вышел в зал, готовый напасть на человека, утомленного одиночеством и снедаемого подозрениями и страхами. Сила помешанного поражала, и только стремительное противодействие могло спасти от него. Рассчитывая на уверенность Роджерса в бессознательном состоянии жертвы, Джонс решил напасть резко, пока хватка противника ослаблена. Почувствовав спиной порог, он понял, что находится уже в дверях затененной мастерской.

С силой, удесятеренной страхом смерти, Джонс резко рванулся, высвобождаясь из рук изумленного Роджерса. В следующую же секунду после удачного броска он принялся срывать с головы противника куски резиновой шкуры. Роджерс в ответ вцепился ему в бока, и они сошлись в отчаянной схватке. Атлетическая подготовка Джонса оставалась, похоже, его единственным шансом на спасение, ибо противник его уподобился берсерку и обрушивался на него с пугающим, поистине звериным рвением.

Но Джонс все же вышел победителем – в ходе схватки ему удалось добраться до горла маньяка, лишившегося своего устрашающего маскарада. Молчаливо борясь за собственную жизнь, Джонс вкладывал в свои удары максимум сил. Роджерс же нелепо махал руками, царапался, пинался и даже плевался, находя силы для грозных инвокаций на неизвестных языках, обращенных к некоему Ран-Теготу. Перестав воспринимать эти проклятия всерьез, Джонс улучил момент и нанес припавшему на колени Роджерсу суровый удар коленом в грудь. Тот повалился ничком, и спустя некоторое время Джонс понял: победа за ним.

На нетвердых ногах он побрел вдоль стен, шаря рукой в поисках выключателя, памятуя о разбитом фонаре. Противника он волок за ногу следом, стараясь быть начеку и не упустить момент, когда Роджерс попробует снова атаковать.

Наконец рубильник был найден – вспыхнул яркий электрический свет, явив беспорядок разгромленной в ходе их битвы мастерской. Отыскав веревку, Джонс принялся связывать Роджерса. Спавшая с главы музея шкура – вернее, клочья, что остались от нее, – была сделана из необычного сорта кожи. От прикосновения к ней у Джонса пробежали мурашки по спине; странной затхлостью дохнули морщинистые складки. В пиджаке Роджерса отыскалась связка ключей, которую усталый победитель немедленно забрал себе. Окна в мастерской наглухо закрывали шторы, и он не стал распахивать их.

Смыв у одного из чанов кровь, Джонс выбрал наиболее прозаический и приблизительно подходящий размером костюм из тех, что сыскались в гардеробе Роджерса. Переоблачившись и осмотрев дверь, выходившую во двор, он понял, что закрывалась та на пружинный замок, совладать с которым можно было и без ключа. Связку, однако, Джонс оставил себе, чтобы избежать затруднений по возвращении с подмогой – тут, очевидно, уместен алиенист. В музее не было телефона – предстояло найти ночной паб или аптеку, чтобы сделать звонок; и Джонс уже открывал дверь, когда в спину ему понеслись вопли из дальнего угла комнаты. Роджерс, чьи видимые повреждения ограничивались глубокой царапиной на левой щеке, пришел-таки в сознание.

– Ну и мерзавец! Гнусь Ноот-Йидка, недостойное отродье Ктууна! Ободранная шавка, завывающая в Азатотовой пучине! Ты мог стать благой жертвой и обрести бессмертие, а вместо этого – предаешь Его и Его жреца! Берегись, ибо Он голоден! На твоем месте стоило быть Орабоне, но этот чертов плебей раз за разом предает меня и Его! Тебе была оказана честь – теперь уж берегись и не жди помилования! Гляди на плавильни! Ты, утверждавший, что все мои фигуры – лишь воск, должен был сам стать лишь экспонатом! Когда Он насытился бы тобой, как тем псом, я сделал бы твой обескровленный остов достоянием вечности – разве не ты твердил, что я великий художник? Воск – в каждой поре, на каждой смертельной ране… а потом весь мир смотрел бы на тебя и дивился, как мне удалось передать все столь точно. Орабона стал бы следующим, а потом я взялся бы за других – и мое восковое семейство приумножалось бы и росло! Пес, неужто ты думаешь, что я просто изваял всех своих чудовищ? Некоторых я, уж поверь мне, сохранил! Из неведомых далей! Из самых сокровенных мест Земли! О, видел бы ты живьем того, в чью шкуру я влез, просто чтобы припугнуть тебя! Один вид его, льнущего к подземным водам, изменяет сознание навсегда, выносит дух вон из дрожащего от страха тела! Йа! Шаб-Ниггурат! Он голоден и жаждет питья, а питье его – кровь, сок самой жизни!

Привалившись к стене, плененный Роджерс некоторое время молчал, вдыхая тяжело и глубоко, затем принялся раскачиваться из стороны в сторону, быстро говоря:

– Джонс, подожди… если я отпущу тебя, сделаешь ли ты со мной то же самое? Пойми, я есмь Верховный Жрец Его и обязан заботиться о Нем. Орабоны будет достаточно, чтобы вдохнуть в Него жизнь. Когда с двуличной мразью будет покончено, я сделаю бессмертными его останки, чтобы мир мог восхищаться им хоть как-то. Ты мог бы занять его место, но тебе угодно отвергнуть эту честь – что ж, я пойму и приму твой выбор беспрекословно! Развяжи меня, и я поделюсь с тобой властью, которую даст мне Он. Йа! Йа! Великий Ран-Тегот! Развяжи меня, немедленно освободи! Он изнемогает от голода за этой дверью, и если Он умрет, Великие Древние не смогут возвратиться на Землю. Пожалуйста… освободи меня!

Джонс отрицательно покачал головой, раздраженный бессвязными выкриками безумца. Тогда, устремив застывший взор на дубовую дверь, Роджерс принялся биться головой и связанными ногами о кирпичную кладку стены изо всех сил. Опасаясь того, что Роджерс убьет себя так, Джонс осторожно приблизился, намереваясь привязать несчастного к чему-нибудь более-менее статичному. Роджерс полозом прянул прочь от Джонса, завывая. Казалось невероятным, что человеческих возможностей хватает на произведение столь оглушительных звуков. Джонс смекнул, что, если так будет продолжаться и дальше, не будет необходимости звать на помощь по телефону. Не могло пройти много времени, прежде чем ночной констебль нагрянет сюда – даже если предположить, что в этом пустынном районе складов не имелось чутких соседей.

– Азза йа! Азза йа! – вопил безумец. – Айа кха-бао Ктулху Фхтагн! О, Ран-Тегот, Ран-Тегот, Ран-Тегот! Пусти меня к нему!

Плененный сумасшедший, извиваясь всем телом, подполз к запертой двери и стал с силой биться в нее лбом. Джонса, порядком утомленного схваткой, начала всерьез раздражать – и даже пугать – неистовость хозяина музея; он снова ощутил ту необъяснимую тревогу, что ранее настигала его в темноте. Все, что было связано с Роджерсом и его трудами, несло столь отчетливую инфернальную печать! Джонс страшился мыслей о том, что здесь, в опасной близости, пусть даже и за запертой дверью, находится восковой демон, вылепленный руками безумного гения.

Тут произошло нечто такое, что усилило ужас Джонса стократ. Вопли главы музея стихли; он откатился к двери, силясь принять позу, по возможности более близкую к сидячей. Склонив голову набок, он будто прислушался. Выражение злого триумфа исказило его черты, и он заговорил – весьма осознанно:

– Глупец, внемли! Внемли чутко! Он услышал мой призыв и уже идет сюда. Слышишь, как Он выбирается из своей трясины? Пришлось организовать ему илистый бассейн – ничто иное не подошло бы; ибо Он есть амфибия – ты сам видел жабры на фотографии – и прибыл с Юггота, чей лик – свинцово-серые моря да мертвые топи! Он не может распрямиться там, взаперти, в полный рост – слишком мало места, вот и приходится ему льнуть к собственным ногам! Отдай ключи – мы встретим Его и поклонимся Ему, а потом поймаем кошку… собаку… какого-нибудь пьяницу… и вознесем жертву.

Не сам говор безумца, а убежденный его тон поверг душу Джонса в смятение. Казалось, силой внушения Роджерс мог взаправду оживить запертое восковое идолище и заставить его явиться пред их взгляды самостоятельно, без какой-либо сторонней помощи. Посмотрев на тяжелую дверь, Джонс только сейчас заметил несколько трещин, пробороздивших дерево, – хоть и никаких следов физического воздействия не было видно по эту сторону панели. Попробовав представить размер помещения, отгороженного этой дверью, он понял, что не может даже приблизительно определить габариты запертой фигуры; ну а слова Роджерса о бассейне явно были порождены лишь игрой воспаленного воображения, как и все остальное… иначе ведь быть не могло, никак не могло.

На один мучительный миг Джонс полностью лишился дыхания. Кожаный пояс, подобранный им для пущей связки Роджерса, выпал из вдруг ослабевших рук, а по телу прошла дрожь. Джонс понял, что в конце концов поддался безумной атмосфере этого места, ибо теперь, слыша плеск и шаги восстающего из-под водных толщ чудовища, разделял одну с обезумевшим главой музея слуховую галлюцинацию.

– Ну что, Фома, уверовал теперь? – воскликнул Роджерс, заметив ужас на лице Джонса. – Понял теперь? Он идет, и ты все прекрасно слышишь! Отдай ключи… нам нужна жертва!

Джонс не слушал его. Страх сковал по рукам и ногам. Что-то взаправду надвигалось. Чьи-то тяжелые мокрые шаги сопровождались прорывавшимся сквозь дверные трещины животным зловонием – зловонием в чем-то сродни тому, что витало над зоологическим садом Риджентс-парка… и в чем-то – совершенно иным.

Застыв, как восковая статуя, как новый экспонат этого страшного музея, Джонс смотрел, как запор двери мелко дрожит от приложенной с той стороны силы, а затем – выскакивает. Треск ломающегося дерева глушил даже перепуганные крики обездвиженного Роджерса – настолько велика была сила рвавшегося наружу. И вот в образовавшийся проем выпросталось нечто – некая черная, раздвоенная и массивная конечность, напоминающая клешню рака.

– Боже!!! – закричал Роджерс. – Помогите! Помогите! Пожалуйста, не на…

Транс Джонса разлетается вдребезги. Он, не осознавая, что тело реагирует на опасность, не считаясь с оцепеневшим рассудком, пронесся через мастерскую, распахнул дверь наружу, захлопнул ее за собой до щелчка – и буквально взлетел по каменной лестнице, одним махом одолевая по три ступени; вскоре он бежал, не ведая конкретной цели, по скользкой мостовой двора, чтобы пропасть, затеряться в мрачных подворотнях Саутворк-стрит.

Память подвела Джонса после – он не помнил, как добрался до дома. Вполне возможно, свой путь: через мост Ватерлоо, вдоль Стрэнда, от Чаринг-Кросс к Хаймаркету и оттуда по Риджент-стрит – он проделал бегом.

Последующие дни он провел, оправляясь от потрясения и просматривая газеты, выходившие в Лондоне после той дикой ночи. Никаких публикаций, связанных с музеем восковых фигур, не появлялось. Тогда Джонс усомнился в себе – уж не повлияла ли ночь в музее на его сознание так, что он, испуганный одиночеством и темнотой, вообразил и схватку с Роджерсом, и приход чудовища? Нет, исключено – многое указывало на реальность как минимум первого события. Джонс четко понимал, что не сможет жить спокойно, не исчерпав инцидент до конца. Ему необходимо было снова увидеть фотографию чудовища, сделанную Роджерсом, а еще лучше – саму восковую фигуру.

Прошло целых две недели, прежде чем он набрался смелости снова посетить Саутворк-стрит.

Над входом в музей красовалась прежняя вывеска. Подойдя поближе, Джонс понял: открыто. Билетер приветствовал его дружеским кивком, как почетного посетителя. Один из смотрителей выставочного зала с подобострастной улыбкой отсалютовал рукой от козырька фуражки, когда Джонс прошел мимо.

«Неужели всего лишь сон? – думал Стивен Джонс. – Хватит ли мне духу постучать в дверь мастерской и снова лицом к лицу встретиться с Роджерсом?»

Навстречу ему вышел Орабона. На его темном холеном лице по-прежнему играла снисходительная улыбка, но на этот раз служитель был необычайно учтив.

– Добрейшего утра вам, господин Джонс, – проговорил Орабона с легким акцентом. – Давно вы к нам не захаживали. Вы к сэру Роджерсу? Сожалею, но он уехал. Его вызвали в Америку по какому-то чрезвычайно любопытному случаю. Такой неожиданный отъезд, право слово. Я временно его подменяю. Буду служить делу музея верой и правдой до возвращения настоящего хозяина, – выделив голосом предпоследнее слово, Орабона увенчал еще одной улыбкой этот поток выхолощенной вежливости. Джонс не нашелся с ответом. Сбивчиво сформулировав несколько вопросов касательно ситуации в музее с той памятной ночи, он получил в ответ следующее:

– Конечно, я помню, господин Джонс, двадцать восьмое число. Утром, еще до прихода сэра Роджерса, я застал в мастерской страшный беспорядок. Пришлось работать на совесть, чтобы подготовить залы к приему гостей! Наш новейший экспонат пришлось основательно реставрировать литьем – я сам всё проконтролировал. Литье, смею заметить, труд непростой, но у сэра Роджерса я многому научился. Вы знаете, он не только великий художник, но и не менее великий учитель. Жаль, сейчас его нет с нами, но… повторюсь, вызов застал всех нас врасплох. Перед его отбытием мы работали с химическими реактивами. Занятие, доложу вам, из шумных… Возницы, заехавшие во внутренний двор, даже заявили, что слышали пальбу из пистолета в музее, можете себе представить? За всеми колбами и ретортами не уследишь, они порой и взрываются, и разлетаются… Зато мы восстановили новый экспонат! – Орабона гордо выпрямился. – Хотите верьте, хотите нет, но к нам заходили полицейские. Неделю назад мы выставили его в главном зале, и он спровоцировал несколько обмороков. Одного малодушного мужчину прямо перед скульптурой скрутил приступ эпилепсии. О да, этот экспонат, он… оказывает воздействие посильнее, чем прочие… разумеется, мы поместили его в специальную возрастную секцию. На другой день сыщики Скотленд-Ярда завизировали его лично – и сказали, что он слишком страшен для показа широкой публике, и его надлежит убрать вовсе. Какая жалость! Это ведь превосходное произведение подлинного искусства! В отсутствие сэра Роджерса я не решился направить жалобу в суд. Он не одобрил бы, думается мне, лишней шумихи вокруг своей работы. Но время докажет правоту…

По непонятной для себя причине Джонс ощутил нежданную тревогу.

– Вы, господин Джонс, – продолжил Орабона, – истинный ценитель и знаток. Полагаю, что не нарушу никаких законов, если дозволю вам в порядке исключения ознакомиться с этой скульптурой. Быть может, мы ее уничтожим – решать в любом случае сэру Роджерсу, – но, если хотите знать мое мнение, это будет актом вандализма, вот и все.

Джонс почувствовал необъяснимое – и очень сильное – желание повернуться и уйти из музея, но Орабона уже вел его под руку. В закрытой секции, изобилующей безымянными ужасами, не было посетителей. В дальнем углу холст отгораживал глубокую нишу – туда-то и увлекал Джонса Орабона.

– Экспонат называется «Жертвоприношение Ран-Теготу». Ран-Тегот – великое чудовище богоподобной силы из преданий, что изучал сэр Роджерс. Вы, помнится, ему говорили, мол, все эти легенды – тот еще вздор… и знаете, я с вами согласен! Существа, прибывшие на Землю три миллиона лет назад откуда-то свыше и обосновавшиеся в Арктике, требующие справления крайне жестоких жертвоприношений… для принятия на веру – более чем нелепо, для воплощения в воске и наведения страху на праздных зевак – в самый раз! Сэр Роджерс вдохнул в образ невиданную жизнь.

Мучаясь неукротимой нервной дрожью, Джонс стиснул бронзовый поручень перед задрапированной нишей. Он порывался попросить Орабону остановиться, не являть ему то, что было скрыто драпом, – но некое болезненное любопытство придерживало ему язык.

Смотритель довольно улыбнулся:

– Вы только взгляните!

Джонс покачнулся – не спасла его даже опора:

– Боже всемогущий!

На гигантском троне из слоновой кости, покрытом нелепыми резными украшениями, восседало чудовище неописуемо жуткого вида. Оно присело на задних лапах, чуть подавшись вперед, словно готовое к прыжку, – и тем не менее даже в такой позе достигало около десяти футов. Во всей фигуре его таилась дьявольская угроза. Двумя средними лапами шестиногий монстр держал нечто раздавленное, искореженное и обескровленное, испещренное тысячами отверстий и местами будто бы обожженное кислотой. Изувеченная голова жертвы, отвисшая набок, показывала, что когда-то тело принадлежало человеку.

Монстр был копией существа, запечатленного на фотографии. Та проклятая карточка оказалась излишне правдивой, хоть и не могла передать весь ужас, насылаемый на зрителя этой циклопической фигурой. Скругленное туловище и голова с треугольником злодейских глаз; завитой хоботок и распушенные жабры; сплетения темных щупалец, оканчивавшихся алчущими ртами, шесть длинных суставчатых конечностей, переходивших в клешни – в те самые жуткие клешни!

Губы Орабоны скривились в злодейской усмешке. Джонс, затаив дыхание, всматривался в восковую скульптуру; растущее в душе очарование ее формами одновременно озадачивало и тревожило его. Что заставляет его стоять и отыскивать глазами мельчайшие детали? От подобного созерцания сошел с ума Роджерс – великий художник, утверждавший, что не все его детища – искусственные…

Вдруг Джонс понял, что именно приковало его внимание: странное сходство угадывалось им в запрокинутой набок голове жертвы. Уцелевшая часть лица показалась ему знакомой; взирая пристальнее, он понял, что рассматривает весьма подробную посмертную маску хозяина сего музея, Джорджа Роджерса! Какие чувства двигали одаренным сумасбродом? Эгоистическое желание запечатлеть собственные черты в бессмертном творении? Или вот так нашел выход подсознательный страх перед собственным произведением?

Изуродованное лицо было передано с безграничным искусством. Следы уколов… сколь совершенно они воспроизводили мириады ран, нанесенных несчастному псу в мастерской Роджерса! Однако был еще один едва заметный нюанс: на левой щеке жертвы выделялась неправильная бороздка, нарушавшая общее впечатление – словно скульптор пытался скрыть дефект своего первого слепка…

И чем дольше приглядывался Джонс, тем ему становилось страшнее. А затем он вдруг вспомнил одно обстоятельство, которое повергло его в совершенно неописуемый ужас: ведь после той жестокой ночной схватки он заметил у связанного Роджерса длинную и глубокую царапину на левой щеке!

Пальцы Джонса, уцепившиеся за поручень, медленно разжались, и он бесчувственно осел на пол.

Орабона смеялся.

Для человека, которому никогда не угрожал смертный приговор, я питаю довольно необычный страх к электрическому стулу. Право, я думаю, что боюсь его гораздо больше, чем те, кто действительно был близок к смертной казни. Причина в том, что я связываю это приспособление с одним происшествием сорокалетней давности – происшествием очень странным, едва не приведшим меня к краю черной бездны неизведанного.

В 1889 году я как аудитор и коллектор был связан с горнодобывающей компанией «Тлакскала» из Сан-Франциско, которая управляла несколькими серебряными и медными рудниками в горах Сан-Матео в Мексике. На руднике № 3, где помощником управляющего служил угрюмый и хитрый человек по имени Артур Феллон, произошла неприятность: 6 августа фирма получила телеграмму с сообщением, что Феллон скрылся, прихватив с собой все отчеты, ценные бумаги и секретные документы, оставив канцелярские и финансовые дела в полном беспорядке.

Такой поворот событий явился жестоким ударом для компании. В тот же день, ближе к вечеру, президент Маккоум вызвал меня и распорядился отыскать бумаги во что бы то ни стало. Он знал, что для этого есть серьезные препятствия. Я никогда не видел Феллона и о его внешности мог судить лишь по имевшимся очень нечетким фотографиям. Кроме того, на следующий четверг была назначена моя свадьба – оставалось всего лишь девять дней, – поэтому я, естественно, не горел желанием неопределенное время гоняться по Мексике за преступником. Однако необходимость была столь велика, что Маккоум счел оправданной свою просьбу, а я, со своей стороны, решил, что ради моего положения в компании стоит молча согласиться.

Я должен был выехать в тот же вечер в личном вагоне президента сначала до Мехико, а оттуда – по узкоколейке на рудники. Джексон, управляющий рудника № 3, расскажет мне все подробности, а затем начнутся настоящие поиски в горах, на побережье или в закоулках Мехико – там будет видно. Я отправлялся с решимостью как можно быстрее завершить дело и утешал себя, рисуя картины скорого возвращения с документами и преступником, а равно и своей свадьбы, которая от этого превратится в настоящее торжество.

Известив свою семью, невесту и ближайших друзей и наскоро собравшись, я встретил президента Маккоума в восемь часов вечера на станции Саутерн-Пасифик, получил от него письменные инструкции и чековую книжку, а затем пустился в путь в его личном вагоне, прицепленном к трансконтинентальному экспрессу, отправлявшемуся на восток в 8:15.

Путешествие, казалось, не предвещало никаких особенных событий, и, хорошо выспавшись ночью, я наслаждался покоем в отдельном вагоне, так заботливо мне отведенном, внимательно читая врученные мне инструкции, строя планы поимки Феллона и возвращения документов. Я знал район Тлакскалы довольно хорошо – возможно, гораздо лучше, чем пропавший, и, следовательно, имел небольшое преимущество, если только беглец уже не воспользовался железной дорогой.

Как говорилось в записке президента, управляющего Джексона уже давно тревожила скрытность Феллона и его загадочная работа в лаборатории компании во внеурочное время. Имелись серьезные подозрения, что вместе с мексиканцем-надсмотрщиком и несколькими пеонами он был замешан в кражах руды. Пару местных рабочих уволили, но избавиться от хитроумного белого, не имея доказательств, было не так-то просто. В самом деле, несмотря на всю свою скрытность, этот человек вел себя скорее вызывающе, чем осторожно. Он искал повода для ссоры и держался так, словно не он обжуливал компанию, а она – его! Слишком явная слежка со стороны коллег, писал Джексон, по-видимому, все больше и больше раздражала его; и вот теперь Феллон исчез со всеми находившимися в конторе важными документами. О его возможном местонахождении нельзя было предположить ничего, хотя в последней телеграмме Джексона упоминались пустынные склоны Сьерра-де-Малинче – высокой, окутанной легендами вершины, похожей очертаниями на человеческую фигуру. Оттуда, как говорили, и были наняты нечистые на руку рабочие.

В Эль-Пасо, куда мы прибыли на следующую ночь в два часа, мой вагон отцепили от поезда и прицепили к паровозу, специально заказанному, чтобы доставить меня на юг, в Мехико. Утомленный видом пустынной равнины Чивава, я продремал до рассвета и весь следующий день. Поездная бригада сообщила мне, что мы приедем в Мехико в пятницу в полдень, но вскоре я заметил, что бесчисленные задержки отнимают у меня драгоценное время. Следуя по одноколейке, мы все время застревали на запасных путях. То и дело перегрев буксы или какое-нибудь иное затруднение все больше нарушали мой график.

В Торреон мы прибыли с опозданием на шесть часов. Было уже почти восемь часов вечера пятницы – мы отстали на добрых двенадцать часов, и проводник решил увеличить скорость, пытаясь наверстать время. Нервы мои были на пределе, но я мог лишь в отчаянии вышагивать по вагону. Наконец я обнаружил, что ускорение достигается дорогой ценой: через полчаса у моего вагона загорелась букса, так что после досадной задержки бригада решила снизить скорость раза в четыре и, добравшись до следующей станции – фабричного поселка Кверетаро, где имелись магазины, – проверить все подшипники. Это было последней каплей, и я чуть было не затопал ногами, как ребенок. Несколько раз я ловил себя на том, что дергаю ручки кресла, будто пытаясь подтолкнуть поезд.

Только в 10 часов вечера мы дотащились до Кверетаро, и я целый час дышал свежим воздухом на платформе, пока мой вагон отводили на запасной путь, где с ним потом возилась дюжина местных механиков. Наконец они заявили, что работа для них слишком сложна, потому что в переднем колесе нужно заменить детали, которых ближе Мехико не достать. Казалось, все было против меня, и я заскрипел зубами при мысли о том, что Феллон уходит все дальше и дальше – возможно, туда, где мне его будет не найти: в гавань Веракруса или в Мехико с его многочисленными путями отхода, – в то время как меня связывали и делали беспомощным все новые и новые проволочки. Разумеется, Джексон известил полицию во всех окрестных городах, но я не слишком на нее рассчитывал.

Наконец я решил, что лучше всего будет сесть на обычный ночной экспресс до Мехико, который шел из Агуаскальентес и делал пятиминутную остановку в Кверетаро. Если он не опаздывал, то должен был прийти сюда в час ночи, а в Мехико – в субботу в пять утра. Покупая билет, я узнал, что поезд составлен из вагонов европейского типа с отдельными купе, а не из длинных американских, где сиденья расположены по два в ряд. Обычно я предпочитаю американские вагоны, поскольку терпеть не могу, когда кто-то сидит напротив меня, но на этот раз меня обрадовало, что вагоны иностранные. В такое позднее время вполне можно было рассчитывать на свободное купе, а в том состоянии усталости и нервного возбуждения, в каком я пребывал, мне хотелось одиночества и удобных кресел с мягкими подлокотниками и подушкой для головы. Я взял билет в первый класс, забрал свой саквояж из личного вагона на запасном пути, телеграфировал о случившемся президенту Маккоуму и управляющему Джексону и устроился на вокзале, терпеливо – насколько мне это позволяли натянутые нервы – дожидаясь ночного экспресса.

К моему удивлению, поезд опоздал лишь на полчаса, но одинокое бодрствование на станции чуть не доконало меня. Проводник, отведя меня в купе, сказал, что они надеются наверстать опоздание и прибыть в столицу вовремя, и я удобно устроился на сиденье лицом по ходу поезда, надеясь на спокойное путешествие в течение трех с половиной часов. Свет от масляной лампы у меня над головой был умиротворяюще тусклым, и я подумал, что мне удастся, несмотря на тревогу и нервное напряжение, немного поспать. Когда поезд тронулся, мне показалось, что я в купе один, чему я от души обрадовался. Мысли тут же переключились на предстоящие поиски, и я клевал носом в такт ускорявшемуся покачиванию вереницы вагонов.

Потом я внезапно почувствовал, что рядом со мною кто-то был. В противоположном углу, наискосок от меня, согнувшись так, что не было видно лица, сидел небрежно одетый человек грузной комплекции, которого прежде я не заметил из-за плохого освещения. Рядом с ним на сиденье стоял громадный чемодан, потертый и раздувшийся. Даже во сне пассажир сжимал его несоразмерно тонкой рукой. Когда на каком-то повороте или разъезде паровоз резко свистнул, спящий нервно вздрогнул и как будто проснулся, подняв голову и открыв бородатое лицо корсара с темными блестящими глазами. Заметив меня, он очнулся окончательно и ни с того ни с сего послал мне безмерно враждебный взгляд. Несомненно, подумал я, его раздражает мое присутствие, ведь я и сам, надеявшись просидеть один всю дорогу, тоже расстроился, обнаружив странного попутчика в полуосвещенном вагоне. Однако самым лучшим для нас было примириться со своим положением, а потому я принялся извиняться за вторжение. По-видимому, он был тоже американец, и мы ощутили бы себя более непринужденно, обменявшись любезностями, после оставив друг друга в покое до конца путешествия.

К моему изумлению, незнакомец ничего мне не ответил. Вместо этого он продолжал пристально и как-то оценивающе смотреть на меня, отклонив предложенную мною в замешательстве сигару нервным движением свободной руки. Другой рукой он все так же напряженно сжимал большой потрепанный чемодан, и от его фигуры, казалось, исходила какая-то смутная угроза. Через некоторое время он резко отвернулся к окну, хотя во тьме снаружи совершенно ничего не было видно. Странно, но он глядел наружу так напряженно, как если бы там действительно было на что смотреть. Я решил предоставить его самому себе и больше не беспокоить, поэтому снова устроился поудобнее, надвинул шляпу на лицо и закрыл глаза, пытаясь, как и рассчитывал с самого начала, вздремнуть.

Я вряд ли проспал долго до того момента, когда глаза мои раскрылись – как будто в ответ на некий толчок извне. Решительно закрыв их снова, я вновь пустился на поиски сна, но абсолютно безрезультатно. Что-то неуловимое, казалось, не давало мне заснуть; наконец я поднял голову и оглядел тускло освещенное купе, проверяя, в чем дело. Все выглядело нормально, но я заметил, что незнакомец в углу очень пристально, без малейшего признака сердечности или дружелюбия смотрит на меня. На этот раз я не пытался заговорить и сделал вид, будто дремлю, продолжая с любопытством наблюдать за ним из-под опущенных полей шляпы.

Поезд с грохотом мчался в ночи, и я замечал, как постепенно и едва уловимо меняется выражение лица уставившегося на меня человека. Явно удовлетворенный тем, что я сплю, он дал выход странной смеси чувств, природа коих не способствовала моему успокоению. Сложное сочетание ненависти, страха, торжества и фанатизма отразилось в линиях рта и углах глаз, а во взгляде появились по-настоящему встревожившие меня алчность и жестокость. Внезапно до меня дошло, что этот человек – безумец, и безумец опасный.

Не стану притворяться, будто почувствовал что-нибудь, кроме глубокого ужаса, когда осознал это. Я весь покрылся холодным потом. С большим трудом мне удавалось сохранять расслабленный и сонный вид. Как раз в тот момент жизнь была для меня особенно привлекательна, и мысль о том, что мне придется иметь дело с чокнутым (быть может, вооруженным и, несомненно, очень сильным), привела меня в смятение. По сравнению со мной этот человек казался настоящим гигантом и, очевидно, находился в прекрасной форме, я же всегда был довольно хил, а в тот момент еще и изнурен тревогой, недосыпанием и нервным перенапряжением. Я почувствовал себя на волоске от страшной смерти, распознав помешательство в глазах незнакомца. В голове у меня промелькнули события из прошлого – говорят, так перед гибнущим человеком в последние мгновения проходит вся его жизнь. Разумеется, у меня в кармане пиджака лежал револьвер, но любая попытка дотянуться до него была бы слишком заметна. Но если бы мне это и удалось, трудно сказать, как бы это подействовало на маньяка. Если бы я даже выстрелил в него пару раз, возможно, ему хватило бы сил отобрать оружие и расправиться со мной. Или же, если он сам вооружен, он мог бы застрелить или заколоть меня, даже не пытаясь разоружить. Человека в здравом уме можно устрашить, наставив револьвер, но полное безразличие сумасшедшего к последствиям своих поступков делает его сильным и чрезвычайно опасным. Горящие глаза и судорожно дергающееся лицо незнакомца ни на минуту не давали мне усомниться в том, что он действительно готовится совершить какое-то кровавое злодеяние.

Вдруг я услышал его прерывистое дыхание и заметил, как его грудь вздымается от нарастающего возбуждения. Развязка близилась, и я отчаянно пытался сообразить, как лучше поступить. Продолжая притворяться спящим, я начал постепенно пододвигать правую руку к карману с револьвером, одновременно внимательно следя за безумцем. К несчастью, он заметил мои приготовления еще до того, как это отразилось на его лице. Внезапным и быстрым прыжком, почти невозможным для человека его комплекции, он бросился вперед, придавил меня одной мощной рукой, а другой – предупредил мою попытку достать револьвер. Переложив его в свой карман, он отпустил меня, понимая, что я нахожусь в его власти. Затем он выпрямился во весь рост, почти упираясь головой в потолок, и ярость в его глазах быстро сменилась презрением и злобной расчетливостью.

Я не шевелился, и человек вновь сел напротив. Дико улыбаясь, он открыл разбухший чемодан и извлек из него некий предмет причудливого вида – довольно большую сетку из мягкой проволоки, сплетенную наподобие маски бейсболиста, но по форме больше всего напоминавшую шлем от водолазного костюма. Сетка эта соединялась со шнуром, другой конец которого оставался в чемодане. Это устройство он поглаживал будто с нежностью. Бережно держа его на коленях и не отрывая от меня глаз, незнакомец почти по-кошачьи облизнул губы. Затем он впервые заговорил – низким густым голосом, чья мягкость и благозвучность поразительно не сочетались с грубой одеждой и неряшливым видом говорящего:

– Вы самый настоящий счастливец, сэр. Вы будете первым. Вы войдете в историю как первая жертва замечательного изобретения, которому уготован огромный социальный резонанс. А я воссияю в ореоле моей славы. Я все время излучаю свет, но этого никто не замечает. Вы будете первым. Этакий разумный подопытный кролик. До вас были собаки и ослы – представьте себе, это сработало даже на ослах…

Он остановился. Бородатое лицо конвульсивно задергалось, и почти одновременно он начал сильно вращать головой, будто стараясь избавиться от какой-то непонятной помехи. Вслед за этим его лицо разгладилось и прояснилось, и самые очевидные признаки безумия скрылись под выражением вежливости, сквозь которую едва проглядывало лукавство. Я сразу уловил эту перемену и вставил словечко, пытаясь выяснить, нельзя ли направить его мысль в более безопасное русло.

– Насколько могу судить, ваше устройство поразительно. Не могли бы вы рассказать, как вам удалось его создать?

Он кивнул.

– Простая цепь логических рассуждений, дружище. Я учитывал потребности времени и действовал сообразно с ними. Другие могли бы сделать то же самое, будь их ум так же силен – то есть так же способен на длительную концентрацию, – как мой. У меня была убежденность, сила воли – вот и все. Я понял, как никто другой, насколько необходимо очистить землю от людей до возвращения Кецалькоатля, и еще понял, что это должно быть сделано изящно. Я ненавижу военные конфликты, виселица представляется мне варварской жестокостью… знаете, что в прошлом году в Нью-Йорке законодатели проголосовали за использование электрического стула для казни осужденных? Но все аппараты, которые они имели в виду, столь же несовершенны, как «Ракета»[4] Стефенсонов или электродвигатель Давенпорта. Мой способ лучше, и я говорил им об этом, но они не обращали на меня никакого внимания. Что за глупцы, о Боже! Как будто мне известно меньше, чем им, о смерти и об электричестве. Я с детства не думал ни о чем другом: изучил эти проблемы как ученый, испытал как инженер и солдат…

Он откинулся назад и прищурился.

– Я служил в армии Максимилиана[5] более двадцати лет тому назад. Меня даже собирались сделать местным дворянином. Потом эти проклятые космачи убили его, и мне пришлось вернуться домой. Но я вернулся – я всегда возвращаюсь. А вообще-то я живу в Рочестере, штат Нью-Йорк…

Его глаза вдруг стали очень хитрыми, и он подался вперед.

– Я вернулся и зашел гораздо дальше, чем все они. Я ненавижу космачей, но люблю мексиканцев. Что, непонятно? Послушайте, юноша, вы же не думаете, что Мексика на самом деле испанская страна, а? Боже, если бы вы только знали те племена, что знаю я! В горах, далеко в горах – Анауак, Теночтитлан – Великие Древние…

Он перешел на монотонный, но довольно мелодичный распев.

– Иэ! Уицилопочтли!.. Науатлакатль!… Семь хранителей, семь древних заклятий… Ксочимилка, Чалка, Тепанека, Аколуа, Тлауика, Тлакскальтека, Ацтека!.. Иэ! Иэ! Я был в семи пещерах Чикомоцтока, но никто никогда этого не узнает! Я говорю вам это только потому, что вы никогда и никому уже ничего не расскажете…

Он успокоился и закончил обычным тоном:

– Вы удивились бы, узнав, о чем говорят в горах. Уицилопочтли возвращается… в этом не может быть сомнений. Любой пеон к югу от Мехико может вам подтвердить. Но я не думал об этом. Истинно, я вернулся домой и решил одарить общество моим электрическим палачом, но эти проклятые законодатели в Олбани выбрали другой способ. Шутка, сэр, шутка! Дедушкино кресло… посидеть у камина… очень в духе Готорна[6]… – Его смех звучал мрачной пародией на добродушие.

– Что ж, сэр, я бы хотел первым сесть на этот их чертов стул и позволить пощекотать себя слабым током от двух карманных батареек! От него даже лягушка не дернется! А они собираются казнить на нем убийц – вот вам заслуженная награда за все! Но потом, молодой человек, я понял, как бесполезно, бессмысленно и нелогично убивать отдельных людей. Все люди – убийцы, они убивают идеи, крадут изобретения. Вот, украли мое – а все потому, что следили, следили, следили…

Он поперхнулся и замолчал, а я мягко заговорил:

– Уверен, ваше изобретение лучше. Наверняка они в конце концов воспользуются им.

Очевидно, я был недостаточно тактичен, потому что в его ответе снова прозвучало раздражение:

– Уверены, да? Какое прекрасное, какое любезное заверение! Можно подумать, вас это заботит. Черта с два! Но скоро вы у меня озаботитесь! Черт побери, да все хорошее, что есть в этом электрическом стуле, украдено у меня. Дух Нецауальпилли сказал мне об этом на священной горе. Они следили, следили, следили…

Он снова запнулся, затряс головой и задергал лицом. Казалось, это движение на время успокаивало его.

– Мое изобретение нуждается в проверке. Вот оно, здесь. Это проволочный шлем для головы. Он очень мягкий и надевается исключительно легко. Электроды касаются лба и черепа в области основания мозжечка – вот и все, что нужно. Отключите голову – и что тогда сможет действовать? Эти дураки в Олбани со своим дубовым креслом думают, что человека надо жарить с ног до головы. Идиоты! Что они, не знают, что незачем стрелять в сердце, если попали в голову? Я видел, как мрут на войне, – я лучше знаю. А еще эта их дурацкая мощная цепь, генераторы и все такое прочее. Почему они не захотели обратить внимание на то, чего я добился с помощью одного аккумулятора? Ни одной демонстрации, никто не знает, секрет только у меня. Вот почему я, Кецалькоатль и Уицилопочтли будем одни править миром. Только я и они – если я им, конечно, еще позволю… Но я должен иметь подопытные экземпляры для экспериментов. Знаете, кого я выбрал для первого раза?

Я попытался пошутить было, наскоро перейдя на дружеский утешительный тон:

– Что ж, среди политиков Сан-Франциско, откуда я родом, есть прорва подходящих экземпляров! Думаю, что смогу помочь вам. Я имею некоторое влияние в Сакраменто; если вернетесь со мною в Штаты, когда я закончу свои дела в Мексике, я прослежу, чтобы вам организовали демонстрацию.

Он ответил спокойно и вежливо:

– Нет, я не могу вернуться. Я поклялся в этом, когда эти бандиты в Олбани отвергли мое изобретение и приставили шпионов следить за мной, чтобы украсть его у меня. Но мне нужны американцы. Эти космачи прокляты, с ними все было бы вульгарно, а чистокровные индейцы – кровные дети Пернатого Змея – священны и неприкосновенны, за исключением тех, кто выбран для ритуальных жертв… И даже их нужно убивать с помощью специального обряда. Мне нужно найти американцев, не возвращаясь в Америку. Первый, кого я выберу, будет удостоен высокой чести. Знаете, кто он?

Я отчаянно тянул время:

– О, если все дело только в этом, то я найду вам первоклассных янки, когда мы доберемся до Мехико! Я знаю, где найти горнорабочих, которых долго никто не хватится…

Но он прервал меня, отрубив с новой и неожиданно властной интонацией, в которой звучало подлинное достоинство:

– Хватит, мы и так долго занимались ерундой. Встаньте и выпрямитесь, как подобает мужчине. Я выбрал вас, и вы будете благодарить меня за честь в ином мире, как ритуальная жертва благодарит жреца за то, что ее приобщают к вечной славе. Новый принцип – ни один из живущих и не мечтал о таком аккумуляторе, и может быть, больше никто не найдет такого решения за тысячу лет. Вы знаете, что атомы вовсе не такие, какими кажутся этим ученым дурням? Через сто лет какой-нибудь болван будет всерьез гадать, почему я одним ударом не уничтожил весь этот мир!

Когда я встал по его приказу, он вытянул из чемодана еще кусок шнура и выпрямился рядом со мной, протягивая обеими руками проволочный шлем. Его загорелое бородатое лицо выражало подлинный восторг. На мгновение он стал похож на сияющего эллинского жреца.

– Вот оно, долгожданное возлияние! Вино космоса, нектар звездных просторов… Лин, Иакх, Иалмен, Загрей, Дионис, Атис, Гилас… отпрыск Аполлона, убитый аргосскими псами… исчадие Псаматта… сын Солнца! Эвоэ! Эвоэ! – Он снова пел, и на этот раз его разум, по-видимому, погрузился в далекие времена учебы в колледже – сведения из эллинской мифологии так и сыпались из него. Я заметил, как близок ко мне шнур – прямо над головой, – и подумал, смогу ли до него достать, сделав какой-нибудь ритуальный жест в соответствии с торжественным настроением безумца. Попытаться стоило, и вот с возгласом «Эвоэ!» я протянул руки вперед и вверх, как бы совершая ритуал, – при этом я надеялся дернуть шнур… Но напрасно. Маньяк разгадал мое намерение и поднес правую руку к карману, где лежал мой револьвер. Слова были излишни, и на мгновение мы застыли, словно изваяния. Потом он спокойно произнес:

– Поторопитесь!

Мои мысли вновь лихорадочно заметались в поисках спасения. Я знал, что двери в мексиканских поездах не запираются, но мой спутник легко опередил бы меня, если бы я попытался открыть защелку и выпрыгнуть. Кроме того, мы мчались с такой скоростью, что в случае успеха этого плана результат мог бы оказаться столь же плачевным, как и в случае неудачи. Оставалось лишь тянуть время. Из трех с половиной часов прошло уже порядочно, а как только мы прибудем в Мехико, кондукторы и станционная полиция обеспечат мне полную безопасность.

Если бы мне удалось оттянуть момент, когда придется надевать шлем, это дало бы мне большой выигрыш во времени. Конечно, я вовсе не верил, что эта штука действительно может убить, но достаточно знал о сумасшедших и понимал, что произойдет, если она не сработает. К его разочарованию прибавится бредовое убеждение в моей причастности к неудаче, а в итоге – приступ бешеной ярости. Поэтому эксперимент следует откладывать, насколько возможно. Был и другой вариант, и если бы я все хорошенько продумал, то, возможно, нашел бы объяснение неудаче, чтобы отвлечь его внимание и заставить искать способы исправления ошибки. Я прикидывал, насколько он доверчив и смогу ли я заранее предсказать неудачу, чтобы в этом случае предстать пророком или посвященным, а может быть, и аватаром бога. Я достаточно много интересовался мексиканской мифологией, и попробовать стоило, хотя сначала я собирался прибегнуть к иным способам, а пророчество приберечь напоследок как внезапное озарение. Пощадит ли он меня в конце концов, если мне удастся убедить его, что я пророк или божество? Смогу ли я сойти за Кецалькоатля или Уицилопочтли? Все что угодно, лишь бы дотянуть до пяти часов утра, когда мы прибудем в Мехико.

Первой на очереди была старая уловка с завещанием. Когда маньяк повторил приказ поторопиться, я сказал ему о моей семье, о предполагаемой свадьбе и попросил разрешения написать родным и распорядиться своими деньгами и имуществом. Я сказал, что, если он одолжит мне бумагу и согласится отправить мое послание, я умру гораздо спокойнее. После некоторого размышления он вынес положительное решение, полез в чемодан за бумагой и торжественно вручил ее мне, а я снова сел на свое место. Я вынул карандаш, сразу ловко сломал его кончик и таким образом вызвал задержку, пока он искал свой. Протянув его мне, он взял мой сломанный карандаш и принялся затачивать его большим ножом с рукояткой из рога, висевшим у него на поясе под пиджаком. Ломать второй карандаш вряд ли имело смысл.

Не берусь вспоминать, что я писал тогда. В основном это была полная тарабарщина – беспорядочные отрывки из запомнившихся книг. Ничего другого мне не шло в голову. Я старался писать как можно неразборчивее, в то же время следя, чтобы это было похоже на письмо, потому что он, вероятно, просмотрел бы написанное, прежде чем приступать к своему опыту, и я мог представить, что он сделает, обнаружив полную бессмыслицу. Испытание было тяжким, и я каждую секунду злился на медлительность поезда. Раньше я частенько насвистывал бодрые мелодии под энергичный перестук колес, но сейчас их темп, казалось, замедлился до похоронного марша – марша на моих похоронах.

Моя уловка действовала до тех пор, пока я не исписал более четырех листов размером шесть на девять дюймов. Наконец безумец вынул часы и сообщил, что в моем распоряжении пять минут. Что мне было делать? Я торопливо дописывал заключительную фразу, когда меня осенила новая идея. Поставив подпись и вручив ему листки, которые он небрежно запихнул в левый карман, я напомнил ему о своих влиятельных друзьях в Сакраменто, которых очень заинтересовало бы его изобретение.

– Не дать ли вам рекомендательное письмо к ним? – спросил я. – Может, стоит послать им подписанный мной рисунок и описание вашего прибора, чтобы внимательно изучили? Ведь они могут сделать вас знаменитым и, уж конечно, внедрят ваш метод в Калифорнии, если узнают о нем от меня – человека, которому доверяют.

Я выбрал такой путь, надеясь, что мысли разочарованного изобретателя на какое-то время отвлекут его от религиозной стороны его помешательства. Когда же он снова к ней вернется, я прибегну к «озарению» и «пророчеству». План сработал. Его глаза сверкнули нетерпеливым согласием, хотя он резко приказал мне поторопиться. Он извлек из чемодана кучу стеклянных элементов и катушек, с которыми соединялся шнур от шлема, и пустился в беглые объяснения, слишком специальные, чтобы я мог в них разобраться, хотя, по-видимому, совершенно ясные и простые. Я делал вид, что все записываю, соображая при этом, действительно ли прибор является настоящим аккумулятором. Получу ли я легкий удар током, когда он пустит устройство в ход? Этот человек, несомненно, говорил как настоящий электротехник. Описание изобретения явно действовало на него благотворно, и я заметил, что нетерпение его прошло. Прежде чем он кончил речь, за окнами забрезжили предрассветные сумерки – проблеск надежды, и я наконец ощутил, что у меня появился реальный шанс на спасение.

Но мой спутник тоже заметил это, и его взгляд снова сделался безумным. Он знал, что поезд прибудет в Мехико в пять часов утра, и, конечно, ускорил бы события, если бы я не сумел отвлечь его. Когда он решительно встал, положив аккумулятор на сиденье возле раскрытого чемодана, я напомнил ему, что еще не сделал необходимого эскиза, и попросил подержать шлем, чтобы я смог зарисовать его рядом с аккумулятором. Он согласился и сел, продолжая торопить меня. Через минуту я остановился и попросил объяснить, как жертва подготавливается для казни и как преодолеть возможное сопротивление приговоренного.

– Преступник надежно привязывается к опоре, – ответил он. – Неважно, будет ли он двигать головой или нет, поскольку шлем плотно облегает ее и обхватывает еще плотнее, когда идет ток. Мы постепенно поворачиваем переключатель с реостатом – и дело в шляпе. Все продумано.

Новый предлог для отсрочки пришел мне в голову, когда возделанные поля и все чаще мелькавшие в рассветных сумерках дома указали мне на близость столицы.

– Но я должен зарисовать шлем на голове, – сказал я, – а не только близ аккумулятора. Не могли бы вы надеть его на минутку, пока я сделаю набросок? Это понадобится и для чиновников, и для газет – они ведь так любят наглядность!

Совершенно случайно я угодил в цель точнее, чем рассчитывал: при упоминании прессы глаза безумца снова вспыхнули.

– Газеты? Да будь они прокляты! Неужели вы можете даже газетчиков заставить выслушать меня? Они смеялись надо мной и ничего не хотели печатать. Пошевеливайтесь! Нельзя терять ни секунды!

Он надел шлем и стал жадно следить за движениями моего карандаша. Проволочная сетка придавала ему нелепый и смешной вид. Он сидел в кресле, нервно двигая руками.

– Теперь-то, черт их побери, они заговорят обо мне! Я исправлю ваш рисунок, если вы в чем-нибудь ошибетесь. Тут необходима аккуратность. Когда вас найдет полиция, у них будет непреложное доказательство того, что мое изобретение работает. Сообщение «Ассошиэйтед Пресс» – ваше письмо свидетельствует – вечная слава!.. Поторопитесь, слышите. Скорее же, черт вас побери!

Поезд теперь двигался по разболтанной пригородной колее – нас то и дело бросало из стороны в сторону. Под этим предлогом я сумел снова сломать карандаш, но маньяк, конечно, тут же вручил мне мой собственный, который он заточил. Я почти исчерпал первую серию хитростей и чувствовал, что через минуту придется подставлять голову под шлем.

До вокзала оставалось еще добрых четверть часа, и мне пора было переключать своего спутника на религиозный настрой, прибегнув к трюку со священным откровением.

Припомнив все известные мне сведения по ацтекской мифологии, я внезапно отбросил карандаш и заговорил нараспев:

– Иэ! Иэ! Тлокенауаке, Ты, Который есть Все! И Ты, Ипальнемоан, благодаря Коему мы живем! Я слышу, я слышу! Я вижу, я вижу! Орел, несущий змею, здравствуй! Послание! Послание! Уицилопочтли, в моей душе отзывается твой гром!

Маньяк недоверчиво уставился на меня сквозь свою странную маску, изумление и растерянность на его бородатом лице быстро сменились тревогой. Казалось, его мысли на мгновение смешались, а потом приняли другое направление. Воздев руки, он запел, будто зачарованный:

– Миктлантекутли, Великий Бог, дай знак! Знак из тьмы недр! Иэ! Тонатиу-Мецтли! Ктулху р’льех! Приказывай, и я повинуюсь!

В этой ответной тарабарщине прозвучало одно слово, пробудившее во мне странные воспоминания. Странные, поскольку об этом ничего не говорилось ни в одном из печатных трудов по мексиканской мифологии, хотя я не единожды слышал, как его с благоговейным страхом шептали пеоны на рудниках нашей фирмы в Тлакскале. По-видимому, оно имело отношение к чрезвычайно таинственному древнему культу, ибо шепотом произносился характерный ответ, который мне случалось слышать в разных местах и который, как и само слово, был неизвестен академической науке. Маньяк, должно быть, провел много времени в компании пеонов с гор и среди индейцев – ведь такие сведения, разумеется, нельзя вычитать ни в каких книгах. Сообразив, что он, должно быть, придает этому вдвойне таинственному языку особое значение, я решил бить по самому его уязвимому месту и ответить той бессмыслицей, которую произносят туземцы.

– Йе Р'льех! Йе Р'льех! – возопил я. – Ктулху ф’хтагн!

Но закончить мне не удалось. Доведенный до религиозного припадка точным ответом, которого он, по-видимому, не ожидал, безумец бросился на колени, отбивая поклоны головой в проволочном шлеме и одновременно поворачивая ее вправо и влево. С каждым разом он кланялся все ниже, и я разобрал, как с его покрывшихся пеной губ слетает монотонно и все быстрее: «Погибель твоя! Погибель твоя! Погибель твоя!» Я понял, что перестарался и что мой ответ пробудил манию, которая толкнет его на убийство раньше, чем поезд прибудет.

Чем сильнее сумасшедший раскачивал головой, тем больше натягивался шнур между ним и аккумулятором. И вот, позабыв обо всем в исступлении экстаза, он стал описывать головой полные круги, так что шнур обмотался вокруг его шеи и стал дергаться в месте крепления к аккумулятору. Я прикидывал, что он сделает, когда произойдет неизбежное и аккумулятор, упав, наверняка разобьется.

Затем наступила неожиданная развязка. Когда безумец в оргиастическом исступлении сделал последний жест, аккумулятор перевалился через край сиденья и действительно упал, но, по-видимому, разбился не окончательно. Напротив, в какой-то момент я заметил искру – реостат послал импульс, и регулятор тотчас включился на полный ток. Изобретение вовсе не было бредом сумасшедшего.

Я увидел ослепительную голубую вспышку, услышал завывающий вопль, который был ужаснее, чем все, что я слышал в эту безумную, жуткую поездку, и почувствовал тошнотворный запах горящей плоти. Этого мои истерзанные нервы вынести не смогли, и я потерял сознание.

Проводник привел меня в чувство в Мехико, и я обнаружил, что у двери моего купе и на платформе собралась порядочная толпа. На лицах зевак читалось любопытство пополам с озадаченностью, но, к счастью, проводник не впустил никого, кроме врача. Впрочем, тут, в вагоне, помощь требовалась лишь мне – потому что на полу вагона никто не лежал.

Как сказал проводник, там ничего не было и тогда, когда он открыл дверь и обнаружил меня без сознания. В это купе был продан единственный билет – мой. И нашли здесь одного лишь меня и мой саквояж – больше ничего. Я ехал один от самого Кверетаро! Проводник, врач и зеваки одинаково многозначительно переглядывались в ответ на мои возбужденные и настойчивые вопросы. Был ли это сон или я действительно сошел с ума? Я вспомнил свое тревожное состояние, издерганные нервы – и пожал плечами. Поблагодарив проводника и врача, я продрался сквозь толпу любопытствующих и, шатаясь, забрался в кэб. Меня отвезли в отель «Фонда Насьональ», где, отправив телеграмму Джексону, я провалился в сон.

Я проснулся в час дня – вовремя, чтобы поспеть на ведущую к руднику узкоколейку, но, встав, обнаружил под дверью телеграмму от Джексона. В ней говорилось, что этим утром Феллона нашли мертвым в горах. На руднике об этом узнали около десяти часов утра. Все документы были целы, контору в Сан-Франциско своевременно известили. Итак, все мое путешествие, безумная спешка и мучительное душевное испытание – все это было напрасно!

Зная, что Маккоум, несмотря на такой поворот событий, захочет услышать личный отчет, я послал еще одну телеграмму и все-таки поехал на место происшествия. Через четыре часа я прибыл на станцию возле рудника, где меня сердечно встретил Джексон. Он был так захвачен всеми последующими событиями, что не обратил внимания на мой возбужденный и нездоровый вид. Рассказ управляющего был краток. Он изложил мне все обстоятельства дела, пока мы поднимались по склону горы над arrastre[7] к хижине, где лежало тело Феллона. Феллон, говорил Джексон, всегда был странным, угрюмым типом; с тех самых пор, как год назад его приняли на рудник, он работал над каким-то секретным устройством, все время жалуясь, что за ним шпионят, и был отвратительно фамильярен с местными рабочими. Но он, конечно, знал толк в своем деле, разбирался в этой стране и населявших ее людях. Он часто совершал долгие походы в горы, где жили пеоны, и даже участвовал в некоторых из их древних языческих обрядов, намекая на свою причастность к странным тайнам и необычным силам так же часто, как хвастался своим мастерством.

В последнее время Феллон быстро деградировал: с болезненной подозрительностью относился к своим коллегам и, несомненно, помогал своим приятелям-туземцам воровать руду, когда ему не хватало денег. Ему то и дело требовались невероятные суммы – он постоянно получал посылки из лабораторий и магазинов Мехико и даже Соединенных Штатов.

Что же касается побега с документами, то это была всего лишь безумная месть за то, что он называл «слежкой». Конечно, он был абсолютно сумасшедшим, потому что ходил в тайную пещеру на необитаемом склоне населенной призраками Сьерра-де-Малинче, где не встретить ни одного белого человека, и занимался там чем-то очень странным. Эта пещера, которую никогда бы не нашли, не случись этой трагедии, оказалась набитой страшными древними ацтекскими идолами и алтарями с обугленными костями недавно сожженных жертв непонятного происхождения. Туземцы клянутся, что ничего не знают об этом, но и так видно, что пещера давно служит им местом встреч и что Феллон принимал участие в их ритуальных действах.

Поисковая группа нашла это место благодаря песнопению и крикам, доносившимся из пещеры. Около пяти утра, после ночного привала, люди уже собирались отправиться с пустыми руками назад, как вдруг кто-то услышал вдалеке слабые ритмичные звуки и понял, что в уединенном месте на склоне горы, очертаниями напоминавшей человека, совершается некий местный обряд. Слышались древние имена вроде Миктлантекутли, Тонатиу-Мецтли, Ктулху. Как ни странно, к ним примешивались английские слова – настоящий английский выговор белого человека, а не жаргон, на котором говорят местные жители. Ступая на звук, поисковая группа пробиралась вдоль склона, когда после недолгого молчания из пещеры раздался дикий вопль, вслед за которым над спутанными ветвями в одном месте показался дым, и ветер донес едкий, неприятный запах.

Когда они нашли вход, спрятанный за рощей мимоз, вся пещера была окутана дымом. Ее внутренность освещали плошки с жиром; перед алтарями кощунственно догорали свечи. Но самым жутким был труп, раскинувшийся на полу, – Феллон, с головой, прожженной до кости каким-то странным приспособлением, которое он надел на себя. Это было нечто наподобие сетчатой маски, подсоединенной к разбитой аккумуляторной батарее, которая, по всей видимости, свалилась с ближайшего алтаря. При виде этой сцены всем поневоле вспомнились хвастливые заявления бедняги об изобретенном им «электрическом палаче» – том самом, который все отвергали, однако пытались украсть и скопировать. Похищенные ценные документы нашлись в целости в открытом саквояже Феллона, который стоял рядом, и через час поисковая команда отправилась в обратный путь к шахте с жутковатой ношей на импровизированных носилках.

Это было все, но этого оказалось достаточно, чтобы кровь отхлынула у меня от лица, а шаг чуть сбился, пока Джексон вел меня мимо терриконов к хижине с телом. Даже не обладая богатым воображением, можно было представить, что ждет меня за дверью, близ которой столпились любопытные рудокопы. На моем лице не дрогнул ни мускул, когда в сумеречном освещении я различил грузное тело на столе – в грубом вельветовом костюме, с неуместно изящными руками часовщика. «Пиратская» борода покойного почти целиком сгорела, а детали дьявольской машины – поврежденная при ударе о каменный пол пещеры батарея и сетчатый шлем – почернели от вырвавшихся наружу дуговых разрядов. Потрепанный саквояж тоже не удивил меня, и я перевел взгляд на сложенные листы бумаги, торчавшие из левого кармана вельветовой куртки Феллона. Улучив момент, когда никто не смотрел в мою сторону, я наклонился и выхватил их, тотчас же скомкав в ладони.

Теперь можно лишь сожалеть о том приступе страха, который побудил меня сжечь эти листки в тот же вечер – ведь написанное там могло бы пролить свет на загадку, которая терзает меня и по сей день. Впрочем, достаточно было взглянуть на револьвер, который коронер достал из правого кармана куртки Феллона. Мне не хватило мужества затребовать его назад – мое оружие, как две капли воды похожее на конфискованное у мертвеца, пропало после ночи в поезде. Что до моего карандаша, то на нем остались следы грубой и торопливой заточки…

Итак, я наконец отправился домой, все еще находясь в замешательстве, – возможно, к счастью. Когда я опять добрался до Кверетаро, мой вагон был уже отремонтирован. Но самое большое облегчение я испытал, когда пересек Рио-Гранде, миновал Эль-Пасо и въехал в Штаты. В следующую пятницу я уже вновь был в Сан-Франциско, и отложенное бракосочетание состоялось ровно через неделю.

Что касается событий той ночи, я попросту не смею строить никаких предположений. Начнем с того, что этот тип Феллон был сумасшедшим, к тому же он наслушался древних ацтекских дьявольских сказок, знать которые никто не имеет права. Он действительно был гениальным изобретателем, и этот аккумулятор, вероятно, был стоящей вещью. Позднее я узнал, что в прежние годы от Феллона дружно отмахивались пресса, общественность и власти. Обилие разочарований не на пользу людям определенного склада – словом, все бедоносные звезды сошлись. Кстати, Феллон взаправду служил в армии Максимилиана.

Когда я рассказываю эту историю, мне мало кто верит. Некоторые из моих слушателей относят ее к области парапсихологии – видит Бог, в ту ночь у меня и вправду пошаливали нервы, – тогда как другие толкуют что-то туманное об «астральной проекции».

Мое желание найти Феллона естественным образом отправило навстречу ему некий мысленный импульс – и он, обладавший знанием древних индейских ритуалов, оказался единственным человеком на планете, который мог его уловить.

Перенесся ли он в железнодорожный вагон – или я был перенесен в горную пещеру? Был ли я внутри горы, похожей на фигуру человека, и что случилось бы со мной, если бы я не задержал Феллона? Прямо сказать, не знаю – и не уверен, что хочу это знать.

С тех пор я ни разу не побывал в Мексике, и, как я уже сказал в самом начале, мне малоприятны пересуды об электрическом стуле.

Лишь очень немногим известна истинная подоплека истории доктора Альфреда Клэрендона, как, впрочем, и то, что там вообще есть какая бы то ни было подоплека, до которой так и не сумели докопаться газеты. А ведь незадолго до пожара эта история стала настоящей сенсацией в Сан-Франциско – как из-за паники и сопутствовавших ей ужасных обстоятельств, так и вследствие причастности к ней губернатора штата. Губернатор Долтон, следует припомнить, был лучшим другом Клэрендона и впоследствии женился на его сестре. Ни сам Долтон, ни его жена никогда публично не обсуждали эту тягостную историю, но кое-какие отдельные факты все же стали известны ограниченному кругу людей. Именно поэтому, а также ввиду прошедших лет, придавших ее участникам некую безликость и былинность, приходится помедлить, прежде чем пускаться в исследование тайн, тщательно сокрытых в свое время.

Назначение доктора Альфреда Клэрендона на пост руководителя тюремной больницы в Сан-Квентине было встречено в Калифорнии с живейшим энтузиазмом – ведь Сан-Франциско удостоился чести принимать одного из величайших биологов и врачей того времени, и можно было ожидать, что ведущие специалисты в области медицины начнут стекаться сюда со всего мира, чтобы перенимать его мастерство, пользоваться его советами и методикой, а заодно и помогать улаживать местные проблемы. Калифорния буквально за одну ночь превратилась в центр медицинской науки с мировой репутацией и огромным влиянием.

Губернатор Долтон, стремясь огласить эту важную весть, позаботился о том, чтобы в прессе появились подробные и как можно более восторженные сообщения о назначенном лице. Фотографии доктора Клэрендона и его дома, расположенного неподалеку от старого Козлиного холма, описания его карьеры и многочисленных заслуг, доходчивые изложения его выдающихся научных открытий – все печаталось в самых читаемых калифорнийских газетах до тех пор, пока публика не прониклась некой отраженной гордостью за человека, чьи исследования пиемии в Индии, чумы в Китае и прочих родственных заболеваний в других областях мира должны были вскоре обогатить медицину антитоксином, имеющим поворотное значение: панацеей, подавляющей инфекцию в зародыше и обеспечивающей полное ее уничтожение.

За сенсационным служебным назначением стояла долгая и довольно-таки романтичная история ранней дружбы, длительной разлуки и драматически возобновившегося знакомства. Десять лет тому назад Джеймс Долтон и Клэрендоны жили в Нью-Йорке и были друзьями – даже больше чем просто друзьями, так как единственная сестра доктора, Георгина, в юности была возлюбленной Долтона, а сам доктор – его ближайшим приятелем и протеже в годы их совместной учебы в школе и колледже. Отец Альфреда и Георгины, воротила Уолл-стрит из безжалостного старшего поколения, хорошо знал отца Долтона – настолько хорошо, что в конце концов обобрал его до нитки в памятный для обоих семейств день схватки на фондовой бирже. Долтон-старший, не чая поправить положение и стремясь обеспечить единственного и обожаемого сына с помощью страховки, немедленно пустил себе пулю в лоб; но Джеймс не стал мстить и, в общем-то, не желал зла ни отцу девушки, на которой собирался жениться, ни многообещающему молодому ученому, чьим поклонником и защитником был в годы учебы и дружбы. Биржа жила по иным правилам: жестоким, подчас бесчеловечным; его отец не мог не знать, на что идет. И Джеймс, сосредоточившись на изучении юриспруденции, понемногу упрочил свое положение – после чего, выждав время, попросил у старика Клэрендона руки Георгины.

Тот отказал ему твердо и публично, торжественно заявив, что нищий и самонадеянный выскочка-юрист не годен ему в зятья. Последовала бурная сцена. Джеймс, высказав наконец престарелому мироеду то, что следовало сказать давным-давно, в гневе покинул его дом, а вместе с ним и сам город – и с головой окунулся в политическую жизнь Калифорнии, надеясь после нескольких успешно проведенных публичных баталий избраться в губернаторы. Его прощание с Альфредом и Георгиной было кратким, а потому он так никогда и не узнал о последствиях сцены в библиотеке Клэрендонов. Лишь на день разминулся он с известием о смерти старого Клэрендона от апоплексического удара, и этот день изменил весь ход его жизни. Он не писал Георгине все последующие десять лет, зная о ее преданности отцу и ожидая, пока его собственное состояние и положение смогут устранить все препятствия к браку. Не посылал он весточек и Альфреду, который относился ко всему происшедшему с холодным безразличием, так свойственным гениям, осознающим свое предназначение в этом мире. С редким даже для той поры упорством Долтон упрямо карабкался вверх по служебной лестнице, думая лишь о будущем, оставаясь холостяком и интуитивно веря, что Георгина тоже ждет его.

И интуиция не подвела его. Возможно, как раз потому, что от него не было никаких известий, Георгина не обрела иной любви, кроме той, что жила в ее мечтах и ожиданиях, и со временем увлеклась новыми обязанностями, связанными с восхождением Альфреда в зенит славы. Ее брат не обманул возлагавшихся на него в юности ожиданий – этот хрупкий юноша неуклонно и быстро возносился по ступеням науки. Худой и аскетичный, с пенсне в стальной оправе и острой каштановой бородкой, доктор Клэрендон в свои двадцать пять лет уже был признанным специалистом, а в тридцать – мировым авторитетом. Пренебрегая житейскими делами, он целиком зависел от заботы и попечения своей сестры и втайне был рад, что память о Джеймсе удерживала ее от сомнительных и мимолетных союзов.

Георгина ведала делами и хозяйством великого бактериолога и гордилась его успехами в борьбе за жизни. Она терпеливо сносила его странности, успокаивала во время случавшихся у него иногда вспышек истерического фанатизма и улаживала его размолвки с друзьями, которые время от времени происходили из-за открытого пренебрежения брата ко всему менее значительному, чем целеустремленная преданность чистому Знанию. Несомненно, Клэрендон временами вызывал раздражение у обычных людей, ибо никогда не уставал умалять служение личному в противовес работе на благо человечества и осуждал тех ученых, кто совмещал научные занятия с повседневными житейскими хлопотами или личной жизнью. Враги клеймили его «сухарем» и «педантом», но почитатели, восхищаясь накалом исступления, до которого он доводил себя работой, почти стыдились того, что имеют какие-то иные интересы или устремления за пределами сиятельной сферы Асклепия.

Доктор много путешествовал, и Георгина неизменно сопровождала его. Однако трижды он покидал ее и предпринимал долгие одиночные поездки в дебри Азиатского континента, исследуя там экзотические лихорадки и позабытые виды чумы. Клэрендон был совершенно уверен в том, что именно в таинственной древней Азии зародилось большинство болезней на земле. Каждый раз он привозил из этих поездок экзотические сувениры, прибавлявшие эксцентричности его быту, и без того прослывшему странным ввиду загадочно большого штата слуг-тибетцев, подобранных где-то в У-Цанге в период эпидемии, о которой большой мир так никогда и не узнал; Клэрендон же во время этой эпидемии выделил возбудителя черной лихорадки. Эти люди были выше большинства тибетцев и явно принадлежали к некой малоизученной этнографической группе. Они были болезненно худы, и злые языки брались утверждать, что на своей прислуге доктор пытается воплотить в жизнь наглядные анатомические модели. В свободных черных шелковых мантиях жрецов религии бон, которые Клэрендон позволял им носить, они выглядели в высшей степени гротескно, а холодное безмолвие и резкость их движений усиливали окутывавшую их завесу тайны… У Георгины они вызывали странное и тревожное ощущение, как будто она попала на страницы «Ватека» или «Арабских ночей».

Но самым необычным из прислуги был ассистент Клэрендона, некто Сюрама. Доктор привез его из своего длительного путешествия по Северной Африке, посвященного изучению необъяснимых случаев febris intermittens[9] среди туарегов Сахары, о чьем родстве с расой исчезнувшей Атлантиды давно ходили толки среди этнографов. Сюрама, человек огромного ума и, по-видимому, необъятной эрудиции, был таким же патологически худым, как тибетские слуги: его смуглая, похожая на пергамент кожа так плотно обтягивала оголенную макушку и безволосый лик, что уникальный черепной рельеф выступал особенно выразительно. Это «химерное» впечатление усиливали тускло горящие глаза, посаженные так глубоко, что виднелись одни темные пустые глазницы. Противореча образу покорного слуги, он, несмотря на внешнюю бесстрастность, не прилагал абсолютно никаких усилий, чтобы скрывать свои эмоции. Напротив, его всегда окружала трудноуловимая атмосфера сарказма и мрачноватого веселья, сопровождавшегося иногда каркающим хриплым смехом. Иные друзья Клэрендона считали, что Сюрама похож на индуса из знатной касты, но многие соглашались со сразу же невзлюбившей его Георгиной, заявлявшей, что желчный анорексик когда-то имел обыкновение лежать в бинтах в запечатанном саркофаге, а не расхаживать по миру живых.

Долтон, занятый бесконечными политическими дебатами и отрешенный от интересов Востока эгоцентричностью старого Запада, не следил за головокружительным взлетом своего бывшего товарища; Клэрендон и подавно ничего не слыхал о губернаторе, в академические круги не вхожем. Обладая огромным и даже, пожалуй, избыточным состоянием, Клэрендоны много лет оставались верны своему старому дому в Манхэттене на Девятнадцатой Восточной улице. Населявшие его духи предков, верно, очень косо смотрели на Сюраму и тибетцев.

Впоследствии, когда доктор пожелал сменить базу медицинских исследований, пришла пора значительных перемен. Брат и сестра пересекли континент и продолжили уединенную жизнь в Сан-Франциско, приобретя с этой целью мрачную старую усадьбу Бэннистера возле Козлиной горы, на самом берегу залива. Там, в эклектичном пережитке архитектуры средне-викторианской поры и вульгарного щегольства времен золотодобытчиков, в особняке с очень просторной мансардой и высокими стенами по периметру, они и разместились. Хотя доктору Клэрендону здесь нравилось больше, чем в Нью-Йорке, его все же стесняла невозможность применять и проверять свои теории на практике. Так как он не был человеком светским, ему и в голову не приходила мысль использовать свою репутацию для получения должности, хотя он все чаще задумывался над тем, что, руководя государственным или благотворительным учреждением – тюрьмой, больницей или домом терпимости, – обладал бы хорошей базой для завершения исследований и подступился бы к благотворному для всего человечества открытию вплотную.

Однажды после полудня, гуляя по Маркет-стрит, он совершенно случайно столкнулся с Джеймсом Долтоном, когда тот выходил из отеля «Ройал». Георгина тогда была с ним, и непредвиденное мгновенное узнавание лишь усилило драматический эффект встречи. Не ведая ничего об успехах друг друга, Долтон и Клэрендон ввязались в долгий разговор, в ходе которого доктор с радостью узнал, что его друг стал важным чиновником. Долтон и Георгина, обменявшись взглядами, почувствовали нечто большее, чем простой отголосок юношеской нежности; их отношения возобновились, что привело к частым взаимным визитам и чувству, растущему с каждой новой встречей.

Проникшись проблемами старого друга, искавшего подходящее поприще, Джеймс, тут же припомнив свою покровительственную роль школьных и студенческих лет, стал искать для «маленького Альфа» наиболее подходящее место, которое позволило бы ему и дальше проводить исследования. Естественно, он обладал широкими полномочиями, но постоянные нападки и посягательства со стороны законодательной власти заставляли его пользоваться ими с крайней осмотрительностью. Однако не успело пройти трех месяцев со дня внезапной встречи, как освободился один из главных медицинских постов в лечебной иерархии штата. Тщательно всё взвесив и убедившись, что репутация и достижения его друга достойны самых ответственных назначений, губернатор решил вопрос. Долгие формальности не последовали – восьмого ноября доктор Альфред Скайлер Клэрендон стал начальником больницы тюрьмы штата Калифорния в Сан-Квентине.

Менее чем через месяц надежды почитателей доктора Клэрендона были оправданы. Радикальные изменения лечебных методов плодотворнейшим образом сказались на практике медицинской помощи в пенитенциарных заведениях, одарив прежде стагнирующую отрасль невиданной эффективностью. Хоть и не обошлось без интриг и кривотолков, нижестоящий персонал вынужденно признал: нововведения доктора дали поистине чудесные результаты.

И вот пришло время, когда признательность сменилась искренней благодарностью за то, что судьбе было угодно так удачно совместить место и человека: одним утром доктор Джонс явился к своему новому патрону чернее тучи и объявил, что выявил случай заражения черной лихорадкой, возбудителя которой в свое время обнаружил и классифицировал Клэрендон.

Не выказав и малейшего удивления, ученый продолжал делать записи.

– Знаю, – произнес он спокойно. – Вчера я наблюдал пациента; рад, что вы распознали симптомы. Хотя лично я не считаю эту лихорадку заразной, вы все же переведите больного в отдельную палату.

Доктор Джонс, имевший свое мнение насчет заразности заболевания, похвалил про себя подобную предусмотрительность и поспешил выполнить указание. Когда он вернулся, доктор Клэрендон уже собирался покинуть кабинет, заявив, что сам займется необычным случаем.

Надежды на изучение методов и приемов маститого ученого не оправдались – Джонс молча смотрел, как его патрон направляется к палате, куда определили заболевшего. Никогда прежде, с тех пор как восхищение сменили первые приступы зависти, он не был недоволен новыми порядками до такой степени.

Войдя в палату, Клэрендон бросил взгляд на койку и отступил к двери – проверить, как далеко может завести доктора Джонса любопытство. Убедившись, что коридор пуст, он запер дверь и обернулся к больному – на редкость отталкивающего вида заключенному, чьи дикие судороги наводили на мысль о предсмертной агонии. Немое отчаяние исказило грубые черты лица.

Клэрендон внимательно осмотрел больного – приподнял веки, проверил температуру и пульс, после чего дал ему препарат пятивалентной сурьмы. Приступ вскоре ослаб – дыхание страдальца выровнялось, напряженные лицевые мышцы расслабились. Он даже открыл глаза – вполне живые, хоть и обделенные тем, что обычно называют «отражение души». Клэрендон улыбнулся успеху – в тот момент он действительно ощущал за собой силу науки. Уже давно он приметил этот случай, и сейчас вырвал жертву у смерти в считаные мгновения. Еще час – и этот человек умер бы. Джонс отметил симптомы задолго до того, как распознал их, и даже распознав – не знал, что предпринять.

Однако не так уж и много абсолютных побед над болезнью известно истории. Альфред Клэрендон, заверив сиделок, что лихорадка не заразна, велел вымыть пациента, соорудить для него компресс и проследить, чтобы он соблюдал строгий постельный режим. Увы, следующее утро принесло мрачную весть: доктору сообщили, что несчастный скончался-таки. Он умер после полуночи в жестоких корчах, чуть ли не до смерти перепугав сиделок своими криками. Доктор, приняв случившееся хладнокровно и не выказав ни малейшего расстройства своей диагностической ошибкой, велел захоронить тело в негашеной извести, а сам отправился на дневной обход.

Два дня спустя болезнь снова дала о себе знать, поразив одновременно троих мужчин, и вспышку черной лихорадки уже не было смысла отрицать. Клэрендон, упорно не желавший отступаться от своего заключения о том, что недуг не является заразным, явно терял авторитет – дошло и до того, что сиделки отказывались смотреть за больными. Эти женщины были отнюдь не из тех, кто жертвует собой во чье-либо благо, – их набирали из преступниц, и они работали лишь ради привилегий, которых не могли получить в пенитенциарном заведении иначе. Теперь цена для них сделалась слишком высока, и они предпочли отсиживаться в камерах.

Но доктор все еще оставался хозяином положения. Посовещавшись с тюремным главой и отправив срочное сообщение губернатору Долтону, он настоял на том, чтобы заключенным обеспечили специальное денежное вознаграждение и пересмотр сроков за особо опасный для здоровья труд, – и таким образом сумел набрать необходимый штат. Теперь ничто не могло стать преградой его решимости, и каждый новый случай заражения он отмечал спокойным кивком. Не ведая устали, он перебегал от койки к койке, меряя шагами огромную каменную обитель скорби. Однако на следующей неделе заболело более сорока заключенных, и пришлось звать медперсонал из города. В это время Клэрендон дневал и ночевал в больнице – спал на койке в конторе начальника тюрьмы.

Затем явились первые глухие предвестники той неистовой бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Франциско. Сведения об ужасном недуге просочились наружу, и угроза черной лихорадки нависла над городом мрачной тучей. Репортеры, ценящие сенсацию выше всего на свете, отпустили на волю свое воображение. Их радости не было предела, когда врач, возможно, любивший деньги больше, чем правду, диагностировал у больного в мексиканском квартале черную лихорадку.

Это стало последней каплей. При мысли о том, что погибель подкралась так близко, жители Сан-Франциско просто помешались. Начался тот самый исторический исход, весть о котором вскоре должен был поведать всей стране перегруженный до отказа телеграф. Паромы и гребные лодки, экскурсионные пароходы и катера, почтовые и грузовые вагоны, велосипеды и экипажи, фургоны и тачки – все это спешно приспосабливалось для перевозки как можно большего числа людей. Население Зозалито и Тамальпаиса, расположенных на пути в Сан-Квентин, тоже обратилось в бегство, причем цены на жилье в Окленде, Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин. Возникали палаточные городки, импровизированные поселки выстраивались вдоль забитых до отказа дорог к югу от Миллбри вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежища у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным причинам вынужден был остаться, с трудом удерживали парализованный страхом город в работоспособности.

Деловая жизнь Сан-Франциско быстро угасала, если не считать бурной деятельности врачей-пройдох, предлагавших «проверенные препараты» и «средства гарантированной профилактики». На непривычно тихих улицах люди вглядывались друг в друга, пытаясь распознать роковую симптоматику, а хозяева лавок все чаще отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в каждом потенциальную угрозу здоровью. Судебные и юридические структуры начали распадаться, так как чиновники окружного суда один за другим манкировали обязанностями и обращались в бегство. Прекрасно понимавший опасность эпидемии медицинский персонал бежал в массовом порядке, ссылаясь на необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной части штата. Ежедневно закрывались школы и колледжи, театры и кафе, рестораны и бары – за одну неделю Сан-Франциско превратился в призрачный, полувымерший город без систем жизнеобеспечения, с умолкшей прессой и пустынными магистралями, по которым изредка проезжали гужевые повозки.

Долго так продолжаться не могло, поскольку даже самый распоследний паникер не мог не заметить, что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распространялась: было отмечено лишь несколько случаев тифа, вызванных антисанитарными условиями палаточных городков. Общественные деятели и представители прессы, посовещавшись, стали действовать, призвав на помощь тех же журналистов, что разожгли костер паники. Теперь их жажда сенсации была направлена в более конструктивное русло. В многочисленных статьях и сочиненных прямо в редакциях интервью утверждалось, что доктор Клэрендон держит руку на пульсе событий и не допустит эпидемии, ибо всякое распространение болезни за пределами тюрьмы абсолютно невозможно.

Эта массированная журналистская атака подавила панические настроения, и горожане стали мало-помалу возвращаться. Одним из первейших неожиданных «побочных симптомов» такого обратного исхода послужила газетная полемика, выдержанная в саркастическом тоне: дескать, в ответе за массовый испуг тот, кто первым озвучил страшный диагноз. Возвращаясь в город, снедаемые завистью медики запустили клеветническую кампанию против Альфреда Клэрендона, заверяя общественность, что они точно так же могли бы сдержать лихорадку и что доктор не принял и половины требовавшихся мер.

Клэрендону, утверждали они, сошло с рук гораздо больше смертельных исходов, чем их должно было быть. Даже новичок в медицине смог бы разработать лучший план действий; и если прославленный ученый не сведущ в основах, это как минимум подозрительно. Он явно желал изучать конечные результаты болезни и потому не прописывал лекарства, необходимые для спасения больных. Такая тактика, намекали они, возможно, хороша для осужденных убийц, но не годится для всего Сан-Франциско, где жизнь человека остается пока еще священной и неприкосновенной. Таблоиды охотно гнали в печать все, что могло сгладить воцарившееся смятение и восстановить душевный покой горожан. Клэрендон на эти выпады не отвечал – он только улыбался, а его единственный помощник Сюрама откликался каркающими смешками.

Доктор все чаще целыми днями просиживал дома, так как репортеры начали осаждать ворота решетчатой ограды, которой он обнес территорию своего жилища. Правда, они так и не могли добиться своего, ибо Сюрама следил за неприкосновенностью преграды между доктором и внешним миром. Газетчики, коим удавалось пробраться в переднюю, мельком видели чудное окружение Клэрендона и старались, как могли, описать Сюраму и загадочных худощавых тибетцев. В каждой новой заметке, естественно, все это приобретало преувеличенный вид, и народные массы стали питать к доктору страх, граничащий с неприязнью. Они простили бы ему бессердечие и некомпетентность, но не могли примириться с существованием злорадного служки-насмешника и восьми таинственных азиатов в черных одеждах.

В начале января один особенно настойчивый молодчик из «Наблюдателя» перелез через ограду поместья Клэрендона и стал осматривать внутреннее строение усадьбы, невидимое за деревьями с центральной аллеи. Ловкий и сметливый, он подмечал все: розарий, вольеры, в которых содержались все виды «экспериментальных» млекопитающих от морских свинок до обезьян, бревенчатый клинический корпус с зарешеченными окнами в северо-западном углу двора. Замышлялась большая статья, и пытливый взгляд юноши рыскал повсюду, тщась найти некую зловещую, оберегаемую от общества тайну – или, на худой конец, понять, из чего тут ее можно выдумать. Неизвестно, получилось ли у него это, но вот уйти незамеченным ему точно не удалось: помешал лай Дика, огромного сенбернара, любимца Георгины Клэрендон.

Сюрама, тут же появившийся будто из воздуха, схватил репортера за воротник – тот не успел и слова вымолвить – и, встряхивая, как гончая трясет дичь, поволок на передний двор к воротам. Сбивчивые объяснения и требования отвести его к доктору Клэрендону остались без внимания – Сюрама лишь угрюмо усмехался и тащил добычу дальше. Внезапно нешуточный страх охватил пронырливого газетчика – он страстно возжелал, чтобы безмолвный слуга хоть слово проронил, подтвердив тем самым принадлежность к роду людей и земной реальности. В плену необъяснимой слабости юноша старался не смотреть в глаза Сюрамы, которые, как он знал, должны были находиться в глубине этих впалых черных глазниц. Вскоре он услышал, как открылись ворота, а потом его вышвырнули наружу – в грязь размокшей после недавнего ливня аллеи. Ужас сменился гневом – услыхав дребезг запиравшихся ворот, юноша встал и, отряхнув с одежды грязь, погрозил обитателям дома кулаком. Когда он повернулся, собираясь уходить, сквозь маленькое окно в спину ему прилетел глухой раскат гортанного, леденящего душу смеха Сюрамы.

Этот молодой человек решил – возможно, вполне справедливо, – что с ним обошлись грубее, чем он того заслуживал, и задумал месть. Он написал фиктивное интервью с доктором Клэрендоном, якобы проведенное в клиническом корпусе. Репортер в красках описал агонию тех, кто содержался там с диагнозом черной лихорадки. Убийственным штрихом в этом пасквиле выступало описание умирающего пациента, который, задыхаясь, просил воды, в то время как доктор держал стакан так, чтобы больной не мог до него дотянуться, и с интересом живодера наблюдал за муками своего подопечного. Выдержанная в сатирически-уважительном ключе, заметка несла в себе двойную дозу яда, настраивая читателей как против самого доктора, так и против его методов. Альфред Клэрендон, говорилось в ней, – вне всяких сомнений, один из самых талантливых и наиболее целеустремленных ученых современности; вот только наука, – не служанка какой бы то ни было одной, пусть даже и самой выдающейся, личности, и едва ли гуманно продлевать чужие страдания в исследовательских целях – бытие быстротечно, как ни крути.

Статья была настолько хороша, что ее перепечатала не одна газета, и с каждой новой публикацией с завуалированных оскорблений и порицаний слетала очередная пелена. Вскоре полосы уже пестрели десятками цитат из фиктивных интервью – одна бредовее другой; но доктор Клэрендон не удостоил опровержения ни одну из публикаций. Когда Джеймс Долтон направил ему телеграмму о том, что сожалеет о сложившейся в прессе ситуации и постарается помочь, Клэрендон в свойственной ему прямолинейной манере ответил, что обращать внимание на пустой брех собак – ниже его достоинства. Высокомерие не покидало его и в трудную пору, когда все усилия были брошены лишь на работу.

Однако пущенная молодым репортером стрела угодила точно в цель: Сан-Франциско накрыла повторная волна паники, характерная для средневековых поветрий. Фигура доктора Клэрендона стала очень удобной мишенью для нападок; казалось, ослепшая общественность возненавидела его даже больше, чем саму болезнь, нагрянувшую в овеваемый благодатными морскими ветрами город.

Позже, обуреваемый нероновыми страстями, молодой репортер внес новые штрихи в клеветническую картину. Памятуя об унижении, нанесенном ему похожим на нежить слугой доктора, он написал мастерскую статью о доме и быте доктора Клэрендона, выставляя их в крайне нездоровом свете, должном свидетельствовать о сумрачном состоянии души хозяина. Костлявого слугу он попытался изобразить одновременно и в потешном, и в пугающем свете – последнее, пожалуй, удалось гораздо лучше, ибо в нем самом еще жил страх от пережитого столкновения с Сюрамой. Молодой газетчик собрал все слухи о нем, развил предположение о дьявольской природе его нетипичной для «дикаря» учености и туманно намекнул, что доктор Клэрендон нашел Сюраму в далеко не самом благочестивом племени таинственной древней Африки.

Георгина, сталкиваясь с поклепом прессы, неизменно падала духом. Часто навещавший ее Джеймс Долтон призывал не расстраиваться по пустякам. Он ведь любил не только ее саму, но и ее брата, в юношескую пору неизменно приводившего его в восхищение необъятностью и красотой ума.

– Все, что они могут сделать, – говорил Долтон, – так это нагородить пустых слов.

– Но эти слова больно ранят, – возражала Георгина. – Альф страдает, хоть и делает вид, что его это не касается. Я-то знаю.

Долтон поцеловал ей руку в галантной манере, тогда еще не утерянной людьми славного воспитания.

– Вам не мешало бы также знать и держать в уме Соломонову истину: «Все проходит – и это пройдет». Я верю, Альф выстоит. Он ведь совсем как Дженнер, Листер, Кох, Брахмачари, Мечников – их выводы тоже приняли далеко не сразу, но теперь их имена вписаны в историю медицины навечно!

Но беспокойство Георгины все же передалось в известной мере и Долтону; вызвано это было не в последнюю очередь тем, что Сюрама, при деланой услужливости, явно старался всячески воспрепятствовать его визитам, а сам доктор будто позабыл обо всех аспектах жизни, что не касались работы в Сан-Квентине. Управляемая Сюрамой моторная лодка доставляла его туда, и даже в пути Клэрендон не терял времени даром, ревизируя свои записи и делая новые пометки. Отчужденность была отчасти привычной и даже ожидаемой; да и лед ее каждый раз вскрывался самим Альфредом, неизменно дружелюбно привечавшим Долтона при личной встрече. Кроме того, в благоприятной среде невмешательства помолвка Джеймса и Георгины стала делом решенным.

Однажды в вечер понедельника, в самом начале февраля, Джеймс Долтон явился в дом с твердым намерением просить у Клэрендона руки его сестры. Калитку открыла сама Георгина. Когда они зашагали вдвоем к парадным дверям, Джеймс остановился приласкать огромную собаку, что подбежала к нему и дружелюбно прыгнула на грудь. В душе он был безмерно рад тому, что сенбернар Дик, любимец Георгины, так тепло принимает его. Выражая свое расположение, пес заставил губернатора сделать почти полный круг вокруг собственной оси и очутиться лицом к фасаду клинического корпуса. С громким лаем Дик бросился к зданию, протиснувшись между тонкими деревцами; помедлил, обернулся – будто приглашая Долтона и Георгину присоединиться.

Переглянувшись, они пошли следом, а пес с готовностью трусил вперед, во двор клиники, подпиравшей остроконечной крышей темное с проблесками звезд небо.

Из-под опущенных штор пробивался свет – Альфред и Сюрама еще работали. Внезапно изнутри донесся приглушенный звук, похожий на плач ребенка. Дик заворчал, а Георгина и Джеймс вздрогнули. Им даже показалось, что они разбирают слова: «Мама! Мама!» Потом Георгина улыбнулась, вспомнив о попугаях, которых Клэрендон всегда держал для опытов, и потрепала Дика по голове, успокаивая. По дороге к дому Джеймс признался, что собирается этим вечером обсудить с Альфредом помолвку. Георгина не возражала: конечно, брат едва ли захочет терять в ее лице преданного управляющего, но хотелось верить, что чинить препоны ее матримониальным планам он не станет.

Позже в дом бодрым шагом вошел Альфред. На лице его было менее угрюмое выражение, чем обычно. Долтон, усмотрев в том добрый знак, приободрился. Доктор крепко пожал ему руку и со свойственной ему иронией спросил:

– Ну, Джим, какие свежие новости с политических фронтов?

Он пристально посмотрел на Георгину, и та под неким предлогом ушла, а двое мужчин сели и заговорили на общие темы. Неспешно предаваясь воспоминаниям о минувших годах, Долтон подводил разговор к своей цели, пока наконец не спросил прямо:

– Альф, я хотел бы жениться на Георгине. Ты благословишь нас?

Выражение лица доктора Клэрендона неуловимо изменилось – казалось, на него легла тень. Темные глаза мимолетно сверкнули, но почти сразу же взгляд Альфреда вновь потух.

– Боюсь, нет, Джеймс. Моя сестра десять лет назад и сейчас – два разных человека. У нее есть обязанности, обязательства – не только передо мной, но и перед медициной в целом. Ее место здесь. Лишь благодаря ей моя работа возможна. Учитывая нависшую над городом опасность, было бы просто преступно помышлять о подобной капитуляции.

– Альф! – решился возразить Джеймс. – Что за ребяческий эгоизм, где же твое чувство меры, друг? Сестра ведь не Сюрама и не кто-то другой, без кого эксперимент невозможен, она всего лишь ведет хозяйство. На это место ты без труда сыщешь кого угодно. Она любит меня и согласна быть со мной! Не делай из нее невольницу своих амбиций – и какое, в конце концов, право…

– Хватит, Джеймс! – Клэрендон закаменел. – Правом на решение наших домашних дел обладают исключительно члены семьи. Они касаются лишь нас, а всякие чужаки…

– «Чужаки»! Вот как ты называешь того, кто… – Долтон возмутился безмерно.

– Всё так, чужаки для семьи, а с этого момента – и для моего дома, – прервал его доктор. – Долтон, ваша наглость не ведает границ!

И Клэрендон вышел из комнаты, не подав на прощанье руки. Джеймс сидел совершенно опустошенный до самого прихода Георгины. По ее лицу было очевидно, что она поговорила с братом. Долтон порывисто обнял ее за плечи.

– Георгина! Ты понимаешь, что он хочет сделать? Раньше между нами стоял твой отец, теперь – Альф…

– Джеймс, – тихо спросила она, – ты веришь в то, что я люблю тебя?

– Что за вопрос – верю, конечно же!

– Тогда, если и ты меня любишь, тебе придется подождать. Не обращай внимания на резкость Альфа. Он сейчас как никогда нуждается в сочувствии. Всё из-за его напряженной работы и споров вокруг нее. Он утомлен сверх меры – может показаться, что это не так, но только со стороны. Мне виднее – я-то знаю его всю жизнь. Он боится, что сдастся, что ноша окажется слишком тяжела для него, – и отгораживается ото всех грубыми манерами. Пойми, он не желает никому зла. Пойми – и прими, хорошо? – Она сделала паузу, а когда Джеймс кивнул и прижал ее руку к своей груди, закончила: – Так обещай же мне быть терпеливым. Я должна оставаться с ним. Должна!

Какое-то время Долтон стоял, молча опустив голову в благоговейном поклоне. Женщина эта заслуживала звания праведницы гораздо больше иных, оное звание носящих, и такой преданной любви ему нечего было противопоставить.

Быстро попрощавшись, Джеймс, чьи глаза были полны слез, даже не заметил Сюраму, выходя за отворенные тощим слугой ворота. И только когда створки сомкнулись, он словно проснулся, услышав ставший уже знакомым зловещий каркающий смех странного ассистента, которого Георгина звала не иначе как злым гением своего брата. Удаляясь твердым шагом, Долтон принял решение быть настороже, чтобы помочь старому другу и его сестре при самых первых знамениях беды.

Пересуды касательно эпидемии не утихали, и Сан-Франциско единодушно отворотился от доктора Клэрендона. Случаи заболевания за пределами тюремного двора были единичны, и почти все приходились на бедные мексиканские кварталы, погрязшие в антисанитарии и то и дело охватываемые каким-нибудь недугом, но это не мешало ни политикам, ни обывателям обвинять доктора во всех смертных грехах. Оставался на его стороне лишь Долтон, и против него поспешили объединиться противники их обоих с твердым намерением продавить закон, по которому право назначения руководителя того или иного лечебного заведения переходило от главы исполнительной власти к специально организованным общественным комитетам.

Активнее всех выступал главный помощник Клэрендона, доктор Джонс. Связанный с председателем попечительского совета тюрьмы кровным родством, он завидовал патрону и мечтал, направив волну общественного негодования в нужное русло, вытеснить именитого и независимого ученого, чтобы занять его место. У Джонса были все те качества, коих чурался Альфред Клэрендон: карьеризм, корыстолюбие, склонность к оппортунизму. Пользуясь полной информационной дезориентацией доктора, последовавшей после ссоры с Долтоном, Джонс принялся готовить операцию, в результате которой место в Сан-Квентине однозначно перешло бы к нему. Клэрендон, думавший, что Долтон не станет держать на него зла, упустил тот момент, когда право назначения и смещения по закону перешло в совершенно иные руки. Привыкший легко получать желаемое, он воображал, что фортуна все еще на его стороне.

В первую неделю марта, через день-другой после принятия закона, председатель совета тюрьмы прибыл в Сан-Квентин. Клэрендона не было, но доктор Джонс с радостью провел важного посетителя – своего же дядю – по огромному лазарету, задержавшись лишь у палаты для больных, страдавших от той самой лихорадки, которая стала печально известной благодаря панике, раздутой усилиями прессы. К этому времени, невольно проникшись уверенностью Клэрендона в том, что лихорадка не заразна, Джонс с улыбкой объяснил дяде, что бояться нечего, и предложил осмотреть пациентов, в особенности одного из них. Это был работяга, исхудавший до такой степени, что ребра торчали, – а ведь прежде он был настоящим гигантом, полным сил и энергии! Теперь же несчастный медленно и мучительно умирал. И все лишь потому, изображая праведный гнев, заявил Джонс, что самоуверенный фанфарон Клэрендон не считает нужным дать ему необходимое лекарство.

– Уж не хотите ли вы сказать, – воскликнул председатель, – что доктор Клэрендон прямо отказывает этому больному в спасительном средстве?

– Истинно так, – горячо ответствовал доктор Джонс. Впрочем, он сразу замолчал, едва дверь открылась и в палату вошел сам Клэрендон. Холодно кивнув Джонсу, он окинул нового посетителя хмурым взглядом.

– Доктор Джонс, мне казалось, вы знаете, что этого больного вообще нельзя беспокоить. И разве я не говорил вам, чтобы посетителей не впускали без специального разрешения?

Прежде чем племянник представил своего начальственного родственника, председатель сам вмешался в разговор.

– Прошу меня простить, доктор Клэрендон, но правильно ли я понял – вы отказываетесь дать этому человеку лекарство, которое может спасти ему жизнь?

Клэрендон, не сводя с него ледяных глаз, ответил с металлом в голосе:

– Вопрос ваш в высшей степени неуместен, сэр. Я здесь главенствую, а посетители сюда вообще не допускаются. Пожалуйста, немедленно покиньте палату.

Председатель совета, втайне обладавший недюжинным актерским дарованием, ответил с бóльшим высокомерием, чем того требовал случай:

– Боюсь, вы меня неправильно поняли, сэр! Здесь я, а не вы, как изволите выражаться, главенствую. Вы имеете честь разговаривать с председателем совета тюрьмы. Более того, скажу без обиняков, я считаю вашу деятельность подрывной по отношению к благополучию заключенных и должен известить вас о вашей отставке. С сего момента руководить будет доктор Джонс, так что если вы намерены оставаться здесь до официального решения – будьте любезны подчиняться ему.

Настал великий миг в жизни Уилфреда Джонса. Ни до, ни после ему уже не доводилось переживать подобного триумфа; посему нет нужды питать к нему неприязнь. В конце концов, он был не столько плохим, сколько мелочным человеком, полным меркантильных порывов.

Клэрендон застыл на месте, уставившись недоуменно на председателя, но в следующий миг по торжествующему лицу доктора Джонса понял, что имеет место нечто действительно значимое.

– Не сомневаюсь, что вы именно тот, кем мне представляетесь, сэр, – ответствовал он с подчеркнутой вежливостью. – Однако смею напомнить: назначен я был губернатором штата, и, хвала небесам, только он имеет право это назначение отозвать.

Председатель и его племянник по очереди смерили доктора пораженными взглядами – в их головах не укладывалось, что образованный человек может быть до такой степени несведущ в политической жизни штата. Однако опытный чиновник, оценив обстановку, быстро нашелся и подробно изложил Клэрендону поправки, внесенные в законодательство.

– Будь у меня хоть малейшее подозрение, что поступающие жалобы не имеют под собой правдивого основания, я отложил бы вынесение решения, но прецедент с этим несчастным и ваше заносчивое поведение не оставляют мне выбора. Итак…

– Итак, – перебил его доктор Клэрендон, – главный здесь по-прежнему я, и я настаиваю, чтобы вы немедленно покинули помещение.

Побагровев, председатель рявкнул:

– Да кем вы себя возомнили, черт вас дери? Вы хотя бы отдаете себе отчет в том, с кем разговариваете? Спесивый наглец, вы уво…

Закончить мысль ему не удалось: объятый черным пламенем ненависти, доктор нанес двойной удар – сначала левой и тут же правой – со столь сверхъестественной силой, какой никто бы в нем не заподозрил. Исключительной оказалась и точность атаки: бывалый боксер позавидовал бы такому результату. Оба противника – и председатель, и доктор Джонс – были сражены наповал. Обрушившись на пол, они лежали без каких-либо признаков сознания.

Клэрендон, внешне совершенно невозмутимый, взял шляпу с тростью и вышел, чтобы присоединиться к сидевшему в лодке Сюраме. Лишь когда они тронулись в путь, доктор дал словесный выход снедавшей его ярости. С перекошенным лицом он призвал на головы своих врагов чуму, холеру и проказу, и даже Сюрама содрогнулся и, сотворив древний оберегающий знак, не описанный ни в одном справочнике верований, впервые забыл рассмеяться.

Георгина всеми силами пыталась умерить нанесенный брату ущерб. Доктор возвратился домой разбитым. Пройдя в библиотеку, он без сил опустился в кресло и застыл в напряженно-недоброй задумчивости. Она с ходу принялась успокаивать его, уговаривая взглянуть на все происшедшее с присущим ему хладнокровием. Касайся вопрос его личного благополучия, доктор смирился бы, но утрата базы для научных исследований значила куда больше: одним росчерком был поставлен крест на работе, ведущей его к открытию универсального лекарства против лихорадки.

Георгина напомнила, что болезнь может принять вялотекущую форму, а то и вовсе рецидивировать с новой силой, и тогда тюремный комитет будет попросту обязан обратиться к нему снова.

– Вялотекущая форма или рецидив? – мрачно усмехнулся доктор. – Разумеется, так оно и будет! Проще всего закрыть глаза на правду! Слепы невежды, плохие работники близоруки – такие не делают открытий. Никогда! Наука равнодушна к глупцам и посредственностям. И они еще смеют называть себя врачами! Сама подумай – пройдоха Джонс будет начальствовать надо мной! Это просто смешно! – В последние слова было вложено столько желчи и злобы, что Георгина невольно вздрогнула.

Обитель Клэрендонов надолго погрузилась в уныние. Доктор пал жертвой чернейшей депрессии и наверняка уморил бы себя голодом, если бы не Георгина, ежедневно отводившая его к столу и заставлявшая съесть хоть что-нибудь. Журнал наблюдений сиротливо пылился на столе в библиотеке, а гордость доктора, миниатюрный золотой шприц с сывороткой против лихорадки, чей резервуар крепился на широком золотом кольце, был убран в футляр, там же, с журналом, и оставленный. Все планы Альфреда Клэрендона, все его стремления к открытиям будто улетучились. Он даже ни разу не поинтересовался делами в клинике, где сотни склянок с культурами сгрудились на полках, напрасно ожидая ученого.

Экспериментальное зверье, здоровое и сытое, радовалось вечно юным лучам весеннего солнца. Прогуливаясь в садах, Георгина чувствовала себя неуместно счастливой, понимая, что скоро этому ощущению, вероятно, наступит конец. Бездеятельность брата в чем-то была спасением – спасением ее души от вечных тревог и волнений, и втайне она наслаждалась сей вынужденной паузой. Восемь слуг-тибетцев тихими тенями скользили по дому, делая свою обычную работу – Георгина следила за тем, чтобы заведенный порядок поддерживался даже без прямого хозяйского наказа.

Предпочтя науке и известности домашний уют, Клэрендон, безропотно сносивший хлопочущую вокруг него Георгину и целиком отдавшийся воле ее предписаний и указаний, впал в безмятежную апатию. В той тихой и блаженной гавани, какую представлял ныне собой дом Клэрендонов, откровенно несчастным оставался лишь Сюрама, заскучавший без своих мрачных обязанностей по препарированию подопытных животных и потому не считавший нужным скрывать свою неприязнь к сестре хозяина. Раз за разом он навещал доктора и почти просительным тоном осведомлялся, есть ли какие-либо новые поручения, не планируются ли новые эксперименты; однако ответом ему было лишь рассеянное покачивание головой, а иной раз его и вовсе игнорировали. В такие моменты он, тихо бранясь на лишь ему ведомом языке, удалялся в свои покои, где за запертыми дверями подолгу медитировал – протяжные напевы мантр перемежались макабрическими ритуальными песнопениями, приводившими Георгину в ужас.

Воцарившаяся в доме застойная атмосфера крайне отрицательно сказывалась на нервах девушки, а самым тяжким испытанием стало затянувшееся бездействие брата; пусть она и не разбиралась в медицине эпидемий, но уж с точки зрения элементарной психиатрии состояние Альфреда никак нельзя было назвать удовлетворительным. Упадок сил и сплин, пришедшие столь резко на смену привычному деятельному фанатизму, могли в итоге погубить его.

Ситуация переломилась в конце мая. Предвестники перемен – присланная Сюраме бандероль с алжирским почтовым штемпелем, источавшая причудливую вонь, и редкая для Калифорнии ночная гроза, грянувшая в ту ночь, когда зловещий препаратор неистовее обычного распевал свои монотонные мантры за запертой подвальной дверью, – не укрылись от внимания Георгины. Собирая утром цветы в саду, она приметила брата в библиотеке. Альфред в необычно бодром расположении духа метался от полки к полке, облаченный в халат. Поспешив расставить по вазам цветы, Георгина помчалась в библиотеку, но брата там уже не было – судя по всему, он ушел работать в клинику. Понимая, что, если ее предположение верное, ждать его к завтраку бесполезно, она поела одна и оставила небольшую порцию на очаге, чтобы быстро разогреть в случае, если он все же улучит минутку и вернется подкрепиться. Но Альфред, верный себе, не снисходил до дел земных и не вел счет времени. Он не вернулся и к самой ночи, видимо, всецело поглощенный новым длительным экспериментом. Георгине не хотелось отправляться на покой, не поговорив с братом о его неожиданном выздоровлении, но в конце концов она поняла, что ждать бесполезно, написала ему записку, положила ее на стол в библиотеке и возвратилась в спальню. Ворочаясь без сна, она услышала, как входную дверь кто-то открыл, а потом аккуратно затворил. Выходит, эксперимент продолжался всю ночь. Желая убедиться, что брат хотя бы поужинал, Георгина поднялась с кровати, наскоро оделась и спустилась по лестнице к библиотеке.

Из-за неплотно прикрытой двери доносились два мужских голоса. Один, несомненно, принадлежал Сюраме, другой – доктору. Георгина решила дождаться ухода ассистента, да тот уходить не торопился – тема явно располагала к обстоятельному разговору. У нее не было ни малейшего желания подслушивать, но невольно она улавливала то одну, то другую фразу – и, даже будучи вырванными из контекста, фразы эти изрядно встревожили ее.

– Что ж, – произнес Альфред резким, нервным голосом, – весь экспериментальный материал почти исчерпан. Животных нам к сроку не достать – сам знаешь бессмысленность и запутанность этой волокиты! Пора уже смириться с тем, что нужен человеческий материал…

– Не торопись! – властно прервал его Сюрама. – Ты ученый, а ведешь себя как блажное дитя! Проживи ты столько же, сколько я, давно бы уже понял, что лишний час, неделя, месяц – ничто пред лицом вечности. Животных в клетках хватит на недельный промежуток, если обойтись без спешки. Используй то, чем уже располагаешь, в конце концов.

– Вот только избавь меня от этого твоего рассудочного прагматизма! – последовал ответ, резкий и грубый. – Я руководствуюсь иными взглядами! Мне нужны слуги – в том составе, в котором сейчас. А тебе и вовсе лучше не забывать, что они хитры и носят с собой ножи…

Сюрама тихо рассмеялся.

– Вот уж об этом я не пекусь. Этим тварям нужно есть – ведь так? Я смогу организовать тебе одного… когда придет время. Но помни: мальчишка умер, из Сан-Квентина тебя выгнали, и прежней оперативности в этом вопросе не жди. Начать я советую с Тсампы – пользы с него никакой, да и потом…

Георгина, отказываясь слушать дальше и чувствуя себя не вполне хорошо, взбежала по лестнице обратно в свою комнату. Сюрама, этот зловещий фанатик, втянул ее брата в некий в высшей степени преступный план. И если упомянутые им смерти – не вымысел… Не надеясь заснуть, она приготовилась к безумно долгой, полной волнений ночи, но усталость взяла свое, и до самого утра Георгина спала без сновидений – впрочем, покой ее был тревожным и неглубоким.

Утром краски тревоги поблекли, и девушка решила, что, должно быть, не вполне верно трактовала услышанное. Кто угодно, но не Альфред Скайлер Клэрендон рискнет преступить этические законы медицины и ставить опасные опыты на людях. О подслушанном разговоре она не обмолвилась ни словом, опасаясь, что брат поднимет на смех ее нелепые подозрения.

Спустившись к завтраку, она снова не застала его – уже второе утро кряду осталось без поздравлений с возобновлением работ. Съев завтрак, приготовленный Маргарет, служанкой мексиканских кровей, Георгина неприкаянно присела к окну. Свет хмурого утра привечал опустевшие клетки с животными. Экспериментальный материал закончился, рвы с негашеной известью приняли в себя последние останки. Ей всегда было жаль этих бессловесных жертв научных потуг человечества, но она не уставала напоминать себе, что процесс идет исключительно во благо страждущих и больных.

Георгина сидела довольно долго, в странном забытьи прижав пылающий лоб к стеклу, пока ее не пробудил трескучий выстрел, донесшийся со двора. Она взволнованно поискала глазами источник звука.

У самого здания клиники возвышался Сюрама с дымящимся револьвером в руке – всё так же похожий на воскрешенного безглазого мертвеца. Губы помощника доктора кривила горькая всезнающая усмешка. Напротив, перекидывая из руки в руку дугу тибетского ятагана, приплясывал худой, как жердь, мужчина в черном балахоне. Тсампа, слуга! Ужасные детали подслушанного накануне разговора снова всплыли в памяти.

Солнце ослепительно сверкнуло на полированном лезвии, и в следующий миг грянул новый выстрел. Ятаган вылетел из руки тибетца. Безоружный Тсампа затравленно оглянулся – тут Георгине почудилось, что она поймала обреченный взгляд слуги, который, похоже, и сам заметил ее в окне, – отступил на пару шагов, а затем, высоко задирая худые ноги, побежал в сторону дома. Однако Сюрама оказался проворнее. Настигнув слугу в один молниеносный прыжок, он вывернул ему руку и искусным приемом восточной борьбы бросил несчастного оземь, едва не переломив ему хребет. Тибетец предпринял жалкую попытку встать, но ассистент доктора Клэрендона отбросил его назад, поставив пяту на грудь. В следующее мгновение он потащил Тсампу в клинику, волоча за шиворот. Окно было чуть приоткрыто, и Георгина услышала недоброе бормотание – Сюрама поносил Тсампу на отрывистом тибетском наречии и посмеивался; желтокожее лицо слуги искривил нечеловеческий ужас, руки слабо трепетали, точно диковинные смертельно раненные птицы.

Прижав ладонь ко рту, чувствуя, как слезы застилают глаза, Георгина отступила от окна. События повторно загоняли ее в опасную близость к обмороку. Самые противоестественные и дикие догадки сформировались в непреложную истину. Ей стоило – ей необходимо было! – немедленно поговорить с братом обо всех тех кошмарах, что разыгрываются за решетками, защищающими окна клиники.

Однако Альфред пришел в библиотеку только через два часа, и она сразу осознала, что временное улучшение его состояния – лишь обманчивая видимость: среди стеллажей сновал бледный беспокойный невротик с всклокоченными волосами. На то, что щеки сестры влажны от слез, он не обратил ни малейшего внимания.

– Бог мой, Альф, что тебя убивает? – вопросила она, даже не зная наверняка, желает ли выслушивать его возможные туманные объяснения касательно поведения Сюрамы.

Ответил он с раздражением в голосе:

– Что меня убивает? О, Георгина, проще спросить, что меня не вгоняет в гроб и глубже! Все эти чертовы клетки пусты! Ни одной запропащей мартышки, а ряд очень важных для дела – редчайших! – бактериальных культур зреет в пробирках без единого шанса на рациональное использование! Планы моих самых смелых экспериментов безнадежно сорваны – вот что, раз так хочешь знать, убивает меня! Разве я добьюсь значимых результатов, если не раздобуду – и как можно скорее – материал для опытов?

– Да разве ты не видишь, во что себя превращаешь? – воскликнула она с дрожью. – Тебе нужно прерваться немедленно!

В глазах доктора вспыхнул недобрый огонь.

– Прерваться, значит? Превосходный совет! Куда уж больше! Все последние пятьдесят, сто, триста лет – сплошь перерыв, затянувшийся антракт в практической медицине! Господи, подумать только – сейчас наверняка какой-нибудь пронырливый карьерист уже наступает мне на пятки, уже работает с моими данными, уже готов опередить меня – и ты говоришь мне прерваться! Я отстану на голову, зато какой‐нибудь дуралей с парой-тройкой лабораторных крыс получит все, хотя я, при наличии даже посредственных условий для работы, уже через неделю могу добиться успеха!

– Но ты погубишь себя этими метаниями! И тогда твоя работа уж точно не будет сделана – ну разве я не права? – попыталась воззвать она к его разуму.

– Думаю, неделя или месяц – а больше мне и не надобно – не доконают меня, да и потом, не играет никакой роли, что в конце концов будет со мной или с любым другим индивидом. Эксперимент – вот ради чего стоит жить; дисциплина – вот условие успешного эксперимента; успех – вот конечная цель нашего существования. Я ничем не лучше живности, на которой ставят опыты; я – лишь мимолетный штрих в картине, рисуемой вечностью. Умрут они, умру я – ничего особенного! Разве цель, которой мы служим, не стоит жизни – и даже большего?

– Действительно, Альф, стоит ли? Так ли уж осчастливят человечество все эти смерти?

– Человечество! – презрительно бросил доктор. – Что есть человечество? Кто они – все эти презренные существа, населяющие Землю, черт бы их побрал? Может быть, некий коллективный неприкосновенный разум? Да если бы! В этом мире хоть чего-нибудь стоят лишь индивиды! Человечество выдумано для проповедников; для них оно – слепо верующая орда, для спекулянтов – извечный источник обогащения, для политиканов – электорат, что существует лишь ради того, чтобы отдать за них голоса. Человечество – ничто! Слава богам, этот фантом никого больше не собьет с толку! Современный человек чтит истину, познание, науку, просвещение – он срывает неприкосновенные покровы, сдвигает завесы целомудрия. Познание – это колесница богов, и смерть заключена в деяниях философов, запрягающих ее. Мы обязаны убивать, вскрывать, уничтожать, и в конечном счете – познавать новое для себя, приобщаться и просвещаться! Наука требует это у нас. Убивая, мы проверяем новейшие яды, а иначе не выяснить, как они действуют!

– Но то, что ты говоришь, – страшно! – Голос Георгины наконец сорвался.

– Страшно? Это, по-твоему, страшно? Тебе бы да послушать Сюраму! Истинно говорю, жреческим династиям Атлантиды было ведомо такое знание, которое не способен вместить человеческий разум: знание, убивающее одной лишь мыслью о его космических масштабах и запредельной древности, ибо то, о чем сейчас даже боятся помыслить, было известно уже за многие эоны до нас, в то время, когда наши предки бродили по Азии в обличье полуобезьян, не умеющих говорить! Слух об этой сокровенной премудрости бытует в отдаленных нагорьях Тибета, иные крупицы можно сыскать в районе Хоггара, а единожды я слышал, как столетний китайский даос молился Йог-Сототу… – Побледнев, Альфред сотворил в воздухе странный знак. – Да, это страшно, но где в нашей жизни не сыщешь ты страха? Разве сам механизм природы не нацелен на убийство – ежедневное, спланированное, хладнокровное? Выживает сильнейший – все это знают, и лишь безнадежные глупцы смеют роптать! За примером нет нужды далеко ходить – ты только послушай протесты набожных глупцов против вакцинации! Дескать, прививка может убить ребенка. Да, может – ну так и что с того? Есть другой способ выявить все стадии развития патологического процесса, его симптомы и динамику? Я думал – уж моя-то сестра прекрасно понимает такие вещи, а ты мне предлагаешь прервать эксперименты!

– Но, Альф! – вскрикнула она. – Я же хотела помочь! Подумай о своих словах! Я глупа, знаю, и потому не могу оказать существенную помощь, но разве не я всегда по мере сил тебя поддерживала? Ты и сам не раз хвалил меня за это!

Клэрендон пристально оглядел сестру.

– Да, – произнес он отрывисто, выходя из комнаты, – всё так, ты содействуешь мне во всем постоянно. Возможно, у меня еще возникнет надобность в твоей поддержке.

Он вышел из дома на передний двор, и Георгина последовала за ним. Они двинулись на свет фонаря, горевшего поодаль за деревьями, и вскоре увидели Сюраму, склонившегося над крупным телом, простертым на земле. Клэрендон демонстративно отвернулся, но Георгина, приглядевшись, вскрикнула и побежала вперед. Дик, огромный увалень-сенбернар, лежал у ног ассистента неподвижно, с воспаленными глазами и высунутым языком.

– Он болен, Альф! – обернулась она к брату. – Сделай же что‐нибудь!

Доктор кивнул Сюраме. Тот забормотал на неизвестном Георгине языке.

– Отнеси его в клинику, – распорядился Клэрендон. – Боюсь, Дик заразился лихорадкой.

Слуга взял пса за шиворот – как и Тсампу совсем недавно – и молча потащил к зданию близ аллеи. Задержавшись на мгновение, он обернулся, посмотрел сначала на Георгину, потом перевел встревоженный взгляд на доктора. Неужто – или ей то показалось? – Сюрама просил Альфреда спасти собаку? Человек, стрелявший в Тсампу! А ведь она так и не подвела брата к этой теме – но не потому ли, что сама страшилась правды, которая может открыться, и того, какой след оставит эта правда на ее отношении к Альфу?

В тот же момент Георгина решила проследить за ними – и либо же убедиться в своей догадке, либо с облегчением понять, что все ее опасения напрасны. Как же хотелось поверить в последнее! Обычно Альфред не приветствовал ее нахождение вблизи клиники – более того, всячески препятствовал ему, – но, в конце концов, неужели не имеет она право знать?

Дождавшись, пока обе фигуры – и Сюрама, и ее брат – скроются за дубовыми дверьми, она, глубоко вздохнув, подкралась ко входу. Обычно Альфред запирал клинику за собой, но в этот раз, видимо, его невротизм сыграл ей на руку. Погруженный в неестественный полумрак коридор встретил ее могильной прохладой. Ориентируясь больше на слух, чем на знание внутреннего устройства здания, в котором ей приходилось бывать нечасто, Георгина наконец остановилась у одной из дверей – на этот раз запертой, – из-за которой неслись голоса, принадлежавшие, очевидно, Сюраме и Альфреду. Судьбе недавно уже было угодно сделать ее невольным слушателем; теперь же она притаилась у запертой двери, направляемая личной волей – и, быть может, именно поэтому услышанное подвергло непростому испытанию ее сердечное равновесие и прочность нервов.

Доктор, похоже, вступил со своим слугой в ожесточенную перепалку. Услышанных Георгиной речей оказалось достаточно, чтобы пробудить самые дикие страхи – и подкрепить наихудшие опасения. Она вздрогнула, когда голос брата резко взвился, и в нем зазвучали исступленные нотки:

– И это ты, ты советуешь мне смириться и отступиться? Кто, если не ты, все это начал? Я ведь и думать не смел о том, что есть Великие Древние и тот хаос, что они несут! Я был лишь ученый, пытливый ум… на свою беду, я вывел тебя из той пустыни вместе со всеми дьявольскими знаниями! Ты меня подстрекал, а теперь предлагаешь пойти на попятный? Ты ничего не делаешь, твердишь – не нужно спешки, не нужно спешки, а сам мог бы уже давно помочь. Ведь пойми, я в растерянности, я не знаю, что делать, а ты знал, наверное, еще до того, как человек научился мыслить! Как же это похоже на тебя, ты, отродье веков – начать то, что не желаешь или не в силах остановить!

Сюрама в ответ недобро усмехнулся.

– Здравый ум покинул тебя, Клэрендон, и лишь поэтому я согласен выслушивать твой пустой брех – хотя могу обратить тебя в ничто, в пыль, пущенную по легкому ветерку. У тебя были все необходимые слагаемые в нужных пропорциях, но, смотрю, тобой овладело глупое, банальное маниакальное помешательство! Что за блажь – убить собаку сестры! Во всяческой живой твари ты видишь только экспериментальный материал. И потому ты поступил с псом так же, как с мексиканским мальчишкой, как с Тсампой и остальными. Это не бескорыстная страсть ученого, а постыдная жажда убийства. Ты желал держать все под контролем – но отныне событиям подконтролен ты сам. Я оставлю тебя рано или поздно, Клэрендон. Мне казалось, ты человек воли, но, верно, и я могу ошибаться. Нужно искать других адептов, а ты себя исчерпал!

В ответе доктора смешались страх и ярость:

– Следи за собой! Есть ведь силы и выше тебя. Не зря я побывал в Китае. В «Аль-Азифе» записано такое, что неведомо и твоему племени! Оба мы погрязли в рискованных поисках, но глупо думать, что тобой просчитаны все мои ходы. В Йемене я внимательно слушал рассказ путешественника, вернувшегося из Безымянного Города и видевшего своими глазами, кто возносит в его подземных святилищах молитвы древним богам! Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Козлица лесов и Легионы Младых!

– Умолкни, червь презренный, – оборвал доктора Сюрама. – Для меня твои слова ничего не значат. Формулы и формулировки, формулировки и формулы… всегда я был выше этого. Сейчас мы обретаемся в материальном мире и действуем по его законам. На твоей стороне только горячность помешательства, на моей – револьвер, и стоит тебе вывести меня из себя, будь уверен, моя рука не дрогнет.

Георгина не стала слушать ответ брата. Нетвердым шагом она направилась по коридору, к дубовым дверям, за спасительным глотком свежего воздуха. Кризис наконец назрел – ей следует немедля обратиться за сторонней помощью, если она еще хочет спасти своего брата, тонущего в кромешных пучинах безумия.

Четверть часа спустя, сидя в одиночестве в своей затемненной комнате, она вынесла окончательное решение. Помочь ей мог только Джеймс Долтон. Он сильнее и умнее ее, а его влюбленное сердце и сострадание к Альфу смогут подсказать ему верный выход. Он знает ее брата с детства и сможет образумить его, пока еще не слишком поздно.

В клинике до сих пор горел свет, и она с тоской взглянула на ставшее вдруг таким ненавистным здание с решетками на окнах. Надев шляпу, Георгина бесшумно покинула дом. На Джексон‐стрит она поймала извозчика, который довез ее до телеграфной конторы, где ею была тщательно и вдумчиво написана телеграмма для Джеймса – с просьбой немедленно вернуться в Сан‐Франциско в связи с делом, чрезвычайно важным для них всех.

Послание Георгины порядком озадачило Джеймса Долтона. От Клэрендонов не было вестей с того самого памятного февральского вечера, когда Альфред отлучил его от своего дома. Он, в свою очередь, также воздерживался от контактов – даже при желании выказать Альфу сожаление по поводу скоропалительного смещения. Губернатор целиком и полностью посвятил себя упорной борьбе с политическими кознями за право назначения должностных лиц и тяжело переживал отставку человека, который, несмотря на разлад, представлялся ему совершенством медицинской компетенции.

Сейчас, прочитав сию явную просьбу о помощи, Долтон терялся в догадках. Зная, что Георгину трудно заставить волноваться по пустякам – она-то никогда не была склонной к паникерству, – он, не теряя времени даром, взял билет на поезд, отходивший из Сакраменто через час, а по прибытии в Сан‐Франциско отправился прямиком в городской клуб, откуда направил к Георгине посыльного с письмом, уведомляющим, что он уже в городе и находится в полном ее распоряжении.

Тем временем в доме Клэрендонов все замерло. Там царило затишье, обычно наступающее перед бурей: тучи зла уже сгустились над имением, готовые разразиться гибельным дождем.

Двадцать восьмое мая – тот день, которому суждено было надолго отложиться в памяти калифорнийцев, – началось очередным непогожим утром. Георгина расхаживала по пустым комнатам, не находя себе места и чувствуя, как сдают ее многострадальные нервы. Брата не было, он заперся в клинике с Сюрамой. Приходила Маргарет с письмом Джеймса, взятым у курьера; в библиотеке Георгина нетвердой рукой написала коротенький ответ и попросила служанку доставить его Долтону как можно скорее. Старушка ушла, а она села в кресло и напряженно застыла. Казалось, каждый час вырождался в бесконечный стазис; библиотеку от угла до угла заполняли угрюмые тени, захватывавшие стены и целые полки с антикварными книгами, открывать которые ей было бесполезно, ибо написаны они были в лучшем случае на совершенно неизвестных ей языках, в худшем – вязью криптографических знаков, строчки из которых перемежались гравюрами, повергающими в ужас, если представить, что существа, практики и обряды, запечатленные в них, могут иметь место в действительности.

Когда перевалило далеко за полдень, в холле раздались шаги. Вспыхнули газовые рожки в люстре под потолком, разгоняя тени, и в библиотеку вошел Альфред. Беспорядок в одежде делал этого по-своему величественного человека поистине маленьким и жалким, но хуже был блуждающий взгляд.

– Георгина? – робко окликнул он ее, потоптался на месте, обернулся лицом к креслу. – О господи…

На какое-то мимолетное мгновение в его глазах вспыхнул прежний свет заботы, когда он заметил впавшую в бессильное оцепенение сестру; и тут же выражение лица доктора сильно преобразилось. Неожиданное озарение, нерешительность, вина и испуг – все это смешалось в некую маску пристыженной обреченности.

– Господи, Георгина, ты больна. Только погляди на себя в зеркало. Ты вся бледная, – тщательно подбирая слова, заговорил он.

Хотя ее самочувствие действительно оставляло желать лучшего, она нашла силы слабо улыбнуться:

– Нет, Альф. Все в порядке. А вот тебе нужно отдохнуть.

– Обо мне не беспокойся. – Он приблизился к ней, аккуратно приложил пальцы к ее запястью. – У тебя замедленный нитевидный пульс, бледнота, слабость, нервное истощение… это ведь… – он отстранился, опуская руки, – …это симптомы лихорадки на ранней стадии.

И в том, как сузились его глаза, выдававшие плохую, вымученную игру, было что-то по-настоящему страшное. Какие мысли посещали сейчас его?

– Вот глупости, я здорова! – сказала она громко. – Ты теперь во всех видишь пациентов, на которых можно опробовать свою панацею? Конечно, было бы чрезвычайно трогательно и поэтично, если бы ты исцелил от смертельного недуга собственную сестру!

Доктор потрясенно отшатнулся. Будто защищаясь, ограждая себя от ее слов, он поднял руку – и между пальцев блеснула бездушная сталь: окольцованный шприц с продолговатой иглой и вытянутым наружу поршнем.

– Как… как ты не понимаешь, – сбиваясь, проговорил он. – Будь у тебя шанс… ты… ты сама бы поняла… как дочь Йифтаха[10]… и если бы возникла крайняя надобность… если бы ты знала, что только так можно завершить мои исследования… ты бы сама на все согласилась!

Худшие опасения Георгины подтверждались на глазах. Она улыбалась Альфреду с трепещущим от ужаса сердцем, гадая, когда же этот несчастный, избитый судьбой страдалец, бывший некогда ее братом, перейдет последнюю грань… и успеет ли Маргарет передать записку Долтону раньше, чем этот роковой час наступит.

– Альф, ты и сам, похоже, утомился, – мягко сказала она. – Тебе нужен морфий. Быть может, удастся уснуть…

Он ответил ей – с верткой осмотрительностью безумца:

– Святая правда, Георгина. И мне, и тебе – нам нужно выспаться. Морфий? Блестящая идея. Жди здесь. Я приготовлю инъекцию, и мы оба примем дозу.

Зажав меж пальцев пустой шприц, он бесшумно удалился из комнаты.

Георгина затравленно огляделась по сторонам, прислушалась в попытке уловить хоть какие‐нибудь звуки, дающие надежду на спасение. Ей показалось, что она слышит шаги Маргарет внизу, и, встав с кушетки, она позвонила в колокольчик, желая расспросить о судьбе своего письма. Старая служанка незамедлительно явилась и доложила, что оставила конверт в клубе несколько часов назад. Губернатора Долтона там не было, но портье обещал вручить письмо сразу, как только адресат появится.

И вот Маргарет ушла. Альфред не возвращался. Где он сейчас? Что задумывает? Снова ушел в клинику? Распрощался со своим безумным замыслом, поняв, что хотел сделать? Ожидание давило непосильной тяжестью. Разрядкой всему послужил звонок, прозвучавший сразу и в доме, и в клинике. Георгина услышала, как к калитке тихо шествует Сюрама.

Голос Джеймса – тут ошибки быть не может! Именно он сейчас говорил с ассистентом! Поднявшись, Георгина нетвердой походкой прошла к дверям библиотеки и встала в проходе, ожидая его. И вот явился он, все тот же – с теми же старомодными манерами, не позволявшими не поцеловать даме руку. Они обнялись.

Проведя его в зал, Георгина принялась в спешке объяснять ситуацию. Он слушал ее внимательно и обеспокоенно. Письмо, задержанное небрежным клерком, застало его в одной из комнат клуба как раз в разгар спора о докторе Клэрендоне. Доктор Макнил, еще один посетитель, предъявил медицинский журнал с некой статьей, поднявшей шум в научном сообществе, и Джеймс испросил разрешения взять его, чтобы позже показать Альфреду. Как раз тогда ему и подали письмо, и, не посвящая доктора Макнила в свои планы, он, подхватив шляпу и трость, безотлагательно взял кэб и помчался к Клэрендонам.

Сюрама, как ему показалось, обеспокоился его прибытием, хотя и старался не подать виду. Перед тем как подняться к Георгине, Долтон обернулся и изучил помощника доктора внимательнейшим взглядом, силясь, как и прежде, понять, что именно видит перед собой – невообразимо странное человеческое существо или же совершенно обычную тварь иной, чуждой породы. И взгляд этот пришелся как раз кстати, ибо ему не суждено было больше увидеть загадочного приспешника Альфреда Клэрендона.

Выслушав Георгину и узнав, что доктор может с минуты на минуту возвратиться с морфием – морфием ли? – в шприце, Джеймс решил, что лучше всего будет ему побеседовать с Альфредом один на один. Посоветовав Георгине уйти в свою комнату и дождаться, чем обернется дело, он стал мерить шагами сумрачный библиотечный зал, рассматривая корешки книг на полках и вслушиваясь в каждый звук. В углах зала залег мрак, не изгоняемый даже светом люстры, и все пришло к тому, что нахождение здесь начало совершенно определенно пугать Долтона. Он находился не просто в библиотеке врача, кропотливо подобранной и охватывающей соответствующие темы. Эти тома были скорей под стать чернокнижнику – малоизвестные трактаты схоластов, описания черных средневековых ритуалов с выкладками, тома, написанные криптограммами и при помощи мертвых древних алфавитов. Даже на толстом дневнике наблюдений, покоившемся на столе, лежал некий средневеково-бесовской отпечаток. Строчки были написаны вкривь и вкось, довольно большие отрывки были изложены на латыни, и когда Долтон, силясь понять смысл написанного, призвал все свои лингвистические знания, то, содрогнувшись, пожалел, что в свое время уделял так мало внимания языкам науки. Что-то здесь было не так. Вся рукопись пестрела небывальщиной. Губернатор тяжело опустился в кресло у стола, все внимательнее вчитываясь в академически безжалостную латынь доктора – и тут чья-то тяжелая рука легла ему на плечо, заставив судорожно подскочить.

– Что, разрешите выяснить, явилось предтечей вашего визита? Вам необходимо было доложиться Сюраме.

Клэрендон с непроницаемым видом стоял около кресла, в руках у него поблескивал небольшой шприц. Внешне он казался до предела спокойным, и Долтон даже подумал сперва, что Георгина преувеличила. Может ли человек, изрядно подзабывший языки, верно судить о содержании беглых записей профессионала? Губернатор решил подойти к разговору крайне осторожно и мысленно поблагодарил тот случай, что поместил благовидный предлог в карман его сюртука. Он держался совершенно невозмутимо и уверенно, когда поднялся на ноги, протянул журнал доктора Макнила Альфреду и ответил:

– Позволь доверить тебе важную новость, минуя всяческую прислугу.

Тот холодно посмотрел на подношение.

– Что это?

– Это, друг мой, сенсация. Вот, на сорок второй странице. Видишь заголовок? «Черная лихорадка побеждена новейшей вакциной». Автор – доктор Макс Миллер из Филадельфии. Он считает, что превзошел тебя в поисках, и доктор Макнил из клуба склонен с ним согласиться. Не мне сейчас наряжаться в судейскую мантию и судить, что в ней верно, а что нет – я лишь подумал, что тебе стоит познакомиться с таким материалом, пока он еще свеж. Разумеется, если ты слишком занят, я не стану уговаривать…

Доктор Клэрендон грубо оборвал его:

– Я готовлю морфий сестре. Она нездорова. Покончу с этим – и гляну, что там настрочил этот шарлатан. Знаю я Миллера! У него темный, косный ум – куда ему до меня!

И тут губернатор Долтон сообразил, что должен помешать Альфреду сделать Георгине инъекцию. По ее словам, доктор слишком долго готовил лекарство – явно дольше, чем полагалось. Приготовление обычного раствора морфия так много не занимало. Нужно было подольше продержать Альфреда в библиотеке и выяснить, что у того на уме.

– Мне больно слышать о болезни Георгины. Уверен, что морфий не пойдет ей сейчас во вред?

Клэрендон затравленно вздрогнул, и Джеймс понял, что задел доктора за живое.

– Во вред? – переспросил он. – Вздор! Ты знаешь, Георгина должна быть совершенно здорова – идеально здорова! – чтобы способствовать моему делу, как представительница фамилии Клэрендон! Она, по крайней мере, понимает, сколь высокая это честь – быть моей сестрой. Ни одну жертву, принесенную ради моей работы, она не считает чрезмерной! Она – старательница истины и научного прогресса, как я – их старатель!

Он прервал свою истерическую тираду и, хрипло дыша, посмотрел в глаза Долтону тяжелым, одержимым взглядом. Внимание его явно привлекло что-то еще.

– Впрочем, дай мне взглянуть на то, что там настрочил этот проходимец, – попросил он. – Если он полагает, что своей псевдомедицинской риторикой может ввести в заблуждение реального доктора, то он еще более смехотворный глупец, чем кажется.

Клэрендон нервозно нашел нужную страничку и начал декламировать стоя, стиснув в руке шприц. Уже в который раз Долтон задался вопросом о том, кто же из двоих кандидатов на безусловное познание достиг успеха. Макнил убеждал его, что автор статьи является настоящим профессионалом и прав если не всецело, то – почти во всем.

Наблюдая за доктором, Долтон увидел, как побледнело его худое бородатое лицо. Большие глаза засверкали, и длинные тонкие пальцы с силой впились в страницы, сминая их. На высоком, цвета слоновой кости лбу, под линией начавших рано редеть волос, выступил пот. Спустя минуту Клэрендон рухнул в кресло, недавно оставленное гостем, не переставая жадно читать. Вдруг, испустив вопль, достойный загнанного зверя, он без чувств повалился лицом на стол, сметая выпростанными вперед руками книги и записи.

Долтон, бросившись на помощь другу, подхватил за плечи худое тело и осторожно откинул на спинку кресла. Увидев на полу рядом с кушеткой графин, он плеснул воды в искаженное лицо и с облегчением увидел, как большие глаза медленно открылись. Теперь они не горели безумным огнем, но смотрели глубоким, печальным и совершенно ясным взором, и Долтон сжался пред лицом трагедии, глубину которой не надеялся и не дерзал постичь.

Золотой шприц доктор по-прежнему сжимал в левой руке. С протяжным прерывистым вздохом разжав пальцы, он пристально посмотрел на блестящий цилиндрик, ютившийся на ладони. И медленно заговорил – голосом, полным невыразимого уныния и искренней боли:

– Не хлопочи, Джимми, со мной все в порядке. Но мне еще многое нужно успеть сделать. Ты спрашивал, не повредит ли Георгине этот укол морфия. Так вот, заявляю – уже не повредит.

Он повернул маленький винт-фиксатор и положил палец на поршень, одновременно левой рукой оттянув свою кожу на шее. Долтон успел лишь беспокойно вскрикнуть, когда Альфред метким движением правой руки загнал иглу под кожу и опорожнил шприц.

– Бог мой, Альф! Что ты наделал?

– Сейчас поймешь, Джим, – улыбнулся доктор, и улыбка эта столь сильно отличалась от всех тех кривых усмешек его последней поры. – Я расскажу. Теперь ты можешь знать все. Надеюсь, это знание не подкосит тебя так, как меня – но тебе ведь никогда не изменяло здравомыслие. Думаю, ты многое понял из моих записей – и там нет ни слова неправды.

Доктор прервался, набрав воздуха в грудь.

– Я не хочу умалять свою вину, но Сюрама здесь – первоисточник всех бед, – заявил он. – Увы, не смог до конца прояснить тебе его природу – о, я и сам не знаю, что он на самом деле из себя являет, да и не думаю, что знание это, в итоге, будет хоть что-нибудь значить. Не уверен даже в том, что его вообще можно назвать живым существом! Я руководствовался исключительно благой целью. Я желал избавить мир от смертельной болезни. Мне не повезло – и я был достаточно безрассуден, чтобы не заявить об этом во всеуслышанье. Знай, никакого антидота мной получено не было. Я лгал. Естественную науку я с легкой душой променял на оккультную – и далее углублялся в столь странные дебри, что иной раз отказывался верить в то, о чем твердили все эти странные люди, что попадались мне в процессе моих изысканий. А твердили они, в общем-то, об одном – мир, Джеймс, дьявольски стар. Мы ошибаемся в своих исчислениях. Задолго до того, как зародилась наша цивилизация, успела прийти в упадок не одна чуждая, совершенно от нас отличная. Их культура, знания, открытия и болезни – все кануло в Лету. Но остались на Земле такие места, где время течет иначе, храня тех, кому должно покоиться в руинах истории. Лемурия и Атлантида ушли на дно – но можем ли мы быть уверены в том, что это была стихийная гибель, а не радикальный и спланированный способ самосохранения? Великий Боже, остается лишь надеяться, что ничто из упокоившегося под толщей вод никогда не будет поднято на поверхность!

Цепочки, по которым передается тайное знание, запутаны, и с каждым новым звеном, с каждым новым циклом смысл искажается – но не настолько, чтобы человек, вооруженный эрудицией и смекалкой, не смог бы вычислить истоки и отделить правду от вымысла. В медицине я постиг все, в оккультизме я постиг куда больше! Уйдя в пустыню, которой даже не дали имя картографы, я спустился в погребальные залы в песках и отыскал там Сюраму. Он был мертв, как и твердили мне люди, знавшие место захоронения, – но я, используя свои медицинские познания, заставил это черное сердце биться вновь!

Я знаю, ты мне не веришь. Знаю, у тебя назрело много вопросов – если он столь древний, то почему говорит на английском без акцента так же легко, как и на любом другом человеческом языке? Как вышло так, что он умеет обращаться с револьвером и медицинским оборудованием? Как обратился к нему я и почему он вообще согласился последовать за мной? Я рад был бы ответить, если бы был хоть в чем-нибудь уверен. Это дьявольский ум, Джеймс… неслыханный гений! Это он, а не я, знает, как разбудить черную лихорадку и, возможно, как остановить ее! Ты еще не понял? Ты все еще наивно полагаешь, что это болезнь, занесенная из природного очага в Тибете? Все не так. Прочитай, о чем пишет Миллер в статье! Он вывел универсальный антидот, который покончит со всеми видами лихорадки, как только его научатся правильно адаптировать и применять. Именно этого я хотел достичь, но свернул не на тот путь… и вот теперь – повержен.

Ты поражен тем, что эта статья так подействовала на меня? О, как же поздно! Как же поздно спасать меня, но других – еще нет! Прости… я, кажется, уже заговариваюсь… болезнь берет свое. Я сказал, что ты так и не догадался, в чем дело… как бы ты мог! Миллер пишет, что вылечил семерых больных, так? Ключевой элемент здесь – постановка диагноза! Миллер только предполагает, что имеет дело с черной лихорадкой. Погляди… страница пятьдесят один… вот. Прочитай вслух. Понимаешь теперь? Больные с побережья Тихого океана не выказывали улучшения после его лекарства. Поразительно, говорит он, но их случаи даже не похожи на черную лихорадку, известную науке. Конечно же – то были мои больные! И от их болезни антидота на всем белом свете еще не придумали! Почему я так убежден, спросишь меня? Потому что их болезнь свойственна иному миру! Ее возбудитель взят откуда-то еще, одному Сюраме ведомо откуда, потому что в своей крови он пронес его сюда! Он пронес – а я распространял! Вот и вся тайна, Джеймс, вот ради чего я добивался должности, вот что я все это время творил на самом деле – заражал людей посредством подкожных инъекций! Никакой науки – одно только убийство. Одно нажатие пальца, и зараза внесена в кровь! Мне льстило смотреть, как твари божьи извиваются и корчатся, кричат, а их рты покрываются пеной. Животные, заключенные тюрьмы, дети, слуги… черт, и почему бы не она!

Голос Клэрендона надорвался. Он согнулся, тяжело дыша.

– Вот… – пробормотал он. – Вот так я и жил, Джеймс… и Сюрама хвалил мое рвение, пока не понял, что ничто уже не способно остановить меня. Даже он стал меня бояться! Пробовал отговаривать… но сейчас я получил последнюю жертву. Последний эксперимент! Хороший подопытный материал, Джеймс – я здоров, я дьявольски здоров. Какая, однако, ирония – следить за собственным, а не за чьим-то, угасанием… никакого удовольствия… как жаль… как жаль…

Корчи доктора вспыхнули с новой силой, и Долтон, бессильно наблюдавший за ними, с грустью понял, что не может сейчас даже в полной мере пожалеть умирающего. Насколько рассказ Альфреда был вздором, а насколько – кошмарной истиной, он не мог для себя решить. Но, во всяком случае, он, знающий теперь, что лихорадка не заразна, без страха посадил Клэрендона в кресло и тихо осведомился, что может для него сделать. Но делать было уже нечего. Альфред шепотом просил извинить его за все нанесенные оскорбления и доверил свою сестру заботам друга.

– Береги ее, – выговорил он одышливо. – Она заслуживает спокойной жизни. Так долго потакать маньяку… сделай что-нибудь, Джеймс… сделай так, чтобы она не узнала… слишком много.

Голос его сошел на нет. Служанка уже спала, и Долтон по лестнице поднялся в комнату Георгины. Она держалась хорошо, но лик ее был бледен. Крики Альфреда напугали ее, но Джеймсу она поверила до конца – даже после того, как он указал ей на фигуру, лежавшую без сознания в кресле, и попросил возвратиться в свою комнату и не беспокоиться, какие бы звуки она ни услышала. Долтону не хотелось, чтобы смерть брата – несомненно, не из легких, – настала у нее на глазах. Он попросил ее поцеловать Альфреда на прощанье, покуда он еще покоился бесшумно и недвижимо, совсем как тот хрупкий юноша, каким был в годы счастливого детства.

Таким она и оставила его – странного, одержимого, опередившего время гения, которому она так долго была преданна; и образ, оставшийся в ее сердце, был незапятнан и люб.

Долтону же до конца жизни пришлось хранить куда более мрачные воспоминания. Затянувшееся ночное бдение над судорожно бьющимся и бессвязно кричащим безумцем оставило на нем неизгладимый отпечаток. О том, что услышано было из воспаленных уст умирающего, он не осмелился бы поведать даже самому близкому – или даже безнадежно несведущему – человеку. Долтон еще долго потом благодарил Всевышнего за невежество в определенных научных областях, сделавшее почти все откровения доктора таинственными и лишенными для разумения губернатора смысла.

Под утро Клэрендон пришел на краткий миг в себя и быстро заговорил:

– Джеймс, я не сказал тебе, как распорядиться всем тем, что после меня останется. Вымарай все греческие записи и отошли мою тетрадь Миллеру. Шли и все прочие заметки, какие только сможешь отыскать. Он видный специалист, и его статья тому подтверждение. Твой друг в клубе сказал правду. Но все, что содержится в клинике, необходимо истребить. Все без исключения, живое ли, мертвое. Великое поветрие дремлет в стоящих на полках пробирках. Все нужно предать огню! Если хоть гран уцелеет, Сюрама этим воспользуется. Ему также надлежит сгореть в том огне! Нельзя оставлять ему ни единого шанса! Убийством это не будет – Сюрама не человек. Тебя воспитывали в почтении к религии, так вспомни же священные тексты – «ворожея не оставляй в живых», так ведь там говорится? Огненная кара – вот чего он заслуживает. Только от огня он смертен… так и предай огню эту нечисть, с которой я имел неосторожность спутаться!

Доктор Клэрендон приподнялся в кресле, его голос сорвался на хрип. Следующий же приступ поверг его обратно, загоняя в глубокий обморок. Джеймс Долтон устроил Альфреда поудобнее в кресле и укутал шерстяным одеялом. Не могут ли его слова быть преувеличением? Плодом переутомления, нервного срыва? Быть может, старый добрый доктор Макнил сможет исцелить его? Борясь с усталостью, губернатор мерил напряженными шагами комнату. Но волнения ночи поистине стали испытанием для его душевных сил. Намереваясь минутно перевести дух, он опустился во второе кресло у стола – и вскорости забылся в глубоком сне.

…Долтон вскочил с кресла – в глаза бил слепящий свет. Секундная мысль о том, что настало утро, пришла ему в голову – но до утра, как он почти сразу понял, было еще далеко. Потерев слипавшиеся глаза, он увидел, откуда исходил яркий свет.

Клиника пылала. Сделанные из прочных досок стены строения уже не сдерживали пробивающееся сквозь них наружу с гулом и треском мощное пламя. То была кара огненная, коей так желал Клэрендон, и Джеймс Долтон подумал, что какое-то необыкновенное горючее вещество обязано было содействовать этому пожару – во всяком случае, обыкновенная сосна или красное дерево не могли так пылать.

Убедившись, что друга нет в кресле, губернатор, обуреваемый дурным предчувствием, отправился на поиски Георгины. Они почти сразу же повстречались с ней в холле – ее тоже разбудило зарево огня.

– В клинике пожар! – воскликнула она. – Где Альфред?

– Он скрылся, пока я спал! – ответил Долтон, протягивая к ней руки.

Отведя ее в комнату, он пообещал немедленно отправиться на поиски Альфреда, но Георгина, качнув головой, притянула его к себе.

– Мне кажется, он мертв, Джеймс. С осознанием краха… и взятого на себя греха… он не смог бы жить. Я слышала, как он ссорился с Сюрамой, и знаю, какие преступления тут вершились… он мой брат, но так будет лучше.

Бушевавший снаружи огонь слал чрез открытое окно необычные отсветы. Когда сквозь шум пожара к ним пробились визгливые, хохочущие завывания, они обратились лицом к пламени – и то ли увидели, то ли лишь почудилось им, что средь языков огня, целиком поглотивших фасад клиники, извивается, плюясь искрами и рассыпаясь тысячью угольев, какая-то монструозная, кошмарная фигура небывалого роста. Вдруг с неба сошел громовой раскат, и необычно яркая молния поразила эту фигуру с точностью пущенной стрелы. Визг и хохот сменились истошным, яростным, тоскливым воплем адской муки. Вопль тот долго затихал, оставляя после себя звенящее эхо, а пламя вскоре приняло обычную форму. Нечто, бесновавшееся в его сполохах, исчезло.

Джеймс и Георгина стояли не шевелясь, выжидая, когда уляжется огонь. Прибыли пожарные – но, на счастье, слишком поздно, чтобы клинику можно было спасти.

В бледном свете утра Джеймс мягко сказал Георгине, которая плакала, склонив голову ему на грудь:

– Здесь нет ничьей вины, а свою Альфред искупил. Похоже, он и поджег клинику. Он сказал мне, что только так можно предупредить человечество от величайших опасностей.

«Какой все же был человек, – думал он тем временем, – великий во всем, и в благах, и в прегрешениях своих… жаль только, что никому не дано будет понять весь его труд – великий труд за гранью зла и добра. Твой брат, Георгина, затмил даже самого Аполлония Тианского в своих поисках… но пусть он останется в наших сердцах только тем маленьким Альфом, желавшим стать медиком и облегчить участь тысяч страждущих. Так будет лучше. Так действительно будет лучше для всех».

Днем нерасторопные пожарные разобрали развалины и отыскали два скелета с фрагментами почерневшей плоти – только два, ибо, как выяснилось не без помощи случайных свидетелей, все слуги-тибетцы покинули имение незадолго до пожара и скрылись в неизвестном направлении, а «экспериментальный материал» сгинул в поглотительных колодцах с известью. Один найденный скелет был человеческим, но вот о принадлежности другого оставалось лишь гадать, ибо он не принадлежал ни примату, ни ископаемому ящеру. Скелет стал предметом спора пытливых умов, не устававших строить догадки о ветвях эволюции, еще не познанных палеонтологией. Обугленный череп, как ни удивительно, был полностью человеческой формы и, вероятно, принадлежал Сюраме; но строение остальных костей шло вразрез со всякими привычными представлениями биологии. Только ладно подогнанная одежда могла бы заставить казаться это тело человеческим.

Другие останки принадлежали Альфреду Клэрендону. Никто с тем не спорил, и страна до сих пор оплакивает потерю перспективнейшего медика своего времени. Последующие успехи доктора Миллера в создании антидота в известной мере обусловлены теми заметками, что достались ему от жертвы пожара. Далекими и неважными казались теперь прижизненное соперничество и взаимные обиды, и ныне даже доктор Уилфред Джонс гордился тем, что знал погибшего лично.

Джеймс Долтон и его супруга Георгина не сделали ни одного публичного заявления; причины этого списали на траур. Отдавая дань памяти, они опубликовали некоторые записи доктора Клэрендона посмертно, но не сочли нужным подтверждать или оспаривать слухи, поползшие по округе после пожара. Истина шла к публике неспешно, под покровом тайны. Быть может, Долтон о чем-то и поведал доктору Макнилу, а уж тот не держал секретов от сына.

Последствия любой трагедии рано или поздно становятся достоянием прошлого, и почти с любыми потерями можно в итоге смириться. У Долтонов это получилось – они искренне любили друг друга, и в дальнейшем жили душа в душу. Закрепился за ними, правда, ряд необычных привычек, которые не сразу и приметишь.

Георгину пугают излишне худые и излишне смешливые люди. Губернатор Долтон боится подкожных инъекций, предубежден к оккультизму и экспедициям в затерянные уголки земли. Человеку несведущему сложно объединить все эти фобии в единую картину. Вдобавок ко всему находятся те, кто счел уничтожение губернатором множества томов из библиотеки погибшего доктора Клэрендона актом невежественного вандализма.

Хотя доктор Макнил, видимо, его понял и простил. Он был набожен и процитировал пространный псалом, когда последняя из странных книг Альфреда Клэрендона канула в огонь. И ни у кого из тех, кому выпала бы участь пробежаться по этим потемневшим от времени страницам, не возникло бы желания оборвать эту одинокую молитву – пусть даже и на последнем слове.

Жизнь подчас нагоняет страху, а из-за ширмы того, что нам якобы о ней известно, просачивается жар адских истин, способный сделать ее тысячекратно устрашающей. Наука, которая своими невероятными открытиями и так калечит наш ум, вероятно, скоро вообще уничтожит человеческую расу – если такая еще будет существовать, – потому как ни один ум простого смертного не сможет выдержать весь груз невероятных ужасов, когда они все явятся в этот мир. Знай мы, кем являемся на самом деле, то, вероятно, поступили бы так, как сэр Артур Джермин – а он как-то ночью облил себя керосином и поджег. Никто не стал собирать его останки в урну и не прочел в церкви заупокойную, ибо, как только некоторые документы и один специфический предмет его имущества пролили правду на то, кем он был, – общество пожелало забыть о том, что такой человек когда-либо существовал. И даже знавшие его лично открещиваются от самого факта жизни Артура Джермина.

Меж тем именно помянутый предмет имущества – артефакт, присланный из Африки в коробке, – толкнул сэра Джермина к побегу на торфяники и дальнейшему аутодафе. Из-за него, а не из-за своей специфической внешности решил он уйти из жизни. Разочароваться в бытии, имея его облик, было бы несложно, но Джермину, поэту и ученому, не было дела до собственной привлекательности. Жажда знаний горела у него в крови, ибо его прадед, баронет сэр Роберт Джермин, был известным антропологом, а прапрапрадед, сэр Вейд Джермин – одним из первопроходцев Конго, оставившим после себя разносторонние труды о племенах, животных и гипотетической древней цивилизации в регионе. В самом деле, интеллектуальный энтузиазм старого сэра Вейда почти граничил с манией, а когда вышел в свет его труд «Опыт изысканий в некоторых районах Африки», чудаковатые домыслы о находке неких доисторических конголезских гоминидов сделали его объектом насмешек. В 1765 году этого бесстрашного исследователя определили в приют для умалишенных в Хантингтоне.

Все Джермины были помечены безумием, и люди радовались, что их не так-то много. Родословная не разветвлялась, а с Артуром и вовсе оборвалась. Если бы Артур имел сына… как знать, что бы он сделал после того, как увидел тот предмет. Никто из Джерминов не был красавцем – всем чего-то недоставало, Артур же из всех был самый уродливый, а по старым семейным портретам в поместье Джерминов прогресс ухудшений фамильной крови можно было проследить еще со времен сэра Вейда. Очевидно, это безумие началось именно с путешественника, чьи невероятные истории об Африке у немногих его друзей вызывали чувство восторга на грани с ужасом. Его коллекция трофеев и натуралистических образцов была весьма красноречивой, ибо ни один здравомыслящий человек не стал бы собирать и хранить нечто подобное. О неладах в душе свидетельствовала и достойная нравов Востока изоляция, в которой он удерживал свою законную супругу, – женщина, по его словам, была дочерью португальского купца, которого он встретил в Африке, и не понимала английского уклада жизни. С рожденным в Африке младенцем та сопровождала его домой из второго и самого длинного из его странствий, а затем отправилась с ним в третье, из которого уже не вернулась. Никто и никогда не видел ее вблизи, даже слуги, ибо она имела чрезвычайно злобный нрав. В течение непродолжительного пребывания в поместье Джерминов она занимала отдаленное крыло, и только ее муж имел туда личный доступ. Сэр Вейд и в самом деле как мог оберегал изолированность своей семьи: так, отбывая в Африку, он никому не позволял ухаживать за своим малолетним сыном, кроме уродливой черной женщины из Гвинеи. Вернувшись домой – уже после смерти госпожи Джермин, – он начал сам заниматься парнем.

Но именно болтовня сэра Вейда, особенно навеселе, собственно, и привела к тому, что друзья стали считать его безумцем. В эпоху рационализма, каковой полагался восемнадцатый век, со стороны ученого человека было крайне неразумно распинаться о диких туземных обычаях и непотребных зрелищах, являвшихся в свете конголезского месяца; об увитых лианами исполинских стенах и колоннах затерянного города; о мшистых ступенях, что из-под света солнца уводили в запутанные катакомбы, полные невыразимых сокровищ.

Когда же речь заходила о неизвестных науке существах, якобы населявших описываемые места, сочетавших в своем быте как непролазные джунгли, так и нечестивый древний город, – тут, конечно же, скепсис в отношении баек сэра Вейда достигал критической отметки: и Плиний бы за голову схватился от таких заявлений! Эти существа возникли, как предполагал Вейд, уже после того, как крупные человекообразные обезьяны захватили приходящий в упадок город со всеми его стенами и башнями, сокровищницами и удивительными фресками. О подобных вещах после третьего своего путешествия опальный исследователь говорил до оторопи откровенно, – особенно после третьей пропущенной в «Безголовом рыцаре» пинты. В какой-то момент истории стали настолько ошеломительными, что Вейду стали ставить прогулы в сумасшедшем доме – и там он в итоге и оказался. Впрочем, своей хантингтонской неволе он не особенно огорчился – оно и неудивительно: к тому моменту картина мира для бедняги исказилась напрочь. Еще в пору отрочества своего сына он невзлюбил дом, а позже и вовсе стал бояться родных стен. «Безголовый рыцарь» стал для Вейда тихой гаванью, а когда исследователя изолировали от общества, он даже выразил благодарность врачам: мол, теперь-то его защитят, будь что, от какой-то непонятной угрозы. Он прожил всего три года в неволе – так уж получилось.

Сын Вейда Джермина, Филипп, тоже вырос личностью эксцентричной. Несмотря на большое внешнее сходство со своим отцом, он имел настолько грубый нрав и неотесанный вид, что малого в открытую боялись. Безумие, к счастью, не передалось ему по наследству, но кромешная глупость в сочетании со вспыльчивым нравом доброй погоды не делала. Филипп не отличался богатырским телосложением, но ловкости ему было не занимать.

По прошествии двенадцати лет после наследования титула он женился на дочери лесничего, но прежде чем родился наследник – пошел служить на флот простым матросом, довершив тем самым картину собственной бестолковости в глазах знатного общества. По окончании Американской кампании ходил слух, будто он какое-то время значился впередсмотрящим у одного торговца близ африканских берегов, имея хорошую репутацию благодаря умению лазать по канатам, но однажды ночью, когда корабль стоял на приколе у конголезских берегов, бесследно исчез, и никто его более не видел.

В сыне Филиппа Джермина уже привычные всем фамильные особенности отразились наиболее странным и роковым образом. Высокий и неожиданно красивый вопреки какой-то трудноуловимой диспропорциональности тела, не без своего уникального лоска, Роберт Джермин зарекомендовал себя, подобно Вейду, пытливым исследователем. Он был первый, кто с рационализмом ученого исследовал обширную коллекцию древностей, которую его безумный дед привез из Африки, и он же прославил свой род как на ниве этнологии, так и в первопроходстве. В 1815 году сэр Роберт женился на дочери седьмого виконта Брайтгольма; на удивление, его брак был благословлен тремя детьми, хотя из-за физической и умственной неполноценности самого младшего и самого старшего никогда не выводили на люди. Расстроенный семейными неурядицами, ученый искал утешения в работе и совершил две длительные экспедиции в дебри Африки. В 1849 году его средний сын, Невилл, на редкость отталкивающий тип, соединивший в себе худшие черты как со стороны Джерминов, так и по линии Брайтгольмов, сбежал с исполнительницей вульгарных танцев – но, возвратившись в следующем году, получил-таки прощение семьи. В поместье Джерминов он вернулся вдовцом, с младенцем по имени Альфред, которому однажды было суждено стать отцом злосчастного Артура Джермина.

Друзья говорили, что душевному равновесию Роберта Джермина повредила непрерывная цепочка невзгод, но, думается, роковую роль здесь сыграл именно африканский фольклор. Старый ученый собирал легенды о племенах Унга, что обитали возле земель, где его дед и он сам проводили исследования, пытаясь найти подтверждение невероятным байкам сэра Вейда о заселенном неизвестными гоминидами затерянном городе. Кое-что в фантасмагорических заметках предка позволяло предположить, что источником диких фантазий Вейда служило одно весьма конкретное местное поверье. 19 октября 1852 года антрополог Сэмюэл Ситон заглянул к Джермину с журналом наблюдений, сделанных среди племен Унга в расчете на то, что некоторые легенды о каменном городе белых обезьян, над которыми господствует Белый Бог, могут представлять этнологическую ценность. Во время разговора он, скорее всего, припомнил много дополнительных деталей, о которых, впрочем, мы никогда не узнаем, ибо эта беседа вдруг привела к череде ужасных несчастий. Когда сэр Роберт Джермин покинул библиотеку, то оставил там труп задушенного Ситона, и прежде чем его смогли унять, убил всех троих своих детей – двух охраняемых от внимания публики и третьего, Невилла. Тот, впрочем, сумел защитить своего двухлетнего сынишку, на которого старый сумасброд, судя по всему, также имел смертоносные виды. Сам сэр Роберт, после вереницы суицидальных эпизодов (неуспешных) и данного миру обета безоговорочного молчания о причинах своего ужасного поступка (вполне успешного) умер через пару лет от обширного инфаркта.

Еще до своего четвертого дня рождения сэр Альфред Джермин стал баронетом, но его вкусы никогда не соответствовали титулу. В двадцать он присоединился к группе артистов мюзик-холла, а в тридцать шесть бросил жену с ребенком ради работы в американском разъездном шапито. Судьба сыграла с ним за это злую шутку. Среди цирковых животных имелся самец гориллы нетипичного светлого окраса, по-овечьи смирный, едва ли не первый любимец труппы. Животное чем-то привлекло Альфреда – он мог часами наблюдать за ним, вцепившись в решетку вольера. В конце концов Джермин выпросил у дирекции цирка право дрессировать зверя – и поразил как публику, так и коллег своими успехами. Однажды утром в Чикаго, когда Альфред Джермин с гориллой проводили репетицию популярного номера, пародировавшего боксерский поединок зверя с человеком, обезьяна отвесила баронету чуть более весомую оплеуху, чем обычно, – нанеся вред не столько телу, сколько достоинству начинающего шоумена. О том, что произошло далее, циркачи предпочитали не вспоминать без надобности; в самом деле, никто из них не ожидал, что сэр Альфред Джермин ни с того ни с сего разразится поистине нечеловеческим рыком, опрокинет своего оппонента наземь и неистово вцепится зубами в его мохнатое горло. Горилла сперва растерялась, но быстро нашла силы для серьезного отпора, и прежде чем штатный дрессировщик успел вмешаться, от баронета мало что осталось.

Артур Джермин был сыном Альфреда Джермина и никому не известной певички из мюзик-холла. Когда баронет покинул семью, мать привезла дитя в дом Джерминов, где не было никого, кто протестовал бы против ее присутствия. Не забыв о благородном титуле сына, она, при всей стесненности средств, сумела обеспечить ему отличное образование. Дом Джерминов мало-помалу приходил в упадок, но юный Артур искренне любил старую фамильную развалину и все, что ютилось под ее крышей; он не походил ни на одного из предков, обитавших там прежде, ибо был поэтом и мечтателем. Иные соседи, заставшие загадочную португальскую супругу сэра Вейда, заявляли, что именно ее наследственность наложила столь тяжкий отпечаток на внешность юноши. Многие втихую посмеивались над тянущимся ко всему прекрасному уродцем – дескать, нахватался у матери инфантилизма. И все же Артур Джермин был по-настоящему тонкой натурой, каким бы страшным ни был с лица. Да, многие Джермины отличались дикарскими, отталкивающими чертами; то верно, Артур превзошел их всех – скошенный лоб, выдающиеся скулы и длинные руки отвращали любого, кто впервые сталкивался с ним. Но ум и нрав Артура компенсировали с грехом пополам недостатки внешности. Одаренный и образованный, он завоевал высшие награды в Оксфорде и, казалось, искупил интеллектуальную опалу своего рода. Хоть он и был скорее поэтом, чем ученым, все же планировал продолжить работу своих предков в области африканской этнологии и праистории. К тому же в его распоряжение перешла вся поистине невероятная коллекция диковин сэра Вейда. Артур, с его удивительным умом, размышлял не раз о доисторической цивилизации, в которую истово верил полубезумный предок, и готов был рассказывать историю за историей о мертвом городе в джунглях, упоминаемом в найденных им письмах и заметках Вейда. Шанс существования безымянной затерянной расы лесных выродков вселял в него причудливую смесь страха с восхищением; размышляя над их возможным происхождением, он искал разгадку в более поздних свидетельствах о жизни племен Унга, собранных прадедом и несчастным Сэмюэлом Ситоном.

В 1911 году, после смерти матери, сэр Артур Джермин ушел в изыскания с головой. Продав часть имения, чтобы обзавестись необходимыми средствами, он снарядил миссию и отплыл в Конго. Наняв по договоренности с бельгийскими властями проводников, Артур целый год провел в областях Унга и Кан, где нашел подтверждения, превосходившие самые смелые его ожидания. Среди канийцев был дряхлый вождь по имени Мвана, знаток легенд, чья память служила верой и правдой вопреки преклонным летам. Старик подтвердил, что все дошедшие до Джермина россказни в ходу на африканской земле. От себя он добавил еще несколько описаний каменного города и белых человекообразных обезьян, неизвестных широкой науке.

По словам Мваны, каменного города, как и его жителей, более не существовало, много лет назад их уничтожило воинственное племя, чей вождь носил имя Н'Бангус. Захватчики, разобрав по кирпичику здания и перебив жителей, в качестве трофея унесли мумию «белой богини обезьян». Этим мощам жители затерянного города поклонялись – по конголезским верованиям, мумия до невозможности напоминала принцессу, некогда правившую ими. Кем обезьяноподобные белые создания на самом деле являлись, Мвана не имел понятия, но полагал, что это они построили город, ныне покоящийся в руинах. Джермин, пусть он и не мог выдвинуть пока ни одной научной гипотезы, получил живописную пищу для размышлений.

В легенде говорилось, что принцесса-обезьяна стала супругой великого Белого Бога, пришедшего с запада. Долгое время они вместе правили городом, но, когда у них родился сын, все трое удалились в запредельные чертоги. Позже Бог и принцесса вернулись, а после смерти принцессы ее муж забальзамировал тело и похоронил его в просторной гробнице, где ему и поклонялись. Больше его в городе никогда не видели. У легенды было три версии о дальнейших событиях. По одной, ничего особенного более не случалось – разве что мумия богини стала символом могущества того племени, которое ею владело (именно поэтому Н’Бангус повелел забрать ее). Во второй версии говорилось о возвращении бога и о том, как он упокоился у ног своей мертвой жены. В третьей упомянуто возвращение их сына, уже взрослого человека, то ли обезьяны, то ли бога, не ведающего о своих могучих корнях. Конечно, изложенные аборигенами истории, полные приукрашательств, звучали слишком экстравагантно подчас – даже по меркам мифа.

Артур Джермин более не сомневался в реальности описанного старым сэром Вейдом города, так что вряд ли был слишком впечатлен, когда в начале 1912 года наткнулся на его руины. Размеры были явно преувеличены, но каменная кладка свидетельствовала о том, что находка крайне далека от типичных негритянских поселений. К сожалению, изображений, вырезанных в камне, обнаружить не удалось, да и экспедиция была слишком мала, чтобы расчистить единственный видимый проход, который вел, судя по всему, в катакомбы, упомянутые в рукописи сэра Вейда. Артур расспросил всех вождей племен в округе о белых обезьянах и мумии богини, но рассказ старого вождя Мваны уточнил и дополнил европеец. Мистер Вергерен, бельгиец, представитель торговой фактории в Конго, считал, что может не только найти, но и предоставить Артуру мумифицированную богиню, о которой до того слышал лишь краем уха – поскольку некогда могущественный вождь-дикарь Н'Бангус ныне сделался цивилизованным верноподданным короля Альберта, и его наверняка несложно будет убедить расстаться с добытой в ходе незаконного грабительского набега реликвией. Таким образом, отплывая в Англию, Артур Джермин был практически уверен, что через несколько месяцев к нему в руки попадет бесценная для этнологов всего мира находка, подтверждающая самые безумные гипотезы его прапрапрадеда… ну или хотя бы самые безумные из тех, что в принципе дошли до него, – простолюдинам, жившим близ поместья Джерминов, наверняка доводилось слышать гораздо более дикие вымыслы сэра Вейда от своих предков, сидевших, бывало, с ним за одним столом в «Безголовом рыцаре».

Артур Джермин терпеливо ожидал посылки от господина Вергерена, одновременно с удвоенным усердием изучая рукописи предка. Он начал ощущать духовное родство с сэром Вейдом и принялся за поиски реликвий, связанных с его личной жизнью как в Англии, так и во время его африканских странствий. Хотя существовало множество устных преданий о его загадочной жене, в доме Джерминов не осталось никаких следов ее пребывания. Артур раздумывал, какие обстоятельства предопределили такое забвение, и в конце концов решил, что основной причиной было безумие ее мужа. Джермин вспомнил, будто поговаривали, что его прапрапрабабушка была дочерью португальского купца, который вел торговлю в Африке. Без сомнения, она превосходно знала Черный Континент и обладала практичным умом; россказни мужа она наверняка поднимала на смех, а такой мужчина, как сэр Вейд, едва ли мог закрыть глаза на такое обхождение. Она умерла в Африке – надо думать, ее он отвез туда против воли, специально для того, чтобы доказать свою правоту. Но Джермин скептически относился к этим предположениям и посмеивался над их тщетой, ведь после смерти его странных предков минуло уже полтора века.

В июне 1913 года мистер Вергерен прислал письмо, в котором сообщал, что нашел мумифицированную богиню. Бельгиец уверял, что это была редкая и по всем параметрам уникальная особь, которую не по силам классифицировать простому любителю. Только ученый мог бы определить, человек перед ним или обезьяна; изучение изрядно осложняла и далеко не идеальная сохранность мумифицированных останков. Время и конголезский климат немилосердны к мумиям, особенно когда их бальзамируют неспециалисты, как и было в случае «принцессы». С шеи у загадочного существа свисала цепочка из золота, с пустым медальоном, украшенным геральдической гравировкой, – наверняка вещица какого-то европейца, отобранная воинами Н'Бангуса и в знак почтения навешенная на «богиню». Описывая же черты лица мумии, господин Вергерен прибег к интересному сравнению, или, скорее, к шутливому предположению относительно того, насколько внешний вид белой «принцессы» может поразить его корреспондента; впрочем, в остальном письмо отвечало сугубо научной этике. Бельгиец писал, что короб с мумией прибудет примерно через месяц после получения письма.

3 августа 1913 года, незадолго до обеда, в дом Джерминов доставили упакованный в коробку предмет, который тут же перенесли в большую комнату, где хранилась коллекция африканских экспонатов, благоустроенная сэром Робертом и самим Артуром. События, что последовали за этим, лучше всего будет описать со слов слуг; из всех свидетелей наиболее внимательным и последовательным оказался Соамез, старейший дворецкий Джерминов. По словам этого достойного доверия мужа, прежде чем взяться за распаковку, сэр Артур велел оставить его в одиночестве; звуки молотка и долота из-за закрытых дверей показали, что с делом он не медлил. Какое-то время царила тишина; Соамез не мог толком сказать, как долго, но менее чем через четверть часа из комнаты послышался ужасный крик Джермина. В следующее мгновение он выскочил из комнаты и сломя голову бросился к выходу из дома, будто преследуемый. Выражение его и без того жуткого лица невозможно было передать. Уже у входной двери ему словно что-то пришло в голову, и тогда он резко развернулся и сбежал по лестнице в подвал. Совершенно ошарашенные слуги сгрудились у запертой подвальной двери, но их хозяин выходить отказался. Перед самыми сумерками из-за двери потянуло керосином; вскоре конюх приметил во дворе Артура Джермина, с ног до головы вымоченного в горючей жидкости, – выбравшись, должно быть, через подвальное окно, он решительным шагом направлялся в сторону торфяника на задворках имения, то и дело затравленно озираясь. Оцепенев от холодного ужаса, прислуга наблюдала его конец: со стороны болот сверкнул резкий всполох, между деревьев заметалось пламя, и вскоре стремительно пожираемый огнем силуэт сник где-то в трясине.

Так род Джерминов перестал существовать.

Причиной, по которой обугленные останки Артура Джермина никто даже не пытался отыскать и по-божески предать земле, стала, по-видимому, присланная зловещая мумия, оттянувшая на себя весь интерес. Она являла собой противнейшее зрелище: высохшая, но местами все равно подточенная личинками белая обезьяна неизвестного вида, куда менее покрытая шерстью, чем можно было ожидать от дикого примата, и в определенных чертах до дрожи напоминающая человеческую женскую особь.

Не стоит вдаваться во все неприятные описания, но две важные детали все же стоят упоминания, ибо они очень точным образом соответствуют некоторым заметкам сэра Вейда Джермина об африканских вылазках и конголезским легендам о Белом Боге и «принцессе обезьян». Во-первых, герб на медальоне, украшавшем шею существа, оказался фамильным гербом рода Джерминов. Во-вторых, ироничный намек господина Вергерена на похожесть усохшей физиономии мумии на одну известную ему личность относился не к кому иному, как к сокрушенному горестным ужасом, чрезвычайно чувствительному Артуру Джермину, прапраправнуку сэра Вейда Джермина, вступившего в брак с женщиной, которая никогда не появлялась на людях…

Члены Королевского антропологического общества сожгли мумию и избавились от медальона, а кое-кто из них до сих пор не желает признать, что Артур Джермин когда-либо существовал.

Прежде чем попытаться уснуть, должен оставить кое-какие записи, предваряющие мой официальный отчет об инциденте. Явление, с которым я здесь столкнулся, кажется настолько нестандартным и противоречащим накопленному нами опыту и всем планам на венерианское будущее, что, несомненно, заслуживает самого детального описания.

Яприбыл в главный венерианский космопорт 18-го марта по земному календарю, или 9.VI по местному. Приписанный к основной группе под руководством Миллера, получил необходимое снаряжение, в первую очередь – атомные часы, подстроенные под ускоренное планетарное вращение Венеры. Прошел обычный курс адаптации к работе в респираторе. Через два дня я был признан годным к исполнению своих обязанностей.

На рассвете 9.VI я покинул форт кристаллодобывающей компании на Новой Земле и двинулся южным маршрутом, нанесенным на карту воздушной разведкой Андерсона. Идти было трудно – по окончании ливня джунгли смыкали свои завесы плотнее. Набухая от влаги, сплетения лиан и ползучих растений становились необыкновенно упругими и жесткими, не всякий стебель сдавался ножу без десятиминутного боя. Ближе к полудню влага испарялась, стебли растений усыхали и поддавались уже с одного удара, но я все равно не мог продвигаться в хорошем темпе. Кислородные маски Картера – увесистая амуниция, все время носить их – само по себе дело утомительное. Респираторы от Дюбуа с пористой емкостью вместо трубок ничуть не уступают в вопросе надежности, а весят раза в два меньше.

Детектор кристаллов работал исправно, стабильно отмечая направление, совпадающее с разведданными Андерсона. Мне всегда был интересен принцип, положенный в основу работы прибора, – бесконечно далекий от шарлатанского лозоходства, бытовавшего в стародавние времена на Земле. Судя по показаниям датчика, в пределах тысячи миль отсюда располагалось необычно крупное месторождение кристаллов, которое, впрочем, уже наверняка тщательно охранялось этими гнусными рептилоидами. Вероятно, для них мы такие же примитивы, какими нам кажутся они сами с их преклонением перед крупными блестящими предметами и храмопочитанием. Неужели нельзя подобрать себе иной, более прогрессивный объект поклонения? Если бы вопрос религиозного толка не стоял так остро, мы бы собрали здесь столько материала, сколько требуется: даже умей аборигены, как мы, перерабатывать энергию кристаллов, богатств Венеры хватило бы и на нее саму, и на ее сестру Землю. Мне, например, казалось утомительным делом из плеяды здешних месторождений выбирать скудные запасники в долинах заросших лианами рек, обходя богатые залежи. В ближайшее время я намерен обратиться в соответствующие инстанции с просьбой о посылке армии для поголовного уничтожения этих чешуйчатых тварей. Двадцати кораблей с десантом будет вполне достаточно для того, чтобы провернуть всю операцию. Нельзя же, в самом деле, приравнивать этих существ к людям только из-за их так называемых «городов» и «башен». Если не брать во внимание кое-какие навыки в строительстве да еще, пожалуй, их мечи и отравленные дротики, то остается признать, что они совершенно бездарны и примитивны, а их «города» вряд ли представляют из себя нечто большее, нежели земные муравейники и бобровые плотины. Весьма сомнительными мне представляются и их навыки полноценного языкового общения – все рассуждения насчет обмена мыслями через расположенные у них на груди специальные придатки выбешивают меня своей нелепостью. Что вводит многих в заблуждение, так это их манера передвигаться на двух задних конечностях – совпадение, делающее их отдаленно похожими на людей.

На сей раз я надеялся пройти по венерианским джунглям, не схлопотав ни одного туземного дротика. В былые времена, до того, как открылась добыча кристаллов, столкновения со здешними обитателями не сулили ничего плохого, но в последнее время они повадились то нападать на сотрудников компании, то повреждать системы водоснабжения. Особое чутье, присущее этим тварям, – для меня практически факт: в этом вопросе они могут потягаться с самой точной нашей технологией. Не упомнить случая, когда абориген нападал на кого-то из наших, если тот не нес на базу кристаллы… кроме разве что единичных обстрелов с дальних расстояний.

Примерно в час дня метко пущенный дротик чудом не сшиб каску с моей головы; в первую секунду мне даже показалось, что повреждена одна из кислородных трубок. Хитрые твари подкрадывались абсолютно бесшумно и благодаря своей окраске были неразличимы на «зеленке» джунглей. Я сумел застать их врасплох и выжег из лучемета гряду зарослей, где что-то подозрительно шевелилось; на пепелище нашлись три тела. Один из рептилоидов оказался ростом в добрые восемь футов, его морда чем-то напоминала рыло тапира. Две другие особи были обычного семифутового роста. Они всегда нападают группами, стараясь взять числом: один десантный взвод солдат с лучеметами мог бы заставить поволноваться хоть бы и целую орду венерианских выползней. И как только они вообще стали на планете доминирующим видом? Впрочем, здесь нет никаких конкурентных форм жизни, что были бы по уровню развития выше акманов и скорагов, или летающих такахин, что проживают на втором континенте. Это, конечно, если в пещерах плато Дионис не ютятся виды, пока неизвестные земной науке.

Около двух часов детектор повел меня на запад, указывая на кристаллы впереди справа. Ошибки, согласно выкладкам Андерсона, не было, и я послушно изменил свой курс. Идти было труднее – не только из-за подъема в гору, но и потому, что недружественная фауна и плотоядные растения здесь встречались буквально на каждом шагу. Я рассекал угратов мачете и размазывал подошвами скорагов, а мой кожаный комбинезон заливал со всех сторон сок дарокков. Солнечный свет был почти неразличим за мглой – и, казалось, нисколько не высушивал грязь. Мои ботинки при каждом шаге увязали по щиколотку во влажной почве. Я и мои коллеги предпочли бы для данного климата комбинезон не из кожи, а из другого материала – простая ткань, конечно, сгнила бы, но тонкое металлизированное нервущееся полотно, вроде того, из которого сделаны страницы моей книги для записей, защищенной от распада в здешней атмосфере, вполне подошло бы.

В половине четвертого я пообедал – если всерьез считать, что горсть питательных таблеток может заменить нормальную еду. Чуть позже я заметил поразительные перемены в окружающем пейзаже. В изобилии попадались яркие ядовитые цветы, силуэты деревьев и растений стробоскопически высвечивались, и вспышки удивительного света появлялись и исчезали в равные периоды времени. Температура воздуха начала колебаться в явной зависимости от яркости свечения деревьев и растений. Весь мир, казалось, содрогался от нутряного пульса, идущего из самых глубин планеты. Я потерял чувство равновесия, у меня закружилась голова. Шатаясь, я попытался закрыть руками уши, глаза, но это не улучшило моего состояния.

Однако голова оставалась ясной, и в течение нескольких минут я осознал, что же все-таки произошло. На моем пути встретилось одно из тех таинственных растений, которые выбрасывают клубы спор и обладают способностью вызывать миражи, оптические иллюзии и разного рода видения. Андерсон предупреждал меня о них, дав точное описание вида: толстый стебель, клиновидные листья, диковинные цветы, чьи испарения, проникая сквозь респиратор, провоцируют острый галлюцинаторный психоз. Памятуя, что стало с моей коллегой Кейли три месяца назад, я, объятый паникой, погружался в безумный и хаотичный мир, сотканный из цветочных видений. Однако, взяв себя в руки, я вспомнил, что должен сделать в первую очередь: удалиться от злополучного источника, прорубая проход и не обращая внимания на то, что, как мне казалось, вращалось у меня над головой, – до тех пор, пока не окажусь в безопасности, вне зоны действия спор и света ядовитых цветов.

Хотя все и обернулось для меня не лучшим образом, я старался не терять надежды выйти из затруднительного положения, в которое попал, и разыскать верное направление. Вскоре волнообразный переливающийся пейзаж сменился на устойчивый, но прыгающий перед глазами. Мерцающие огни, вихрем кружившие у меня над головой, исчезли. Сейчас я находился уже вне опасности и, переведя дыхание, взглянул на часы. К моему удивлению, они показывали лишь двадцать минут пятого. Все это чудовищное испытание длилось чуть больше получаса, а мне казалось, будто пробежала целая вечность. Однако каждая минута опоздания была пагубной для меня. Ища спасения, я заплутал и сбился с пути. Кристальный детектор указывал, что я должен продвигаться к вершине холма. Собрав все силы, я рванул вперед, желая наверстать упущенное время. Мне все-таки еще раз встретился плотоядный ядовитый цветок, раскрывшийся и уже готовый захватить мою правую ногу, но я вовремя рассек его на куски при помощи мачете.

Еще через час пути джунгли заметно поредели, и я вышел на плато, покрытое мхом и папоротником. Я продвигался в быстром темпе и по колебанию стрелки детектора видел, что заветная цель уже близко.

Плато поднималось вверх и заканчивалось гребнем. Ровно в половине шестого я достиг вершины; передо мной простиралась большая равнина, окаймленная вдалеке лесом. Без сомнения, это и было плато, открытое пятьдесят лет назад экспедицией Мацугавы. На наших картах оно называлось Эрикс – часть более крупного массива, получившего название Эрицийские Горы.

Деталь, свидетельствовавшая о том, что я нахожусь неподалеку от геометрического центра равнины, заставила затрепетать мое сердце. Это была светящаяся точка, поражавшая своей яркостью; ее сияние пробивалось сквозь желтоватую дымку. Несомненно, это и был кристалл, ради которого я пришел. По величине он казался не больше куриного яйца, хотя вырабатываемое им количество энергии могло питать большой город целый земной год. Созерцая световой ореол кристалла, я понимал, какая сила влекла к нему дикарей. И все же они не имели представления об энергетической мощи этого сокровища.

Я бросился бежать, чтобы как можно быстрее овладеть бесценной добычей.

Мох под моими ногами сменился на жижу из травы и переплетенных корней. Но я не сбавлял темп. Разбрызгивая грязь, даже не пытаясь убедиться в отсутствии рептилоидов, я рвался вперед к драгоценному минералу. По мере приближения свет, исходивший от него, усиливался. Я проникался все большей уверенностью, что передо мной – один из самых красивых кристаллов; другого такого я попросту еще не видел.

С каждым шагом моя радость безмерно возрастала. Усилием воли я заставил себя не закричать от охватившего меня восторга. Именно сейчас считаю своим долгом заострить внимание на том, что далее мной будут описаны беспрецедентные события, которые, к счастью, поддаются фактической проверке. С возрастающим нетерпением я продолжал свой путь, будучи уже в сотне метров от кристалла, покоившегося на каком-то необычном возвышении, что показалось мне довольно странным среди этой нескончаемой грязи. Вдруг я ощутил сильный толчок в грудь, опрокинувший меня наземь; ни влага почвы, ни наличие травы и переплетенных корней не смягчили силу, с которой я ударился головой. Секунду я лежал неподвижно – шокированный, едва ли что-то понимающий.

Затем я машинально поднялся, отряхнул от грязи комбинезон, не имея ни малейшего представления о том, как же я упал. Оглянувшись вокруг, я не заметил ничего такого, что могло бы стать причиной нежеланного маневра. Неужто я просто-напросто поскользнулся в грязи? Но саднящие костяшки и боль в груди убеждали в обратном. Вполне естественно, предположил я, что причиной всему может быть потаенное растение, вызывающие миражи. Но, оглядев еще раз место падения, я отверг предположение – тем более что не ощущал никаких привычных симптомов, как это было со мной в джунглях. Если бы я находился на Земле, то мог бы предположить наличие нуль-поля, устанавливаемого для ограждения запретной зоны, – но Земля далека, как греза фанатика.

Собравшись с духом, я решил продолжить путь. Держа мачете в правой руке, чтобы на этот раз первым нанести удар, я вновь двинулся к светящемуся кристаллу. Но, не сделав и трех шагов, был вынужден остановиться из-за столкновения с твердой поверхностью, которую я чувствовал, но абсолютно не видел! После минутного колебания, призвав на помощь все свое мужество, я протянул вперед правую руку и убедился в наличии твердого материала – или осязаемой иллюзии такового передо мной. Опустив руку чуть ниже, я также ощутил гладкое, как стекло, заграждение без следов разделения на блоки. Я снял перчатку и на этот раз прикоснулся к перегородке голой рукой – немало, замечу, рискуя. Материал был не только гладким, подобно стеклу, но и холодным, что никак не вязалось с окружающей солнечной атмосферой. Я максимально напряг зрение, пытаясь разглядеть, что именно столь неожиданно встало на моем пути, но так ничего и не заметил; не видно было даже следов преломления света.

Жгучее любопытство взяло вверх над всеми остальными моими чувствами. Насколько было возможно, я расширил круг поисков. Ощупывая руками невидимое глазу заграждение, я установил, что оно начиналось у самой земли, существенно выше уровня моего роста заканчиваясь. Я находился перед огромной невидимой стеной.

И снова вспомнились дурманящие растения, но, поразмыслив, я отбросил эту версию. С силой ударив рукояткой ножа по невидимой поверхности, я попытался оценить характер услышанного звука. Он наводил на мысль о цементе, хотя то, к чему прикасались мои руки, было скорее стеклянной или стальной поверхностью. Похоже, я столкнулся с неизвестным феноменом, с каким не встречался во время предыдущих экспедиций. Основная трудность состояла в установлении высоты, если вообще эта проблема могла быть разрешима. Проще определить длину и форму заграждения – вытянув вперед руки и опираясь на стену, я начал двигаться влево, стараясь идти в одну сторону. После нескольких шагов я установил, что стена была не прямой, а скорее скругленной. И вот мое внимание привлекло нечто весьма непохожее на то, что было целью моих исследований, – заветный кристалл.

Я уже говорил, что даже с большого расстояния возвышение, где покоился сияющий артефакт, мне показалось странным. Сейчас, находясь всего в сотне метров, несмотря на туман, я мог разглядеть, что это было. Труп человека в скафандре кристаллодобывающей компании покоился на спине, лицом к небу; респиратор, уже почти утонувший в грязи, лежал в паре-тройке метров от него.

В правой руке, конвульсивно прижатой к груди, человек держал кристалл, приведший меня сюда, – немыслимой величины сфероид. Он был такой большой, что пальцы мертвеца даже не могли полностью сомкнуться на нем. Со своего места мне было видно, что смерть наступила недавно – разложение было едва заметным, и я счел, что для местного климата подобная деталь говорила о смертельном исходе не более суток назад. Вскоре над трупом будут кружить гнусные мухи-фарнотхи. Кто же передо мной? За все время миссии я этого мужчину ни разу не встречал. Должно быть, это кто-то из предыдущей экспедиции, уже побывавший в этих местах независимо от команды Андерсона. Он покоился здесь, и лучи огромного кристалла пробивались сквозь его пальцы; не менее пяти минут простоял я, весьма пораженный увиденным. Незаметно подполз страх, появилось подспудное желание дать отсюда деру. Его смерть не могла быть делом рук рептилоидов – ведь кристалл остался у человека. Была ли здесь связь с невидимой стеной? План Андерсона указывал на это место еще задолго до наступления смерти бедняги. Сейчас невидимое препятствие казалось мне орудием, несущим смерть, и я, сцепив зубы от нахлынувшей паники, инстинктивно отпрянул от него. Однако я ясно понимал, что мой долг – раскрыть эту мрачную тайну.

Прикидывая варианты решения проблемы, я неожиданно обнаружил, наверное, единственный в данных условиях способ измерить высоту стены – или по крайней мере определить, тянется ли она до бесконечности вверх. Я взял комок грязи, отжал его в пальцах от воды и запустил им в стену. На высоте около четырех метров комок ударился о преграду и тотчас же разлетелся на куски. Со второй попытки мне удалось забросить комок грязи на высоту около пяти с половиной метров, но и там он натолкнулся на невидимое препятствие. Собрав все силы для третьей попытки, на сей раз я забросил снаряд выше шести метров. К моей радости, комок перелетел через барьер и ударился о землю, подняв грязные брызги. Наконец-то – хоть приблизительное представление о высоте стены на пути к вожделенному кристаллу. Конечно, перелезть ее не было никакой возможности, нужно подыскать другой способ – возможно, есть некая дверь или граница, где кончается стена. Мне не до конца еще было ясно, что она представляет из себя: полный круг или какую-то замкнутую фигуру? А может быть, это простая арка или полукруг?

Очень медленно, на ощупь, я стал перемещаться влево, дотошно ощупывая холодную поверхность в надежде наткнуться на окно или какое-нибудь отверстие. Прежде чем начать поиски, я попытался оставить опознавательные знаки. Для этого я вырыл небольшую ямку в земле, но почва была настолько влажной, что подобный способ оказался неприемлем. Тогда я решил хотя бы приблизительно запомнить свое местонахождение, взяв за ориентир огромное дерево, возвышающееся в лесу точно напротив кристалла, находившегося в сотне метров от меня. Лишь обойдя всю стену, я смогу наверняка уяснить, есть ли в ней окно или отверстие для преодоления таинственного заслона.

Вскоре я пришел к выводу, что стена имеет форму круга диаметром около ста метров. Если его контур был правильным, это означало бы, что труп лежит возле самой стены – внутри или снаружи, – и мне хотелось как можно быстрее проверить свое предположение. Но так как, идя по кругу, я не обнаружил никакого отверстия, то решил, что труп находится все-таки за ограждением.

Приближаясь к телу, я поразился выражению его лица и остекленевших глаз, как бы предупреждающих о грозящей опасности. Когда я подошел совсем близко к несчастному, то без труда узнал в нем Дуайта, ветерана компании, с которым не был знаком лично, но о ком слышал много хорошего. В руках Дуайт сжимал кристалл редчайшей красоты – уже без всяких сомнений, наикрупнейший образец, когда-либо встречавшийся в моей практике. Я находился на таком близком расстоянии от трупа, что, протянув руку, мог бы дотронуться до него без труда, не будь здесь этой незримой стены.

Вдруг, продолжая ощупывать барьер, я наткнулся левой рукой на угол – сообразив в единый миг, что выявил проем шириной около метра и высотой приблизительно в мой рост. Никакой заслонки, похоже, не было.

Без малейшего колебания я проник в отверстие и подошел к трупу, лежавшему справа от обнаруженного прохода, казавшегося аркой без двери. К моему изумлению, внутренняя часть ограждения также была поделена на секции. Обследовав труп, я не нашел ран, но не удивился этому факту, ибо присутствие магического по красоте кристалла вытеснило все прочие мысли.

Пытаясь выяснить причину смерти, я осмотрел все вокруг. Мой взгляд наткнулся на респиратор, лежавший в грязи у ног покойника. Интересная деталь – на Венере человек без маски не мог дышать больше тридцати секунд. Похоже, Дуайт уронил свою; возможно, он небрежно застегнул ремешок, и под тяжестью трубок приспособление соскочило. Ни за что подобный конфуз не имел бы места с маской Дюбуа с облегченным резервуаром из резины! Полминуты – достаточное время, чтобы успеть наклониться и подхватить респиратор. Да, могла иметь место иная причина, пусть и крайне маловероятная: аномальное повышение процентного содержания динитрила щавелевой кислоты в атмосфере. Может статься, что Дуайт увлекся сверх меры созерцанием кристалла – достал его из кармана, который и сейчас оставался расстегнутым, и…

Я взял находку из рук Дуайта. Да, это было настоящее сокровище, превосходившее по своим размерам человеческий кулак. Артефакт переливался всеми цветами спектра под красноватыми лучами солнца, словно живое существо. Дотронувшись до его светящейся поверхности, я невольно содрогнулся при мысли, что рок, покаравший моего коллегу, ныне настигнет меня, нового владельца.

Я предусмотрительно спрятал находку в карман кожаного комбинезона. Все суеверия долой! Укрыв респиратором лицо покойного, я направился к выходу из огороженного участка. Я ни на миг не допускал мысли, что сооружение-невидимка может быть построено людьми: первые корабли достигли Венеры всего семьдесят два года тому назад, и с тех пор единственными постоянно проживающими здесь людьми были граждане Новой Земли. Но человеческой цивилизации пока не знакомы твердые материалы, которые одновременно прозрачны и не отражают солнечный свет, так ведь? И совершенно исключено посещение землянами Венеры в доисторическую эпоху, своего рода палеоконтакт. Значит, незримые застенки – дело рук коренных жителей планеты. Может быть, здесь некогда существовала неизвестная раса, предшествовавшая цивилизации дикарей-рептилоидов – высокоразвитая, но исчезнувшая?

Несмотря на обилие воздвигнутых рептилоидами городов, я не смел предположить, что они обладали знаниями, необходимыми для строительства такого технически сложного сооружения. Определенно, несколько веков назад Венеру населяли представители иной цивилизации. Может, невидимая стена – последний след, оставленный ими здесь. Можно надеяться, что дальнейшие экспедиции смогут обнаружить и другие следы существования загадочной расы. Цели, которые преследовались при строительстве подобной конструкции, могли быть самые разные, но странный и непрактичный материал наводит на мысль о том, что передо мной объект ритуального поклонения, фетиш. Хотя это всего-навсего догадка. Отдавая себе отчет в неспособности разрешить возникшую проблему с наскока, я все-таки принял решение изучить структуру коридоров и проходов этой фантастической постройки-головоломки.

Я был убежден, что внутри ограждения располагается множество залов и проходов, тянувшихся по тверди равнины, покрытой вязкой грязью. Изучив план их расположения, я почти наверняка смогу узнать о конструкции что-то еще. Может быть, это прольет свет на предназначение своеобразного сооружения. Вот почему, оставив труп, я стал продвигаться вдоль коридора – по направлению, откуда, вероятнее всего, пришел Дуайт.

Несмотря на пробивающийся сквозь туманную дымку солнечный свет, приходилось продвигаться вперед на ощупь, вслепую. Вскоре коридор начал изгибаться, образуя спираль, забирающую к центру, и витки ее становились все короче. Иногда я нащупывал боковые тупиковые помещения, попадались подчас и развилки. Каждый раз я выбирал по возможности центральный коридор, казавшийся продолжением изначально выбранного маршрута. Осмотреть боковые ходы можно будет позже, когда я достигну центра и поверну назад. Все происходящее было подобно абсурдному сну – я шел невидимыми коридорами по невидимому сооружению, созданному неведомо кем на чужой планете.

Наконец, все так же пробираясь ощупью и спотыкаясь, я попал в просторное помещение. Обойдя его, я установил, что теперь нахожусь в круглой комнате диаметром под три метра. По некоторым ориентирам я сделал вывод, что дошел до центра самого сооружения; помимо коридора, по которому я двигался, сюда выходили еще пять. Но я постарался запомнить именно это направление, в мыслях проведя черту между телом Дуайта и одиноко стоящим деревом на горизонте с кроной выдающейся формы. Но все же в этой зале не находилось ничего особенного – одна только привычная вязкая грязь.

Может, над этой частью строения находилась крыша? Я проверил предположение, прибегнув к испытанному способу – бросив жменьку грязи, – и тут же убедился, что на этот раз ошибся. Если крыша и существовала, то в очень давние времена, так как в течение всего пути я ни разу не наткнулся на невидимые, но все ж таки твердые обломки из неизвестного материала.

Продолжая развивать свои предположения, я был ошеломлен тем фактом, что древняя конструкция не имела никаких других следов разрушения: ни трещин, ни пробоин. В чем же тут дело? Для чего предназначено здание-невидимка? Кто и когда построил его? Почему не было дверей ни во внутренней его части, ни с внешней стороны стены? Я знал только, что находился в круглом, без крыши, сооружении, построенном из прозрачного, твердого, не отражающего лучей материала с многочисленными коридорами, в центре которого располагалась небольшая круглая комната. Диаметр всего сооружения составлял приблизительно сто метров. Поглощенный поисками, я не заметил, что солнце медленно клонилось к горизонту, а верхушки деревьев окутал вечерний туман. Стоило поторопиться и найти себе сухое место для ночлега – до того, как совсем стемнеет.

Я давно решил разбить лагерь на плато, покрытом мягким мхом, возле хребта, откуда я заметил сверкающий кристалл, – полагая, что здесь мне будет легче избежать нападения дикарей. Я всегда придерживался мнения, что в экспедиции лучше отправляться группами по два человека и более, чтобы хоть кто-то один мог дежурить ночью. Но случаи ночных нападений были достаточно редкими, поэтому перед руководством кристаллодобывающей компании эта проблема не вставала. Среди участников экспедиций сложилось мнение, что рептилоиды, даже подсвечивая себе факелами, плохо видят в темноте.

Чтобы выйти из здания, я направился по уже знакомому мне коридору. Доскональное изучение таинственного сооружения могло подождать до завтра.

Придерживаясь выбранных ориентиров, я снова оказался вблизи тела Дуайта. Над лицом под маской вилось несколько прожорливых мух-фарнотхов – труп вовсю разлагался. Поморщившись, я поднял руку, намереваясь разогнать насекомых-некрофагов, но тут же встретил невидимую преграду. Несмотря на все свое внимание, я, кажется, вернулся по первоначальному коридору.

Видимо, я пошел по параллельному проходу, сделав поворот не там, где надо.

Надеясь отыскать выход, я продолжал идти, но все время натыкался на стену.

Следовало вернуться в центральную комнату и начать путь сначала. Мне трудно было определить место, где я совершил ошибку. Я смотрел на землю в надежде, что там чудом остались какие-либо следы, но вскоре понял, что грязь все «подчистила». Мне не составило труда снова вернуться и еще раз все тщательно обдумать. В первый раз я слишком сильно забрал вправо. Сейчас придется взять левее, но куда? Я решу это в последний момент. Во второй раз, двигаясь ощупью, я был почти уверен, что нахожусь на правильном пути, и повернул к стыку, который знал. Спираль продолжала закручиваться, и мне приходилось постоянно быть настороже, чтобы не потеряться в одном из примыкающих коридоров. Вскоре я с разочарованием увидел, что миновал мертвое тело.

Коридор вел к наружной стене, но совсем в другую точку. Рассчитывая, что выход находится в еще не исследованной мной части стены, я двинулся вперед – и наткнулся на плотный барьер. Очевидно, план здания был сложнее, чем я себе представлял. Я спрашивал себя, нужно ли мне сейчас вернуться к центру – или лучше пойти по одному из боковых коридоров, ведущему к телу? Если бы я выбрал последнее, то рисковал не найти больше того места, где находился.

Чтобы уменьшить риск, мне стоило оставлять за собой видимые ориентиры. Но у меня не было с собой подходящих для этих целей вещей, тем более – ненужных мне. Я попытался сделать пометки специальным карандашом на невидимой стене, чтобы указать направление движения, но грифель не проявлялся на загадочном материале; не мог же я разбрасывать за собой питательные таблетки! Даже если бы у меня их было в изобилии, это бы ничего не дало: они мигом тонули бы в хлюпающей грязи. Пришлось обшарить карманы в поисках возможных «меток Гензеля». Наконец я достал дневник, надеясь вырвать из него страницы и разбросать по земле. Но отрывать тонкие металлические листы – дело, требующее хоть каких-нибудь подходящих инструментов; я не раз восхищался крайней надежностью этого искусственного материала, предохранявшего книги от порчи. Учитывая особую атмосферу Венеры, я не мог снять свой кожаный комбинезон, и из-за жаркого климата на мне под ним был минимум одежды. Я прикинул, смогу ли разрешить проблему, размазывая грязь по гладким стенам, – та даже и не стекала, как когда я определял высоту заграждения, и в принципе отказывалась держаться. Наконец я ухватился покрепче за мачете и попробовал процарапать борозду в поверхности стены – острое лезвие не оставляло заметной царапины. Совсем упав духом, я все же решил вернуться в центральную комнату, надеясь, что там мне будет легче ориентироваться и определить допущенную ошибку. На этот раз я нарисовал схему моего движения в блокноте, помечая все прилегающие коридоры.

Такой труд требовал много времени, потому что все проходы тщательно определялись мной на ощупь, и вероятная ошибка могла стать роковой. Но я полагал, что, составив план коридоров, смогу найти выход.

Когда я достиг центральной комнаты, на Венеру опустились глубокие сумерки. А я-то наивно рассчитывал выйти отсюда до наступления ночи! Сверяя финальный вариант схемы со своими первоначальными прикидками, я практически не сомневался, что смогу установить, где дал маху. На этот раз в продвижении по застенкам я чаще уклонялся вправо, продолжая в дневнике ведение записей, которые могли пригодиться в случае, если я снова заблужусь среди этих стен. В сумерках труп Дуайта был хорошо различим, над ним, как я и пророчил, собралась целая тьма мух-фарнотхов. Уже скоро и живущие в грязи сификлиги начнут стекаться с равнины с намерением завершить их ужасную работу. Подступая к телу с некоторой неохотой, я изготовился пройти мимо него, когда внезапное столкновение со стеной сказало мне, что я снова сбился с пути.

Сложность сети коридоров в застенках требовала детального и тщательного плана. Я распрощался с надеждой выйти в этот день из сооружения. Необходимо было найти сухое место, где можно переночевать. Именно потому я решил вернуться в центральную часть. Включив фонарик, я принялся детально изучать свои записи и схемы в дневнике. Сейчас я заметил, что и световые лучи не отражаются от гладкой поверхности стен-невидимок.

Небо затянул густой туман, укрывший звезды, и лишь только на юго-востоке мерцала зеленовато-голубая звездочка. Глядя на эту крошечную светящуюся точку, я ощутил глубокую тоску. Где-то там, далеко-далеко, – Земля. Когда мгла немного рассеялась, я смог различить Луну. Ничего не оставалось делать до наступления нового дня, кроме как обустроить место для ночлега, и пусть спать на грязи не особо приятно, комбинезон из кожи с влагоустойчивой обработкой позволил мне обосноваться более-менее комфортабельно. За долгие годы экспедиций мне приходилось бывать и в более дрянных условиях. Ситуация-то не без юмора: зайти в здание без дверей и крыши – и заблудиться там. Я надеялся, что завтра утром мне удастся выйти из невидимой западни, а после полудня я буду уже на Новой Земле, с великолепным добытым кристаллом.

Несмотря на страшную усталость, я продолжаю заполнять дневник. Но сейчас надо взять передышку. Единственное, что меня раздражает, – неприятное соседство с трупом, хотя кислородная маска предохраняет меня от тошнотворного запаха. В запасе у меня есть еще сменные хлорат-натриевые[12] «дыхательные кассеты». Итак, сейчас я приму питательные таблетки и постараюсь заснуть. Все остальное – позже.

Я по-прежнему нахожусь в этих проклятых застенках. Проснулся поздно; наверное, проспал бы еще дольше, если бы не пригревшее солнце, которое к одиннадцати часам высоко поднялось над горизонтом. На труп жутко смотреть – мухи-фарнотхи кружатся над ним, мертвое тело обсеменили сификлиги. По какой-то непонятной причине респиратор сполз с его лица. Невозможно без дрожи смотреть на эти останки.

Позавтракал питательными таблетками, заменил старую кассету в отсеке электролиза респиратора. После сна – к счастью, долгого и славного – ощутил прилив сил и энергии. Надеюсь, что сегодня быстро смогу найти выход из здания. Изучив схемы в блокноте, я подивился сложности развязок проходов из всего-то шести коридоров, сходящихся в центральной комнате. Из них я вчера выбрал тот, который, казалось, вполне совпадал со зримыми ориентирами: стоя в его проеме, я видел на одной линии лежавший в пятидесяти метрах труп и крону рослого дерева – подобия земного лепидодендрона, – вздымавшуюся над кромкой далекого леса. Однако точность такой проекции была весьма относительной, так как слишком большое расстояние между мной и мертвым телом порождало практически один и тот же вид на линии, шедшей через него к горизонту, – со стороны любого из трех расположенных по соседству коридоров. Более того: дерево, выбранное мною в качестве ориентира, не так-то уж и сильно отличалось от своих маячивших вдалеке собратьев.

Может, всякий раз, предпринимая попытку выйти из застенков, я пересекал новую, не отображенную на моей схеме череду поворотов? Не имея возможности пометить направление движения, я мог оставить какой-нибудь предмет в качестве метки. Предшествующие мои попытки сделать это не увенчались успехом. На сей раз я решил, что безо всякого урона могу расстаться с каской – она была довольно большая и в то же время легкая, чтобы не затонуть в грязи и долгое время оставаться на поверхности. Я снял полусферическую каску и пристроил ее возле входа в один из коридоров справа, решив двигаться по намеченному проходу – с надеждой, что именно он выведет меня из невидимой тюрьмы.

Если я не обнаружу выхода сейчас, то перейду во второй коридор; если возникнет необходимость, то придется исследовать и третий проход. Рано или поздно я обязательно найду верное направление, но для обретения свободы мне придется проявить спокойствие и выдержку. Невзирая на пессимистичные догадки, я пребывал в полной уверенности, что сегодня проведу ночь в сухом месте на равнине, поросшей мхом.

Результаты оказались малоутешительными: примерно час ушел на то, чтобы исключить из поиска один из коридоров справа. Он состоял из нескольких тупиков, находившихся на значительном расстоянии от трупа. Вчера во время поисков я не отметил их на схеме. Как и всегда, я без усилий нашел дорогу, ведущую в центральную круглую комнату. В час дня, положив каску возле входа в следующий коридор, я приступил к его обследованию, но вскоре увяз в системе проходов, абсолютно мне неизвестных. Я не мог даже приблизиться к мертвому телу, потому что на этот раз был отрезан барьером от центральной комнаты, пускай и делал пометки обо всех своих передвижениях. Здесь сплелась самая настоящая сеть коварных пересечений и перекрестков – столь незаметных, что я не мог их все зафиксировать на схеме, а тем более запомнить.

Мною овладело смешанное чувство бессильного гнева и разочарования. Терпение и хладнокровие стали уступать место иным чувствам, не делающим чести исследователю.

В два часа дня, ощущая, как тают надежды на высвобождение, я продолжал блуждать в переходах невидимого здания, отмечая все перемещения на схеме, сверяя путь с двумя имеющимися ориентирами: трупом и каской. Я проклинал свои любопытство и глупость, завлекшие меня в пасть ужасной незримой змеи. Если бы я из-за своей самоуверенности не вошел туда, то в ус бы себе не дул на Новой Земле, и не грозила бы мне перспектива на веки вечные увязнуть здесь.

Неожиданно у меня созрело решение попробовать прорыть подземный ход под одной из стен при помощи ножа. Я не располагал никаким средством, чтобы определить глубину фундамента, но вязко-текучая грязь кругом доказывала, на мой взгляд, отсутствие какой-либо другой почвы, кроме земляного слоя.

Широким острым лезвием мачете я судорожно принялся рыхлить землю. На глубине приблизительно пятнадцати сантиметров жижистый пласт вдруг сменился более твердым. Оказалось, что этот слой отличается и по цвету, напоминая сероватую глину вроде той, которую в избытке находят возле Северного полюса Венеры. По мере того как я продолжал свою работу, почва становилась все тверже. Жидкая грязь заполнила вырытую мной лунку. Но если получится прокопать лаз, она не помешает мне пролезть по проходу под стеной.

На глубине около метра почва стала настолько твердой, что лезвие ножа отскакивало от нее. Отлетающие кусочки по плотности не уступали ни камням, ни металлу. В своей многолетней практике мне никогда не доводилось встречаться с подобным видом породы. Вскоре я бросил бесполезную и трудоемкую работу, отнявшую у меня час ценного времени, много силы и энергии. Пришлось съесть дополнительно питательную таблетку и заменить расходную кассету в респираторе. Прекратил прощупывание стен – ощущал себя донельзя изнуренным, попросту не мог сделать ни единого шага.

Очистив себя от грязи, я сел спиной к трупу, опершись на невидимую стену, чтобы продолжить заполнение дневника. Тело бедняги Дуайта превратилось в кишащую живую массу ползающих и летающих паразитов. Зловонный запах разложения начинал привлекать шустрых акманов из чащи. Я заметил, как стелющийся по равнине ползун-эфже тянет свои филеры-некрофаги к мертвому телу, но усомнился, что он сможет достать до трупа: придатки не были особенно длинными, растению еще расти и расти. Очень хотелось, чтобы хищные животные – скажем, плотоядные скораги – учуяли мой человеческий запах и пришли сюда за добычей. Это дало бы мне добавочный ориентир: я мог запомнить примерный маршрут их передвижения в застенках. Лучемет, в случае чего, спасет меня от представителей здешней флоры и фауны. Вот бы было здорово!

Вскоре я почувствовал себя отдохнувшим и вполне способным возобновить поиски, прощупывая, словно слепой, невидимые для глаз стены здания-ловушки. Я возвращусь в центральную комнату, изучу новый коридор справа от трупа. Верю, судьба улыбнется мне, и до наступления ночи я выйду из этого плена.

Новая беда. Мой побег будет делом чрезвычайно трудным – обнаружились подводные камни, о которых я и не подозревал. Еще одна ночь здесь, в грязи, и завтра – решающая схватка. Я прервал свой отдых и к четырем часам снова встал и пошел ощупью. Примерно через пятнадцать минут я добрался до центральной залы и сдвинул каску, чтобы отметить последний из трех возможных дверных проемов. Пройдя через то отверстие, я отметил все большее количество совпадений с моим старым планом; но менее чем через пять минут остановился, застигнутый зрелищем, которое потрясло меня больше, чем я могу описать.

Группа из четырех или пяти отвратительных рептилоидов появилась из чащи далеко на равнине. Я не мог разглядеть их всех отчетливо на таком расстоянии, но, кажется, они остановились и повернулись к деревьям, призывно жестикулируя, после чего их ополчение пополнила еще целая дюжина особей. Теперь уже немалый числом отряд начал двигаться прямо к невидимому зданию, и по мере их приближения я внимательно изучал их. Никогда раньше не видел вблизи того, что находилось за завесами мглистых теней джунглей!

Их сходство с рептилиями было ощутимым, хотя я знал, что оно лишь кажущееся, поскольку у этих существ нет ничего общего с земной биологией. Вблизи их можно было принять и за развитых амфибий из-за плати-цефалических уплощенных черепов и зеленой слизистой (так и хотелось сказать – лягушачьей) кожи. Твари ходили прямо на своих странных коротких ногах, заканчивающихся чем-то наподобие присосок, издающих странные звуки в грязи. Это были средние особи, около семи футов ростом, с четырьмя длинными веревкообразными грудными придатками. Движения этих придатков – если теории Фогга, Экберга и Дженет верны, в чем я раньше сомневался, но теперь был готов принять на веру – указывали на то, что эти существа оживленно беседовали.

Достав лучемет, я приготовился к схватке. Шансы были невелики, но оружие давало мне определенное преимущество. Если бы твари знали это здание, они прошли бы через него за мной и таким образом стали бы ключом к выходу – каким могли бы стать охочие до мяса скораги. То, что они нападут на меня, казалось несомненным: даже не видя кристалла в моей сумке, они могли ощутить его присутствие с помощью своего особого чутья.

И все же, как ни удивительно, они не напали на меня. Вместо этого они рассеялись и образовали огромный круг – на расстоянии, указывающем на то, что они прижимались вплотную к невидимой стене. Стоя там кольцом, существа молча и пытливо смотрели на меня, шевеля своими придатками, иногда кивая и жестикулируя верхними конечностями. Через некоторое время я увидел, как из леса выбрели и другие, они двинулись вперед и присоединились к любопытствующей толпе. Те, кто был ближе к Дуайту, взглянули на него мельком, но подбираться к телу вплотную не стали. Оно выглядело кошмарно, но зрелище не трогало ничуть чуждых всему людскому рептилоидов. Шли часы; они отмахивались от мух-фарнотхов придатками или же руками, давили ногами-присосками извивающуюся на земле сификлигу, акмана или ползуна-эфже.

Оглядываясь на этих гротескных и неожиданных незваных гостей и с беспокойством гадая, почему они не напали на меня сразу, я на какое-то время потерял силу воли и запал, чтобы продолжить поиски выхода. Безвольно припав к незримой стене прохода, где стоял, я позволил своему воображению дойти до самых смелых предположений. Сотни загадок, прежде ставивших меня в тупик, казалось, внезапно приобрели новое и зловещее значение, и я задрожал от острого приступа паники, не похожего ни на что испытанное доселе.

Я полагал, что знаю теперь, почему эти отвратительные твари выжидающе кружили около меня. Я также верил, что наконец-то разгадал тайну прозрачной структуры. Манящий кристалл, который я возжелал, труп мужчины, заполучившего сокровище до меня, – все эти вещи начали приобретать зловещий смысл.

Не просто последовательность нелепых случайностей заставила меня заблудиться в постройке без крыши, но со стенами, недоступными глазу. Вне всякого сомнения, коварное сооружение – самый настоящий силок, поставленный рептилоидами, чьи ум и менталитет я фатально недооценил. Мог ли я предполагать подобное раньше, даже зная об их безумных архитектурных достижениях? Стены Эрикса были ловушкой, предназначенной для людей, а кристалл выступал наживкой.

Рептилоиды, ведя войну с похитителями кристаллов, выработали четкую стратегию, и им удалось обернуть нашу алчность против нас самих. Дуайт, если это именно его тело разлагалось невдалеке, тоже пал их жертвой, заблудившись здесь. И если обезвоживание не свело его в могилу раньше, приговор вынесла нехватка сменных кассет для респиратора. Самоубийство тут показалось бы неплохим вариантом. Наверное, не желая долго и мучительно ждать прихода старухи с косой, он решил покончить со всем быстрее, дав смертоносной венерианской атмосфере проникнуть в легкие.

Сколь жуткая ирония судьбы: он лежал в нескольких шагах от спасительного выхода, который так и не смог отыскать. Еще несколько минут поисков – и он бы был на воле, и я сейчас не угодил бы в силок. Толпа странных «наблюдателей» ныне потешалась над моей судьбой. Одной этой мысли было достаточно, чтобы привести меня в бешенство; в приступе слепого гнева я бросился бежать по коридорам, спотыкаясь и ударяясь о невидимые стены; весь вымазался в грязи и в конце концов, обессиленный, опрокинулся на землю.

Неудача чуть отрезвила меня. Я медленно поднялся на ноги и постарался привести в порядок свои мысли. Мои зрители шевелили придатками, я грозил кулаком в их сторону. Мой жест, казалось, позабавил их – кто-то даже попробовал зеркально повторить его. Обескураженный, я попытался взять себя в руки и осмыслить ситуацию. В конце концов, не все уж было так плохо. В отличие от Дуайта я понимаю, что к чему, а за одного битого двух небитых дают.

Возможность отыскать выход из этого проклятого застенка оставалась реальной, и я решил не повторять отчаянный шаг моего предшественника.

Лежавшее передо мной тело – или, вернее, костные останки – ориентир в поисках выхода, и лишь настойчивость и воля смогут вывести меня к нему.

Да, я ухватил суть здания: стены из невидимого материала служили доказательством более высокого уровня развития науки и технологии, чем на Земле. Я не мог недооценивать разум и возможности моих врагов. Даже имея лучемет, мне будет тяжело выйти отсюда. И все же я надеюсь, что моя смелость и ловкость помогут избежать лап рептилоидов. Но для этого необходимо сначала выбраться из застенков или хотя бы заманить их сюда. Пока я готовил свое оружие и осматривал боеприпасы, мне в голову пришла мысль испробовать действие лучемета на стенах. Мог ли я не использовать подобную возможность?

У меня не было ни малейшего представления о химическом составе перегородки, но я понадеялся на мощь своего оружия. Выбрав участок прямо напротив тела, я полностью разрядил лучемет и, достав нож, попробовал поковырять острым концом в месте попадания огня. Поверхность барьера оставалась неколебимо твердой, и я понял всю тщетность своей попытки. Оставалось лишь искать выход – как и прежде.

Съев еще одну питательную таблетку и заменив кассету в респираторе, я возобновил поиски. Время от времени поглядывая на молчаливо окружавших меня зрителей, я заметил некоторую перемену в их составе. Одни из них возвратились в лес, а вновь пришедшие заняли их места.

Чем больше я размышлял об их тактике, тем меньше она мне нравилась, так как их план был простым и жестоким. Эти злодеи могли бы ворваться сюда и наброситься на меня, но они предпочитали наблюдать за моими усилиями вырваться из прозрачной клетки. Я не сомневался, что они наслаждаются этим зрелищем.

И вот я пишу при свете лампы. Вскоре постараюсь уснуть. Надеюсь завтра выбраться отсюда. Все запасы на исходе, а «сухая вода» в оболочке из диоксида кремния – не лучшая замена обычной питьевой, это форс-мажорное средство. Я не решаюсь пить из лужи, ведь вода в этих местах не дистиллированная, а значит, и не питьевая. Именно поэтому мы протянули длинные водопроводы до района залежей желтой глины, а с тех пор как они подверглись атакам рептилоидов, портящих наши трубы, довольствуемся дождевыми запасами этой планеты, не питающей к нам и толики радушия.

У меня почти не осталось сменных кассет, нужно уменьшить потребление кислорода. Послеобеденная попытка выкопать туннель и моя паника «съели» огромное количество этого невозобновимого ресурса. Завтра до минимума сокращу физические усилия, покуда с глазу на глаз не окажусь с врагом. Я должен сохранить остатки припасов для возвращения на Новую Землю. Проклятые аборигены так близко, зажженные ими факелы превращают ночь в день. Ужас, накатывающий с их светом, лишает меня сна.

Еще один день поисков, и никакого просвета. Моя фляга пуста, недостаток воды вселяет тревогу. После обеда шел проливной дождь, и я вернулся в центральную комнату за каской, которую оставил там в качестве ориентира. Я использовал ее как черпак, собрав таким образом около двух чашек воды.

Большую часть я выпил, вылив остаток во флягу. «Сухая вода» плохо утоляет жажду, и я лишь надеялся, что ночью снова пойдет дождь. Я положил каску на землю так, чтобы собрать максимальное количество воды. Питательных таблеток осталось совсем немного, но это не самое тревожное. С данного момента я решил наполовину уменьшить рацион.

Более всего тревожат кассеты: большая часть инвентарного запаса израсходована. Снизив потребление кислорода, почувствовал слабость. Нечто необъяснимо ужасное в этих стенах. Скорее всего, составляя карту, я не учел несколько поворотов – но как же? Каждая новая попытка все больше разрушает мои надежды.

Никогда еще я не ощущал с такой остротой, как легко можно заблудиться, не имея зрительных ориентиров. Слепец, пожалуй, имел бы в подобных обстоятельствах больше шансов на успех, но ведь для большинства зрительное восприятие является основным источником информации. Я был полностью подавлен, понимал ощущения, которые испытывал Дуайт. И вот его обглодали до костей – и все сификлиги, все акманы и мухи-фарнотхи, утратив интерес к непригодному к дальнейшей переработке материалу, уже отправились на поиски очередного источника поживы. Ползун-эфже на безрыбье накинулся на остатки кожаного комбинезона – вымахать он успел за последнее время солидно, процесс роста оказался куда быстрее ожидаемого.

И все это время «наблюдатели» оставались на своих местах, смеясь и радуясь моему несчастью. Еще один такой день, и я осатанею – от их вида или от истощения. И ведь не остается ничего иного, кроме как проявлять до победного конца настойчивость. Дуайт ушел бы отсюда, продолжи он поиски еще несколько минут. Может, меня хватятся, хотя идет еще только третий день моей вылазки. Все мышцы ноют – не отдохнуть, даже растянувшись в омерзительной липкой грязи. Несмотря на ужасную усталость, последнюю ночь я спал лишь урывками – боюсь, и сегодня тоже не смогу забыться. Живу в нескончаемом кошмаре, между сном и бодрствованием.

Моя рука дрожит, не могу больше писать.

Существенный прогресс. Состояние улучшается. Мне удалось проспать до утра. Затем я спал до обеда, но, проснувшись, почти не чувствовал себя отдохнувшим. Дождь так и не пошел, жажда была нестерпимой. Я съел одну таблетку, но без воды это неполноценная пища. Мне удалось набрать немного воды из грязной лужи, но она лишь вызвала рвоту, и жажда усилилась еще больше. Я почти задыхаюсь от нехватки кислорода, экономя кассеты респиратора. Я уже не могу идти, но мне еще удается ползти по грязи. Около двух часов дня мне показалось, будто я узнаю некоторые коридоры, продвигаясь ближе к скелету. Один раз я зашел в тупик, но благодаря моим карте и записям смог добраться до главной площадки.

Вследствие удушья, жажды и истощения я стал очень плохо соображать и уже не мог разобрать собственные записи. Проклятые зеленые создания продолжают, смеясь, пялиться на меня. По их жестикуляции я могу понять, что они предаются радости, которую я не в состоянии разделить с ними.

К трем часам я прополз почти милю. Мне встретился проем, в который, судя по моим записям, я еще не сворачивал. И когда попробовал сделать это, то понял, что могу доползти прямиком до скелета. Проход напоминал спираль, подобную той, которая привела меня в центральную комнату.

Каждый раз, достигая бокового прохода или разветвления, я старался запомнить направление, наиболее приближенное к моему первому маршруту. Пока я продолжал идти по кругу, смещаясь к ориентиру, жестикуляция наблюдателей становилась все активнее, а хохот приобретал злобный оттенок. Наверное, они усматривали в моих трепыханиях нечто крайне забавное. Я не мог сорвать им веселье, однако, несмотря на мою необыкновенную слабость, рассчитывал с помощью лучемета оборвать когти этих отвратительных рептилий. Забрезжила какая-никакая надежда, вот только я не мог сейчас встать. Сейчас лучше было ползти, сберегая остаток сил на схватку с рептилоидами. И я полз – медленно, но верно – на ориентир. Твари, суетясь, сгрудились у входа. Вскоре, подумал я, мне придется оказаться один на один с этой толпой. Сейчас, находясь в нескольких метрах от скелета, я остановился, чтобы сделать некоторые записи, прежде чем выйти и столкнуться с врагом. Я уверен, что остатка моих сил хватит, чтобы обратить их в бегство. Затем я могу отдохнуть на сухом мху долины, а утром двинуться сквозь джунгли к Новой Земле. Как хочется снова увидеть людей!

Ну что за дьявольское невезение! Я, черт побери, в отчаянии! Новая ошибка! Сделав записи, я направился к скелету и тут же наткнулся на стену. Я промахнулся вновь и попал в то же место, что и три дня назад во время первой попытки выхода. Подавленный, я лежал лицом в грязи, а зеленые уродцы заходились от хохота.

Придя в себя и собравшись с силами, я сменил кассету респиратора, не считаясь с тем, что на обратную дорогу у меня может ничего не остаться. Свежий приток кислорода чуть укрепил меня. Казалось, сейчас я нахожусь поближе к телу злосчастного Дуайта. В слабой надежде прополз еще несколько метров, но опять очутился в тупике. Итак, это конец. За три дня мне ничего не удалось добиться, а теперь не осталось даже сил. Скоро я сойду с ума от жажды, и к тому же у меня уже нет кассет на обратную дорогу. Почему эти жуткие существа собрались у выхода? Чтобы смеяться надо мной? Может быть, в этом и заключалась причина их радости: заставить меня поверить, что я приближаюсь к выходу, в то время как они прекрасно знали, что это неправда. Мне оставалось не так уж много времени для жизни, но все же я не собирался торопить события. Хищный ползун-эфже пожрал остатки кожаного комбинезона того, кто еще недавно был Дуайтом. Казалось, пустые глазницы его черепа неподвижно устремлены на меня. Его белые зубы складываются в жуткую усмешку.

Сейчас я неподвижно лежу в грязи, чтобы сохранить как можно больше сил.

Дневник, который, я надеюсь, попадет в руки тех, кто придет меня искать, вскоре будет завершен. Скоро я закончу писать. Затем, когда темнота помешает аборигенам видеть меня, я соберу остаток сил, чтобы перебросить металлический блокнот через стену, туда, на равнину. Я постараюсь бросить его влево, чтобы он не попал в толпу этих зевак. Конечно, он может навсегда потеряться в грязи. Если Бог существует, он достанется-таки людям, мои записи помогут им избежать ловушки. Я надеюсь, что мой пример научит людей оставлять кристаллы там, где они находятся. Они принадлежат Венере. Нам они не так уж и нужны, и я думаю, что, забирая их, мы нарушаем законы мироздания. Какие же темные могучие силы сплотили рептилоидов на яростную оборону своего сокровища? Дуайт и я заплатили за маловерие сполна, как заплатили и будут платить другие. Но отдельные смерти – только прелюдия к масштабному противостоянию. Так оставим же Венере то, что принадлежит только ей.

Я уже на пороге смерти и боюсь, что у меня не хватит сил перебросить дневник через стену. Если мне это не удастся, боюсь, рептилоиды завладеют им, так как они, безусловно, догадаются, что это такое. Но они не узнают, что это послание также и в их защиту. Сейчас, когда конец близок, я чувствую необходимость быть справедливым ко всем. На уровне космического мироощущения кто может утверждать, чья природа более совершенна, – их или моя?

Я вытащил кристалл из кармана, чтобы посмотреть на него в последний раз.

Он угрожающе сверкает в багровых лучах угасающего дня. Жестикулирующая толпа заметила его. Их движения странно изменились. Я спрашиваю себя, почему они стоят там у входа вместо того, чтобы подойти ближе.

Ночь опускается… я так слаб. Они смеются и прыгают у входа, зажигают свои адские факелы. Они говорят мне? Чудится, или я слышу звук?.. где-то там, высоко в небе.

Первых подступов к Безымянному Городу хватило мне, чтобы понять: он безнадежно проклят. Я брел в ночи сквозь безжизненные пески и, едва Луна взошла, с волнением заметил тени, протянувшиеся ко мне от его занесенных руин, походивших на непочтительно и неглубоко погребенные останки. Вековые камни Города, состарившегося уже тогда, когда великие пирамиды Египта только-только возводились, внушали благоговейный страх. Его словно охраняло некое темное заклятие, призванное заронить опасения в мою душу и заставить отречься от намерения проникнуть в глубины запретных тайн Города. Тайн, не дозволенных смертному… да ни один смертный до сей поры и не посягал на них.

Город лежал – разрушенный, безмолвный и всеми забытый – в самом сердце Аравийской пустыни. Кирпичные кладки, что древнее Мемфиса, и мостовые, что почтеннее Вавилона, запорошил прах смутных веков. Нет легенды столь древней, что сохранила бы его настоящее имя, неоткуда вызнать, кипела ли в нем жизнь, но анонимные шепотки у ночных костров да бредни старух, молящих милостыню на ступенях у дворцов шейхов, могли рассказать, что ни одно из племен пустыни не смело приблизиться к нему. Никто не мог толком объяснить, по какой причине племена людские сторонятся Города уже не первый век.

Лишь Абдулла аль-Хазред, опальный юродивый поэт-араб, посвятил этим явленным ему во сне руинам исполненное неясного, ускользающего смысла двустишие:

Стоило внять предостережениям арабов об этом месте, овеянном многими преданиями, но при этом не посещенном ни одним из ныне живущих, однако я, поправши тьму предрассудков, верхом на верблюде отправился к цели – по дороге, никем не проложенной. Лишь я один его узрел – и ужас на челе моем свидетельство тому; и по сей день меня бросает в дрожь, когда ночные ветры стучат в окно. На ранних подступах к Городу я уже ощущал на себе его взор, обращенный из бездн вековечного сна – столь же холодный, сколь холодны ночь в пустыне и лунный свет. Посмотрев на него в ответ, я сразу позабыл о своем триумфе первооткрывателя. Натянув поводья, я велел верблюду остановиться и стал ждать рассвета на привале.

Несколько часов я ждал, пока звезды не померкли. Небеса на востоке вначале посерели, но уже вскоре умылись золотисто-розовым огнем. Стеная, песчаный вихрь воспрял с ложа из древних камней – неуместный под этим ясным небом, среди обделенных иным движением просторов пустыни. И вот из-за горизонта выступил сверкающий край солнца, различимый в завитках крошечного самума, потихоньку унимавшегося, и возбужденный мой слух уловил в некоей отдаленной глубине не лишенный своеобразной музыкальности металлический звон, привечающий огненный диск точно так же, как приветствует солнце Мемнон с брегов Нила. Заинтригованный безмерно, я медленно повел верблюда по песку навстречу Безымянному городу – слишком старому, чтобы Египет или Мероэ помнили о нем; к месту, которое из всех ныне сущих душ узрел я один.

Долгое время бродил я среди руин, пытаясь отыскать следы пребывания в Городе тех, кто давно уж канул. Были ли они людьми – те, кто закладывал основы этих башен и мостил эти мостовые? Древность этого места угнетала, и я жаждал встретить какой-нибудь знак или артефакт, подтверждающий, что Город действительно был создан человеческими руками. Пропорции и масштабы его построек настораживали, наводили на дурные мысли. У меня при себе имелся набор археологических инструментов, и я принялся вести раскопки при стенах повергнутых зданий; но работа продвигалась медленно, и ничего существенного пока что не попадалось. Когда вновь настала ночь и вернулась на небо луна, дохнувший на меня стылый ветер принес уже новые страхи, и я не осмелился остаться в Городе. Покинув пределы его древних стен, я услыхал, как песчаный вихрь знакомо взбурлил у меня за спиной, танцуя среди серых скал, хотя барханы кругом покоились недвижимо, а луна сияла все так же ярко и безучастно.

Пробудившись с рассветом, выплыв из омута страшных снов, я вновь различил скрежет неких сокрытых металлических конструкций, порождавший звон в ушах. Хоть пейзаж предо мной и был по большей части умиротворен и статичен, над руинами Безымянного Города вилась протянувшаяся к алеющему светилу дня нить песчаного вихря. И еще раз дерзнул я подойти к занесенным руинам, дремлющим, подобно хищному кайману на илистом дне, и снова тщетно искал реликвии тех, что некогда жили здесь. Поняв вскорости бессмысленность попыток моих, я прервался в полдень, решив после заняться картографированием Города. Этому делу посвятил я долгие часы, и результаты, проступавшие все яснее сквозь очертания останков улиц и крепостных стен, восхищали меня. Безымянный Город некогда был воистину велик! Пред моим внутренним взором невольно вставали роскошь и краса давно минувшей поры, в сравнении с которой блекла старина Халдеи; я невольно поминал Сарнат Погибший, возлежавший в землях Мнар в пору юности человеческого рода, и серокаменный Иб – город, стоявший уже тогда, когда никаких людей не было и в помине.

Внезапно я отыскал место, где скала резко выступала из песка, образуя приземистый утес, и с радостью узрел то, что, казалось, сулило продвижение в отыскании следов древнего народа. Прямо в скале той были грубо высечены безошибочно сличаемые фасады нескольких небольших приземистых каменных домов или храмов, чьи интерьеры вполне могли уберечь многие тайны веков, слишком далеких для подсчета, хоть песчаные бури и давно уж сделали нечитаемой всякую наружную резьбу.

Входы, все до единого, располагались низко, и песок порядком замел их; но мне удалось, орудуя лопатой, расчистить один из них. Склонившись, я опустил факел во мрак и принялся спускаться в нутро земли в предвкушении многих тайн и откровений.

Предо мной было святилище. Народ Безымянного Города воздавал здесь почести своим неизвестным богам еще в ту пору, когда пустыня не вобрала в себя эти земли. Примитивные жертвенные алтари расположились у стен, испещренных нишами для светильников. Фресок и скульптур я здесь не обнаружил – лишь камни, несомненно подвергнутые некой облагораживающей обработке; из них были сложены пирамидки у алтарей. Свод подпирали колонны, но по меркам человеческим был он довольно низок: даже стоя на коленях, я распрямиться не мог. Зато площадь подземелья была столь велика, что мой факел освещал только его часть – его свет не проникал в иные темные углы, где помещались жертвенники, заставившие меня с дрожью припомнить омерзительные подробности иных ритуалов первобытного толка. Что за обряды неведомый народ Безымянного Города справлял здесь? Бросив последний пытливый взгляд на обустройство святилища, я поспешил наверх, к свету – твердо намеренный найти и другие сходы под землю.

Шла вторая моя ночь здесь, но теперь, когда Город начал приоткрывать мне истинный свой лик, я более не опасался того, что любознательность заставляет меня забыть о страхе. Тени Безымянного Города, взволновавшие меня на первых подступах, более не удостаивались даже и взгляда. С великим рвением разбрасывал я песок лопатой, и вот мне открылся новый проход. Запалив факел, я немедля пролез туда. Здесь тоже были горки отделанных камней и алтари; свод был столь же низок, но сам проход сужался, к концу срастаясь в темный тупик, уставленный погребальными ларями странных форм. Я взялся осматривать их, но вой ветра нарушил тишину кругом, а следом послышался вопль верблюда, побудивший меня взбежать наверх. Необходимо было выяснить, что вспугнуло животное.

Луна ярко сияла над первобытными руинами, освещая плотное облако песка, которое, казалось, было выдуто сильным, но уже сходящим на нет порывом ветра из какой-то точки в скале впереди меня. Я знал, что именно этот холодный песчаный вихрь тревожил верблюда, и уже собирался отвести его в более надежное укрытие, когда случайно взглянул вверх и понял, что на вершине утеса ветра нет. Сей факт удивил и насторожил меня, но память услужливо подсказала мне, что на своем пути чрез пустыню я повидал уже немало таких вот сильных, но кратковременных шквалов; похоже, тут они были обыкновенным делом. Прямо сейчас веяло, надо полагать, из трещины в скале, ведущей к пещере; проводив вьющийся песок глазами, я вскоре убедился в том, что эпицентром волнения является чернеющий к югу от меня вход в другое святилище, едва ли попадавший до того в поле моего зрения. Сквозь удушливое песчаное облако я побрел к нему. Вскоре стало ясно, почему из всех проходов этот был наименее всего занесен: меня сразу же встретил необычной силы порыв ледяного ветра, почти загасивший факел. Будто великан, закованный в камень, дохнул на меня, поколебав и растревожив сонные пески, – и шлейф их волнения, постепенно удаляясь и разрастаясь, вскоре убывал; но временное спокойствие, воцарявшееся средь руин, не могло обмануть меня. Нечто чуждое обитало здесь, и, обратив взгляд к луне, я понял, что и она содрогается, подобно своему отражению в не ведающих покоя водах. Сама владычица ночи трепетала – стоит ли говорить о силе ужаса, что объял меня? И все же он не мог уничтожить жажду чуда, живущую в моей душе, – едва порыв утих, я шагнул в черноту.

Этот храм, как мне показалось снаружи, был больше, чем все посещенные мною ранее; по-видимому, его обустроили в пещере естественного происхождения, ибо ветер, гулявший здесь, приходил откуда-то из необозримых глубин. Здесь я мог стоять во весь рост, но окружали меня алтари столь же приземистые, как и в других святилищах. На стенах и потолке я впервые увидел следы изобразительного искусства древней расы – любопытные вьющиеся полосы краски, почти выцветшие и осыпавшиеся; а на двух алтарях я с растущим волнением различил узор добротно исполненной криволинейной резьбы. Когда я поднял факел повыше, мне показалось, что форма сводов была слишком правильной, чтобы ее сотворил резец природы, – и я подивился достижениям доисторических зодчих. Их инженерное мастерство, полагаю, достигало значительных высот.

Затем яркая вспышка фантастического пламени показала мне то, что я искал: вход в те отдаленные пропасти, откуда внезапно задул ветер; и дух мой захватило, когда я осознал, что вижу маленькую, безусловно рукотворную дверцу, вделанную в твердь скалы. Нацелив факел во тьму тоннеля, я, пригнувшись, пошел вперед – и там, насколько хватало глаз, увидал довольно круто сбегающие вниз ступени, мелкие и многочисленные.

Спуск по ним и поныне является мне во снах – о, ведал бы я заранее, куда они меня приведут! Тогда они мне даже и ступенями не показались, а лишь сомнительной опорой для пят на крутом спуске. В голове у меня кружились безумные мысли, а предостережения арабских пророков, казалось, плыли ко мне через пустыню: из земель, известных людям, – в Безымянный Город, о котором они не осмеливаются и думать. И все же я колебался лишь мгновение, прежде чем миновать проем и начать осторожный спуск по крутому проходу, глядя то вперед, то под ноги.

Лишь в бреду или в галлюцинации опиомана вообразим и уместен подобный катабасис. Узкий проход будто растягивался во времени и пространстве, утаскивая меня вниз, на самое дно колодца с призраками, и свет факела в моей руке не достигал глубин, в которые я сходил. Забыв свериться с часами, я утратил связь со временем – и ужаснулся, предположив, насколько долог будет мой спуск. Направление и уклон коридора вольготно видоизменялись, проход то ширился ввысь, то сужался так, что ничего другого не оставалось, кроме как, стиснув зубы, двигаться ползком под гнетом скальной тесноты. Мой бедный источник света, устав разгонять тьму, зачадил и погас – но все же успел подвести меня к новому ступенчатому пролету. Я так долго полз во мраке, что не сразу осознал потерю, держа погасший факел перед собой, будто он еще ослабить власть тьмы. Странные инстинкты пробудились во мне – те самые, что и сделали меня странником на земле и поклонником далеких, древних и заповедных мест.

В отсутствие света перед глазами сами вставали образы, рожденные литературно-оккультным опытом и знанием. Прихотливая вязь темных откровений Абдуллы аль-Хазреда перетекала в апокрифические кошмары Николая Дамасского, а те, в свою очередь, готовили сцену фантасмагорически-гротескному «Образу Мира» Готье де Меца. Я шептал заклинания, взывал к Афрасиабу и его демонической свите, сплавлявшейся вниз по Оксу[15]; декламировал нараспев рефрен «Непроницаемой черноты бездны» лорда Дансени. А едва спуск стал опасно крутым, я обратился к Томасу Муру – пока не почувствовал, что слова, произносимые мною, вгоняют меня в дрожь:

Казалось, время перестало существовать, когда под ногами я вновь ощутил ровный пол – попав в помещение, где своды находились чуть выше, чем в двух храмах, оставшихся где-то бесконечно далеко наверху. Распрямиться я, как и прежде, не мог, лишь на коленях удавалось мне оценить обстановку. Да это же похоронный зал! Вдоль стен – гробы-ларцы из дерева со стеклянными крышками; как эти два нехарактерных для пустыни материала были доставлены сюда, да еще и в палеозойской эпохе – неведомо. Разделенные равными расстояниями, стояли эти ларцы вдоль стен – прямоугольные, продолговатые, прочно закрепленные в своих нишах, что мне открылось при попытке сдвинуть некоторые из них.

Галерея тянулась дальше во мрак, и я торопливо пополз вперед, отталкиваясь коленями и пересчитывая касаниями рук саркофаги. Подземное чрево мнилось мне нескончаемым, а темнота позволяла додумывать сколь угодно много поворотов; да и гряда гробов не редела – монотонность передвижения играла на руку дьявольской иллюзии. Не могу сказать точно, в какой миг мои домыслы подтвердились, но помню, как впереди, далеко-далеко, забрезжил капельный свет, и над моей склоненной головой проступил свод, и черные гробовые торцы проступили отчетливее. По мере приближения к свету я все сильнее осознавал, что фантазии моей недоставало истинной масштабности! Новая пещера, раскрывшаяся передо мной, не выглядела созданной грубым и невзыскательным трудом; на поверку оказалась она настоящим памятником самого великолепного и экзотического искусства. Иллюзорно-правдоподобные, восхищающие своей небывалостью образы и узоры на стенах слагали целую картину – пиршество красок, которое бессильны описать слова. Древесина ларцов отливала золотом, а сквозь стекло крышек их взирали на меня мумии существ, какие и в дичайшем сне не пригрезятся – столь преступно гротескным был их облик.

В видовом отношении их следовало, наверное, отнести к пресмыкающимся, но ни один палеонтолог или знаток криптид не дал бы их происхождению точную оценку, ибо сочетались воистину несочетаемые черты. Ростом каждое создание приблизительно по плечо взрослому человеку; передние лапы – уже и не лапы вовсе, а истинно руки с ладонями, так похожими на людские. А лица! Ни единой явно прослеживаемой и довлеющей черты: рептилия? собака? сатир? потомок Адама? Все это разом – и ничто по отдельности. Юпитер не смог бы похвастать столь крутым лбом; дьяволы позавидовали бы этим витым рогам. Отсутствие носа и птичий зоб окончательно ставили их в ряд загадок эволюции; я даже усомнился на миг в подлинности этих мумий, приняв их за искусные изваяния. Но нет, взгляду моему представал реальный вид палеогенового периода, который, похоже, застали жители Безымянного Города! Богатые одежды этих созданий словно насмехались над уродством своих хозяев, а златые и серебряные украшения лишь подчеркивали его; сверкали топазы, самоцветы и иные, вовсе неизвестные камни.

Изображения этих пресмыкающихся красовались на настенных и потолочных фресках. С несравненным мастерством художник изобразил их в их собственном мире, где у них были города и сады, созданные в соответствии с их размерами; и я не мог не думать, что запечатленная в красках история была аллегорией, возможно, показывающей прогресс расы, которая поклонялась рептилиям. Эти существа, как сказал я себе, играли для людей Безымянного Города ту же роль, какую волчица играла для Рима или какой-либо тотемный зверь – для племени индейцев.

Придерживаясь такой точки зрения, я решил, что сумею примерно проследить чудесную эпопею Безымянного Города – рассказ о могучей прибрежной метрополии, которая правила миром до того, как Африка поднялась из волн, и о ее борьбе за жизнь в ту пору, когда море уменьшилось, а пустыня вползла в плодородную долину, сдерживавшую пески. Я глядел на войны и триумфы, на беды и поражения, и в итоге – на изнуряющую битву с пустыней, когда тысячи людей, иносказательно изображенных гротескными рептилиями, были вынуждены каким-то чудесным образом прорубать себе путь сквозь скалы в другой мир, о котором им издавна твердили их пророки. Роспись была предельно натуралистична, и я даже смог узнать ход, по которому сошел сюда, прорисованный донельзя детально, со всеми ответвлениями и проходами.

Двигаясь к далекому колодцу света, я глаз не сводил с расписной стены-картины, что рассказывала историю падения народа, населявшего Безымянный Город и цветущую долину на протяжении не одного, но десяти миллионов лет. Народа, не смирившегося с отлучением от верхнего мира и высеченных ими в девственных скалах святынь, все так же чтимых. Свет становился ярче, всё больше деталей я мог подметить в картинах; все еще думая о химерах-рептилиях как о тварях аллегорических, я пытался из их мифического быта вычленить быт реальный. Необъяснимого хватало: цивилизация, оставившая эти росписи, выглядела более развитой, чем те же Египет или Халдея, но тут почему-то не было отражено ни единого погребального обычая, ни одной сцены смерти – кроме тех, что подразумевали гибель в бою; естественный уход был будто клеймен позором, а бессмертие воспевалось как идеал, тщательно оберегаемая и дарующая утешение иллюзия.

В конце коридора попадавшиеся мне фрески делались насыщенней и изощреннее, опираясь на контраст меж опустевшим и ветшающим Безымянным Городом и новым миром в подземных глубинах, в которые древний народ углублялся все больше. И над миром верхним витал воссозданный умелой кистью ностальгический призрак былого, золотистая дымка утраченных плодородных долин; но и мир нижний, подземный, представал чем-то будто бы не худшим, чем-то таким, во что и не верилось: царство нескончаемого дня и растительного изобилия, которому явно было неоткуда взяться в каменных недрах. Заключительные фрески, как мне казалось, носили уже очевидную печать упадка. Даже техника теперь подводила художника – техника, но не воспаленное воображение. Древний народ вымирал. Мир наверху, захваченный пустыней, изображался враждебным, а люди – вернее, все те же химеры-божки – совсем миниатюрными, хотя в сценах у поверхности роспись возвращала им былые пропорции. Жрецы химер в богатых уборах проклинали воздух надземья и всех, кто мог дышать им, и мрачным эпилогом служила сцена кровавой расправы химер над первобытным человеком – возможно, первопроходцем Ирема, города Колонн. Я припомнил ужас арабов пред Безымянным Городом и порадовался тому, что далее стены и свод коридора были чисты от каких бы то ни было изображений.

А ворота, из которых пробивалась в грот фосфористая иллюминация, оказались вдруг совсем близко, и я, подступив к ним вплотную, не смог сдержать вскрик удивления. Ведь моим ожиданиям отвечала бы обширная, залитая светом зала, но никак не эта безбрежная и безжизненная белизна – белизна снегов, лежащих в высях Эвереста и не тающих из года в год. За моей спиной тянулась каменная теснина, в которой нельзя было выпрямиться в рост, а впереди простерся необъятный сияющий простор.

Вниз, в эту бездну уводил еще один крутой лестничный марш, подобный преодоленным мною ранее пролетам, и чем ниже он сбегал, тем сильнее терялся во мгле. По левую руку от меня находилась массивная дверь из бронзы – закрыв такую, можно было, вероятно, отрезать весь этот подземный мир света от темных склепов и проложенных в скале проходов. Я бросил взгляд на ступени – и не сумел заставить себя стать на первую из них; припал к бронзовой двери – и не нашел сил сдвинуть ее с места. Смятенный, я лег на каменный пол, не в силах обрести решимость и предпринять хоть что-нибудь.

Закрыв глаза и распластавшись, я пытался внушить себе здравую мысль, но почему-то все время обращался к фрескам, как бы переосмысливая их послание. Безымянный Город в пору расцвета, в окружении плодородных земель, купеческое раздолье; сбивающая с толку аллегоричность в изображении пресмыкающихся химер – почему же именно такую внешность избрал для образного изложения древний художник? Габариты города, очевидно ориентированные на мифических существ с фресок, именно этим меня поначалу и поразили: низкими сводами руин и тоннелей, уходящих в скалы. Нет, не может быть, чтобы смысл этих упрощений и уменьшений сводился к одному лишь поклонению божествам, к одному лишь религиозному концептуализму. Осознав, что заключен в узкий проход с мумиями, я задрожал – уверовав внезапно, что после того несчастного с фрески, преданного зверскому закланию, я, видимо, второй представитель человеческого рода, дерзнувший зайти в эти чуждые владения так далеко. Поистине, неисповедимы были пути отравленного страхом рассудка!

Но, как зачастую бывает, осознание уникальности ситуации помогло мне перебороть испуг. Тайна недр манила меня, а у подножия лестницы ждать меня мог еще не исследованный мир, с богатством подземных городов и с полями, раскинувшимися под не знавшим солнца каменным небом. Буйство фантазии, питаемое ожиданием странного, влекло глубже. Древность, святая древность – что для нее мой столь банальный, столь человечный страх, и что я сам значу в сравнении с ней! Когда-то эти пещеры были полны жизни, несомненно; но теперь я – один на один с пережившими века реликвиями, и глупо, малодушно опасаться чего бы то ни было.

Но ужас настиг-таки меня – подобный во многом тому, что я испытал при самом первом взгляде на смертную пустынную долину и Безымянный Город под холодной луной; забыв про усталость, я резко распрямился, глядя на черный тоннель, ведущий назад к внешнему миру. Мной завладело то же предчувствие, как и в те ночи, когда я сторонился стен Города, – никак не дающее покоя, неизъяснимое. Звук, нарушивший вдруг тишину подземного королевства, поверг меня в потрясение. Стон, протяжный и неизбывный, шел оттуда, из прохода, в который я вглядывался, – становясь все громче, покуда эхо не зазвенело под сводами; и крепнущий натиск стылого ветра, струившегося сверху, протяжно вторил ему. Должно быть, прохлада эта омыла мой рассудок оздоровляющей волной, ибо мне припомнилось, как созерцал я самумы, вздымавшие песок над руинами города; и осознал я, что именно ветер привел меня ко входу в подземелье. Взглянув на часы, я понял, что близок рассвет, и приготовился выдержать лихой нисходящий порыв, ночью с тем же неистовством рвавшийся наружу. Тревоги растаяли, и это было вполне объяснимо: мои размышления над неизвестным феноменом прервал всплеск природной стихии.

Ныне ветер серчал, задувал все сильнее, посылая возмущенный крик в недра низинного мира. Порывы становились такими сильными, что я, страшась быть снесенным в светящуюся пропасть, вцепился в каменные стены, пораженный яростью нежданно нагрянувшей стихии. Злой вихрь не оставлял надежд на спасение, и волей-неволей я снова поставил себя на место того мифического персонажа на фреске – человека, спустившегося сюда лишь для того, чтобы пасть от руки озлобленных на всё и вся детей подземелья. Шквал, терзавший меня будто бы когтями, завывал уже почти злорадно, мстительно-отрешенно, но уже – не чудится ли мне? – бессильно. Мне кажется, я кричал от страха, брошенный на край пропасти… но даже если это так, крики мои заглушили тогда стенания незримых призраков, влекомых ветром навстречу мне по подземным коридорам. Я пробовал было уползти, податься против течения, но быстро удостоверился в бесплодности этих попыток. В страхе и безумном желании обратиться к этому вихрю на равных я начал взывать к нему строками юродивого поэта-араба, Абдуллы аль-Хазреда, строками о природе Безымянного Города и многих-многих других нечестивых вещей под стать ему:

Лишь мрачным богам пустыни ведома истинная природа того, что приключилось со мной в темноте; лишь им ведом облик тех, кто возвратил меня к жизни, до конца которой мне суждено содрогаться от воспоминаний, что подступают ко мне с первыми завываниями ночного ветра; воспоминаний, не дающих спокойно спать по ночам.

Как я и сказал, гнев вихря был сродни адскому проклятью, и в завываниях его будто слышались гневные выкрики давным-давно свергнутых божеств – мне чудилось, что я даже различаю отдельные слова, осмысленные фразы в том вое, восстающем из утробы древних гробниц подо мной. И когда я обернулся, над светящейся бездной видны мне стали те, кого не мог я углядеть в сумраке тоннеля: стремительная кавалькада богато разодетых бесплотных бесов, давно погибших здесь и ставших снедаемыми ненавистью призраками, выражавшими гнев свой самумами и ветрами, – рептильный, льнущий к земле народ Безымянного Города!

Когда призрачный вихрь утих, меня швырнуло навстречу зловещей тьме земного чрева – за последней из тварей с лязгом затворилась великая бронзовая дверь, и оглушительный лязг ее петель возносился все выше, посылая приветствие Солнцу, подобно колоссам Мемнона на нильских берегах.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как развеялась дымка таинственности, некогда окутывавшая западноамериканские земли. Такое положение вещей, на мой взгляд, весьма обусловлено тем, что сама по себе американская цивилизация еще слишком юная: современная археология продолжает открывать новые и новые страницы жизни, которая возникала и приходила в упадок среди бескрайних прерий и горных пиков. Расы приходили и уходили, достигали могущества и необъяснимо исчезали на этом континенте задолго до начала истории. Когда испанские конкистадоры сошли на берега Мексики, их встретили сказочные города ацтеков и инков – увы, лишь жалкие тени прежних цивилизаций, канувших в небытие.

Едва ли кто из нас всерьез задумывался о прошлом селения Пуэбло, возраст которого, по самым скромным подсчетам, близок к трем тысячелетиям. Мы как должное принимаем вердикт ученых-археологов, относящих первобытную культуру на территории Мексики к семнадцатому или восемнадцатому тысячелетию до Рождества Христова. До нас доходят слухи и о более древних цивилизациях, о пещерных городах, обитатели которых были современниками давно исчезнувших с лица земли животных; о племенах троглодитов, единственным материальным свидетельством существования коих являются случайные находки костяных остовов и нехитрых орудий. Увы, новизна восприятия тешит человеческое воображение недолго. Давно ясно, что европейцы гораздо лучше американцев улавливают самый дух незапамятной древности и отчетливее воспринимают глубинный ток жизни. Всего пару лет назад мне довелось читать работу одного британского этнографа, так описавшего штат Аризона: «…туманный край, полный легенд и седых преданий… тем более притягательный вследствие своей неизведанности – древний край застывшего времени».

И все же, несмотря на это распространенное мнение, я совершенно уверен, что гораздо глубже любого европейца постигаю ошеломляющую, не выразимую словами древность западных земель. Уверенность во многом проистекает из случая, происшедшего со мной в 1928 году: я с радостью приписал бы его воображению, однако до сих пор не могу предать забвению – столь сильный след он оставил в памяти.

Это произошло в Оклахоме, куда меня привели этнографические исследования; в лесных дебрях этого штата мне и раньше приходилось сталкиваться с весьма странными, трудно поддающимися объяснению явлениями. Прошу вас, не заблуждайтесь: Оклахома до сих пор остается форпостом на границе освоенных и пионерских земель. Здесь обитают древние племена, сохранившие свои предания и обычаи; сердце тревожно замирает, когда над притихшими осенними равнинами разносится беспрерывное эхо тамтамов. Я белый, родился и вырос на восточном побережье, но не стану скрывать, что и по сей день меня повергают в трепет призывы к Отцу Змей, Йигу. Я слишком многое повидал и узнал, чтобы предаваться пустому тщеславию, выдавая себя за «умудренного опытом» ценителя магических преданий.

В Оклахому я приехал, чтобы на месте проследить и сравнить с уже известными одну из многочисленных историй о призраках, бытующую среди тамошних белых поселенцев. Заметное индейское влияние, отличавшее эту историю, побуждало меня предположить, что она имеет и совершенно индейский источник. Признаться, эти передаваемые по вечерам у походного костра повествования о загробных видениях были весьма любопытны. И хотя в изложении белых людей они звучали просто и безыскусно, для посвященного уха была очевидна их связь с отдаленными и туманнейшими областями мифологии аборигенов. Практически все истории были связаны с огромным курганом в западной части штата. Его искусственное происхождение, не вызывавшее сомнений и у скептиков, придавало темный колорит местному фольклору.

Первый получивший наибольшую известность случай произошел в 1892 году, когда окружной шериф Джон Уиллис, преследуя банду конокрадов, отправился к кургану и вернулся оттуда с невероятным рассказом о сражении невидимок, свидетелем которого он стал той ночью. По его словам, воздух сотрясался от лязга доспехов и грохота копыт; шум от падения конских и человеческих тел тонул в яростном боевом кличе всадников. Все происходило при лунном свете, и как сам шериф, так и его конь были сильно испуганы. Звуки сражения не затихали почти час – отчетливые, но слегка приглушенные, словно доносимые издалека ветром. Сами армии оставались невидимыми при этом. Позже Уиллис выяснил, что источником загадочных шумов был курган, равно избегаемый индейцами и белыми колонистами. Многие свидетельствовали, что видели в небе фигуры сражающихся всадников, слышали скрежет стали и крики. Поселенцы были склонны считать призрачных бойцов индейцами, хотя и затруднялись назвать какое-то конкретное племя, смущенные необычным видом доспехов и оружия. Кое-кто даже утверждал, что и кони выглядели не совсем как кони.

В свою очередь и индейцы без особой охоты признавали в призраках своих предков и в беседах называли их не иначе как «Они», «Незапамятные» или «Подземные». Казалось, к их уважению примешивался страх, не допускавший обращения к этой теме всуе. Никому из этнографов не удалось склонить местных рассказчиков к описанию облика странных существ: вполне вероятно, что никто и не разглядывал их толком. У индейцев существовало несколько поговорок, связанных с этими явлениями и звучащих приблизительно так: «Чем древнее муж, тем более могуч его дух», «Годы порождают могущество: тот, кто древнее времен и велик духом, да сольется с собственной тенью».

С чем-то подобным, уверен, в ходе изысканий сталкивается любой этнограф. Среди индейцев предгорий и жителей Пуэбло до сих пор живы предания о золотых городах и исчезнувших цивилизациях; несколько веков назад подобные истории увлекли на поиски легендарной Кивиры[17] конкистадоров Франсиско Васкеса де Коронадо. Мое путешествие в Западную Оклахому преследовало более четкие и прозаические цели: байки об обитавших там призраках были совершенной новинкой в здешней этнографии. В них с нехарактерной детальностью описывался внешний вид потусторонних существ. Волнения прибавлял и тот факт, что все невероятные события происходили в окрестностях Бинджера, что в округе Каддо – то есть в месте, давно известном мне благодаря кошмарному случаю, связанному с гибелью семейной пары колонистов[18], якобы поправших уклад змеиного бога Йига.

С виду легенда была очень проста и даже слегка наивна: в ней говорилось об одиноком кургане, возвышающемся посреди прерии в полумиле на запад от города. Первые исследователи полагали его результатом природных трансформаций, однако более поздние опыты заставляли предположить, что это остатки погребальной насыпи или же пирамида для жертвоприношений, сооруженная какими-то доисторическими племенами. Курган, как уверяли жители городка, попеременно посещался двумя призраками индейцев. Согбенная фигура старика с рассвета до сумерек, невзирая на непогоду, меряла шагами вершину, лишь изредка скрываясь из виду. К ночи его сменяла молодая женщина, приносившая с собой факел, голубоватый огонек которого мерцал до самого утра. При полной луне необычная женская фигура была отчетливо видна, и значительная часть наблюдавших ее склонялась к тому, что призрак не имел головы.

Свидетели расходились во мнениях относительно причины и самой природы посещений. Часть местных жителей искренне верила, что мужчина был вовсе не дух, а живой индеец, который убил и обезглавил женщину ради золотых украшений, после чего закопал ее где-то на вершине холма. Согласно их рассуждениям, он нес свою вахту с утра до вечера из чистого раскаяния, преследуемый тенью жертвы, принимавшей видимые очертания, когда на окрестности спускалась темнота. Однако остальные любители теорий, более склонные к обобщениям, полагали, что обе фигуры – женская и мужская – ныне бесплотны: якобы индеец зарезал жену, а затем свел счеты с собой. Эти объяснения с незначительными вариациями, казалось, существовали с момента первых поселений в округе Уичито в 1889 году и до сих пор поддерживались, как я узнал, продолжающимися посещениями, которые каждый мог наблюдать собственными глазами. Не многие истории о привидениях предлагают столь доступные и убедительные доказательства своей истинности, и мне, признаюсь, было крайне интересно увидеть таинственные окрестности городка вдали от наезженных дорог и неумолимых светочей науки. Итак, поздним летом 1928 года я пассажирским экспрессом ехал в Бинджер, размышляя над загадочными явлениями под монотонный перестук колес, в окружении не менее монотонного ландшафта.

Поезд прибыл в Бинджер поздним вечером, когда уже начинало смеркаться. Глядя вслед его удаляющимся огням, я едва ли не физически ощутил, как рвется последняя нить, связывавшая меня с цивилизацией. Станционная платформа была полна любопытствующих зевак, каждый из которых, казалось, сгорал от нетерпения указать мне нужное направление. Несколько человек, оживленно переговариваясь, проводили меня вдоль главной улицы, разбитая брусчатка которой была красноватой от пыли, и наконец оставили у дверей дома, где мне предстояло расположиться. Все складывалось весьма удачно, ибо мой будущий хозяин, мистер Комптон, оказался человеком образованным и уважаемым среди горожан. К тому же его мать, жившая в этом же доме и известная в округе как Бабушка Комптон, принадлежала к первому поколению поселенцев, осваивавших эти земли, и была самым настоящим кладезем фольклорных преданий и былей.

По случаю встречи семейство Комптонов припомнило за вечерним чаепитием многие из легенд, ходивших среди местных, и тем лишний раз подтвердило необъяснимость и важность феномена, ради которого я прибыл. Призраки на вершине кургана, казалось, воспринимались всеми как нечто само собой разумеющееся. Два поколения родились и выросли по соседству с этими странными фигурами. После несчастных случаев посещать курган избегали; на протяжении всех четырех десятилетий истории городка около этой таинственной насыпи не строили ни дома, ни фермы. Но в разное время отдельные смельчаки дерзали посещать это место.

Некоторые из них возвратились обратно, твердя, что на холме не оказалось никаких привидений, – каким-то непостижимым образом одинокий страж скрылся из виду, прежде чем они достигли склона, предоставив им карабкаться среди редких кустов и без помех осматривать голую вершину.

В один голос все заявляли, что не обнаружили ничего, кроме беспорядочных зарослей кустарника. Куда исчезал индейский страж, трудно было даже представить. Должно быть, предполагали некоторые, он спускался по склону и умудрялся невидимым ускользнуть по равнине, где чахлая растительность навряд ли укрыла бы и суслика. В любом случае, на вершине холма не было никаких признаков потайного хода – заключение, к которому склонялись все исследователи после бесплодных осмотров кустов и трав. Несколько раз наиболее чувствительные из них отмечали постоянное присутствие незнамо кого: воздух словно сгущался в том направлении, куда они собирались двигаться. Однако более определенно передать свои ощущения они не могли.

Излишне напоминать, что все эти изыскания производились при дневном свете. Никакие посулы не могли принудить человека, будь он с белой или с красной кожей, приблизиться к зловещему возвышению с наступлением темноты. Справедливости ради стоит добавить: из индейцев никто и думать не смел, чтобы даже пройтись мимо кургана.

Однако не из этих рассказов, принесенных здоровыми, в полном рассудке людьми, происходили дивные легенды, связанные с курганом. В самом деле, если бы их наблюдения были обычны, вся история не занимала бы столь видное положение в местном фольклоре. Зловещим обстоятельством было то, что не один смельчак возвратился с необъяснимыми ранами на теле, в поврежденном рассудке. Иные не возвращались вовсе.

Первый из загадочных случаев произошел в 1891 году, когда молодой поселенец по имени Хитон отправился к кургану с лопатой и рюкзаком, желая «достать всех призраков из-под земли». От индейцев он слышал о странных явлениях, происходящих на вершине, но только смеялся над сбивчивыми рассказами кладоискателей, вернувшихся ни с чем. Во время одной из вылазок, предпринятой его приятелем, он наблюдал курган в подзорную трубу: стоило кому-то приблизиться, как индейский страж неторопливо скрывался в густых зарослях, словно там был потайной ход. Сам кладоискатель не замечал, как исчез индеец, – но, добравшись до плато, не находил никого.

Хитон отправился в путь с твердым намерением раскрыть тайный лаз и тем разрешить загадку исчезновений. Наблюдавшие за ним видели, как он сноровисто раскидывает землю на вершине; в какой-то момент его абрис стал терять четкость, словно истаивая в воздухе; больше его не видели до самых сумерек, пока на плато не явилась обезглавленная индианка с голубоватым факелом. Примерно пару часов спустя после заката Хитон, пошатываясь, добрел до городка. При нем не было ни рюкзака, ни лопаты, а взгляд блуждал. Прерывая речь глухими стонами, он поведал о бездонных расселинах и чудовищах, притаившихся на их дне; о жутких идолах и невообразимых пытках, которым его подвергли… рассказы были столь фантастичны, что трудно было припомнить все, о чем он говорил.

– Древние! Древние! Древние! – стенал он не переставая. – Великие Древние, гораздо древнее Земли, пришли сюда из других мест… они читают мысли и заставляют понимать их речь… не призраки, но и не люди. Переступая черту, растворяются и снова принимают форму… Такие могучие… кто и что мы для них? Отродье Ктулху… там сплошное золото, гигантские ящеры, мертвые рабы… безумие видеть их! Йа! Йа! Шаб-Ниггурат! Тот белый мертвец… О боже, что они учинили над ним!..

Хитон оставался этаким деревенским дурачком почти восемь лет, до самой смерти. Со времени его возвращения еще два посещения кургана завершились полным безумием, и восемь человек бесследно исчезло. Сразу после Хитона трое мужчин взошли на вершину холма, вооруженные, помимо лопат и кирок, тяжелыми пятизарядными кольтами. Жители городка видели, как призрак индейца заколыхался и растаял по мере приближения малого отряда. Смельчаки вскарабкались по склону и начали прочесывать кустарник. Все трое пропали из виду в одно мгновение, и больше их не видели. Один из наблюдателей с хорошо настроенным телескопом вроде бы углядел, как некие формы смутно обозначились позади несчастных и увлекли их в глубь кургана; но рассказ остался неподтвержденным. Излишне говорить, что после этого случая много лет никто не приближался к дурному месту.

Лишь когда происшествия 1891 года поросли мхом забвения, начали подумывать о новых экспедициях. Приблизительно в 1910 году молодой ковбой, ничуть не обремененный суеверностью, посетил курган – и ничего не обнаружил.

К 1915 году жуткие предания растворились в канве обычных историй о призраках и потусторонних явлениях – во всяком случае, так было у белых колонистов. В индейской резервации поблизости старейшины племени помнили, что откуда берется. Примерно на этот период приходится вторая волна интереса. Несколько кладоискателей посетили курган и успешно вернулись. В Бинджер прибыли двое археологов-любителей, финансировавших свое путешествие за счет одного восточноамериканского колледжа, славно экипированные для раскопок – хотя их основным объектом интереса значились мифы и легенды индейцев. Никто не видел, как они отправились к кургану, однако обратно они уже не вернулись. Спасательная партия, посланная следом под предводительством моего хозяина Клайда Комптона, не обнаружила никаких следов их пребывания на плато.

Следующей попыткой был одиночный поход капитана Лоутона, после долгих лет отсутствия в местных краях решившего посетить открытые при его участии земли. Он превосходно помнил местоположение кургана, равно как и связанные с ним легенды; выход в отставку только способствовал его решимости разгадать древнюю тайну. Длительное знакомство с индейскими мифами не могло не сказаться на его приготовлениях; экипировка старого первопроходца была куда надежнее, чем в вылазках простых горожан.

Во вторник утром, 11 мая 1916 года, он поднялся на холм под неусыпным наблюдением более двух десятков человек, собравшихся на равнине. Его пропажа стала полной неожиданностью: словно гигантские ножницы подрезали его туловище на уровне ветвей кустарника. Никто не мог объяснить, как это произошло; все ясно видели фигуру капитана, пробиравшегося сквозь заросли, и в следующее мгновение его не стало.

Почти неделя минула в безвестности, когда посреди ночи на окраину Бинджера приползло странное существо, чье происхождение до сих пор вызывает толки.

Говорили, что это был капитан Лоутон, однако на вид существо было значительно – лет на сорок, не меньше – моложе старого первопроходца. Его волосы были темны как смоль; лицо, искаженное ужасом, лишилось старческих морщин. Бабушке Комптон его вид сверхъестественным образом напомнил самого капитана, каким он был в далеком 1889 году. Ступни его были аккуратно ампутированы по лодыжки, культи залечены до гладкости почти невозможной – если, конечно, это и впрямь был тот человек, который всего неделю тому назад ходил на собственных ногах. Среди бессвязных бормотаний и стонов существо не переставая повторяло имя «это Джордж Лоутон, это Джордж Лоутон», словно пыталось уверить себя в чем-то. Его бред, как показалось Бабушке Комптон, любопытным образом совпадал с бормотаниями Хитона, спятившего в 1891 году, хотя были и различия.

– Синий свет! Синий свет! – стонало существо. – Всегда там, внизу, до того, как все живое появилось здесь – всегда одни и те же, только слабее, никогда не умирающие… их мысли, мысли, мысли… не только люди, наполовину люди, и еще мертвецы, что работают и ходят… зверье с рогом во лбу, людской породы… дома и города из злата – старые, старые, старые, старше времени… спустились со звезд – Великий Ктулху – Азатот – Ньярлатхотеп – выжидают, выжидают…

Существо скончалось с рассветом.

Незамедлительно стали вести расследование; особенно немилосердно допрашивали индейцев из резервации. Однако происшедшее и для них явилось полной неожиданностью. Преступление осталось нераскрытым. С местным шерифом говорил старый вождь уичита, Серый Орел. Более чем вековой возраст возвышал его над пустыми страхами, и он был единственным, кто смог дать хоть какой-то ответ.

– Нельзя тревожить их сон, белый человек, – сказал он. – Нет добра от этого люда. Они там внизу и здесь внизу, они очень старые. Йиг, большой отец змей, он там. Йиг – это Йиг. Тирава, большой отец людей, он там. Тирава – это Тирава. Не умирать, не стареть. Всегда в одном состоянии, как воздух. Только жить и ждать. Раньше они выходить сюда, чтобы воевать. Строить земляной вигвам. Я от них, ты от них. Потом большая вода приходить. Все менять. Никто не выходит наверх, никого не пускают вниз. Если входить – уже больше не выходить. Старый вождь говорит правду. Белый тревожит их, никто не возвращается обратно. Курганы – плохи. Избегайте их. Серый Орел все сказал.

Если бы Джон Нортон и Ранс Уиллок послушали старого вождя – может статься, и по сей день были бы живы. Оба, на горе свое, были убежденными материалистами, и ничто на земле не могло остановить их. На их взгляд, курган был не чем иным, как тайным логовом краснокожих злодеев. Памятуя прежние посещения, они выступили в путь, горя жаждой мести за изувеченного капитана Лоутона. «Пусть даже придется сровнять курган с землей, мы своего добьемся», – хвастливо заявляли молодые люди. Клайд Комптон наблюдал в бинокль, как они обогнули подножие зловещего холма. Очевидно, они решили самым тщательным образом обследовать территорию предполагаемых поисков. Проходили минуты, но ни один из них не появлялся вновь. С этого момента их больше не видели.

Курган вновь превратился в источник панического ужаса, и только начало мировой войны слегка затмило потусторонние страхи. С 1916-го по 1919 год к запретному месту никто не отваживался приближаться; возможно, так продолжалось бы и дальше, если бы не возвращение с фронтов во Франции молодых бинджерских рекрутов. С 1919-го по 1920 год среди юных ветеранов разразилась настоящая эпидемия экскурсий к таинственному холму; причиной ее послужила благополучная вылазка одного молодца и его презрительные рассказы о том, что он узрел на вершине. К 1920 году – так коротка человеческая память! – курган стал одной из местных достопримечательностей, и мрачные предания потихоньку вытесняла более привычная история о ревнивом индейце, зарубившем свою жену. Тогда-то и произошла трагедия с братьями Клэй. Эти по-деревенски медлительные увальни всерьез вознамерились перекопать вершину холма и отыскать-таки спрятанное сокровище, из-за которого мифологическая индианка в свое время рассталась с жизнью.

Они выступили в путь теплым сентябрьским днем – в час, когда индейские тамтамы начинают рокотать над безжизненными, покрытыми красноватой пылью равнинами. Никто не видел, как братья вышли, и их родители не сразу заметили их отсутствие. По запоздалой тревоге была послана спасательная партия, однако безрезультатно.

Тем не менее один из братьев вернулся. Это был Эд, старший. Копна пшеничных волос и отросшая борода стали совершенно седыми, а на его лбу уродливо выделялся шрам от ожога, похожий на иероглиф. Спустя три месяца после исчезновения братьев Эд под покровом ночи прокрался в дом, закутанный лишь в странно расцвеченное одеяло, которое сразу же швырнул в огонь, едва надел свой старый костюм. Родителям он рассказал, что его и Уокера захватили в плен какие-то индейцы – не из Каддо или Уичито, – которые увели их далеко на запад. Уокер умер под пытками, однако Эду удалось бежать, хотя и неимоверной ценой. Воспоминания для него были настоящим кошмаром, поэтому будет лучше, если прежде он немного отдохнет. Не стоит поднимать тревогу и преследовать индейцев. Они не из тех людей, кто позволит загнать себя в ловушку; ради благополучия Бинджера разумнее оставить их в покое. Да и не совсем обычные то индейцы; позже он постарается объяснить, что имеет в виду, а пока ему необходим отдых. Не нужно поднимать соседей с известием о его возвращении; сейчас он пойдет наверх и ляжет спать. Прежде чем подняться по лестнице в свою комнату, он взял со стола в гостиной тетрадь и карандаш и прихватил автоматический пистолет из ящика отцовского стола.

Три часа спустя прогремел выстрел. Эд Клэй пустил себе в висок пулю из пистолета, который сжимал в левой руке, оставив короткую записку на шатком столике возле кровати. Как обнаружилось впоследствии – по сточенному до основания карандашному грифелю и по забитой бумажным пеплом каминной решетке, – он написал куда больше, однако затем решил радикально урезать свое последнее послание миру – предостережение, начертанное перевернутыми буквами справа налево, в угоду какому-то странному умопомрачению. Эту записку можно было прочесть, лишь поднеся к зеркалу. Смысл слов и сам стиль письма не соответствовали ни прямолинейности, ни деревенскому простодушию, столь свойственным характеру Эда Клэя. Текст гласил:

Вскрытие показало, что все внутренние органы молодого Клэя поменялись местами, как будто кто-то вывернул его наизнанку. Было ли так от рождения, тогда никто не мог сказать, но позднее из армейских записей стало известно, что Эд был вполне нормален, когда призывался на службу в мае 1919 года. Вкралась ли в записи ошибка, или в организме действительно произошли столь разительные изменения – до сих пор остается неясным, как и происхождение похожего на иероглиф рубца на лбу самоубийцы.

Этот случай положил конец исследованиям кургана. В последующие восемь лет никто не приближался к запретному месту; очень немногие отваживались даже рассматривать его через подзорную трубу. Беглый взгляд в сторону унылого возвышения заставлял в испуге вздрагивать наблюдателя, случись ему уловить темный силуэт, меряющий шагами вершину днем, или мерцающий огонек, пляшущий там ночью. По молчаливому соглашению жители избегали обсуждать зловещее соседство. Запрет ходить к холму соблюдался неуклонно, тем более что не было недостатка в территории: всюду, насколько хватало глаз, простиралась девственная равнина. Жизнь городка катилась по наезженной колее; околицу, обращенную к кургану, отличало полное отсутствие дорог и тропинок – как если бы в том направлении находилась топкая трясина или пустошь.

Любопытно заметить, что те остережения, коими приезжих и детей отваживали от посещений кургана, быстро вернулись к излюбленной истории о призраке индейца, убившего жену. Лишь жители резервации и старожилы вроде Бабушки Комптон сохраняли воспоминания о подземных мирах, принесенные теми, кого стражи кургана отпустили назад искалеченными и потерявшими разум от страха.

Было уже за полночь и Бабушка Комптон давно поднялась к себе в спальню, когда Клайд кончил пересказывать мне местные предания.

Казалось, зловещая загадка не оставляла и шанса на материалистическое объяснение. Какая причина могла породить безумие, ощущение чужого присутствия, просто вызвать бегство с кургана? Сказать по правде, жуткие происшествия, о которых мне рассказал хозяин дома, скорее усилили, чем приглушили мое желание докопаться до истины. Трезвый рассудок и решимость, несомненно, помогут мне разгадать тайну. Словно подслушав мои мысли, Комптон обеспокоенно покачал головой, подошел к двери и молча пригласил меня выйти на улицу.

Мы спустились по ступенькам в тихий переулок и в бледном сиянии убывающей августовской луны направились к околице, где за домами виднелось темное одеяло степи. Склоненный в вышине полумесяц не затенял звезд в нижней части неба; под созвездиями Альтаира и Веги я различил таинственное мерцание Млечного Пути, когда взглянул в сторону, куда показывал Комптон. В то же мгновение я увидел искорку, которая не была звездой, – синий огонек у самого горизонта, более зловещий и угрожающий, чем угрюмая пустота небес над головой. В следующее мгновение стало очевидно, что свет исходит с вершины протяженного возвышения на равнине. Я вопросительно посмотрел на Комптона.

– Да, – отозвался он, – это факел призрака на кургане. За всю жизнь не припомню ночи, когда его не было бы видно. Ни одна живая душа во всем Бинджере не отважится пойти на этот свет. Сомневаюсь, что кто-то обвинит вас в трусости, если вы оставите все как есть. Располагайтесь с удобствами в моем доме и занимайтесь другими индейскими легендами. Клянусь небесами, у нас их хватит, чтобы занять вас на целое десятилетие!

Однако я был не в том настроении, чтобы принять его совет. Комптоны предоставили мне лучшую комнату, но я до самого утра не сомкнул глаз, ворочаясь и дожидаясь рассвета, когда можно будет хорошенько рассмотреть курганный призрак и опросить индейцев в резервации. Прежде чем приступать к раскопкам, следовало тщательно сопоставить данные, полученные как от белых, так и от краснокожих поселенцев. С первыми проблесками солнца я спустился в гостиную. Клайд Комптон разводил огонь в камине, пока его мать деловито расставляла кастрюли. Увидев меня, он кивнул, а минуту спустя, окончив свое занятие, пригласил меня на небольшую прогулку по городу. Когда мы миновали узкий проулок, я догадался о цели его приглашения и принялся вглядываться в западную часть равнины.

Вдалеке, у самого горизонта, возвышался курган, поражавший взгляд правильностью геометрической формы. Отвесная стена, футов в сорок высотой, протянулась на добрую сотню ярдов с севера на юг. С востока на запад, утверждал Комптон, курган еще шире и очертаниями напоминает удлиненный эллипс. Его слова не нуждались в подтверждении; ведь мой хозяин несколько раз посещал запретное место и благополучно возвращался обратно. Рассматривая рельефно выступающую на фоне ярко-голубого неба вершину, я пытался определить впадины и выпуклости, требуемые для подъема, когда вдруг заметил какое-то движение. С бьющимся сердцем я выхватил из рук Комптона полевой бинокль и торопливо настроил фокус. Окуляры выхватили кусты на противоположном конце плато, переплетение веток… затем странная тень появилась сбоку.

Фигура, бесспорно, принадлежала человеческому существу, и я сразу же догадался, что передо мной «дневной» призрак. Неудивительно, что все наблюдавшие принимали его за индейца: темные волосы, сзади заплетенные в косу, причудливо оттеняли орлиный нос и скулы на бронзовом от загара, покрытом шрамами лице. Лишь опытный этнограф мог бы определить, что это не загадочный отпрыск затерянного индейского племени, а некто иной расы и культуры. Современные индейцы принадлежат к брахицефальному типу, и до сих пор на всем североамериканском континенте не обнаружено останков долихоцефальных, или удлиненных, черепов, за исключением, быть может, местности возле селения Пуэбло, где возраст культурного слоя превосходит два с половиной тысячелетия. Однако у стража кургана голова имела столь явную овальную форму, что не заметить этого я не мог даже с такого значительного расстояния. И покрой одежды, и узоры на ней отличались от всего того, что было в ходу у юго-западных индейцев. На груди и плечах блестели металлические пряжки или пластины; сбоку висел короткий меч в кожаных ножнах – все предметы были поразительно чужеродной формы.

Несколько минут я наблюдал в бинокль, как он расхаживает взад и вперед по вершине, стараясь запомнить его походку и необычную посадку головы. У меня сложилось впечатление, что этот человек, кем бы он ни был, не являлся потомком дикарей. Его наружность представляла собой продукт цивилизации, хотя какой именно – я мог только догадываться. Наконец он скрылся за дальним краем плато, словно спустившись по противоположному склону. Я опустил бинокль со смешанными чувствами.

В ответ на вопросительный взгляд Комптона я только пожал плечами.

– Разглядели-таки? – Он натянуто улыбнулся. – Сколько себя помню, этот молодец каждый божий день околачивается на вершине.

Полдень застал меня в индейской резервации за беседой с Серым Орлом, который, по чудесному совпадению, все еще был жив, хотя его возраст, по самым скромным расчетам, приближался к полутора столетиям. Суровый вождь обладал всеми чертами, присущими его сану, – бесстрашный, величественный. В свое время ему приходилось вести переговоры с беглыми преступниками, равно как и с бродячими торговцами, затянутыми в оленью кожу и отлично вооруженными; он имел дело с французскими офицерами, одетыми в защитного цвета бриджи, и с солдатами конфедерации в строгих треуголках. Я был польщен, поняв, что, несмотря на мою столь отличную наружность, он все же проникся ко мне симпатией. Его расположение, впрочем, немедленно превратилось в помеху, как только он узнал о цели моего визита; он всячески убеждал меня отказаться от раскопок холма.

– Не нужно тревожить курган. Недоброе дело. Кто копал, никто не вернулся. Не нужно копать, ничего не будет. Мои предки, мои сыновья видят дозор. Женщина без головы ходит там по ночам. Их воины вышли из заката солнца и большой реки; они пришли раньше, чем бледнолицые; раньше, чем родился Серый Орел. Гораздо раньше. Никто не приближается к холмам и пещерам в каньонах. Когда-то Древние не скрывались, селились рядом, строили города. Они принесли с собой много золота. Потом пришла Большая Вода. Все изменилось. Они спрятались под землей, замуровали выходы. Они не умерли, не состарились, как Серый Орел, лицо которого избороздили каньоны, а голову побелило снегом. Они все такие же – словно воздух. Видеть их – плохо. Иногда по ночам их духи выходят на поверхность верхом на рогатых животных и сражаются там, где когда-то были сражения. Не подходи к ним, их вид не приносит удачи. Не нужно тревожить их.

Это было все, чего я добился от вождя. Остальные жители резервации просто молчали, не отвечая на мои расспросы. Но если меня волновало будущее путешествие к кургану, то Серый Орел, казалось, приходил в трепет при мысли, что я вторгнусь в запретное место. После церемониального прощания, когда я собирался покинуть резервацию, он задержал меня и снова пытался убедить отказаться от раскопок. Увидев, что это невозможно, он извлек из кожаной сумки, которую носил на поясе, какой-то предмет и протянул мне. Это оказался затертый, но не утративший рельефа металлический диск примерно двух дюймов в диаметре, с непонятными изображениями и отверстиями, подвешенный на сыромятном шнурке.

– Ты не откажешься от того, что задумал, однако Серый Орел желает добра тебе! Этот талисман я получил еще от отца, а он – от деда, и тот говорил, что когда-то им владел сам Тирава, Отец Людей. Отец предупреждал меня: никогда не знайся с Древними, обходи низкие холмы и каньоны с пещерами. Если они застигнут тебя, покажи им талисман. Они знают, потому что сами ковали его много лун назад. Они увидят и не тронут тебя. Но нельзя прочесть их мысли. Они очень свирепые и злые. Встреча с ними не принесет добра.

Произнося свою короткую речь, Серый Орел повесил шнурок мне на шею, и я с любопытством взглянул на металлический диск. Чем больше я смотрел на него, тем больше он изумлял меня своей необычностью. Темный, испещренный линиями металл был тяжел и имел зеркальную поверхность. Если это был сплав, определить его было невозможно. На одной из сторон, как я успел заметить, была изображена свернувшаяся спиралью змея, на обратной – похожее на спрута безобразное чудище. По окружности проступали иероглифы, которых не смог идентифицировать никто из моих друзей-археологов. Позднее с дозволения Серого Орла я показывал диск разным специалистам, но их выводы нисколько не способствовали разрешению загадки. Металл не поддавался лабораторному анализу и классификации; на кафедре химии Висконсинского университета его сочли амальгамой неизвестного элемента со сверхтяжелым атомным весом, тогда как кто-то из геологов предположил, что вещество чисто метеоритного происхождения. Не могу сказать, действительно ли я обязан своим рассудком и жизнью этому талисману, хотя Серый Орел твердо в этом убежден. Он получил свое сокровище обратно, и порой у меня возникает мысль, не в нем ли заключается причина его удивительного долголетия.

По возвращении в город я продолжил собирать мифы, связанные с курганом, но был лишь пуще сбит с толку. Было приятно видеть, как пекутся тут о моей безопасности, однако пришлось отвергнуть все горячие уверения отменить поиски. Я показывал талисман Серого Орла, но никто не видел и даже не слышал ни о чем подобном. Каждый озадаченно качал головой и высказывался в том роде, что это, верно, старинная индейская реликвия, ну или предки старого вождя купили безделицу у какого-нибудь бродячего торговца.

Убедившись, что отговорить меня не выйдет, добрые селяне согласились помочь мне в подборе снаряжения. Большую часть инструментов я привез с собой, так как предполагал, что пригодится мне в первую очередь. Саперная лопатка и мачете для рубки кустарника; электрические фонари для подземных работ и моток веревки; бинокль, рулетка, походная аптечка и даже небольшой микроскоп – словом, со мной было все, что возможно уместить в туго набитом саквояже. Ко всему я присовокупил лишь тяжелый кольт, навязанный мне шерифом, и лопату с киркой, которые могли существенно ускорить мою работу.

Новоприобретенные принадлежности я решил нести сам, связав ремнем и перекинув через плечо, ибо вскоре обнаружил, что охотников сопровождать мою экспедицию не предвидится. Естественно, все будут наблюдать за мной в бинокли и подзорные трубы, но ступить хотя бы ярд в направлении одинокого холма не отважится никто. Выступление я наметил на утро и остаток дня провел за разговорами с горожанами, взиравшими на меня с благоговейным ужасом, словно на древнегреческого героя, идущего навстречу гибельной судьбе.

Когда настало утро, облачное, хотя и не предвещающее неприятностей, все население Бинджера высыпало на улицы, чтобы проводить меня в дорогу по продуваемой ветром пыльной равнине. В бинокль был виден страж, привычно вышагивающий вдоль вершины холма; я решил не упускать его из виду, насколько то было возможно при продвижении. В последнюю минуту смутное чувство тревоги заставило надеть талисман Серого Орла – так, чтобы его разглядел любой призрак или человек, если кому-то он небезразличен. Простившись с Комптоном и его матерью, я быстрой походкой устремился к цели, несмотря на то что левую руку оттягивал увесистый саквояж, а по плечу, подскакивая на ремне, поочередно ударяли то кирка, то лопата. В правой руке я держал бинокль, наводя его на фигуру стража на вершине. Миновав приблизительно треть пути, я смог уже рассмотреть выражение его лица, странно угрюмое и недоброе. Костюм человека и его оружие были, бесспорно, продуктом цивилизации. Призрак неожиданно направился к противоположному концу плато и исчез из поля зрения. Когда десять минут спустя я достиг вершины, то никого уже там не обнаружил.

Нет нужды пересказывать первые часы моего пребывания на кургане: они прошли в бесконечных замерах и поисках, выполненных со всей возможной тщательностью. Очень правильные очертания, поразившие меня при приближении, теперь, казалось, излучали скрытую угрозу. На всем протяжении ровной, бескрайней равнины это было единственное возвышение, так что не приходилось сомневаться в его искусственном происхождении. Крутые склоны выглядели нетронутыми, лишенными следов человеческой деятельности; если это были остатки древней крепости, их, по всей видимости, давно занесло песком и землей. К вершине не вела ни одна тропинка, и мне с трудом удалось поднять наверх свое снаряжение. Открытое плато представляло собой более или менее правильный эллипс примерно триста на пятьдесят футов, сплошь поросший высокой травой и кустарником, которые делали невозможным всякое продвижение. Это открытие повергло меня в оторопь, так как бесспорно доказывало, что старый индеец, каким бы живым он ни казался в бинокль или подзорную трубу, на деле был не чем иным, как плодом массовой галлюцинации.

Я осмотрелся с тревогой и недоумением, бросив взгляд в сторону городка и множества черных точек, в которые превратились высыпавшие на околицу зеваки. Наведя на них бинокль, я внял нетерпению, с каким они наблюдали за мной. Чтобы подбодрить их, я снял с головы шляпу и помахал в воздухе ею, изображая оживление, которого не чувствовал на деле. Выбрав из груды инструментов кирку и лопату, я перенес их поближе к намеченному участку, после чего достал из саквояжа мачете и принялся расчищать кустарник. Это была изнурительная работа, вдобавок меня периодически продували холодные сквозняки, словно кто-то нарочно направлял их на вершину. Иногда мне начинало казаться, будто какая-то едва осязаемая сила пытается оттолкнуть меня: воздух заметно густел передо мной, и чьи-то невидимые руки перехватывали мои запястья. Расход сил значительно превосходил результаты работы, хотя мне и удалось расчистить площадку.

К полудню я вполне удостоверился, что ближе к северной оконечности кургана плато имеет вогнутое, чашеобразное углубление. Само по себе это обстоятельство еще ничего не значило, однако для начала раскопок низина была наиболее подходящим местом. Примерно тогда же я заметил еще одну особенность: талисман Серого Орла странно подпрыгивал и тяжелел, стоило мне отойти футов на семнадцать к юго-востоку от центра чаши. Волнение прекращалось, когда я наклонялся к земле, и он повисал, словно притягиваемый вниз мощным магнитом. Это странное обстоятельство поразило меня настолько, что я незамедлительно решил приступить к начальному этапу раскопок.

Срезав саперной лопаткой верхний слой дерна, я отметил сравнительную тонкость местного красноватого слоя. Цвет почвы объяснялся присутствием песчаника, из которого слагалась равнина, однако на кургане я обнаружил лишь полосу черного глинозема – менее чем в фут толщиной. Подобные породы встречаются на дне каньонов к югу и западу от Бинджера и могли быть занесены сюда в доисторическую эпоху, когда курган воздвигли. Стоя на коленях и продолжая копать, я чувствовал, как сыромятный шнурок у меня на шее натягивается все сильнее и сильнее. Дела обстояли странно, если не сказать больше, потому что еще в городе, рассматривая загадочный диск, я убедился, что металл, из которого он сделан, лишен магнитных свойств. Удар о твердую поверхность высек искру из-под штыка лопаты; думая, что это обломок скалы, я принялся разгребать вскопанную землю. Вместо камней я с лихорадочным возбуждением извлек наружу облепленный комьями глины массивный цилиндр примерно в фут длиной и дюйма четыре в диаметре, к которому мой талисман притянулся, словно приклеенный. Под слоем грязи оказался узор из фигур и значков, похожих на иероглифы той же формы, что и на талисмане и пластинах из желтого металла на одежде призрака.

Присев на корточки, я тщательно обтер бока цилиндра о грубый вельвет моих брюк и с любопытством осмотрел узоры. Вдавленные линии оставались забиты землей, однако в рельефных выпуклостях безошибочно угадывался тот же зеркальный металл, из которого был сделан магический диск, висевший у меня на груди. Зловещий орнамент по-змеиному оплетал изображения неведомых чудовищ, выполненные с необычайным искусством. Я долго не мог определить, где верх, а где низ у цилиндра, бесцельно поворачивая его в руках, пока не заметил узкую щель у края. Раздумья над способом закупоривания оказались недолгими: я с удивлением обнаружил, что меньший конец попросту отвинчивается.

С трудом крышка подалась, высвобождая из недр цилиндра странную смесь запахов. Единственным содержимым был увесистый свиток из пожелтевших, похожих на пергамент листков, исписанных зеленоватыми буквами. Какое-то мгновение я с трепетным восторгом представлял, что держу в руках карту и ключ к неизвестным мирам под землей. Однако, отогнув край свитка, я с разочарованием обнаружил, что это рукопись, написанная на испанском, пусть и на очень архаичном. В золотистых лучах солнца я разглядывал заглавие и первую страницу, пытаясь разобрать вычурный, c непривычными знаками препинания слог древнего летописца. К какому веку может принадлежать моя находка? Новое открытие Конкисты? Первые же строки привели меня в чрезвычайное возбуждение, ибо вместо того, чтобы отвлечь меня от основных поисков, рукопись лишь подтверждала мои догадки.

Пожелтевший свиток начинался исчерпывающим заглавием, выведенным зелеными готическими буквами, и призывал каждого к вере в правдивость невероятных откровений, о которых собирался поведать загадочный автор.

Я ошеломленно потер лоб рукой, пытаясь уловить смысл прочитанного. «Откровение Панфила де Замаконы-и-Нуньес, дворянина из Луарки в Астурии, посвященное описанию Подземного мира Ксинйана, 1545 год от Рождества Христова».

Этого на первый взгляд хватало с лихвой. Подземный мир – ровно та же идея, что присутствовала во всех индейских преданиях и в рассказах белых, вернувшихся с холма. И дата: 1545 год. Что она могла значить? В 1540 году Коронадо со своим отрядом углубился в джунгли к северу от Мехико, но разве он не вернулся обратно в 1542 году? Пробежав глазами развернутую часть свитка, я почти тотчас же наткнулся на имя Франциско Васкеса де Коронадо. Автор рукописи, очевидно, был из его людей, но что привело его сюда через три года после завершения экспедиции? Объяснение могло находиться в тексте, однако развернутая часть содержала лишь известный по историческим хроникам отчет о северном походе Коронадо.

Вечерние сумерки напомнили мне о необходимости возвращаться; в возбужденном состоянии, в каком находился тогда, я едва не забыл об ужасах приближающейся ночи. О них не забыли, однако, наблюдатели, собравшиеся на равнине: до моего слуха донеслись отдаленные крики. Ответив им взмахом руки, я спрятал манускрипт обратно в цилиндр – от которого упорно не желал отделяться талисман, пока я с силой не отдернул его – и, запаковав часть снаряжения, приготовился к спуску. Бросив кирку и лопату для завтрашних раскопок, я собрал саквояж, спустился по склону холма и уже через четверть часа снова был в городе, объясняя и показывая странные находки. Сумерки сгустились, и когда я обернулся глянуть на благополучно оставленный курган, то с невольной дрожью заметил, как на вершине разгорается голубоватое мерцание факела ночного призрака индианки.

Хотя мне не терпелось приступить к расшифровке записок испанца, я понимал, что будет лучше заняться этим в тихой и спокойной обстановке, вероятнее всего – поздним вечером. Пообещав горожанам дать подробный отчет о находке утром и вдоволь позволив им насмотреться на загадочный цилиндр, я вместе с Клайдом Комптоном удалился в дом и, как только представилась возможность, поднялся к себе в комнату. Хозяин и его мать тоже желали услышать рассказ, но я убедил их подождать, пока не проработаю текст и не доберусь до сути.

Раскрыв при свете единственной лампы саквояж, я извлек цилиндр, отметив влечение металла к поверхности талисмана. Изображения зловеще мерцали на зеркальных боках; тут я невольно поежился, изучая уродливые фигурки орнамента. Жаль, что не сфотографировал их… хотя, возможно, это и к лучшему. Чему я действительно рад, так это тому, что не мог тогда распознать сплюснутую голову похожей на осьминога твари, встречавшейся в большинстве узоров и названной в манускрипте «Кту-Лу». Позднее я связал ее и подземные легенды индейцев с недавно открытым фольклором о чудовищном Ктулху – единственном свидетельстве незапамятного ужаса, просочившегося со стареющих звезд на молодую Землю. Если бы в тот момент я догадывался о такой связи – уверен, никакая сила на свете не заставила бы меня остаться наедине с жуткой находкой. Побочный мотив орнамента, некий гибрид между человеком и змеей, я легко определил как прототип Йига, Кетцалькоатля и Кукулькана. Прежде чем открыть цилиндр, я проверил его магнитные свойства на других металлических предметах – притяжение к ним отсутствовало. Странный магнетизм этой крупицы неведомого мира проявлялся только в присутствии ей подобной.

Наконец я извлек манускрипт и приступил к переводу – занося на бумагу лишь общий смысл фраз и сожалея об отсутствии под рукой испанского словаря, когда попадалось туманное выражение или слово. Странно было осознавать, что хроника четырехвековой давности – тех времен, когда мои предки, подданные Генриха VIII, и не думали переселяться в Новый Свет из Сомерсета и Девона, – может помочь в моих нынешних поисках ответа на столько времени дремавшую тайну. Ощущение близости к прошлому было тем глубже, что в сердце у меня горела неуемная жажда приключений – та же, что побудила испанца-конкистадора ступить за завесу, разделяющую Бытие и Время. В сравнении с этим шагом четыре столетия представлялись океанской песчинкой. Зловещий орнамент цилиндра отверз предо мной ту пропасть, что зияет между всеми живущими на Земле и первородными тайнами, сокрытыми в звездах. На краю этой пропасти Панфил де Замакона и я стояли рядом – как Аристотель и древний правитель Хеопс.

О юности в Луарке, маленьком порту на побережье Бискайского залива, Замакона рассказывает немногое. Он был младшим и довольно своенравным сыном в семействе, и в Новую Испанию отплыл в 1532 году, едва ему минуло двадцать. Впечатлительный юноша жадно вслушивался в разнообразные толки о затерянных среди джунглей золотых городах и неизвестных странах, простирающихся к северу. Его фантазию особенно взбудоражила история францисканского монаха Маркоса де Ницы, вернувшегося в 1539 году из долгого путешествия с потрясающим отчетом о сказочной Сиболе, о ее обнесенных неприступными стенами городах и сокровищах. Узнав о подготавливаемой Коронадо экспедиции на поиски этих чудес – и еще бóльших, лежащих, как шептались в корчмах, к северу от земель диких бизонов, – юный Замакона успевает попасть в число трехсот солдат и в 1540 году выступает в поход на север.

Истории ведом итог сей экспедиции: Сибола оказалась жалкой индейской деревней, и де Ница, потерявший доверие, был отослан обратно в Мехико. Однако Коронадо дошел до Большого Каньона, где в местечке Цинти на равнине Песос услышал от одного индейца, который в хрониках назван Эль Турко, рассказ о богатых и загадочных землях Кивиры, лежащих дальше к северо-востоку, – там в изобилии золота, серебра и диких бизонов и протекают реки в две лиги шириной. Замакона коротко описывает зимовку в Тигуа на равнине Песос и продолжение похода в апреле, когда сбежали местные проводники и отряд едва не погиб в стране степных собак, соленых озер и кровожадных аборигенов.

Когда Коронадо отправил в обратный путь основные силы и предпринял последний сорокадвухдневный марш с горсткой верных солдат, Замакона остался в числе избранных. Он описывает плодородные долины и отвесные ущелья, встреченные на пути, а также дневной рацион людей, состоявший исключительно из свежего бизоньего мяса. Далее следует упоминание о цели экспедиции – о долгожданных, но так и не открытых землях Кивиры с ее золотыми дворцами и полноводными реками, с сочными плодами, растущими на благодатных почвах, и с местным населением, выращивающим маис и плавящим медь из руды. Казнь Эль Турко, проводника, предавшего экспедицию, упоминается вскользь, и почти страницу занимает описание огромного креста, воздвигнутого на берегу Великой реки осенью 1541 года. На кресте была выжжена надпись: «Тут побывали солдаты славного генерала Франциско Васкеса де Коронадо».

Из этого можно заключить, что Кивира лежала примерно близ 40-й параллели. Совсем недавно я прочел работу нью-йоркского археолога, доктора Ходжа, отождествляющего русло Великой реки с Арканзас-ривер, протекающей через округи Бартон и Рис в штате Канзас. До прихода кровожадных сиу то была родина индейцев племени уичита; по берегам до сих пор находят остатки их землянок. Коронадо добросовестно исследовал окрестности, ведомый то в одном, то в другом направлении постоянными слухами о кладах и брошенных городах, о которых боязливо шептались индейцы. Северные племена, казалось, менее охотно передавали истории о неизведанных землях, чем их мексиканские собратья; при этом их поведение будило подозрение, что они действительно способны помочь поискам, однако не отваживаются на это. Их уклончивые намеки приводили в ярость командира испанцев, и после нескольких безуспешных попыток он стал жестоко карать тех, кто нес ему неугодные новости. Замакона, более терпеливый, чем Коронадо, находил удовольствие в местных преданиях и даже выучил индейский язык, что давало ему возможность подолгу толковать с молодым воином по имени Рьяный Бизон, чье любопытство превозмогало ужас, довлеющий над соплеменниками.

Рьяный Бизон поведал Замаконе о странных каменных арках и почти засыпанных пещерах на дне глубоких ущелий, пройденных на своем пути конкистадорами. Эти пещеры, говорил он, сплошь заросли травой; ими не пользовались уже тысячелетия. Тот, кто дерзал проникнуть в них, не возвращался обратно, и лишь несколько раз храбрецы приходили назад – странно изуродованные или потерявшие рассудок. Таково было предание, хотя старейшины племени не припомнили бы воина, который прошел бы вглубь более нескольких сотен ярдов. Рьяный Бизон, очевидно, и здесь продвинулся дальше других, но того, что он увидел внизу, оказалось достаточно, чтобы унять его любопытство и жажду отыскать спрятанные сокровища.

В глубине провала, куда он спустился, находился длинный коридор, извивавшийся на своем протяжении, словно змея; то поднимавшийся, то уходивший отвесно вниз. Стены его покрывали изображения неведомых чудовищ. Наконец после не поддающихся подсчету миль поворотов и спусков впереди замерцало зловещее голубоватое сияние: коридор обрывался в потустороннюю бездну. Большего индеец не мог сказать, ибо нечто увиденное в недрах заставило его спасаться бегством. Однако золотые города должны находиться где-то там, добавлял он, и может быть, бледнолицый, вооруженный огненным громом, сумеет добраться до них. Рьяный Бизон не разговаривал об этом с великим вождем Коронадо, потому что тот больше не хочет слушать индейцев. Да, он покажет Замаконе дорогу, если бледнолицый возьмет его проводником. Но он ни шагу не ступит в тот коридор вместе с бледнолицым, потому что там проклятое место.

Провал находился примерно в пяти днях пути к югу, среди больших курганов. Эти курганы были каким-то образом связаны с потусторонним миром внизу: возможно, то были замурованные выходы, ибо раньше Древние селились колониями наверху и торговали с людьми повсюду, даже в землях, которые потом поглотила вода. Примерно тогда же, когда океан обрушился на сушу, Древние удалились вглубь и прервали всякие контакты с людьми на поверхности. Спасшиеся с затопленных земель поведали, что боги звезд собираются начать войну с людьми. Именно поэтому подземные жители сторонятся людей, и страшные пытки ожидают любого, кто проникнет в их жилище. Многие выходы когда-то охраняли стражники, но минули эпохи, и надобность в них отпала. Старики без охоты вспоминают ушедших Древних, и, возможно, легенды о них давно бы умерли, если бы не случайные встречи с призраками, которые напоминают об их присутствии. Бесконечная древность этих существ странно видоизменила их, сделав их тела похожими на туман. Многие своими глазами наблюдали призрачные баталии, развертывающиеся порой возле курганов – совсем как в те далекие дни, когда выходы на поверхность не были замурованы.

Сами Древние были наполовину призраками; говорили, что они больше не старятся, хотя и не производят потомства, пребывая в вечном балансе между миром вещественным и ирреальным. Все же изменения в их организме нельзя было назвать полными: им по-прежнему требовался воздух, чтобы дышать. Ради притока свежего воздуха провалы пещер на дне каньонов оставались открытыми, в противоположность прежним выходам на равнинах. Многие пещерные ходы, добавлял Рьяный Бизон, лишь в начале спуска имели естественное происхождение. Старейшины племени рассказывали, что, когда мир был совсем молодым, Древние спустились со звезд и выстроили в земных недрах города из чистого злата, избегая непригодной для жизни поверхности. От них берут начало все земные расы и народы, хотя никто не может даже предположить, с какой звезды или туманности среди звезд прилетели пришельцы. Укрытые в глубине города оставались полны серебра и золота, но людям, если их не оберегала магия Древних, лучше было держаться подальше от этих сокровищ.

Уродливые твари, на которых Древние ездили верхом и которых использовали для других целей, имели слабую примесь людской крови. Индейцы зловещим шепотом передавали, что твари были плотоядны и предпочитали человеческое мясо. Сами Древние давно утратили способность к продолжению рода, но в их городах существовал класс полулюдей-рабов, служивших пищей для человеческого и звериного населения. Кто попадал туда, оставалось тайной, но в услужении у этого класса находился еще более низший – реанимированные трупы. Древние умели приводить мертвые тела в механическое движение, которое могло длиться практически бесконечно и управлялось силой мысли. Рьяный Бизон говорил, что все подземные жители общаются только посредством мысли: после эонов развития и открытий речь считалась грубой и ненужной, за исключением религиозных церемоний и эмоционального выражения. Они поклонялись Йигу, Отцу Всех Змей, и Ктулху, похожей на спрута твари, что переправила их со звезд. Обоим чудовищам приносили человеческие жертвы, однако описывать процесс жертвоприношения Рьяный Бизон наотрез отказался.

Замакона был зачарован рассказом индейца и решил следовать за ним к провалу на дне каньона. В легенды о подземных властителях он не верил, ибо весь опыт экспедиции, пустившейся на поиски индейских мифов, обернулся разочарованием. Однако Замакона сразу почувствовал, что какие-то неизведанные тайны могут скрываться в темном жерле провала. Поначалу он пытался убедить Рьяного Бизона поведать про все Коронадо, обещая защиту от генеральского гнева, но позже счел, что будет лучше, если он выдвинется туда в одиночку. Чем меньше участников предприятия, тем бóльшие богатство и слава выпадут на его долю. В случае успеха он может превзойти самого Коронадо и стать в Новой Испании фигурой более влиятельной, чем даже вице-король дон Антонио де Мендоса.

7 октября 1541 года, ближе к полуночи, Замакона выскользнул из испанского лагеря близ деревушки, чтобы встретиться с Рьяным Бизоном и начать долгое путешествие к югу. Желая по возможности облегчить снаряжение, он не надел обычного тяжелого шлема и панциря. О подробностях путешествия в рукописи почти не сообщается, хотя днем прибытия к Большому Каньону Замакона помечает 13 октября. Спуск по густо заросшему склону не отнял много времени, и, несмотря на то что в полумраке низины ущелья индеец с трудом отыскивал знакомые приметы, дверь была наконец найдена.

Небольшое отверстие в скале окаймляли монолитные блоки песчаника с полустертыми глифами и рисунками; рядом лежали переломленные посредине останки каменных створок. Высота входа равнялась примерно семи футам, ширина не превосходила четырех. В плитах упавших створок на месте источенных ржавчиной петель и запоров виднелись сквозные отверстия.

При виде чернеющего провала Рьяный Бизон торопливо сбросил с плеч свою ношу; казалось, он был испуган. Он снабдил Замакону запасом смолистых факелов и провизией и честно проводил его до цели, однако никак не желал разделить приключение, что лежало впереди. Замакона отдал индейцу груду безделушек, специально захваченных для подобного случая, и взял с него слово вернуться к каньону через месяц, чтобы провести через равнину Песос. Выступ скалы над их головами был избран местом встречи; тот, кто придет первым, должен был разбить лагерь и дожидаться партнера.

В рукописи Замакона выражает завистливое восхищение выдержкой и верностью индейцев; сам испанец так и не выполнил этого соглашения. В последний момент Рьяный Бизон пытался отговорить его от рискованного предприятия, но вскоре понял тщетность своих попыток и сдержанно распрощался. Прежде чем зажечь первый факел и углубиться в зияющее жерло, испанец проводил взглядом гибкую фигуру индейца, спешно и, кажется, с облегчением взбирающегося по склону между деревьями. Последняя нить, связывавшая Замакону с миром, оборвалась, хотя в тот день он еще не догадывался, что больше никогда не увидит – в общепринятом смысле этого слова – другого человеческого существа.

Спускаясь в провал, Замакона не испытывал никаких дурных предчувствий. Коридор, чуть более высокий и широкий, чем входное отверстие, был выложен истертыми плитами; потолки и стены покрывали гротескные рисунки. Судя по описанию Замаконы, они имели отталкивающий вид; большая часть их воспроизводила чудовищные формы Йига и Ктулху. Ничего похожего испанец не встречал ни в одной части света, хотя, добавлял он, древняя архитектура Мексики наиболее близка к виденным орнаментам. Через несколько сот ярдов туннель резко пошел вниз; на пути стали попадаться обломки скалистых пород, опавших со стен. Коридор оказался лишь частично искусственного происхождения. Рисунков стало меньше, часто встречались совершенно необработанные стены.

За гигантским спуском, крутизна коего не раз угрожала падением и увечьем, туннель утратил упорядоченность как очертаний, так и направления. Временами он сужался до щели, сквозь которую едва можно было проползти, или понижался настолько, что приходилось передвигаться ползком или на четвереньках; напротив, в других местах стены раздвигались, образуя подземные залы или цепочку пещер. Было очевидно, что на этом протяжении прохода не касалась рука человека. Лишь одиночный завиток или иероглиф на стене указывал Замаконе, что он на верном пути.

Трое суток Панфил де Замакона спускался извилистым пассажем в мрачные недра подземелья. Однажды, хлопая крыльями, с его дороги убралась какая-то невидимая тварь; в другой раз он краем глаза заметил мелькнувшую в расселине бледную тень, один вид которой поверг его в трепет. Воздух был сносным, хотя попадались участки застоявшихся испарений, а в огромных пещерах среди стволов сталактитов и сталагмитов царила сырость. Последние, когда здесь проходил еще Рьяный Бизон, представляли весомое препятствие; индеец пробил зияющую брешь в их плотных зарослях, так что Замаконе не составило труда воспользоваться проложенной им тропой. Помимо воли было приятно сознавать, что кто-то еще из верхнего мира побывал здесь раньше. К тому же четкое описание туннеля, данное индейцем, значительно снижало степень неожиданности и риска. Двойной запас факелов, коим снабдил исследователя Рьяный Бизон, исключал возможность заблудиться в кромешной тьме. Дважды Замакона останавливался на привал и жег костер, дым от которого уносила естественная вентиляция.

Примерно в конце третьего дня пути Замакона миновал головокружительный спуск и не менее головокружительный подъем, которые Рьяный Бизон описал как последнюю часть туннеля. Уже на подходе угадывались следы искусственных улучшений прохода: несколько раз отвесный спуск облегчался пролетами каменных ступеней. Пламя факела выхватывало все новые виды на стенах, и наконец, когда Замакона преодолевал подъем, к красноватым бликам горящей смолы стало примешиваться постороннее зыбкое свечение. Лестница завершилась широким проходом, выложенным темными базальтовыми плитами. Свет факела стал бесполезен – все заполнило голубоватое сияние, мерцавшее, словно утренняя дымка. Это был странный свет подземного мира – именно такой, каким его описал индеец, – и в следующий миг Замакона вышел из туннеля на блеклый, скалистый склон холма, упиравшийся за его спиной в непроницаемую твердь неба и отвесно сбегавший под ногами на бескрайнюю равнину, укутанную в мглистую синеву.

Авантюра Замаконы увенчалась успехом, и из внезапно утяжелившегося, еще более вычурного слога рукописи я ясно представлял, с какой гордостью он обозревал незнакомый ландшафт – совершенно так же, как в свое время его соотечественник Бальбоа оглядывал бескрайний простор новооткрытого Тихого океана. У выхода из туннеля Рьяный Бизон повернул назад, испугавшись при виде стада рогатых существ, не похожих ни на коней, ни на быков; по его словам, на таких тварях сражались призраки по ночам. Какими мелкими казались Замаконе его страхи! Не оторопь, но гордость за себя переполняла его сердце; испанец стоял на пороге мира, в который еще не ступала нога белого человека.

Почва крутого холма, стеной вздымавшегося за его спиной и наклонно сбегавшего вниз у его ног, была темно-серой, каменистой, без признаков растительности и, по всей видимости, имела базальтовое происхождение. Обширная равнина в нескольких тысячах футов внизу не задерживала взгляд ничем примечательным; непрозрачная голубоватая дымка окутывала ее до самого горизонта. Но больше, чем гигантский холм, или равнина, или сверкающие сполохи над головой, искателя приключений поразило другое – причина, породившая видимость неба в земных недрах. Ответа не было, хотя Замакона слышал о полярных сияниях и даже видел их однажды перед штормом с борта судна. В рукописи он приходит к заключению, что нечто похожее происходило и в атмосфере подземелья, хотя, на современный взгляд, в качестве объяснения здесь гораздо более подходит природное радиоактивное свечение.

Черное жерло туннеля, как и вход в него, было выложено массивными каменными плитами – с той лишь разницей, что тут вместо красноватого песчаника использовался базальт. Сохранились тут несколько статуй, напоминающих потрепанные погодой останки скульптур снаружи. Отсутствие коррозии указывало на сухой, умеренный климат; испанец и в самом деле отмечал по-весеннему приятное однообразие температуры в подземелье. По краям плит оставались отверстия для дверных петель, хотя самих дверей не было нигде видно. Сделав небольшой привал, Замакона разгрузил свою поклажу, выложив запас пищи и факелов, необходимых для возвращения. Под грудой наспех насыпанной пирамидки из скальных обломков он устроил подобие тайника, после чего, пристроив на спине полегчавший куль, начал спуск на равнину, готовый к любым неожиданностям, ждавшим его в этом затерянном мире.

Упругой походкой, перескакивая валуны и расселины, Замакона шагал вниз вдоль крутого, бесконечно тянущегося склона. Расстояние до затянутой дымкой равнины было поистине огромно, ибо за несколько часов пути она ни на дюйм не стала ближе. Холм позади серой стеной возносился в яркое море голубых молний над головою. Тишина была всепоглощающей;

звук собственных шагов, шум от падения камня – всё достигало слуха с пугающей отчетливостью. Примерно в полдень Замакона в первый раз наткнулся на чудовищные следы, которые напомнили ему об уклончивых намеках Рьяного Бизона и о его бесславном бегстве.

Каменная осыпь, покрывавшая слой склона, не позволяла определить направление следов, но в одном месте, где мягкий глинозем занимал значительную площадь, Замакона снова заметил отпечатки. Судя по их плотности, многочисленное стадо топталось в нерешительности, очевидно чем-то сбитое с толку. Точное описание самих следов в рукописи отсутствует; испанец больше занят собственными смутными страхами. Чем был вызван его испуг, станет ясно позднее, пока же он довольствуется лишь намеками, говоря о том, что это были «не копыта, не руки или ноги, даже не лапы – и не столь огромные, чтобы вселить ужас». Что и когда привело сюда животных, оставалось тайной. Вокруг не росло ни травинки, ни кустика, которые помогли бы решить загадку; хотя если животные были плотоядными, то их конечности могли затоптать следы более мелких тварей.

Оглянувшись на вершину холма, Замакона различил извивы дороги, спускавшейся в долину. Теперь от нее остались лишь общие очертания, присыпанные обломками скалистой породы. Раз или два испанец пересекал полотно дороги, сам того не подозревая, – настолько сильно оно было разрушено. Продолжив спуск, он вскоре достиг поворота, однако выбоины и камни не сделали его продвижение более легким. Перевернув мечом несколько комьев земли, он с удивлением поднял заблестевший в голубоватом сиянии предмет, оказавшийся монетой или медалью из темного зеркального металла с уродливыми изображениями на обеих сторонах. Из его описаний получалось, что это был дубликат талисмана, который вручил мне Серый Орел почти четыре столетия спустя. Спрятав монету в карман, испанец двинулся дальше и к часу, когда, по его расчетам, снаружи наступил вечер, разбил лагерь.

На следующий день Замакона поднялся рано и возобновил спуск в затянутую синей дымкой безмолвную долину. По мере приближения он постепенно различал отдельные предметы внизу: деревья, кусты, маленькую речку по правую руку, редкие скалы. Реку пересекал мост, соединявший остатки дороги с едва видимым ее продолжением на равнине. Замаконе казалось, что он различает поселения, разбросанные вдоль берегов, а также другие мосты – и разрушенные, и уцелевшие. Теперь его окружала чахлая травянистая растительность, густевшая с каждым шагом. Дорога стала ровнее и заметней, потому что на ее каменистой поверхности не росла трава.

Обломки скал поредели, и весь безжизненный пейзаж холма разительно контрастировал с новым окружением.

В этот день далеко на горизонте показалась темная масса, похожая на табун животных. Что-то в их размеренном движении насторожило Замакону, хотя он уже давно не встречал чудовищных следов, так поразивших его в начале пути. Как бы ни выглядели оставившие их животные, встречаться с ними не хотелось – да и не имело смысла. Темная масса еще не достигла дороги, между тем как любопытство и желание найти сказочные города побуждало Замакону идти вперед. Стоило ли придавать значение полустертым отпечаткам лап и испуганным рассказам невежественного индейца?

Всматриваясь до боли в глазах в быстро перемещающееся пятнышко у горизонта, Замакона сделал попутно несколько интересных открытий. В голубоватом мареве впереди странно мерцали шпили неведомых городов. Рядом с каждым, разбросанные вдоль дороги, возвышались схожие друг с другом башни, стены которых скрывали дикорастущие растения. К тем, что стояли поодаль от дороги, вели широкие просеки в низкорослой растительности. Не было заметно ни дыма, ни других признаков жизни. Теперь Замакона видел, что равнина не бесконечна в своем протяжении, хотя вездесущая голубоватая дымка до сих пор поддерживала это заблуждение. У горизонта ее окаймляла гряда невысоких холмов, в расселине между которыми терялись река и дорога. Все это – и в особенности сверкающие шпили городов – предстало в ярчайших красках пред взором путешественника, когда Замакона устраивал свой второй привал в бесконечном сиянии подземного дня. Над головой парили стаи птиц, однако разглядеть их пока не представлялось возможности.

На исходе следующего утра, как отмечено в рукописи, Замакона достиг безмолвной равнины и по хорошо сохранившемуся мосту из черного базальта пересек реку. В прозрачной воде плавали стаи огромных рыб необычного вида, на дне колыхались серые водоросли. Дорога была вымощена, но местами сильно заросла сорняками и вьюнами, хотя направление не терялось благодаря стоявшим по обочинам столбикам с непонятными значками. По обе стороны дороги трава была гуще и выше, кое-где попадались деревья и кусты, повсюду выглядывали огромные голубые цветы. Нежданные шорохи и шуршание в траве указывали на присутствие змей. Через несколько часов путешественник достиг рощицы, окружавшей одну из сверкающих башен. Буйная растительность поглотила зловещего вида опоры, на которых когда-то крепились каменные створки ворот;

зеленые кроны гигантских деревьев закрывали небо над головой. Свернув с дороги, Замакона был вынужден пробираться через переплетение веток шиповника, обступившего покрытую мхом аллею. Каменные колонны и вековые деревья лишали возможности обзора.

Наконец в зеленых сумерках он различил старинные стены башни – остатки замка, в этом не могло быть сомнения! Изобилие уродливых барельефов, чуждые лица и персонажи усеивали каменную поверхность. К сожалению, повествуя о своих находках, Панфил де Замакона впадает в чрезмерное благочестие, свойственное испанцам эпохи Возрождения и неуместное в путевых заметках. Вместо подробных описаний рукопись предоставляет нам только догадываться о причинах, побудивших автора отделываться туманными намеками. Дверь в башню была распахнута; из-за отсутствия окон внутри царил непроглядный мрак. Поборов отвращение, которое вызывал вид настенных барельефов, Замакона извлек из куля стальной прут и кремень, зажег факел и, раздвинув заросли лиан, смело переступил порог.

На какое-то мгновение он окаменел, ошеломленный открывшейся взгляду картиной. Однако ни вековой слой пыли, наметанной за прошедшие эоны, ни мелкие твари, с визгом, хлопая крыльями, устремившиеся наружу, ни омерзительные скульптуры вдоль стен или причудливые жаровни и чаши, ни пирамидальный алтарь с полой вершиной или ужасный идол из черного металла, присевший на щупальцах поверх изукрашенного иероглифами пьедестала, не были причиной, лишившей испанца дара речи. Объяснение гораздо более земное заключалось в том, что все в башне – за исключением лишь пыли, летучих тварей и чудовищного изваяния с изумрудными глазами – было сделано из чистого золота.

Хоть рукопись была написана уже после того, как Замакона узнал, что золото – самый обычный строительный материал в нижнем мире, где находятся его бесчисленные месторождения и жилы, текст тем не менее ясно дает почувствовать тот безумный восторг, который овладел искателем приключений, внезапно обнаружившим источник индейских легенд о золотых городах. В чувство испанца привело странное подергивание полы камзола – осмотрев карманы, он заметил, что металлический диск, найденный возле заброшенной дороги, с силой притягивается к похожему на спрута идолу из того же металла, присевшему на пьедестале. Позднее Замакона узнал, что странная магнетическая субстанция, одинаково чуждая как верхнему, так и подземному миру, представляет разновидность драгоценности в озаряемой голубым сиянием бездне. Никто не мог объяснить, что это за металл, однако было известно, что часть его была перенесена со звезд вместе с людьми, когда Великий Ктулху, щупальцеликий бог, прибыл на Землю. Единственным доступным источником его были доисторические руины, где сохранялось бесчисленное множество циклопических идолов. Состав не поддавался определению, и одним из самых загадочных свойств металла было то, что магнетическое влечение распространялось исключительно на изделия из него же. Это был высший церемониальный металл скрытого народа, его использование регулировалось обычаями таким образом, чтобы магнитные свойства не чинили неудобств. Очень слабый сплав металла с железом, золотом, серебром, медью и цинком сформировал монетарный стандарт подземного мира в одну из эпох его расцвета.

Размышления Замаконы прервал отдаленный гул, наполнивший все его существо необъяснимым ужасом. Нельзя было ошибиться в его природе – надвигалось стадо больших животных, и, вспомнив ужас Рьяного Бизона, следы на дороге и виденную вдалеке темную массу тел, испанец содрогнулся от недоброго предчувствия. Не раздумывая, он бросился отыскивать убежище. Никакое стадо не станет забираться в заросли или руины, происходи это на поверхности земли, но здесь… какой-то неведомый инстинкт подсказывал Замаконе, что стены башни не защитят его от опасности.

Во всем помещении не нашлось угла, где можно было бы укрыться; последней надеждой оставалась давно не открывавшаяся дверь, все еще прочно державшаяся на петлях. Земля, лианы и мхи присыпали ее основание, и Замаконе пришлось мечом прокапывать борозду под нижней ее половиной. Однако, подгоняемый страхом, он в считаные секунды справился с этой работой. Топот нарастал, когда он потянул на себя приваленную к стене дверь, но чем сильнее становился его испуг, тем слабее подавались закисшие от времени петли. И вот с резким скрежетом дверь подалась – и с новым рывком сильных рук испанца захлопнулась, отсекая грохот приближающегося стада. В наступившей тишине слабо потрескивал факел, воткнутый между плитами пирамидального алтаря. С внутренней стороны находился засов; благословляя своих заступников-святых, перепуганный испанец поспешно задвинул его.

Шум, доносившийся снаружи, поведал о дальнейшем. Нарастающий топот распался на несколько потоков; зеленая рощица заставила стадо замедлить бег и рассыпаться. Однако животные приближались, и по треску ветвей было очевидно, что те кружат у башни. В размеренности их поступи Замаконе почудилось нечто тревожное и отталкивающее, как и в шорохах где-то за стенами и массивной золотой дверью. Тяжко скрипнули петли, раздался звук удара, но дверь выдержала. Несколько неизбывно долгих секунд – и топот снаружи стал удаляться. Непрошеного гостя решили оставить пока в покое. Судя по тому, что стадо не выглядело многочисленным, было разумно покинуть укрытие через час или полтора, но Замакона решил не испытывать судьбу. Развязав куль, он расположился биваком прямо на золотых плитах храма и, едва закрыв глаза, погрузился в непробудный сон. За запертой дверью, в безопасности, его не тревожил даже магический блеск зеленоватых глаз Ктулху, злобно выглядывавшего из темноты с вершины своего пьедестала.

В первый раз с тех пор, как покинул туннель, Замакона спал глубоко и долго. Он наверстал с лихвой потерянное за две предыдущие ночевки, когда нескончаемое сверкание неба не позволяло сомкнуть глаз, несмотря на усталость. Но, пока он спал, ноги других живых существ покрывали расстояние до его убежища, и странные дары, которые они несли с собою, требовали отдохнувшего и ясного рассудка.

Окончательно пробудил Замакону грохот, сотрясавший дверь в башню. Туманные грезы и сонливость рассеялись, как только он понял его происхождение. Ошибиться было невозможно – то был настойчивый стук, производимый человеческой рукой, вооруженной каким-то металлическим предметом. Когда Замакона, плохо соображая со сна, вскочил на ноги, снаружи послышался резкий, немелодичный голос, выкрикивавший фразу, которую манускрипт пытается воспроизвести как «окси, окси, гин'аттан айка релекс». Ободренный тем, что его новые гости – люди, и убеждая себя, что у них нет причин видеть в нем врага, Замакона решился выйти и принялся поднимать засов, звеневший под ударами стучавших.

С усилием оттолкнув массивную дверь, он встал на пороге и очутился лицом к лицу с группой примерно в двадцать человек, чей вид не вызвал у него тревоги. Они выглядели как индейцы, хотя одеждой и тем более короткими мечами в кожаных ножнах не напоминали ни одно из известных племен. Вдобавок их лица имели множество малоприметных отличий от типично индейских. Было ясно, что они не питали никаких враждебных чувств; вместо того чтобы угрожать, они внимательно смотрели Замаконе в глаза, словно ожидая, что взгляд скажет больше, чем слова на незнакомом языке. Чем дольше они смотрели, тем больше он узнавал о них и об их миссии. Никто не произнес ни слова, но Замакона медленно постигал, что незнакомцы приехали из большого города, расположенного за грядой холмов, верхом на животных и что их позвали те животные, которые заметили его. Они не были уверены в том, кто он и откуда пришел, но догадывались, что каким-то образом он связан с верхним миром, о котором у них сохранились смутные воспоминания. Как он прочел все это во взглядах двух или трех предводителей, Замакона не мог объяснить, хотя чуть позже загадка разрешилась сама собою.

Он попытался объясниться с незнакомцами на диалекте уичита, которому его научил Рьяный Бизон; однако после неудачной попытки принялся последовательно перебирать ацтекский, испанский, французский и латинский языки, добавив к ним обрывки фраз на греческом, итальянском и португальском, даже припомнив слышанное в детстве баскское наречие родной Астурии. Столь внушительный запас – практически все познания Замаконы в лингвистике – не вызвал и тени понимания на лицах незнакомцев. Пока он раздумывал, озадаченный такой непонятливостью, один из них начал говорить на странном и чарующем языке, звуки которого испанец с большим трудом позднее передал на бумаге. Когда и Замакона в свою очередь недоумевающе развел руками, говоривший показал себе на глаза, потом на лоб и снова на глаза, словно приказывая смотреть на него, чтобы понять то, что он собирается сообщить.

Покорно устремив на собеседника взор, Замакона обнаружил, что начинает постигать некую информацию. Подземные жители, узнал он, общаются теперь исключительно посредством передачи мыслей, хотя прежде у них был звуко-буквенный язык, который сохранен для письма и праздничных церемоний. Чтобы принять послание, нужно сосредоточиться на глазах собеседника; чтобы ответить, достаточно представить мысленный образ того, что собираешься рассказать, и передать его взглядом. Передавший мысли замолчал, очевидно, приглашая попробовать, но Замакона безуспешно старался исполнить его советы. Ясность с грехом пополам была внесена, когда он принялся рассказывать о себе и о своей миссии жестами. Указав вверх, он смежил веки и сделал несколько волнообразных движений, изображая ползущего в туннеле; затем открыл глаза и, указывая на оставленный за спиной холм, пальцами изобразил спускающегося по склону человека. Наудачу он даже прибавил пару слов к своим жестам – один раз, тыча себе в грудь, затем в незнакомца, произнес «un hombre», «человек»; после, указывая только на себя, тщательно проговорил собственное имя: «Панфил де Замакона».

Странная беседа продолжалась. Он начал понимать, как следует концентрировать и передавать взглядом мысли, а попутно усвоил несколько десятков слов из местного звукового языка. Пришельцы в свою очередь заинтересовались испанским. Их древний язык не походил ни на один из языков, которые приходилось слышать испанцу, хотя позже в рукописи он пытается доказать его отдаленное родство с ацтекским. При этом он, правда, не определяет характера взаимодействия языков, так что остается лишь догадываться о природе родства: то ли в ацтекском преобладают древние заимствования, то ли он сам – вырожденный субстрат древнего языка. Подземный мир, как узнал Замакона, носит древнее название, которое рукопись воспроизводит как «Ксинйан», но которое – из последующих сносок автора и его объяснений – для англосаксонского слуха адекватнее передается через фонетическую транскрипцию «Кн’йан».

Неудивительно, что предварительный обмен мыслями ограничивался наиболее существенными понятиями, но и эти понятия были крайне важными. Замакона узнал, что люди Кн’йана представляют собой бесконечно древнюю расу, прибывшую из отдаленных глубин космоса, из мира, где физические условия очень похожи на земные. Теперь все это, разумеется, обратилось в легенду; и никто бы не поручился, насколько она правдива и сколь велико поклонение подземных жителей перед спрутообразным Ктулху, который, по одному из мифов, перенес их на Землю – и которого они до сих пор чтили по эстетическим причинам. Однако им было известно о существовании верхнего мира, и именно их предки дали начало всем земным расам, как только поверхность планеты стала пригодна для жизни. Меж ледниковых эпох они создали ряд мощных цивилизаций, примечательнейшая из которых освоила Южный полюс.

В незапамятном прошлом большая часть верхнего мира погрузилась в океанскую пучину, и лишь немногие уцелевшие сохранили воспоминания о стране Кн’йан. Вне всякого сомнения, причиной катастрофы стал гнев звездных богов, одинаково враждебных и к человеческой расе, и к ее патриархам. Туманные слухи поведали, что первыми под водой исчезли города самих богов вместе с Великим Ктулху, который и по сей день лежит, скованный сном, в подводных гротах неприступной крепости Р'льех. Поверхность планеты стала непригодна для жизни людей, и постепенно сложилось убеждение, что те, кто остался наверху, сохранили жизнь ценой измены в пользу злобных богов звезд. Связь с верхним миром прервалась. Подземные входы к Кн’йану были замурованы или охранялись стражниками, а всех нарушителей границ рассматривали как вражеских лазутчиков.

Но так было давно. Проходили эпохи, и все меньше пришельцев проникало в Кн’йан; многие стражи покинули посты у входов. Большинство населения забыло о существовании верхнего мира, хотя ученая верхушка не переставала верить в него. С нарушителями границ, последние из которых спустились в Кн’йан столетия назад, не всегда поступали как с посланниками ада; вера в старинные легенды была уже не столь сильной. Их жадно расспрашивали о загадочных мирах наверху, ибо тяга к научному знанию была велика, а мифы и предания, повествовавшие о планетной поверхности, часто искушали подземных ученых выслать наверх исследовательскую экспедицию. Но общественное мнение было настроено против. От пришельцев требовали лишь отказаться от мысли о возвращении – с тем, чтобы никто и никогда не узнал о существовании подземного мира. Страсть «верхних людей» к золоту и серебру могла породить губительные войны. Жертвы необходимости жили счастливо, пускай и сожалели порой о покинутом мире. Они рассказывали все, что удерживала их память, но рассказы эти были неполны и часто противоречили друг другу – трудно было определить, чему следовало верить, чему нет. Многие люди скрытого народа хотели, чтобы пришельцы являлись чаще. Тех же, кто ослушался и пытался бежать, жестоко наказывали. Появление Замаконы было событием, ибо он выглядел высокообразованным человеком и мог поведать больше о верхнем мире, чем все его предшественники. Он все расскажет им и, как надеялись подземные жители, смирится с необходимостью остаться.

Многое из того, что Замакона узнал о Кн’йане в эту первую беседу, ошеломляло. Он узнал, например, что за прошедшие тысячелетия подземные жители победили старение и смерть – отныне люди не дряхлели и не умирали, кроме как по собственному желанию. Регулируя жизненные процессы, любой человек мог оставаться вечно юным, бессмертным; единственной причиной, почему некоторые из них не противились старению, выступало наслаждение, получаемое от возрастных перемен в мире всеобщего постоянства и застоя. Для возвращения молодости было достаточно лишь желания. Рождения прекратились, за исключением экспериментальных нужд – с тех пор как подземная раса нашла приращение населения неразумным. Многие, однако, предпочитали умирать, ибо, несмотря на старания по изобретению новых видов наслаждений, однообразие жизни становилось тягостным для излишне чувствительных натур – особенно для тех из них, в ком время и пресыщенность заглушили первобытный инстинкт самосохранения. Все воины из отряда, стоящего перед Замаконой, были в возрасте от пятисот до полутора тысяч лет; некоторые из них видели людей из верхнего мира и прежде, но время приглушило воспоминания. Пришельцы с поверхности пытались перенять бессмертие подземной расы, но достигали лишь кратковременного продолжения жизни – в силу различий в эволюции, происходившей на протяжении двух миллионов лет.

Эти эволюционные различия еще поразительнее проявлялись в другой способности жителей Кн’йана – более странной, чем даже бессмертие. Они могли воздействовать на равновесие между материей и бесплотной энергией посредством концентрируемой воли. Иначе говоря, при определенных способностях и уровне знаний люди Кн’йана могли дематериализоваться и воплощаться вновь – и то же могли производить, хотя и с большим расходом энергии, с чужеродными предметами, разбирая их на атомы и без ущерба собирая вновь. Если бы Замакона не отозвался на стук, ему пришлось бы собственными глазами наблюдать эту удивительную способность; лишь нежелание расходовать психическую силу удержало двадцать воинов от стремительного марша сквозь запертую золотую дверь и стены.

Это искусство было значительно древнее, чем искусство продления жизни, и могло быть постигнуто, хотя и не в совершенстве, любым образованным человеком. Предания об этом даре достигали верхнего мира эоны назад, окруженные пеленой таинственности. Подземных жителей развлекали примитивные истории о призраках, которые приносили с собой пришельцы сверху. В обычной жизни способность к дематериализации имела сугубо техническое применение, но с течением времени была частично забыта из-за утраты стимулов к ее использованию. Одна из дошедших разновидностей была связана со сном; некоторые любители сновидений прибегали к ней, чтобы усилить яркость и осязаемость грез. В подобном состоянии многие из них посещали заброшенные курганы, бродили по подземным туннелям и даже наблюдали изменения интенсивности атмосферного свечения, что, по убеждению ученых мужей, было особенностью верхнего мира. На своих мощных единорогах они выезжали на равнины и заново переживали в эпоху мира победоносные сражения своих предков. Философы объясняли природу таких сновидений нематериальной субстанцией, оставленной по смерти воинственными пращурами и до сих пор живущей в воздухе в виде пронизывающей планету энергии.

Все обитатели Кн’йана жили в огромном городе Цатт, расположенном за холмами. Прежде несколько близких по крови рас обитало в подземном мире, который простирался вниз до непостижимой бездны и помимо «синей зоны» включал в себя и «алую область», называвшуюся Йот; в нем археологи находили остатки еще более древней и нечеловеческой расы. Однако со временем властители Цатта обратили в рабство всех своих соседей. Они скрестили побежденных с некоторыми рогатыми и четвероногими животными «алой области», чьи получеловеческие наклонности были очень своеобразными – хотя они несли в себе определенный искусственно созданный элемент, возможно, частично были выродившимися потомками тех своеобразных существ, которые и оставили после себя все подземные реликвии. Проходили эоны, и жизнь, поддерживаемая техническим прогрессом, становилась все легче; жители начали переселяться в город на холме, и вскоре остальные земли Кн’йана оказались в относительном запустении.

Жить в одном месте было проще: сами собой исчезали проблемы регулирования рода и численности населения. Многие из старинных механизмов продолжали работать, тогда как другие пришли в негодность или же в них отпала необходимость: поредевшая раса имела в подчинении огромное количество предназначенных для производственной деятельности низших существ. Этот обширный класс рабов отличался необычайной неоднородностью, ибо был создан из потомков порабощенных врагов, пришельцев из верхнего мира, из мертвых тел, возвращенных при помощи электричества к жизни, и, само собой, из низших слоев правящей касты Цатта. Генотип общественной верхушки сложился в результате долгой селекции. Нация пережила эпоху идеалистического индустриального народовластия, предоставившего всем равные возможности – и таким образом приведшего к власти людей, расчетливых от природы; те из широких масс вычерпали досуха ум и силу. Промышленность забросили как бесперспективную ветвь социальной эволюции; только технологиям, обеспечивающим самые необходимые функции, было дозволено остаться.

Бытовой комфорт поддерживался минимальным числом приспособлений, легко заменимых и не усложняющих конструкции зданий. Прочие нужды обеспечивало научное земледелие и животноводство. Продолжительные маршруты канули в прошлое, и люди пересели на рогатых тварей с примесью человеческой крови – вместо того, чтобы следить за огромным парком грузовых и пассажирских экипажей. Замакона с трудом верил, что такие машины вообще могли существовать, однако и в самом деле раньше в голубом небе парили моторные планеры, среди холмов ползли дизельные поезда – в качестве экспонатов их можно было увидеть в музее. В одном дне пути к долине Дхо-Хна, где в былые времена жили предки горожан, находились остовы гигантских механизмов непонятного назначения. Города и башни на равнине принадлежали еще более архаичным вехам, оставаясь для людей Цатта местом религиозного поклонения.

По форме правления Цатт был чем-то вроде коммунистического и отчасти анархического государства, в котором, увы, привычка, а не закон задавала ежедневный порядок. Вековая мудрость не смогла сдержать приход дурманящей скуки; апатия народа прогрессировала, желания и потребности сводились к сумме плотских удовольствий. Пока еще не подорванная новыми реакционерами вековая терпимость уничтожила все иллюзии и идеалы, от людей требовалось лишь блюсти обычай. Удовлетворяя все возникающие у них потребности и живя в свое удовольствие, одни при этом не должны были ущемлять права других – это был простой и естественный закон. Семья как часть общественного уклада давно утратила свое значение; исчезли гражданские и социальные различия между полами. Жизнь текла в утвержденном и привычном русле: игрища, пиры, измывательства над рабами, дневной сон, гастрономические и чувственные оргии, религиозные службы, художественные и философские дискуссии – и так далее, по кругу, в том же направлении.

Собственность горожан – земли, рабы, животные, доли в увеселительных заведениях Цатта и монеты из драгоценного металла Ктулху, бывшие когда-то единым денежным стандартом, – распределялась приблизительно поровну между свободными жителями. Бедность была неизвестна, а труд состоял из определенного набора администраторских обязанностей, налагаемых на основании произвольного выбора на какой-то недолгий срок. Замакона с трудом описывает условия жизни, так непохожие на знакомые ему с детства; и в этом отношении рукопись изобилует неясностями и загадками.

Искусство и науки Цатта, достигнув небывалого уровня, пришли в упадок. Прежнее доминирование машинной цивилизации разрушило привычные эстетические каноны, что не замедлило сказаться на всем последующем развитии. Современная живопись занималась геометрическими узорами и была легковесна, поэтому предпочтение отдавалось старым полотнам. Литература выродилась в источник индивидуального наслаждения; игра слов ценилась больше смысла и была непонятна для Замаконы. Точные науки охватывали все области знания, за исключением единственного направления – астрономии. Полный упадок последней объяснялся тем, что подземные жители не видели смысла в изучении явлений, не наблюдаемых в повседневной действительности. Философия замкнулась в привычных формах; технология хотя и существовала, но не поднималась до значительных высот. История не вызывала интереса ни у кого, кроме узкого круга ученых мужей, для которых появление Замаконы было существенным дополнением к многочисленным хроникам и летописям в библиотеках. Общество тяготело больше к ощущениям, нежели к мыслям; изобретатель нового вида наслаждения почитался и привлекал последователей, в отличие от первооткрывателей и исследователей полузабытых загадок мироустройства.

Религия преобладала над остальными интересами в жизни Цатта, хотя очень немногие взаправду верили в потусторонние силы. Привлекательность веры заключалась скорее в экзальтации и своеобразном чувственном опьянении, которое вызывалось мистическими обрядами и песнопениями жречества. Башни, воздвигнутые в честь Великого Ктулху, которого древние представляли в образе щупальцеликого титана, были самыми богатыми зданиями в Кн’йане. По обилию злата и серебра им почти не уступали загадочные гробницы Йига, прародителя змей. Со временем Замакона узнал подробности жертвоприношений в честь этих чудовищ, но христианское благочестие не позволило ему доверить их бумаге. Сам он не принимал участия в вакхических церемониях, хотя по форме некоторые из них были близки к его собственной религии; испанец никогда не терял надежды распространить веру в Святой Крест и на этот уголок мира.

Значительное место в насущной религии Цатта занимало дошедшее из глубины веков по-настоящему искреннее поклонение перед священным металлом Ктулху – зеркальным темным веществом, подобного которому не существовало в природе, но которое неизменно сопровождало историю людей в форме божественных изваяний и иерархических знаков отличия. С незапамятных времен один только вид этого металла пробуждал самые глубокие чувства; в сделанных из него цилиндрах хранились древние свитки и рукописи. Теперь же, когда угасание науки заглушило критические настроения, люди Цатта вновь прониклись благоговением и трепетом перед сакральной субстанцией.

Побочная функция религии состояла в регулировании календаря, созданного в эпоху, когда время и возраст играли первостепенную роль в человеческой жизни. Сменяющиеся периоды бодрствования и сна, удлиненные, сокращенные и смещенные так, как диктовало настроение и желание, и отмеряемые ударами хвоста великого змееподобного Йига, весьма приблизительно соответствовали реальным дням и ночам, хотя Замакона и полагал, что они были в два раза длиннее. Годовой период, отмеряемый ежегодной сменой кожи Йига, был равен примерно полутора годам верхнего мира. Замакона считал, что он хорошо изучил местный календарь, когда писал свою рукопись, отсюда и столь уверенно проставленная им дата – 1545 год, но едва ли эту цифру стоит принимать без проверки.

Отвращение и тревога поднимались в душе испанца, пока он слушал неторопливый рассказ предводителя кн’йанских воинов. Кровавая история подземного мира, нынешние упадок и угасание, а также прямое предостережение против попытки бегства не раз заставили его пожалеть о встрече. Понимая, однако, что только искренность и согласие способны помочь ему, Панфил де Замакона решил во всем положиться на своих спутников. Скрывать описания родного мира мнилось бессмысленным; того, что он успел пересказать, вполне хватало для поддержания оживленной беседы.

Его слова были первой достоверной информацией о мироздании, полученной людьми Цатта за долгие эоны, минувшие после той страшной ночи, когда под водой скрылись Атлантида и Лемурия. Более поздние сведения ограничивались общением с замкнутыми и малоразвитыми цивилизациями майя, тольтеков и ацтеков, а также с дикими племенами на северных равнинах. Замакона был первым европейцем, ступившим на земли подземного народа; образованность и ум выгодно отличали его от прежних посетителей. Смуглолицые воины затаив дыхание слушали все, что он передавал им, и было очевидно, что угасающим наукам о прошлом и мироздании их встреча посулила скорое возрождение.

Единственное, что встревожило воинов, – весть о сохранившихся наверху преданиях о затерянных городах, полных сокровищ. В недалеком будущем следовало ожидать притока одиночек и целых отрядов искателей приключений, случись им обнаружить уцелевшие входы в Кн’йан. Замакона поведал об открытии Флориды и Новой Испании, добавив, что весь Старый Свет охвачен лихорадкой первопроходчества.

Испанцы, португальцы, французы и англичане устремились на поиски новых земель; рано или поздно Мексика и Флорида сомкнутся в единой колониальной империи, и тогда ничто не помешает рыцарям странствий отправиться на розыски легендарных городов с сокровищами. О путешествии Замаконы знает Рьяный Бизон; что, если он расскажет обо всем Коронадо или каким-нибудь образом доложит его сиятельству вице-королю Новой Испании, когда их встреча не состоится? Тревога и беспокойство отразились на смуглых лицах, и умом Замакона уловил приказ о том, что с этого момента все уцелевшие туннели, соединяющие подземный мир с поверхностью, будут взяты под неусыпное наблюдение.

Долгая беседа Замаконы с воинами подземного народа проходила в зеленовато-синем сумраке рощицы рядом со входом в башню. Несколько человек расположились на траве и мшистых кочках по сторонам от едва заметной тропинки, тогда как другие, с испанцем и предводителем воинов, сидели на редких низких столбиках, отмечавших подходы к башне. Они обменивались мыслями, должно быть, полный земной день, ибо Замакона не единожды испытывал голод и подкреплялся из своих запасов. Наконец предводитель отряда завершил беседу, сказав, что наступило время возвращаться в город.

В кавалькаде оказалось несколько свободных единорогов; одного из них предложили Замаконе. Перспектива оседлать чудовище, одна только плотоядность которого вызывала отвращение, а вид обращал в бегство отважных индейцев вроде Рьяного Бизона, была не из приятных. Еще неприятнее поражала неестественная для животных смышленость чудовищ: ведь воины Цатта послали экспедицию вслед за донесением, полученным от одной из стай. Но Замакона не был трусом, поэтому он уверенно зашагал за воинами по заросшей тропе к дороге, где расположились животные.

Тем не менее он не смог удержаться от вскрика при виде безобразных тварей на обочине. Неудивительно, что их появление так напугало любопытного индейца; Замакона моргнул, чтобы не лишиться чувств. К сожалению, чрезмерная щепетильность удерживает его от описания зрелища; рукопись содержит лишь намеки, из которых можно составить скудное представление об облике зверей. Их мощное туловище покрывал длинный белоснежный мех, несколько более темный на спине; в центре лба торчал рудиментарный отросток рога; в приплюснутых носах и пухлых губах безошибочно угадывалась примесь человеческой крови. Зрелища отвратительнее, как признается испанец, ему не приходилось наблюдать ни в Кн’йане, ни в землях верхнего мира. Ужас, вызванный встречей с ними, не поддается описанию. Самое омерзительное заключалось в том обстоятельстве, что существа появились на свет вопреки эволюции.

Воины Цатта заметили испуг Замаконы и поспешили успокоить его, насколько это было возможным. Единороги гаа-йоттны, объясняли они, выглядят взаправду отталкивающе, однако при этом они совершенно безобидны. Их пищу составляют люди, не принадлежащие господствующей расе, из специального клана рабов, которые за долгие эпохи утратили человеческие черты и теперь были основным продуктом питания в Кн’йане. Единороги – или какие-то из их одичавших предков – были найдены среди циклопических руин алой области Йотта, что расположена ниже озаряемого голубоватым сиянием Кн’йана. Существа принадлежали к гуманоидной расе, в том не было никаких сомнений; однако ученые не могли утверждать наверняка, что именно они являлись потомками исчезнувших создателей гигантских машин. Главным доводом в пользу такого предположения был хорошо известный факт, что прежние обитатели Йотта были четвероногими. О том свидетельствовали сохранившиеся в пещере Цина манускрипты и рисунки из архивов одного из крупнейших городов Йотта. Однако те же рукописи сообщали, что жители Йотта обладали знаниями, достаточными для создания искусственной жизни, и за время своей истории создали и уничтожили несколько утилитарных рас промышленных и транспортных животных, не говоря уже о целой плеяде фантастических тварей, выведенных сугубо ради развлечения или острых ощущений в долгий период заката цивилизации. По своей природе обитатели Йотта принадлежали к классу рептилий, и большинство физиологов Цатта признавало, что предки единорогов имели много общего с холоднокровными до того, как их скрестили с низшим классом млекопитающих в Кн’йане.

Неустрашимость испанского духа, благодаря которой маленькая страна на континенте завладела половиной открытого мира, придала сил Панфилу де Замаконе перед новым испытанием. Оседлав отданное в его распоряжение страшилище, он вскоре рысил бок о бок с предводителем кавалькады. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, походка гаа-йоттнов была упругой и ровной; свалявшийся мех на спине был лучше любого седла. Без понуканий и узды единороги бежали вперед, делая короткие остановки возле заброшенных городков и башен, которые вызывали любопытство у Замаконы. Гил-Хтаа-Йин – человек, беседовавший с ним в зеленой роще, – охотно показывал руины и объяснял. Самый крупный из городов на равнине, Биграа, в глазах землянина казался чудом, выплавленным из чистого золота, и Замакона с изумлением рассматривал чуждую архитектуру. Изящные строения тянулись в высоту, крыши венчало множество остроконечных шпилей. Улицы были узки и извилисты и располагались хаотично, но Гил-Хтаа-Йин уверял, что более поздние города лишены этого недостатка. Вокруг каждого из древних поселений виднелись остатки крепостных стен – память о тех днях, когда жителям равнины угрожали многочисленные армии Цатта.

В одном месте Гил-Хтаа-Йин по собственной инициативе сошел с тропы, взяв курс к возвышавшейся неподалеку приземистой башне. На черной поверхности базальтовых плит не было ни одного рисунка. Внутри одиноко стоял пустой пьедестал из оникса. У этой башни была примечательная история, в сравнении с ее древностью даже уничтоженная цивилизация Йотта казалась недавним прошлым. Нависающий купол повторял очертания древних замков, изображения которых сохранились в пещерах Цина: их воздвигали в честь жуткого, похожего на многолапую жабу идола, поименованного в манускриптах Йотта как Цаттогва. Это было сильное, почитаемое божество; его именем назывался крупнейший из городов после того, как культ переняли равнинные жители Кн’йана. Предания Йотта гласят, что Цаттогва выполз из недр озаряемого красным сиянием мира – из бездонной пропасти, скрытой тьмой, где возникали и умирали великие народы задолго до того, как появились четырехлапые рептилии Йотта. Среди циклопических руин были найдены многочисленные изваяния Цаттогвы, который, по мнению археологов Цатта, представлял собой образ давно исчезнувшей расы бездны. Черный мир, называемый «Н’кай» в манускриптах Йотта, был тщательно обследован: в разное время туда спускались несколько отрядов, среди находок которых наиболее ожесточенные споры вызывали загадочные лунки и борозды в каменных плитах.

Когда люди Кн’йана открыли алый мир и прочли уцелевшие рукописи, они переняли культ Цаттогвы и подняли из бездны все чудовищные изваяния этого бога, поместив их в священных башнях наподобие той, что видел Замакона. Новый культ процветал, затмевая прежнее почитание Йига и Ктулху. Часть подземных жителей, эоны назад переселившаяся наверх, захватила жабообразного идола с собой. Его небольшие черные фигурки до сих пор покоятся в схронах Олатоэ в земле Ломар возле Северного полюса. По слухам, поклонение божеству в мире наверху пережило даже ледниковую эпоху и нашествие диких орд косматых Гнофхе, разрушивших саму цивилизацию Ломар; однако определенно никто не мог ничего утверждать. Под землей расцвет культа нежданно оборвался; осталось только имя, данное столице, – Цатт.

Причиной угасания культа послужило открытие одной из экспедиций, спускавшихся в бездну Н’кай под красными холмами Йотта. Согласно старинным рукописям, бездна была необитаема, но за эоны, минувшие со времени заката цивилизации Йотта и до первого восхождения людей на земную поверхность, что-то изменилось в природе подземелья: возможно, это изменение и повлекло за собой гибель Йотта. Никто не знает, что именно произошло, – тектонический сдвиг разъял нижние этажи бездны или энергетический выброс промчался по подземелью, неся погибель. Какова бы ни была причина, теперь она навсегда останется тайной. Когда исследователи Кн’йана спустились в пропасть Н’кай с мощными атомными прожекторами, они встретили живых существ, в изобилии усеивавших стены каменных туннелей и поклонявшихся ониксовым и базальтовым изваяниям Цаттогвы. Сами они не походили на своего амфибийного кумира – их вид был еще омерзительнее: то были аморфные комья слизи, произвольно принимавшие любую форму. Люди Кн’йана не стали медлить для более детальных наблюдений, и те, кому удалось выбраться оттуда живым, отдали приказ замуровать входы, соединявшие Йотт с бездной кошмаров. Все изваяния Цаттогвы в городах Кн’йана были испепелены дезинтеграторами, и культ прекратил свое существование.

Эоны спустя, когда на смену прежним страхам пришло любопытство ученых, древние легенды о Цаттогве и Н’кай были извлечены из небытия, и в нижние пределы Йотта ушла хорошо экипированная и вооруженная партия с целью найти запечатанные сходы в бездну. Однако все их попытки оказались безрезультатными, вследствие чего среди ученых сразу же возникли разногласия по поводу того, существовала ли Н’кай вообще. Исследователи манускриптов Йотта отвергали любые сомнения в истинности дошедших сведений; подтверждали доводы и более поздние хроники Кн’йана, описавшие злополучную миссию вниз. Однако вопрос оставался неразрешенным. Последующие религиозные культы старались подавить даже воспоминание о Н’кай и налагали суровые наказания за одно упоминание ее названия, хотя ко времени появления Замаконы мало кто воспринимал угрозу наказаний, как и сами культы, всерьез.

При приближении кавалькады к гряде холмов река, пересекавшая равнину, оказалась по левую руку. Глубокое русло прорезало один из склонов, и всадники с осторожностью двигались по дороге, извивавшейся вдоль берегового обрыва. Вдруг пошел дождь; Панфил де Замакона ощутил, как на кожу падают случайные брызги и мелкие капли. Однако у него над головой ни облачка не нарушало голубоватого сверкания неба. Позже Гил-Хтаа-Йин объяснил ему, что капли падают вследствие испарения и конденсации на сводах водяных паров – явление в подземном мире вполне привычное, никак не связанное с обычным дождем. Как можно было заметить, над равниной постоянно висела невесомая дымка, компенсируя отсутствие облаков.

Со склона холма, подмываемого рекой, Замакона наблюдал обширную панораму древней равнины – то же самое он видел прежде, только с противоположной стороны, выйдя из туннеля. Зачарованный необычайной красотой, он с неохотой продолжал восхождение, и Гил-Хтаа-Йин несколько раз поторопил его. Вершина была близка: бурая лента дороги растворялась в голубой пустоте над головами наездников. Впечатляли картины подземной природы: отвесная стена, покрытая зеленью, по правую руку; поток – по левую; и сверкающее море голубых молний – где-то впереди и вверху. Единороги миновали вершину, и глазам испанца предстала гигантская долина цивилизации Цатт.

Замакона, затаив дыхание, рассматривал подземный ландшафт; ничего подобного он не мог вообразить и в самых смелых мечтах. Вдоль пологого склона пестрели редкие дворы, высились случайные башни, а за ними простиралась равнина, расчерченная, будто шахматная доска, полями, усаженная деревьями, пересеченная узкими каналами, отведенными от реки, и пронизанная широкими дорогами из золотых и базальтовых блоков. Мощные серебряные тросы, водруженные на золотых колоннах, соединяли строения и группы строений, вздымавшихся тут и там. Иногда попадались разрушенные и поваленные столбы без тросов. Крошечные фигурки трудились над возделыванием пашен, и пару раз Замакона не мог удержаться от дрожи, рассматривая отвратительных четвероногих тварей-единорогов, впряженных в подобие плуга.

Но наиболее впечатляющим был призрачный лес башенок и остроконечных шпилей, возвышавшийся в голубоватой дымке по ту сторону долины. На первый взгляд казалось, что дома и замки покрывают склон высокого холма – совсем как живописные городки в горах родной Замаконе Испании. Но присмотревшись, он убедился в ошибочности своего предположения. С равнины поднимался настоящий город-здание, многочисленные башни которого все устремлялись к своду. Серый туман, собравшийся над островерхими шпилями, поглощал синеватый свет, отражавшийся в миллионах золотых куполов и крыш. Бросив взгляд на исполненное достоинства лицо Гил-Хтаа-Йина, Замакона понял, что перед ним находится главный город страны – Цатт.

Ощущение тревоги, возникшее при виде закутанных в дымку остроконечных шпилей, усилилось, когда маленький отряд продолжил спуск в долину. Замакону пугал вид зверей, на которых ехал он сам и сопровождавшие его воины; еще более устрашающим представал мир, способный породить таких чудовищ. Минуя дворы, испанец рассмотрел подробнее полевых рабочих – его насторожили их механические движения, странная медлительность и следы увечий, заметные на телах. За ограждениями паслись среди чахлой растительности жалкие подобия человекообразных существ. Гил-Хтаа-Йин пояснил, что это представители низших классов, чье мясо кн’йанцы употребляют в пищу. За рабами следит хозяин двора – его гипнотическое внушение с утра определяет поведение пахарей и пастухов, и будучи, в сущности, автоматами из плоти и костей, они просто незаменимы как чернорабочие. Те же, что находились в загонах, стояли еще ниже в иерархии и считались за домашний скот.

На равнине Замакона увидел более крупные подворья и отметил, что отвратительные рогатые гаа-йоттны выполняли там почти человеческую работу. Он также заметил фигуры более антропоморфные, тащившиеся по бороздам, внушающие испуг и отвращение; у иных движения были даже более механические, чем у виденных ранее. Поняв, на кого смотрит испанец, Гил-Хтаа-Йин охотно сообщил, что это и есть так называемые ум-бхи – мертвецы, которым с помощью атомной энергии и силы мысли возвращали способность двигаться и повиноваться указам. Классу рабов недоступен дар бессмертия, в отличие от аристократии Цатта, поэтому со временем ум-бхи увеличиваются в числе. Их отличают преданность и послушание, но они менее восприимчивы к мысленным командам, чем живые рабы.

Наибольшее отвращение у Замаконы вызвали раны и увечья на телах мертвецов: некоторые были обезглавлены, на коже других виднелись следы колотых ран, разрезов и ожогов. Понять их происхождение было бы затруднительно, не поспеши на помощь Гил-Хтаа-Йин. По его словам, эти рабы, прежде чем попасть на прополочные работы, использовались в качестве гладиаторов для увеселения свободных горожан. Превыше всего остального жители Цатта ценили остроту ощущений, ибо их угасающие чувства требовали новых и все более мощных стимулов. Несмотря на удивление, вызванное увиденным, Замакона не мог не признаться в глубине души в полном неприятии нравов открытого им мира.

Вблизи туманный сверхгород поражал размерами и невероятной высотой башен. Гил-Хтаа-Йин пояснил, что верхние этажи строений больше не используются, и поэтому многие шпили снесены, чтобы избавить от хлопот городские службы, призванные поддерживать порядок. У подножия титанических стен было в избытке небольших жилых помещений, в которых предпочитали селиться горожане. Поступь верховых отрядов и тяжело груженных фургонов, проносившихся по выложенным каменными или золотыми плитами дорогам, сливалась в монотонный гул, повисший над унылой равниной.

Несколько раз Гил-Хтаа-Йин останавливался, чтобы показать Замаконе любопытные сооружения – храмы Йига, Ктулху и Безымянного Божества, – которые встречались вдоль дороги через равные интервалы, окруженные небольшими рощицами согласно традиции Кн’йана. Эти святилища, в отличие от тех, что остались в пустыне за холмами, продолжали использоваться; из ворот выезжали и въезжали многочисленные кавалькады послушников. Вместе с Гил-Хтаа-Йином Замакона заглянул в каждый храм, где, словно бы зачарованный, слушал и наблюдал диковатые вакхические ритуалы. Одну из черных приземистых башен, воздвигнутых в честь Цаттогвы, преобразили в храм Шаб-Ниггурат – богини извращенного плодородия, постоянно порождающей чудовищных отпрысков, а затем их пожирающей, переваривающей и исторгающей вновь; службы в ее честь были до такой степени отталкивающими, что Замакона даже не пытался описывать их. В земных религиях ближе всего к ней стояла богиня Астарта, а идолопоклонничество не могло не возмутить католика-испанца. Менее всего ему понравились эмоциональные крики, издаваемые молившимися, необычно резкие для людей, давно переставших пользоваться речью для общения.

На городской окраине в тени чудовищных башен Гил-Хтаа-Йин указал на огромную каменную стену, окружавшую многолюдный стадион. Это один из многих амфитеатров, пояснил он, где уставшие от жизни кн’йанцы наслаждаются необычными и волнующими зрелищами. Он уже собирался сделать короткую остановку и проводить Замакону вовнутрь, когда испанец, вспомнив жестоко изувеченные тела рабов-мертвецов, запротестовал. Так впервые столкнулись пристрастия и вкусы представителей разных миров; инцидент уверил подземных жителей в том, что их гость исповедует довольно-таки странную мораль.

Узкие, извилистые улицы паутиной опутали город, и Замакона, несмотря на все возрастающее чувство неприязни и отчуждения, не мог не очароваться величием мощных построек. Кружащая голову высота башен; кипение жизни на площадях и улицах; резные орнаменты дверей и окон; неожиданные долины в камне, открывающиеся взгляду с террас у подножий зданий; обволакивающий проулки серый сумрак – подобное едва ли встретишь в других уголках планеты. Сразу по прибытии Замакона был препровожден в городской совет, где облаченные в золотые тоги правители внимательно и дружелюбно выслушали его повествование. Было заметно, что от него ожидают подробных сведений о жизни на поверхности; в обмен перед ним раскрывались заповедные тайны Кн’йана. Единственным условием, безоговорочным и болезненным, был отказ от возвращения в мир солнца и звезд, где осталась родная Испания.

Дневная программа, предоставленная выбору пришельца, включала беседы с учеными, занятия естественными науками и историей. Свободное время Замакона заполнял прогулками и чтением древних свитков в библиотеках, хранилища которых распахнулись для него вмиг, едва он начал постигать язык цаттской письменности. Экскурсии охватывали посещения религиозных служб и представлений в амфитеатрах, за исключением наиболее диких и безобразных, против которых восставала натура испанца. Городской совет отвел ему отдельную виллу в пригороде и просторную квартиру в самом городе.

Со временем Замакона свел знакомство с некоторыми из поклонников новых форм искусства и даже был принят в одну из общин, заменивших в позднем Кн’йане семью. Четырнадцать рогатых гаа-йоттнов выполняли его поручения и перевозили грузы; десять живых рабов с неповрежденными телами убирали его жилище, защищали от грабителей, садистов и религиозных фанатиков в местах публичных сборищ. Многие механические приспособления все еще оставались для него загадкой, но Гил-Хтаа-Йин с самого начала позаботился объяснить, как действуют основные.

Роскошная обстановка жилища была приведена в порядок к приезду Замаконы. Горничные-рабыни украшали сводчатые комнаты шелковыми гобеленами, портьерами; расставляли массивную мебель. Инкрустированные любопытными орнаментами столы и плиты пола, мягкие диваны с пуфами и бесконечные ряды эбонитовых ячеек вдоль стен, содержащих металлические цилиндры с рукописями, – все приготовили для развлечений и удобств гостя. На письменных столах разместили стопки пергамента и зеленые чернила в пузырьках, наборы для живописи, многие иные принадлежности. Механические самописцы опирались на узорчатые золотые треножники: по одному такому находилось в каждой комнате. Яркий голубой свет излучали стеклянные полушария над головой. Окна отсутствовали – впрочем, в нижних этажах зданий, затененных гигантскими башнями, они и не были нужны. В нескольких комнатах стояли глубокие ванны, кухня являла собой лабиринт хитроумных механических приспособлений. Необходимые припасы, как узнал Замакона, доставлялись по подземным сетям, проложенным под городом. Первый этаж был отведен для единорогов и рабов. Когда Замакона закончил осматривать отведенные ему помещения, прибыли шесть благородных горожан и горожанок из его будущей общины. В их обязанности входило развлекать и обучать гостя; через несколько дней их должна была сменить следующая группа – и так далее, пока Замакона не познакомится со всеми пятьюдесятью новыми соседями.

Таким образом Панфил де Замакона-и-Нуньес оказался на четыре года погружен в жизнь зловещего древнего города, застывшего посреди озаряемого голубыми молниями подземного мира Кн’йана. Очевидно, далеко не все увиденное и изученное им попало на страницы рукописи: робость неизбежно овладевала им, стоило перу вывести первые слова на родном испанском. Многие из обычаев умирающей цивилизации были отвратительны сверх меры; испанцу приходилось ограничивать свои нужды – в еде ли, в поступках; иногда даже в созерцании чужих излишеств. Свой смятенный дух он успокаивал возносимыми к Господу молитвами. За годы, проведенные под землей, он исследовал весь Кн’йан, изучил заброшенные замки и механизированные города среднего периода развития на равнине Ниц и совершил пару спусков в залитый алым сиянием мир Йотта, чтобы тщательнее осмотреть циклопические руины неизвестных создателей. Чудеса техники, всевозможные автоматы – от одного их вида захватывало дух, но еще удивительнее были метаморфозы, рождаемые волей подземных жителей: дематериализация, повторное воплощение, гальванизация тел мертвых. Испанец богобоязненно осенял себя крестным знамением, наблюдая их. Впрочем, способность к изумлению в нем сильно подточило обилие самих чудес, приносимых каждым новым днем.

Однако чем дольше он оставался, тем больше желал вырваться обратно, ибо вся жизнь Кн’йана основывалась на чужеродных и неприемлемых для него принципах. По мере углубления своих исторических познаний Замакона все отчетливее постигал внутренние побуждения, которым единственно повиновались жители Цатта. Однако, узнавая их душу, он ощущал, как возрастает его неприязнь к ним. Свободные горожане были угасающей, но не потерявшей своей воинственности расой – их существование представляло постоянную опасность для жителей поверхности Земли. Сны о кровопролитных битвах, святотатство и пытки, постоянный поиск новых, более острых ощущений толкали их к пропасти упадка и всеобщего хаоса. Появление пришельца сверху – и Замакона ясно осознавал этот факт – только усилило их метания: не страх перед неизвестностью, но желание пойти на верхний мир войной подстегивало их. Дематериализация в Цатте стала своего рода развлечением; в амфитеатрах и башнях часто разворачивались действа, сравнимые разве что со средневековыми фантазиями о шабашах ведьм. Перевоплощения, омоложение и, наоборот, стремительное дряхление, опыты с мертвецами, проекции сознания, призраки… Среди нарастающей скуки и беспокойства рука об руку шагали жестокость и воинственность. Невежество и суеверия отсылали к ужасам космических глубин, а поиски новых ощущений приводили к тому, что все большее число горожан предпочитало призрачное существование материальному – для этого было достаточно уменьшить амплитуду колебаний атомов, слагавших тело.

Однако все попытки Замаконы уйти оканчивались безрезультатно. Ни увещевания, ни клятвы не работали – это он познал на горьком опыте, хотя поначалу самолюбие его хозяев не позволяло им открыто сожалеть о его нежелании оставаться. В году, определяемом в рукописи как 1543-й, Замакона предпринял первую серьезную попытку бежать туннелем, который ранее привел его в подземелье. Но изнурительное путешествие по заброшенной равнине и столкновение со стражей в темных переходах заставили его отказаться от всех попыток в этом направлении. Чтобы поддержать умирающую надежду, примерно в это же время он начинает работать над этой рукописью, используя милые сердцу старинные латинские буквы. До последней строки его не покидает уверенность, что каким-либо образом записи удастся переправить на поверхность. Как и прочие рукописи подземного мира, он заключил листки пергамента в цилиндр из священного металла Ктулху, возможно, предполагая, что неземная магнетическая субстанция придаст веса его словам.

Несмотря на этот замысел, сам он почти утратил надежду когда-либо снова выбраться на земную поверхность. Все известные выходы или были замурованы, или охранялись стражей, без колебаний пускавшей в ход оружие. Вдобавок ко всему, на фоне всеобщего недоверия к верхнему миру бегство Замаконы выглядело бы весьма двусмысленно. Оставалось только молить Бога, чтобы глубинные провалы не обнаружили другие европейцы: их участь могла оказаться совершенно иной. Замакона пользовался привилегиями и благами, ибо был ценен как источник информации. Однако и он не раз задумывался над тем, что ожидает его, когда правители Цатта решат, что он поведал все. Инстинкт самосохранения подсказывал тактику выживания: Замакона стал немногословен, часто опускал детали и настаивал на том, что фольклор верхнего мира неисчерпаем.

Другой опасностью, угрожавшей положению Замаконы, был его пристальный интерес к пропасти Н’кай, протянувшейся в алых испарениях Йотта. Сохранившиеся религиозные культы Кн’йана постепенно склонялись к тому, чтобы запретить даже упоминание названия бездны. Исследуя руины Йотта, испанец тщетно пытался отыскать заброшенные выходы на поверхность. Неудача подтолкнула его заняться искусством дематериализации и проекций – в надежде, что, может, таким путем он преодолеет толщу, сомкнувшуюся над головой. Скромные успехи были наградой за его труды: проецируя себя усилием воли, Замакона видел жуткие сны о долгом спуске в Н’кай. Его рассказы об увиденном сильно встревожили жрецов культов Ктулху, и друзья посоветовали ему помалкивать об этих сновидениях. Со временем такие сны стали очень частыми, почти сводящими с ума; в них было нечто, о чем он не осмелился написать для себя, но о чем составил специальный отчет для некоторых ученых Цатта.

К несчастью или наоборот – как знать? – Замакона о многом умалчивал в основной рукописи, избегая множества разных тем. Главный документ позволяет лишь догадываться о тонкостях нравов, обычаев, мыслей, языка и истории Кн’йана и не дает точного описания повседневной жизни в подземном городе. Не вполне понятны и чувства, двигающие поступками людей. Их внешние пассивность и миролюбие выглядят необъяснимо в сочетании с паническим страхом перед верхним миром. Располагая тайнами дематериализации и атомной энергии, они были бы непобедимы, решись собрать армию и выступить в поход, как это делали их далекие предки. Очевидно, что цивилизация Кн’йана намертво увязла в декадансе, смесью апатии и истерии реагируя на стандартизированную и разложенную по полочкам жизнь с отупляющей регулярностью, которую технический бум принес ей в «срединную» эру. Даже гротескные и отталкивающие обычаи могут быть прослежены до этого источника; ибо в своих исторических исследованиях Замакона нашел свидетельства того, что в далеком прошлом Кн’йан придерживался идей, во многом схожих с идеями классицизма и Ренессанса верхнего мира, и обладал национальным характером и искусством, полными того, что европейцы считают достоинством, добротой и благородством.

Чем больше Замакона изучал эти вещи, тем больше беспокоился о будущем, потому как видел, что вездесущий моральный и интеллектуальный регресс был чрезмерно глубоко укоренившимся и угрожающе ускоряющимся процессом. Даже во время его пребывания свидетельства тому множились. Рационализм вырождался в фанатичное и оргиастическое суеверие, сосредоточенное в щедром поклонении магнитному металлу Ктулху; терпимость постепенно сменялась гневом, особенно – к верхнему миру, о котором ученые так много узнали от него. Временами он почти боялся, что подземные люди могут однажды утратить свою вековую апатию и устремиться, как отчаянные крысы, против неизвестных земель над ними, сметая все перед собой благодаря своим исключительным и все еще памятным научным возможностям. Но пока они боролись со скукой и чувством пустоты в душе другими способами, умножая свои отвратительные эмоциональные выходы и развивая ненормальность своих развлечений. Амфитеатры Цат-та представляли собой омерзительное зрелище, и Замакона избегал даже приближаться к ним. Что произойдет в умах горожан через пару веков или даже десятилетий, он не смел и вообразить. В то время богобоязненный испанец крестился и истовей прежнего возносил молитвы Господу.

В год 1945-й, если верить хронологии рукописи, Замакона решился на последнюю серию попыток оставить Кн’йан. Помощь пришла с неожиданной стороны: одна из женщин его общины прониклась симпатией к чужестранцу. Быть может, ее чувства объяснялись памятью о днях, когда браки в Цатте были моногамными. Как бы то ни было, благородная горожанка по имени Т’ль-Аюбе согласилась помочь Замаконе, взяв с него слово, что ей будет позволено сопровождать его. Обстоятельства складывались удачно для беглецов: девушка происходила из древней семьи хранителей ворот, представители которой изустно передавали из поколения в поколение сведения о брошенных или неохраняемых туннелях. Так Замакона узнал о забытом выходе под курганом. Из объяснений Т’ль-Аюбе следовало, что первоначально хранители ворот не были ни стражниками, ни наблюдателями, и туннели составляли собственность и основу процветания их семейств в эпоху, предшествовавшую полной изоляции от верхнего мира. К тому часу род Т’ль-Аюбе утратил былое могущество, сильно поредел в числе, и о принадлежавшем им туннеле попросту забыли. Впоследствии этот секрет превратился в предмет фамильной гордости, став своего рода компенсацией за ушедшие в небытие знатность и достаток.

Замакона спешно довершал рукопись, боясь непредвиденных обстоятельств, могущих помешать ему. С собой он решил взять пять груженных золотом единорогов – достаточно, чтобы обеспечить его род на несколько поколений. За четыре года жизни в Цатте он очерствел сердцем и уже не содрогался при виде омерзительных гаа-йоттнов; их, однако, следовало убить и закопать, как только беглецы достигнут земной поверхности. Золото также будет спрятано в тайнике, за которым позднее придет караван из Мехико. Т’ль-Аюбе, возможно, разделит с ним часть богатств, хотя, вероятнее всего, он постарается оставить ее среди равнинных индейцев. Ее внешность не была помехой браку, но кровные узы с цивилизацией Цатта ему ни к чему – в жены он лучше выберет настоящую испанскую леди или, на худой конец, индейскую принцессу достойного земного рода с пристойным прошлым.

Но пока Т’ль-Аюбе нужна как проводник. Рукопись он захватит с собой, вложив в книгу-цилиндр из священного металла Ктулху.

Описание экспедиции приводится в дополнении к манускрипту, дописанному позднее неровными, прыгающими буквами. Тяжело навьюченная кавалькада выступила в путь в час, когда стихла подчиненная жесткому распорядку жизнь города. Замакона и Т’ль-Аюбе, переодетые в рабов, несли мешки с провизией, со стороны выглядя парой чернорабочих, возвращающихся на подворье. Тускло освещенными подземными ходами они добрались до нижнего пригорода Эл’таа и вышли на поверхность среди руин. Преодолев пустынную равнину Ниц, они оказались у подножия холмистой гряды Г’рйан – и там среди спутанных ветвей и кустарника Т’ль-Аюбе отыскала вход в брошенный туннель. Тысячелетия назад отец приводил ее к темному провалу, чтобы показать монумент семейной гордости. Дюжие гаа-йоттны с трудом продирались сквозь шипы и колючки, а один из зверей, выказав крайнее неповиновение, сорвал узду и быстрой рысью устремился обратно в город, унося с собой часть золотой ноши.

Пробираться вверх-вниз по змеистым, с застоявшимся воздухом переходам, куда со времени гибели Атлантиды не ступала человеческая нога, было невыносимо утомительно. Голубые лучи фонарей выхватывали из мрака зловещие барельефы и повергнутые наземь изваяния. Однажды Т’ль-Аюбе пришлось прибегнуть к дематериализации – путь оказался прегражден завалом. Замакона, знакомый с ощущениями, вызываемыми развоплощением, никогда не подвергал разрежению атомы собственного тела. Но каждый житель Цатта, и Т’ль-Аюбе не исключение, веками практиковал это искусство, и двойная метаморфоза целой кавалькады прошла без неприятных последствий.

Продолжение туннеля пролегло в череде сталактитовых пещер и гротов, украшенных старинными орнаментами. С редкими привалами для отдыха беглецы пробирались почти трое суток, хотя Замакона мог ошибиться, рассчитывая путь в земном счислении. Наконец они вошли в узкий коридор, искусственное происхождение которого было неоспоримым. Украшенные барельефами стены после мили крутого подъема завершались парой глубоких ниш по обеим сторонам, из которых холодно взирали друг на друга статуи Йига и Ктулху на приземистых постаментах. С этого места коридор расширялся, образуя круглую залу со сводчатым куполом и пролетом ступеней в противоположном конце. По рассказам отца Т’ль-Аюбе знала, что земная поверхность уже близко, но не могла точно сказать, сколько еще времени займет конец пути. Под сводом залы беглецы устроили свой последний привал в подземном мире.

Несколько часов спустя их пробудил лязг металла и топанье лап единорогов. Голубоватое свечение расползалось из узкого прохода между изваяниями Йига и Ктулху, делая очевидной горькую истину. В городе была объявлена тревога – как выяснилось впоследствии, ее поднял сбежавший гаа-йоттн, – и для ареста беглецов была снаряжена поисковая группа, немедленно отправившаяся в погоню. Сопротивляться вооруженным преследователям было бессмысленно и гибельно. Двенадцать всадников на единорогах с молчаливой учтивостью, не обмениваясь мысленными командами, подняли Т’ль-Аюбе с Замаконой, заставили их сесть на своих животных и сразу же выступили в обратный путь.

Это было унылое и изнурительное путешествие с очередной дематериализацией и рематериализацией возле завала – процедурой тем более угнетающей, что всякая надежда обрести свободу иссякла. Замакона слышал, как обсуждалась потребность расчистить путь – чтобы облегчить несение стражи часовым, которые будут расставлены во всех переходах до самого выхода. Как и предсказывал испанец, подземный мир в любой момент может подвергнуться нашествию извне, когда европейцам станет тесно на обжитых верхних равнинах. Поэтому обычную охрану из живых мертвецов ум-бхи усилит отряд свободных горожан, сосланных на пост за проступки. Меры предосторожности будут поддерживаться до тех пор, пока технологи Цатта не разгадают секрет состава, которым в древние времена замуровывали подземные туннели.

Замакона и Т’ль-Аюбе предстали перед городским судом. Трое гн’агнов, облаченные в желтые с черным одежды, выслушали их показания в роскошном дворце из золота и меди, расположенном среди зеленых садов и фонтанов. Испанец был освобожден из-под стражи, ибо все еще представлял собой ценность. Ему приказали возвращаться в свое жилище к общине; вести прежнюю жизнь, продолжая встречи и беседы с учеными Цатта. Пока он пребывает на территории Кн’йана, на него не распространяются никакие ограничения. Однако новая попытка бегства повлечет за собой более суровое наказание. Замакона почувствовал легкую иронию в прощальных словах главного гн’агна, заявившего, что все гаа-йоттны будут возвращены ему – включая и того, который взбунтовался.

Судьба Т’ль-Аюбе была трагичней. Древнее происхождение усугубляло ее проступок подозрением в государственной измене. Суд приговорил несчастную к показательным пыткам в амфитеатре, чтобы затем в изуродованном и наполовину дематериализованном теле использовать ее в качестве ум-бхи, или оживленного трупа-раба, коего предполагалось установить на охрану выданного туннеля. Замакона испытал угрызения совести, услышав, что бедная Т’ль-Аюбе вынесена с арены обезглавленной и сильно изрубленной мечами и поставлена охранять вершину завершавшего проход кургана. Члены общины известили его, что она стала ночным стражем, в чьи обязанности входило предупреждать о появлении пришельцев световыми сигналами, принимаемыми маленьким гарнизоном из двенадцати мертвых ум-бхи и шести живых, но наполовину дематериализованных свободных горожан, помещавшихся в сводчатой круглой зале. Они поднимались к поверхности, если чужаки проявляли упорство. Днем Т’ль-Аюбе сменял другой страж – живой горожанин, избравший этот пост в предпочтение иным видам наказаний за проступки перед городом. Впрочем, для Замаконы и раньше не было секретом, что за все основные выходы отвечают свободные.

Уклончивые намеки друзей, разговаривавших с судьями, дали ясно понять Замаконе, что в случае еще одной попытки бегства его наказанием также будет охрана ворот. Но на пост он поднимется уже оживленным трупом, причем после истязания в амфитеатре – более жуткого, чем даже то, которому подверглась Т’ль-Аюбе. Его изуродованное тело послужит предупреждением пришельцам и остальным стражам, ибо ему будет поручено обходить дозором всю протяженность туннеля. Пока же он волен поступать как угодно и оставаться свободным и уважаемым горожанином.

Тем не менее Панфил де Замакона не устрашился судьбы, столь ясно начертанной перед ним. Он и не собирался встретить ее, хотя мужественный тон рукописи не вызывает сомнений, что он был бы готов к такой возможности. Последнюю искру надежды в нем пробудили его успехи в искусстве дематериализации. Несколько лет занятий и собственные ощущения во время двух трансформаций в туннеле принесли ожидаемый эффект, и теперь он мог свободно размежевать атомы своего тела, став невидимым и нематериальным.

Именно в таком состоянии, хотя он и затруднялся поддерживать его долгое время, Замакона предполагал подняться на поверхность.

Как только удастся добиться полного овладения телом в разреженном состоянии, путь наверх можно считать открытым. На этот раз он не захватит никакого золота: наградой за бегство будет свобода. Однако он мог дематериализовать и нести с собой рукопись, заключенную в цилиндр из металла Ктулху. Пусть это будет стоить дополнительных усилий, но его рассказ о подземном мире будет подкреплен письменными свидетельствами. Теперь, когда ему был известен путь и тело его находилось в разреженном состоянии, Замакона не видел способа или силы, могущей остановить его. Единственной опасностью оставалось его неумение поддерживать разреженное состояние все время. От этой беды его не избавили никакие занятия. Но почему не рискнуть в игре, где на кон поставлены свобода и жизнь? Замакона принадлежал к достойному дворянскому роду Старой Испании; в его жилах текла кровь конкистадоров, завоевавших огнем и мечом почти весь Новый Свет.

Все ночи после того, как решение было принято, Замакона молил святых об успехе предприятия. Последняя запись в рукописи, которая к концу все больше и больше напоминает дневник, представлена единственным предложением: «Es más tarde de lo que pensaba – tengo que marcharme» – «Уже поздно, пора отправляться в путь». После этого – ничего, кроме версий и таких доказательств, как наличие самой рукописи…

Когда я закончил читать, солнце уже взошло и медленно катилось вдоль небосвода. Включенная электрическая лампа одиноко мерцала на заваленном бумагами столе; я совершенно забыл о времени, разбирая удивительные записи. Мысли мои витали далеко от реалий мира – верхнего мира, как его именовала рукопись. Да, я находился в доме Клайда Комптона в Бинджере, но где скрывалась бездна, из которой на свет Божий возникла моя поразительная находка? Что это – мистификация или хроника чьего-то безумия? И если мистификация, то как долго рукопись покоится в земле: с прошлого года или действительно с начала шестнадцатого столетия? Страницы выглядели пугающе подлинными. Но главное – как объяснить происхождение загадочного цилиндра?

Больше того, в человеческих ли силах столь определенно описать природу кургана, изобрести рациональное объяснение бессмысленной для стороннего наблюдателя смене дневного и ночного призраков, всем случаям болезней и пропаж? Изложенная в рукописи версия выглядела чудовищно правдоподобно, если только возможна вера в невероятное. На подобную мистификацию был способен лишь человек, очень хорошо знавший связанный с курганом фольклор. В изображении подземного общества улавливались нотки социальной сатиры; вероятно, это и в самом деле была искусная подделка. Нечто похожее произошло несколько лет назад в Нью-Мехико, когда некий шутник закопал в глину грубые оловянные крестики, чтобы потом, проведя раскопки, объявить их остатками брошенной колонии средневековых викингов.

Спускаясь к завтраку, я лихорадочно раздумывал, что рассказать Комптону и его матери, да и всем любопытным горожанам, которые уже начали собираться возле крыльца. Все еще словно в тумане, я разрубил гордиев узел, пересказав пару страниц собственного перевода и неуверенно добавив при этом, что едва ли следует доверять истинности находки; вероятнее всего, ее оставил кто-то из прежних исследователей холма. Тут же возражения вызвали форма и металл цилиндра, но в целом собравшиеся, казалось, удовлетворились моими словами, что ужасы кургана и загадочные исчезновения взбиравшихся на него – чей-то злой умысел, не связанный с неоткрытыми подземными расами.

Страхи и сомнения возвратились, когда я предложил добровольцам сопровождать меня к холму. Для полноценных раскопок требовались дополнительные рабочие руки, однако, как и вчера, идея посетить запретное место не стала привлекательнее в умах горожан. Взглянув в сторону кургана, я почувствовал, как по спине у меня пробежали мурашки при виде движущегося пятнышка, каким издали казался дневной страж. Жуткие откровения рукописи сильно поколебали мой скептицизм, и у меня даже не возникло желания поднести к глазам бинокль, чтобы лучше рассмотреть часового. Вместо этого я без промедления выступил в путь – с отвагой, похожей на ту, что иногда переполняет нас в кошмарных снах: разум решительно погружается в дебри ужаса, чтобы поскорее преодолеть его. Мои лопата и кирка оставались там, так что с собой я захватил только саквояж с необязательным снаряжением, куда между делом сунул и цилиндр с рукописью. Может, записки испанца потребуются, когда появятся новые находки, ведь даже самая искусная мистификация нуждается в реальных фактах, чтобы обрести видимость правдоподобия. Пока я располагал в качестве подтверждения лишь цилиндром из неизвестного металла. На сыромятном ремешке у меня на шее висел талисман Серого Орла.

Не глядя по сторонам, я шагал в направлении кургана, и, когда приблизился, на вершине уже никого не было. Взбираясь еле заметной тропкой, я с содроганием размышлял о том, что могло ждать поблизости, если хотя бы доля написанного в манускрипте – правда. В таком случае было логично предположить, что Замакона утратил контроль над своим дематериализованным телом, достигнув границы верхнего мира. Разумеется, его схватила стража: был ли это свободный горожанин, сосланный на пост за проступки, или – сколь горькая ирония! – Т’ль-Аюбе, при жизни помогавшая возлюбленному бежать из Кн’йана, не так уж важно. Во время завязавшейся схватки цилиндр мог незамеченным выскользнуть из рук и пролежать четыре столетия на вершине… Что толку, одернул я себя, раздумывать над тем, чего не было на самом деле. Ведь если во всей этой истории и есть крупица правды, то ужасна судьба, уготованная Замаконе. Отступника вновь материализуют, волокут вниз, в голубой мир, где бросают перед публикой, заполнившей амфитеатр. А там его ждут пытки, гибель и новая жизнь – уже в качестве живого мертвеца, охраняющего туннель.

Если это можно назвать жизнью…

Новое потрясение начисто вымело у меня из головы унылые мысли. Окинув взглядом вершину, я понял, что мои лопата и кирка исчезли. Это было весьма обескураживающее открытие, особенно если учесть откровенное нежелание жителей Бинджера под любым предлогом приближаться к запретному месту. Может, они только притворялись и сейчас вместе с парой неизвестных шутников похохатывают на окраине, глядя, как я в недоумении почесываю затылок? Я быстро поднял бинокль и оглядел толпу, собравшуюся на равнине. Нет, не похоже, чтобы они наслаждались моей растерянностью. Хотя… разве нельзя назвать колоссальным надувательством всю эту шумиху вокруг кургана; мрачную молчаливость индейцев в резервации, несметные мифы и предания? Я вспомнил часового, необъяснимо пропадающего из поля зрения при приближении; вспомнил слова Серого Орла, рассказы Комптона и его матушки, всеобщий страх перед курганом. Пожалуй, рановато объяснять все загадки деревенским розыгрышем. Страх и таинственные исчезновения были самыми неподдельными, однако только деревенский житель был способен тайком прокрасться к кургану и стащить мои инструменты. Возможно, это и в самом деле смешно, просто у меня маловато чувства юмора…

В остальном вершина выглядела нетронутой. Ничего не изменилось за время моего отсутствия – кусты, подрубленные моим мачете, чашевидное углубление в северной части и рыхлые комья земли там, где я саперной лопаткой выкапывал магнетический цилиндр. Полагая мое отступление в Бинджер слишком большой честью для неведомых шутников, укравших мои инструменты, я решил обойтись мачете и саперной лопаткой, лежавшими на дне моего саквояжа. Достав их, я принялся разрывать центр углубления, предполагая, что именно там находится вход в курган. Во время работы я снова ощущал внезапные порывы ветра; как и днем раньше, мои запястья перехватывали и пытались сжать невидимые руки по мере того, как я глубже и глубже вгрызался в пронизанную корнями красноватую почву и черный глинозем. В дуновениях ветра странно подрагивал и бился талисман на моей груди.

Совершенно неожиданно земля подалась у меня под ногами, донося слабое эхо от комьев и пыли, осыпающихся вниз. Порывы холодного ветра и невидимые руки теперь настойчиво подталкивали меня к расползающемуся на глазах отверстию, тогда как я осторожно пятился назад, стараясь не потерять равновесия. Обойдя зияющий провал, я выбрал безопасное место и принялся сильными ударами мачете подрубать удерживающие слой земли корни. Шум падающих комьев усилился, когда поредевший слой дерна начал съезжать в обнажающуюся глубину отверстия. Еще несколько ударов мачете – и он рухнул, с треском обрывая уцелевшие корни и поднимая в воздух столб бурой пыли. Когда пыль улеглась, в лучах утреннего солнца зияла темная дыра по меньшей мере пяти футов в диаметре; вниз вел пролет присыпанных землей каменных ступенек. На меня дохнуло ледяной сыростью, когда я наклонился и заглянул внутрь. Сложив инструменты в саквояж, я достал мощный электрический фонарик и приготовился к победному спуску в открытый мной мир.

Самыми трудоемкими оказались первые ступени: упавший слой почвы поглотил их, вдобавок из темноты непрерывно задувал холодный, пронизывающий ветер. Талисман раскачивался и вращался на сыромятном шнурке, когда я с сожалением оглянулся к овалу света, оставшемуся за спиной. Луч электрического фонаря обежал массивные базальтовые блоки и полустертые изображения, погребенные под мхами и слизью. Признаюсь, я не без удовольствия ощущал вес кольта, который меня заставил взять шериф. Эбонитовая рукоять успокаивающе выглядывала из правого кармана моей куртки. Коридор стал петлять, уходя то вправо, то влево. Комья земли наконец перестали попадаться под ноги. Изображения на стенах обрели отчетливость, и я с непроизвольной дрожью разглядывал жуткие фигурки, похожие на те, что покрывали корпус цилиндра. Порывы сквозняка и невидимые руки ни на секунду не оставляли меня в покое, подталкивая, теребя, раскачивая на плече сумку с инструментами. На одном из поворотов мне показалось, как в луч фонаря ступила какая-то бесплотная фигура, напомнившая стражника на вершине кургана. Опасаясь галлюцинаций, я решил сделать небольшую остановку. Не хватало только дать нервам волю – в момент, когда я стою на пороге величайшего открытия!

Но уже вскоре я пожалел, что выбрал для привала именно то место. Вместо желанного успокоения я пришел в еще большее возбуждение, углядев мелкий предмет, откатившийся к стене несколькими ступенями ниже меня. Вне всякого сомнения, отверстие, через которое я проник под землю, было скрыто от человеческого взгляда многие поколения: на это ясно указывали слой почвы и крепкое переплетение корней растений. Однако вещь у стены едва ли была старше моего поколения! Фонарик, точно такой же, как и мой, лежал у меня под ногами. Бурая ржавчина изъела корпус, стекло потускнело, но ошибиться было нельзя. Спустившись на несколько ступенек, я поднял его и обтер о ткань куртки. К корпусу крепилась никелированная пластина с выгравированными фамилией и адресом; я с замиранием сердца разобрал потемневшую надпись: Дж. К. Вильямс, штат Массачусетс, Кембридж, Сент-Трубридж, 17. Вот и все, что осталось от двух археологов, исчезнувших 28 июня 1915 года. Всего тринадцать лет назад – при том мне пришлось раскапывать пласты за несколько столетий! Каким образом фонарик угодил под них? Может быть, существует еще один выход… или следует принять в качестве объяснения безумную идею о переносе материи усилием воли?

С того момента сомнения и страхи прочно засели в моем сердце. Будто околдованный, я спускался все ниже и ниже по лестнице, казавшейся бесконечной. Зловещие барельефы на стенах пугающе точно воспроизводили подземный мир, каким он описан в рукописи. В первый раз я всерьез спрашивал себя, стоит ли продолжать спуск, не лучше ли будет пойти назад – пока неизвестная опасность не подстерегла меня, как предшественников. Однако колебания были недолги: в моих жилах текла кровь вирджинских искателей приключений, не отступавших ни перед какой угрозой – явной или скрытой.

Ступени пошли под уклон, и я старательно выбирал место, прежде чем ставить ногу. На жуткие барельефы я старался не обращать внимания, но не мог удержаться от дрожи, когда взгляд непроизвольно скользил по ним. Наконец впереди показалась арка, у которой лестница обрывалась, сменяясь огромной круглой залой – в точности соответствовавшей описанию, приводимому в манускрипте Замаконы!

Это и в самом деле была она. Ошибиться было невозможно. И если оставалось место для сомнений, они рассеялись, как только я разглядел противоположный выход из нее. В начале извилистого, узкого коридора находились две ниши, из которых выглядывали уже знакомые изваяния. Темный, покрытый плесенью Йиг злобно уставился на расправившего лицевые щупальца Ктулху – два неземных титана, созерцающие мир с часа его зарождения.

Последующие события таковы, что мне самому в них верится с трудом. Думаю, лучше всего будет ограничиться простым пересказом того, что предстало моим глазам, ибо чудовищность и невероятность увиденного невозможно постичь человеческим рассудком. Мощности моего фонаря недоставало для озарения всей циклопической залы; осматриваясь в незнакомом месте, я провел лучом по стенам. К моему изумлению, зала не пустовала: тут стояла странного вида мебель, пол усеивали груды коробок и мешков, указывавших на недавнее и многолюдное присутствие. Все, что попадало в поле моего зрения, имело вполне обжитой и свежий вид; бессмысленно выглядело предположение о незапамятной древности окружавшего. Оглядываясь вокруг, я заметил одну необычную особенность, отличавшую все предметы, находившиеся в зале. Стоило лучу фонаря задержаться на них, как контуры их словно заволакивало туманом, очертания теряли четкость; и вскоре было нелегко понять, реальные предметы передо мной – или некая их проекция, видимость.

Все это время ветер яростно дул на меня, а невидимые руки неистово трепали амулет, болтавшийся у меня на шее. Дикие мысли и образы носились в моем сознании. Я думал о рукописи и о том, что в ней говорилось о гарнизоне, размещенном в этом месте: двенадцать мертвых рабов и шесть живых, но частично дематериализованных свободных людей – так было в 1545 году, триста восемьдесят три года назад. Что с тех пор? Замакона предсказывал дальнейшую деградацию… отказ от материальности, апатию и упадок… Возможно, воинов гарнизона удерживал талисман Серого Орла: ведь они поклонялись священному металлу Ктулху. Их руки упорно старались сорвать его с моей шеи, чтобы затем… Я с ужасом заметил, что рассуждаю так, будто все написанное в рукописи правдиво. Нет, только не поддаваться панике! Поверить в чужую мистификацию? Нужно срочно взять себя в руки… взять себя в руки… Луч фонаря выхватил из мрака два предмета, совершенно чужеродные остальной обстановке залы. Чем дольше я рассматривал их, тем четче становились их очертания… Тщетны усилия сохранять рассудочность, когда против нее восстают предметы реального мира. Возле стены, приставленные друг к другу, стояли мои пропавшие лопата и кирка. Они все это время стояли здесь, пока я утешал себя мыслью о мистификаторах из Бинджера!

Это открытие стало последней каплей. Гипнотическое влияние рукописи полностью подчинило мои чувства: я различал полупрозрачные силуэты обступивших меня воинов, ощущал их бесплотные выпады. Их лица хранили бесстрастное выражение, а движения отличались потусторонней плавностью. Но еще жутче были другие фигуры – изувеченные, мертвые тела ум-бхи… и жуткие твари с мордами приматов и торчащими изо лба рогами…

Мой настороженный слух уловил тихий шорох: вначале – шум, затем приглушенный топот, приближающийся из темноты и столь же реальный, как и лопата с киркой, стоящие у стены. Тщетно я пытался собрать остатки мужества, чтобы встретить новую опасность. Помню, я лишь не переставая бормотал себе под нос единственную фразу: если оно реально, я могу его убить. Поступь делалась громче и отчетливее, и по ее монотонной размеренности я понял, что это идет мертвец. В тот же миг – о боже! – луч фонаря выхватил его фигуру из мрака. Темный силуэт замер в узком коридоре между нишами с Йигом и Ктулху…

Мне нужно собраться с силами, чтобы рассказать о том, что произошло потом. Лишь испытавший не меньший ужас способен понять, почему я бросил фонарь, инструменты и бежал, не сознавая куда, спотыкаясь и падая в темноте, пока не выбрался на поверхность. Крики и выстрелы со стороны городка подняли меня, когда я лежал на земле, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Не знаю, каким образом я очутился снаружи. Наблюдатели из Бинджера сказали, что я появился на вершине после трехчасового отсутствия, шатаясь, сделал несколько шагов – и рухнул как подкошенный. Никто не отважился прийти мне на помощь, однако они попытались поднять меня, крича и стреляя в воздух.

В конце концов это помогло, и когда я пришел в чувство, то почти кувырком скатился по склону, желая побыстрее убраться от зияющего чернотой провала. Фонарь, инструменты и саквояж остались на вершине: легко догадаться, что ни я, ни кто-либо другой не вернулся, чтобы забрать их. Добредя до городской окраины, я не смог решиться и пересказать то, что увидел, отделавшись смутными упоминаниями о барельефах, чудовищных статуях и расшатанных нервах. Я не терял сознания до тех пор, пока кто-то не сказал, что дневной страж объявился на вершине почти сразу же, как я спустился по склону. В этот же вечер я покинул Бинджер и больше никогда не возвращался, хотя мне передавали, что призраки все так же регулярно появляются на вершине, а местные жители боятся к ней приближаться.

Однако теперь я готов рассказать о том, о чем умолчал в тот августовский полдень в Бинджере. Не знаю, как выразить ощущения словами; говорить – одно, видеть – абсолютно другое. Я видел то, о чем собираюсь рассказать. Думаю, вы не забыли старую историю о парне по имени Хитон, который отправился к кургану в один из дней 1891 года, чтобы вернуться ночью спятившим юродивым. Восемь последующих лет он бормотал невнятицу об ужасах, встреченных им, покуда не умер. Чаще всего он любил повторять: этот белый… боже, что они учинили над ним…

Да, я видел то же, что и бедный Хитон. Но я увидел это уже после того, как прочел манускрипт, и поэтому понял больше. Я уже знал имя того, кто повстречался мне в узком переходе. Его появление в зале между двух ниш с чудовищными божествами было частью его обычного маршрута и его проклятьем. Ходячий труп – обезглавленный, лишенный рук и ступней – был поставлен охранять подземные пассажи. Когда-то это существо было человеком; более того – принадлежало к белой расе. Если загадочная рукопись заслуживает доверия, прежде его подвергли истязаниям в амфитеатре, чтобы потом, когда угаснет последняя искра жизни, оживить мертвое тело при помощи управляемых извне импульсов.

На белой, слегка поросшей волосами груди были вырезаны или выжжены – я не стал задерживаться и смотреть – слова на варварском, неуклюжем испанском. По злой иронии чужеземный писец, не знакомый ни с языком, ни даже с латинским алфавитом, избрал именно это наречие. Надпись гласила: «Secuestrado a la voluntad de Xinaián en el cuerpo decapitado de Tlayúbe» – «Волею Кн’йана схвачен обезглавленной Т’ль-Аюбе».

Лавкрафт отнюдь не чужд лиризма – это очевидно всякому, кто знаком с его творчеством не понаслышке. Для «однозначного» писателя литературы ужасов, каким он зачастую предстает в массовом сознании, он слишком уж часто сочинял истории, пронизанные романтической светлой меланхолией, тоской по несбыточному. В том же «Отщепенце» пусть робкого читателя не смущает «могильный» антураж – более тонкую и выстраданную историю об одиночестве не так-то просто припомнить и отыскать. И уж подавно массовый читатель забывает, что «угрюмый затворник из Провиденса» (образ хорош как рекламный, но несоизмеримо далек от того, кем Лавкрафт был на самом деле) вообще-то умел… смеяться, шутить, ерничать. Сатирическая разухабистая пародия на современные ему любовные романы «Прелестница Эрменгарда» – тому подтверждение. А уж без «Зеленого луга», вполне могущего вызвать головную боль своей сюрреалистичностью, лично мне трудно вообразить хоть одну мало-мальски последовательную антологию, призванную осветить историю становления жанра weird fiction.

Обращаясь раз за разом к ужасам ночи и безумию иных миров, Лавкрафт все же оставался большим романтиком в душе. Его герои все так же несчастны и потеряны, но светит им не только «смеющегося черепа оскал», но что-то более щадящее, просветляющее – и в конце концов тоже грустное. Счастлив ли герой «Белоснежного корабля», вернувшись к родным берегам, доволен ли обретенными знаниями запертый в теле пришельца-побратима Рэндольф Картер? Много ли добра принесла герою пронзительной «Полярной звезды» его пробудившаяся память об истинном своем предназначении? Иногда жить с осознанием утерянных возможностей гораздо тяжелее; уж лучше угодить в лапы какому-нибудь чудовищу. И все же, пройдя через всевозможные сплины, герои лирических рассказов Лавкрафта становятся – хочется верить – умудреннее, возвышеннее. Да, они уже «не те, кем кажутся», но вовсе не из-за столкновения с каким-нибудь космическим чудовищем, а просто от пристального взгляда в зеркало души. Неуемность в поисках абсолютного идеала приводит Базиля Элтона, смотрителя уединенного маяка, назад в ту точку, из которой он начинает путь; простая человеческая алчность и нетерпимость ниспровергают жителей обреченного города Сарнат. «Ночной океан» выглядит чем-то и вовсе интимно-автобиографичным – будто Лавкрафт, окончательно ставя знак тождества между собой и своими несчастливыми героями, рассказывает историю о том, как неизведанное вторгается уже в его собственную жизнь, попирая водораздел между реальностью и фантазией, суля нечто такое, о чем, может, лучше и не знать вовсе. И перед загадочной фигурой, выходящей из моря, одухотворенный романтик малодушничает – как и любой мирской человек; эта-то реалистичность и подкупает в нехитрой, казалось бы, истории, поданной в созерцательном ключе.

И даже мирской человек, будь он писатель, романтик или абсолютно приземленный тип, на практике оказывается слишком многообразен и противоречив, чтобы быть выраженным в чем-то одном. Лавкрафт – писатель ужасов? Да, несомненно. Но – этим он совершенно не ограничен.

Имя мне – Базиль Элтон, и я смотритель маяка на Северном Мысу; и отец, и дед мой здесь служили такую же службу в свое время. Серокаменный маяк вздымается над утесами, чьи осклизлые острия выступают из моря, когда прилив низок, и прячутся под воду в час высокой волны. Веками на свет маяка сплываются величественные суда со всех семи морей – их было много при жизни деда, при отце стало ощутимо меньше, а теперь они и вовсе так редки, что порой я чувствую себя одиноким и никчемным, точно пережиток исчезнувшего человечества.

берегов, где солнечное тепло царствует над богато украшенными храмами и дышащими сладостным дурманом садами, приплывали они. Бывалые мореходы заглядывали в гости к моему деду и повествовали о диковинах далеких стран. Дед впоследствии пересказывал услышанное моему отцу, а отец – мне, долгими осенними ночами, когда с востока налетали злые ветры. И сам я много читал об этих и подобных им вещах в книгах, которые стараниями добрых людей попадали мне в руки, когда я был молод и полон жажды чудес.

Но много чудесней сказаний старших и историй из книг была тайная мудрость океана. Голубой, зеленый, серый, белый или черный, спокойный, едва рябящий или вздымающий могучие валы, – океан никогда не умолкал. Днями я вслушивался и всматривался в его воды, узнавая все больше и больше. Вначале стихия делилась со мной незамысловатыми баснями об умиротворенных пляжах и близлежащих портах, но по прошествии лет наши отношения стали доверительнее, и я начал внимать историям о событиях странных и о местах, что и в пространстве, и во времени неизмеримо удалены от меня. Временами в сумерках завесы тумана на горизонте расходились, и мне дозволялось узреть самые дальние из далей; ночью глубокие морские воды порой обретали прозрачность слезы, и мельком я мог увидеть недра и глубины. Мимолетные те видения обращали меня то к делам давно минувших дней, то к чему-то современному мне, то к событиям, которым только предстояло произойти, – ведь океан древнее гор и безмерно отягощен воспоминаниями и грезами Времени.

Тот Белоснежный Корабль, что дал название моей истории, появился с юга в час, когда полная луна сияла высоко в небе. С южной стороны, тихий и плавный, скользил он по зеркалу моря – могло оно быть спокойным, могло и волноваться, и ветер дул не всегда попутный, а порой и очень даже встречный, но Корабль тот всегда шел плавно и тихо что в бурю, что в штиль, подгоняясь рядами длинных весел. Одной ночью я разглядел на палубе бородатого мужчину, закутавшегося в плащ. Незнакомец поднял руку, будто приглашая на борт, в странствие к далеким берегам. Не раз впоследствии видел я его при полной луне, и каждый раз он звал меня.

Когда я все же ответил на этот зов и взошел на борт Белоснежного Корабля по мосту из лунного света, простершегося над волнами, ночь была светла, точно день. Бородатый моряк поприветствовал меня на певучем наречии, словно бы уже хорошо знакомом, и время вольготно устремилось вперед под аккомпанемент звучных песен гребцов, пока волны вели нас к загадочной южной земле, позолоченные светом полной вызревшей луны.

И когда заря, ясная и лучезарная, ознаменовала приход дня, я узрел зеленые нивы далекой неведомой страны, манящей своими красотами. Целые величественные террасы из зеленых насаждений выдавались навстречу морю; проблесками кипенно-белого в этой лиге изумрудных оттенков заявляли о себе крыши и колоннады экзотических святилищ. По мере того как приближался берег, бородатый мореход вел речь о стране, в которую мы вот-вот попадем, – стране Цар, где находят пристанище мечты и лучшие помыслы, переполнявшие сердца людей когда-то, но потом позабывшиеся. И когда я вновь окинул взглядом зеленые террасы, то понял, что бородач не лжет мне ни словом – в пределах видимости предо мною простиралось многое, что ранее я видел лишь за завесой мглы у горизонта да в лучезарной сокровищнице глубоких вод. Здесь были строения прекраснее, чем я когда-либо дерзал себе вообразить, – рожденные умами молодых поэтов, сгубленных нищетой до того, как таланты их были признаны окружением. Но на пьянящие нивы страны Цар мы так и не высадились – ибо тот, кто поступит так, рискует никогда не найти обратную дорогу к родным берегам.

И пока Белоснежный Корабль бесшумно удалялся прочь от белых святилищ и зеленых террас, все отчетливее на горизонте проступали башни величавого старинного города. На то бородач-мореход сообщил мне:

– Это Таларион, город тысячи чудес. Все то, что люди тщились постичь в миру, можно найти в нем.

Когда мы подплыли к дивному Талариону, я осознал, что он существенно превосходит размерами любой из городов, явленных мне в жизни или даже во сне. Башни его, казалось, прорастали прямо сквозь тучи – их вершин никто попросту не мог углядеть. Далече за край горизонта убегали его неприветливые серые стены, поверх которых виднелись лишь крыши неведомо чьих жилищ, усаженные горгульями, чьи силуэты не выходило толком разобрать – что не мешало им насылать смущение и страх на наблюдателя. Мне вдруг возжелалось с ужасной силой посетить этот притягательный и одновременно отталкивающий город, и я попросил бородача высадить меня на стеклянном причале у циклопических резных врат Акариэль. Но мореход вежливо отказал мне, пояснив:

– В Таларион, город тысячи чудес, многие вошли – да никто не вышел. По его улицам бродят лишь жестокие демоны да бесноватые, утратившие все людское. Тротуары города белы от неупокоенных костей тех, кто осмелился созерцать аватару Латхи, нынешней его правительницы.

И Белоснежный Корабль поплыл прочь от стен Талариона, и много дней следовал он за летящей на юг птицей, чье переливчатое оперение цветом было подобно небу, в котором она резвилась.

Следующим встретило нас многоцветное побережье, где, нежась в лучах полуденного солнца, деревья сплетались кронами, образуя сходящие к морю тенистые аллеи. Из жилищ людских, недоступных глазу, доносились взрывы столь заразительного смеха и настолько пленительные лирические гармоники, что вновь я стал просить бородатого морехода взять здесь передышку и окунуться в местный наверняка беззаботный быт. На сей раз тот ничего не ответил – лишь молча наблюдал за мной, покуда Белоснежный Корабль приближался к берегу, отороченному лилиями. Внезапно налетевший из аллеи ветер принес пробудивший во мне дрожь запах – и только теперь разобрал я, сколь истеричен тот смех, переходящий в сдавленные рыдания, и сколь лукавы гармоники, надорванные безумным порывом. Крепло дьявольское дуновение, и в воздухе разлился тошнотворный дух пожранных сифилисом городских кварталов, ставших погостами. Изо всех сил налегали на весла гребцы, торопясь увести нас в море, и тогда мой спутник молвил:

– Такова Сюра – страна безрассудных удовольствий.

Поэтому снова белоснежный наш парусник последовал за небесной птицей, скользя по гладям благословенных теплых морей под парусами, полными ласковых благоуханных ветров. День сменял ночь, ночь сменяла день, а мы все плыли и, когда луна завершала цикл, слушали тихие песни гребцов, такие же приятные, как и той ночью, когда мы отчалили от берегов моей родной земли. И именно под знаменем луны мы стали на якорь в бухте Сона-Нил, защищенной двумя хрустальными мысами, что вздымаются с моря и соединяются переливчатой аркой. Это была страна воображения, и по золотому мосту мы спустились на живописный берег.

В стране Сона-Нил не было ни хода времен, ни страданий, ни смерти, и я проживал за эоном эон в ее землях, ничем не тяготясь. Зеленью лучились здешние нивы, услаждали глаз и обоняние цветы, благозвучно журчали голубые ручьи и одаривали прохладой фонтаны – стоило ли упоминать, как прекрасны и могучи были здешние города и монастыри. Сона-Нил не ведала границ, и за каждым живописным пейзажем меня подстерегал новый, еще более замечательный. И в селах, и среди городских пространств свободно гулял счастливый народ, преисполненный неомрачимого счастья и не знающий тягот дряхлости. За столетья, проведенные здесь, я исходил все сады, где затейливые пагоды украдкой выглядывали из подлеска и где белые тропки утопали в нежнейших цветах; покорил все отлогие холмы, с чьих вершин лицезрел чарующие панорамы селений, ютящихся в зеленых долинах, и тех златокупольных городов, что сияли где-то в бесконечно удаленной перспективе. В лунные ночи я все чаще обращал взор к морю – поверх кристальных утесов, на безмятежную гавань, где бросил якорь Белоснежный Корабль.

Однажды ночью незапамятного года Тарпы в свете полной луны я приметил силуэт небесной птицы, звавший меня за собой, и почувствовал первые нотки беспокойства. Тогда я разыскал бородатого морехода и поведал ему о своем желании отправиться в Катурию – далекую землю, которой еще не видел ни один человек, но которая, как считалось, лежит за базальтовыми столпами запада. То – Земля Надежды, где в сияющий абсолют возведено все, что только известно в мире; так, по крайней мере, твердит миф устами верящих в него людей. Но бородач сказал:

– Берегись тех погибельных морей, в которых, по мифу, лежит Катурия. Здесь, в Сона-Нил, нет ни боли, ни смерти, но кто поручится за то, что лежит за базальтовыми столпами запада?

Несмотря на подобное остережение, в следующее же полнолуние я поднялся на борт Белоснежного Корабля, и с неохотой бородач покинул счастливую гавань, отправляясь со мною в неизведанные моря.

Птица поднебесья уже летела впереди, указуя путь к базальтовым столпам запада, но на этот раз гребцы не пели тихих песен, когда на небосклон вплывала полная луна. Я не раз воображал себе, как выглядит Катурия, каковы ее великолепные парки и дворцы, и гадал, что за новые радости поджидают меня там. Катурия, говорил я себе, – обитель богов, земля бесчисленных золотых городов. В ее лесах растут алоэ и сандал, как и в душистых рощах Каморина, а в небе над нею реют яркие сладкоголосые птицы. На зеленых цветущих холмах Катурии высятся храмы из розового мрамора, украшенные затейливыми фресками, и в их внутренних дворах освежают воздух фонтаны из серебра, где журчит и переливается вода из реки Нарг, что берет начало в потаенном гроте. Города Катурии окружены золотыми стенами, и тротуары там тоже из злата. В садах этих городов цветут удивительные орхидеи, а ложа душистых озер покрыты кораллами и янтарем. Ночью улицы и сады озаряют яркие фонари, вырезанные из трехцветных черепашьих панцирей, и звучат там голоса певчих и звуки лютни. Дома Катурии – настоящие дворцы, и каждый стоит на берегу благоухающего канала, несущего воды священной реки Нарг. Эти дворцы построены из мрамора и порфира, отражающих солнце, и придают они величие городам перед ликом благословенных богов, что глядят на них с далеких вершин. А красивее всех – дворец великого монарха Дориба, о котором некоторые говорят, что он полубог, а некоторые – что и сам Бог. Высоко в небеса взметнулся дворец Дориба, окруженный легионом мраморных башен; в величественных его залах, богатых на предметы старины, всегда многолюдно. Крыша того дворца сделана из чистого золота и держится на опорах из корунда и лазурита; столь великолепные резные скульптуры героев и богов установлены на ней, что глядящий на них может представить, что великий пантеон Олимпа вживую приветствует его. Пол во дворце из стекла, и под ним текут искусно подсвеченные воды Нарга, а в них резвятся дивных расцветок рыбины, коих встретить можно лишь в сказочной Катурии.

Так я представлял себе землю из седого мифа, хотя бородач постоянно предостерегал меня и просил вернуться к счастливым берегам Сона-Нил; ибо Сона-Нил людям известна, а Катурии еще никто никогда не видел.

И на тридцать первый день нашего путешествия вслед за птицей мы увидели базальтовые столпы запада. Они были окутаны туманами, поэтому никто не мог усмотреть того, что за ними, или увидеть их вершины, которые, как некоторые уверяют, достигают самых небес. И бородач снова заклинал меня повернуть назад, но я не обращал внимания на него, ибо из-за туманов у базальтовых столбов уже слышны были песни и звуки лютни, превосходящие благозвучием самые велеречивые песнопенья Сона-Нил и возносящие осанну мне, самому бесстрашному путешественнику мира смертных, достигшему земли чудес.

Ориентируясь на эти звуки, Белоснежный Корабль вошел во мглу у тех базальтовых столпов – но вот музыка стихла, дымка рассеялась, и увидели мы не земли Катурии, а лишь неистовствующее, неодолимое море, которое влекло наш беспомощный корабль навстречу неведомому року. Вскоре же до нашего слуха донесся отдаленный гром падающей воды, и нашим взорам впереди, далеко на горизонте, явилось титаническое облако брызг адского водопада, коим все океаны мира низвергались в глубины небытия.

– Мы отвергли благодать волшебной земли Сона-Нил, – произнес тогда бородатый мореход, с трудом сдерживая слезы, – и нам уж не вернуться назад. Боги могущественнее людей, и они нас одолели.

И я закрыл глаза перед катастрофой, которая, я знал, неизбежна, и больше не смотрел на небесную птицу, чьи безжалостно-лазурные крылья трепетали над самым краем обрыва.

Из катастрофы родилась тьма, и в ней я слышал крики людей и других существ, которые людьми вовсе не были. Когда я приник к мокрой каменной плите, оказавшейся у меня под ногами, с востока налетел ураган и окутал меня холодом. И тогда я услышал звук еще одного удара, открыл глаза – и понял, что лежу на площадке того самого маяка, с которого отчалил вечность назад. Внизу, во тьме, неясно вырисовывался силуэт парусника, разбившегося о не ведающие пощады скалы. Оглянувшись, я обнаружил, что свет на маяке не горит – впервые с тех пор, как мой дед принял на себя заботы о нем.

Поздно ночью поднявшись в башню, я заметил на стене календарь – открытый на том же дне, что и в мое отбытие. Точно таким я и оставил его когда-то давно, согласившись уплыть прочь на Белоснежном Корабле. На рассвете я спустился вниз посмотреть, что же осталось от великолепного судна, но нашел только мертвую птицу с оперением лазурного райского цвета да один-единственный переломанный брус – белее морской пены и снегов на вершинах гор.

С тех пор океан больше не доверял мне своих тайн. И пусть еще много раз на небе воцарялась для меня полная луна – Белоснежный Корабль с юга не приплывал ко мне более.

Когда подступили мои последние дни и ничтожная суетность бытия стала доводить меня до безумия, как маленькие капли воды, что волею палача непрерывно падают на одну точку тела приговоренного, я возлюбил прибежище снов, ибо ему лишь присуща та красота, которую я напрасно искал при жизни. Хотя бы там, во снах, я бродил по древним садам и волшебным лесам, коих не сумел обрести наяву.

Однажды в дуновениях теплого и душистого ветра я учуял зов юга – и пустился в долгое бессуетное плавание, осененный странными звездами. Однажды, в пору ласковых дождей, на баркасе я скользнул в темный подземный поток – и плыл до тех пор, покуда не достиг иного мира, мира пурпурных сумерек, увитых лозами радужных беседок и роз, что никогда не увядают.

Было и так, что гулял я по золотой долине, ведущей к тенистым рощам с развалинами замка, и приходил к мощной крепостной стене, покрытой зеленью зрелого винограда, в которой пряталась небольшая бронзовая калитка.

Не раз я исследовал ту долину, дольше и дольше задерживаясь в красочных сумерках, где искривленные стволы деревьев-исполинов слагали чудной узор и где блестела влажно сырая земля, местами обнажая замшелые камни позабытых капищ. И всегда целью в моем сне служила заросшая виноградом стена с маленькой дверцей из бронзы.

Через некоторое время, когда в безотрадном однообразии дней все труднее и труднее стало сносить пробуждения, я начал все чаще погружаться в мирные опийные грезы, плывя сквозь долину и тенистые заросли. Я все думал, как же мне сделать их вечным своим домом, чтобы не требовалось более возвращаться к постылому быту. И смотря на миниатюрную калитку в мощной стене, чувствовал я – именно за ней лежит страна сна, войдя в которую я сожгу все мосты.

Поэтому каждую ночь во сне я пытался найти тайный засов калитки в увитой плющом древней стене, однако тот был на удивление хорошо сокрыт. А я все повторял себе, что край за стеной – самый прекрасный и самый светлый из всех.

Позже, душной ночью в Закарионе, городе снов, я нашел пожелтевший папирусный свиток, содержащий изыскания анахоретов, населявших город прежде – слишком мудрых, чтобы быть рожденными в мире бодрствующих. В свитке том излагались многие основы универсума снов, и среди прочего – откровение о священной долине, где стояла высокая стена с маленькими бронзовыми воротцами в ней. Увидав записи, я понял, что именно о них были видения, так часто меня посещавшие, и потому внимательно вчитывался в пожелтевший папирус.

Иные из авторов-мудрецов с упоением описывали чудеса за непроницаемой калиткой, но другие говорили лишь об ужасе и разочаровании. Я не знал, кому верить, но все больше и больше желал прорваться за последний предел, ибо искус тайны был чересчур велик – ни один новый ужас не затмевал для меня непрестанную пытку повседневностью. Потому, едва узнав о существовании эликсира, способного отворить калитку и провести меня через нее, я решил обрести его – и принять сразу, как только в следующий раз проснусь.

И вот прошлой ночью я принял дурман – и мечтательно отплыл в золотистые долины и тенистые рощи. Когда на сей раз подступил я к древней стене, то увидел дверцы маленькой калитки отверстыми. Из проема пробивалось таинственное зарево, раскрашивающее черные исполинские арки стволов и грани похороненных капищ, и я чуть ли не с песней двинулся ему навстречу, предвкушая красоты краев, из которых возврата мне не видать.

Но когда врата распахнулись шире и чары зелья и сна провели меня внутрь, я понял, что всякой красоте и всему величию настал конец, ибо этот новый простор не был ни сушей, ни морем, а лишь белым безбрежием пустоты, опустошенной белизной, в которой ни одной душе не могло найтись места. И, будучи счастлив до такой степени, какую раньше не смел и вообразить, я позволил каустической соде Забвения растворить себя – и возвратился туда, откуда дьяволица-Жизнь призвала меня на один короткий и несчастный миг.

Воистину горемыка тот, у кого воспоминания детства пробуждают только печаль и грусть. Злополучен без меры тот, кто способен припомнить лишь долгие часы в огромных мрачных комнатах с бурыми портьерами и бесконечными рядами древних книг. Я таился в лесах, среди узловатых виноградных лоз, где деревья качали высоко надо моею головой дугами ветвей, и ждал незнамо чего. Вот чем одарили меня сполна безвестные благодетели – горечью, непониманием, внутренним опустошением, незнаньем. Но отчаянно цепляюсь я даже за эти невыразительные воспоминания – в них я утешаюсь, не желая принять все то новое, к чему пришел совсем недавно.

Я совсем не знаю, где родился. Самое раннее мое воспоминание – вот этот замок, бесконечно древний и неуютный, с бесчисленными мрачными пассажами, высоким сводом в паутине и копоти, холодными крошащимися плитами под ногами. Всегда в нем царил тот прескверный запах – будто дотлевали останки ушедших поколений. Сюда не проникал свет, и я привык зажигать свечу и любоваться пламенем. Ведь солнца нет и снаружи – угрюмые деревья, поднявшиеся выше замковых башен, заслоняют его. Только одна-единственная черная башня своей высотой превосходила деревья, вонзаясь в неизвестное небо внешнего мира, но она была полуразрушенная, и на нее можно было подняться только по отвесной стене, преодолевая одну щербину в кладке за другой.

Не знаю, сколько лет провел я здесь. От моих чувств ход времен ускользает. Думаю, кто-то когда-то заботился обо мне, хотя я и не припоминаю никого, кроме самого себя. Вообще не могу вспомнить никого живого, кроме подозрительно бесшумных крыс, летучих мышей и пауков. Думаю, кто бы ни заботился обо мне, он, верно, был невероятно стар, ибо мое первое представление о жизни – нечто перекошенное, ссохшееся, захиревшее, как и весь этот замок.

Я не видел ничего ужасного в костях, загромождавших каменные крипты глубоко в замковом фундаменте. Для меня они были чем-то обыденным и куда более реальным, чем цветные изображения живых, находимые во многих пыльных книгах. В книгах я вычитал все, что знаю о жизни. Меня не наставлял и не учил ни один учитель, я даже не помню, чтобы в те годы слышал чей-то голос, в том числе свой собственный. И хотя из книг я узнал о речи – никогда даже не пытался попробовать заговорить вслух. Я также никогда не задумывался о своей внешности – в замке не было зеркал – и разве что бессознательно чувствовал себя похожим на тех молодых людей, которых видел на иллюстрациях. Я чувствовал себя юным, потому что мало что помнил.

Я нередко отдыхал за пределами замка, по ту сторону рва с вонючей водой, под темными безмолвными деревьями, часами грезя о вычитанном; воображал себя среди яркой толпы в солнечном мире, вдалеке от этих бесконечных лесов. Как-то я попытался убежать, но чем дальше отходил от замка, тем гуще становились тени… и все меньше становился я под гнетом страха, покуда в изнеможении не бросался назад, не давая себе заблудиться в лабиринте ночного забытья.

Итак, я грезил и ждал в этих бесконечных сумерках, хотя и сам не знал, чего жду. И тогда, в тенистой обители одиночества, мое ожидание света и потребность в нем стали до того невыносимыми, что я совершенно утратил покой и в тщетной молитве воздел руки к той единственной непосещаемой черной башне, которая поднималась выше деревьев и попирала неизвестное небо внешнего мира. И я решил, что взойду на башню, пускай даже и упаду – потому что лучше раз увидеть небо и умереть, чем жить без единого солнечного лучика.

Я поднялся в сумерках по истертым старым каменным ступеням и достиг той точки, где они обрывались, а оттуда, рискуя сорваться, вскарабкался вверх, хватаясь за небольшие выступы стены. Этот мертвый, голый каменный цилиндр был зловещ и ужасен; черный, разрушенный и покинутый, еще жутче потревоженных летучих мышей, крылья которых не будили в нем ни единого звука. Но все ж таки еще более ужасной и полной отчаяния была тщета моего продвижения, ибо, сколько бы я ни лез, темнота надо мной не рассеивалась; меня окутывало холодом, вековым и замогильным. Я дрожал, думая о том, почему не могу достичь света, но не решался взглянуть вниз. Я думал, что это меня внезапно настигла ночь, и бесплодно нащупывал свободной рукой окно-бойницу, чтобы взглянуть, как высоко я вскарабкался.

Неожиданно, после долгого подъема вслепую по той стене, я почувствовал, как моя голова коснулась чего-то твердого, и понял, что это крыша – или, по крайней мере, какое-то перекрытие. В темноте я поднял свободную руку и прощупал преграду, выяснив, что она каменная и незыблемая. Тогда я начал ползти по кругу, хватаясь за любой выступ скользкой стены, и вот наконец нащупал место, где помеха немного поддавалась, – и снова подтянулся вверх, толкая головой люк или дверь, поскольку обе руки мне теперь были нужны, чтобы завершить этот головокружительный подъем. Надо мной нависала непроницаемая тьма, и, пролезая в это отверстие, я знал, что мое восхождение еще не закончилось, потому что люк был лишь проходом сквозь каменный пол помещения, которое было несколько большего диаметра, чем подножье башни; не оставалось сомнений, что это пол какой-то огромной залы. Я осторожно залез внутрь, стараясь не дать тяжелой плите упасть на место, но с последним моим рывком она все же опустилась обратно. Я лежал на каменном полу и слушал эхо ее падения, надеясь, что при необходимости смогу снова ее поднять.

Уверенный, что сейчас я на огромной высоте, там, куда ни за что не достанут ветви проклятых деревьев того леса, я поднялся с пола и стал ощупью искать окно, чтобы впервые взглянуть на небо, на луну и звезды, о которых до этого мига только читал. Но меня ждало разочарование, ибо вокруг были лишь широкие мраморные полки, на которых стояли продолговатые сундуки, чей размер вызывал беспокойство. Все глубже и глубже уходя в думы, я спрашивал себя, какие страшные тайны могут быть похоронены в этой комнате, давным-давно отрезанной от нижнего замка.

Внезапно руки нащупали дверь, врезанную в каменный портал, покрытый странной резьбой. Я попытался сдвинуть щеколду, но тщетно. Тогда, невероятно напрягши все силы, я сумел-таки отпереть замок. Как только я это сделал, меня охватила величайшая радость из всех пережитых, ибо за фигурными железными решетками в конце короткого каменного коридора, куда взбегали ступени, неподвижно сиял полный месяц, которого я никогда ранее не видел ни в снах, ни в смутных видениях, каковые я не смею назвать воспоминаниями.

Полагая, что уж теперь-то я добрался до подлинной вершины замка, я взбежал вверх по ступенькам, которые вели к решетке, но луна внезапно спряталась за тучи, заставив меня сбавить шаг, и я начал продвигаться сквозь темноту намного осторожнее. Когда я достиг решетки, вокруг все еще царил мрак. Хотя решетчатые ставни не были заперты, я не стал их отворять, боясь упасть с огромной высоты, на которую взобрался. И вот ночное светило снова показалось из-за туч.

Самой зловещей из всех неожиданностей является та, что совершенно невероятна. Ничто из пережитого мной ранее не может сравниться с тем, что я ощутил, вняв удивительной картине, представшей предо мной. Само зрелище было вполне обычным и именно поэтому вызвало такое оцепенение, ибо вот что я увидел: вместо головокружительного вида древесных крон, какой должен был открываться с необъятной высоты, вокруг меня, на том самом уровне, где я стоял, простиралась некая твердь, крытая мраморными плитами. Более того – по плитам тем расползалась тень древней каменной церквы, чей полуразрушенный шпиль поверх старых колонн призрачно отсвечивал при луне.

Забывшись, я отбросил решетку, вылез наружу и встал на усыпанную гравием тропу, что разбегалась в двух направлениях. Мой разум, пусть оторопелый и растерянный, все еще неистово стремился к свету, и даже подобная небывальщина не могла сдержать меня. Я не знал, да мне было и безразлично, что породило этот новый этаж моего мира – сумасшествие, сон или какие-то чары, – но готов был заплатить любую цену за открытие здешних красот. Я не знал, кто я или что я, не ведал, что может быть вокруг меня, но, медленно продвигаясь вперед, нашел в своем мозгу какое-то ужасное тусклое воспоминание, позволявшее ступать не совсем уж наугад. Оставив позади мощенный плитами пустырь, я прошел через калитку и побрел – то по проторенной тропе, то сходя с нее. Полный детского любопытства, я вышел на луг, где лишь камни во мху указывали на проходившую здесь некогда дорогу; переплыл быструю реку в том месте, где над ней навис понуро скелет давно рассыпавшегося моста.

Должно быть, часа через два – я смог отсчитать их, вновь обретя ощущение времени, – я вышел к древнему, увитому плющом замку, стоящему посреди запущенного парка – до боли знакомому и вместе с тем ошеломительно непривычному. Я увидел полноводный ров, но не нашел некоторых башен. Появилось новое крыло – каким-то странным образом смущающее, неуместное. Но мой восхищенный взор был уже прикован к открытым, ярко освещенным окнам, к изливающимся наружу звукам веселого праздника. Заглянув в окно, я увидел компанию забавно одетых людей, ведущих непринужденные разговоры. Повторюсь, я никогда не слышал живую речь, а потому мог разве что приблизительно представлять, о чем они там общаются. Лица некоторых пробуждали во мне безгранично давние воспоминания, другие казались совершенно незнакомыми.

Я вошел сквозь низкое окно в ярко освещенный зал, делая шаг от проблеска надежды до глубочайшего отчаяния и горя. Превращение одного в другое не заставило себя ждать, ибо стоило мне войти, как передо мной сразу предстала самая жуткая из сцен, какую я мог только себе представить. Едва я переступил порог, как всех присутствующих в зале обуял внезапный, необъяснимый и безграничный ужас, исказив каждое лицо и почти из каждого горла исторгнув отчаянные крики страха. Все они обратились в бегство – в давке некоторые даже потеряли сознание, и их товарищи, прервав на время безоглядное отступление, кое-как выволокли бесчувственные тела за порог. Многие заслоняли лицо руками и беспомощно, вслепую метались в поисках выхода, опрокидывая мебель и ударяясь о стены, прежде чем добраться до какой-то из множества дверей.

Крики были невыносимыми; одинокий и озадаченный, стоял я в причудливой зале, слушая их эхо, медленно ослабевавшее, и дрожал от мысли о том, что вот-вот встречусь с источником ужаса тех несчастливцев. На первый взгляд зала казалась пустой, но как только я двинулся в сторону одного из альковов – словно бы уловил движение в проеме золотой арки, ведущей в другую совершенно такую же комнату. Приближаясь к арке, я все больше убеждался в чьем-то присутствии по ту сторону… и, убедившись, издал свой первый и последний звук, то ужасное завывание, которое поразило меня не меньше, чем его причина. Во всех жутких подробностях узрел я невыразимое, непередаваемое, невероятное нечто, одним своим видом толкнувшее веселую компанию к подстегиваемому паникой побегу.

Я не решаюсь даже описать его – то был эйдолон всего самого жуткого и отвратного, демонический призрак древности, разрухи и отрешенности, невиданное грязное промокшее привидение, обнажившаяся тайна – из тех, какие милосердная природа старается упрятать поглубже. Видит бог, не людского мира то был обитатель – или, по меньшей мере, кто-то, кто к числу людей уже не принадлежал. К моему ужасу, в его потраченных временем чертах все еще узнавалась непотребная пародия на человеческое обличье. Лохмотья, облекавшие эту жуть, когда-то были костюмом благородного кроя, что испугало меня даже больше.

Почти парализованный, я все же попытался бежать. Пошатнувшись, примерз к месту – безымянный, безгласный демон заворожил меня. Мои глаза, скованные взглядом мутных стекловидных орбит, отказывались закрываться, хотя после первого прилива страха мир несколько потускнел, и жуткий морок утратил четкость. Я хотел было заслониться от него ладонью, но рука, взятая в полон бунтующими нервами, еле шевелилась. Впрочем, даже столь слабая попытка лишила меня равновесия: покачнувшись, я шагнул вперед, едва не упав… и всем нутром прочувствовал близость неведомого существа, будто даже умывшись его тлетворным дыханием. Почти не осознавая жеста, защищаясь, я выставил перед собой руку – и в ту же секунду мои пальцы коснулись протянутой безобразной кисти чудовища, стоявшего там, в позолоченной арке.

Я не закричал, но в тот же миг вместо меня заголосили все кровожадные призраки, несущиеся верхом на ночном ветру; закричали – и стронули лавину губительных для души воспоминаний. В одно мгновение я вспомнил все, что со мной произошло; я вспомнил, что было за пределами мрачного замка и леса, узнал это со временем перестроенное здание, в котором сейчас находился, и, что хуже всего – узнал несчастного урода, который, выкатив глаза, стоял передо мной, когда я отдернул свои оскверненные им пальцы.

Однако в безмерности вселенной есть не только горечь, но и бальзам, и этот бальзам – νηπενθές, сиречь забывчивость. В необъятном ужасе того момента я умудрился позабыть о том, что меня пугало, а всплеск страшных воспоминаний растворился в хаосе отдельных образов. В полудреме я ушел оттуда через то же окно, тихо выпрыгнув под лунное сияние. Когда я вернулся на покрытую мрамором площадь у церкви и спустился по лестнице, то обнаружил, что каменный люк уже не сдвинуть с места. Не беда – теперь я только ненавидел старинный замок и окружавший его лес.

Отныне с веселыми и дружелюбными привидениями я кружусь в ночных ветрах, а днем мы прячемся в катакомбах проклятого фараона-провидца Нефрен-Ка, в недоступной и неведомой долине Хадот, что у реки Нил. Я знаю, что свет не для меня – если не считать светом лунное свечение над скальными гробницами Неба. Не для меня радости, кроме не известных никому празднеств царицы Нитокрис под Великой Пирамидой; но в моей вновь обретенной дикой свободе я разве что не благословляю горечь неприкаянности.

Пусть забвение и принесло мне покой, я всегда помню, что я – отщепенец, аутсайдер в этом столетии, среди тех, кто сохранил в себе человеческое. Я знаю это еще с тех пор, как протянул руку к чудищу в огромной золоченой раме – с того самого момента, как пальцы мои коснулись холодной и непроницаемой поверхности обрамленного зеркала.

Лежит в земле Мнар большое, тиховодное озеро. Ни реки, ни ручьи не питают его, и ни одной реке или ручью не служит то озеро истоком. Десять тысяч лет назад на его берегах высился город, величия исполненный, и имя ему было Сарнат… но ныне вам не сыскать уж и следа того, что он там некогда был.

Молвится, что в незапамятные времена – тогда, когда мир был юн, а народ, населявший Сарнат, не был ведом земле Мнар, – у озера стоял иной город: серокаменный Иб. Древностью он был сравним с самим озером, и горожане его были весьма необычными существами. Облик их был чуден, формы – чужды и неприятны, как и у многих самых ранних творений природы. Записи на кирпичных цилиндрических монументах Кадаферена величают горожан Иба детьми воды – то были существа с кожей цвета зеленой мглы и озерной рясы, с отвислыми губами и по-рыбьи выпученными глазами да с врожденною рыбьей же немотой. Также записи на колоннах говорят, что странные существа эти сошли вниз по лунным лучам в одну из тех ночей, когда землю Мнар укутывал густой туман; а вместе с ними спустились на землю и большое тиховодное озеро, и сам серокаменный Иб. Поклонялись они Бокрюгу, ящероподобному идолу, высеченному из мыльного камня, что оттенком подобен морю. Во славу его устраивали они молчаливые пляски в пору полнолуния в хладном свете ночного светила. Однажды, если верить летописям Иларнек, они научились добывать огонь, и стал окрашивать он ход их многочисленных церемоний. И все же несказанно мало можно узнать из записей о горожанах Иба, ибо жили они в седой древности, когда род человеческий был слишком молод, чтобы хорошо запомнить их.

Минул не один эон, прежде чем землю Мнар населили люди – кочевые смуглокожие племена, гнавшие впереди себя стада тонкорунных овец. На берегах реки Аи, нитью вьющейся по мнаровым долам, они построили города Траа, Иларнек и Кадаферен. А самые отважные шагнули дальше и, подступившись к тиховодному озеру, земли вокруг которого были славны содержанием злата, возвели Сарнат, чьи краеугольные камни легли близ Иба.

Должно сказать, вид соседей повергал кочевников в оторопь, к которой вскоре примешалась ненависть, ибо, как считали отцы Сарната, не подобало столь уродливым существам жить в соседстве с людьми. Статуи, украшавшие их заповедный край, удаленный в равной степени от земель явных и во сне виденных, пугали их своей дочеловеческой необъяснимой древностью и чуждостью. Рыхлые, незакаленные тела жителей Иба казались прекрасными мишенями для стрел и камней. Однажды войско, вооруженное луками, копьями и пращами, ворвалось в Иб и перебило всех его жителей. Тела насадили на длинные колья, ибо никто не желал касаться их отвратительной зеленоватой кожи, и скинули в озеро. Туда же последовали ненавистные серые статуи и обелиски – справляя их к воде, завоеватели не могли не изумляться тому великому труду, что был затрачен на их доставку сюда из неведомых далей. А в том, что камни эти сюда доставляли, сомнений не было, ибо нигде в земле Мнар – и даже за пределами ее – нельзя было сыскать каменных глыб такой фактуры и такого размера.

Разрушен до самого основания был Иб, не оставив после себя ничего, кроме Бокрюга, ящероподобного идолища цвета озерных вод. Его молодые воины присвоили себе как символ торжества и победы над жителями Иба и их богами, а также как знак своего господства на земле Мнар. Он был установлен в храме Сарната, но ночью произошло страшное: над озером разлилось таинственное свечение, а наутро явившийся в храм люд обнаружил пропажу идола и смерть Тарен-Иша, верховного жреца. Лицо того было искривлено застывшей гримасой ужаса. На алтаре из хризолита был начертан символ Погибели – верно, нетвердой рукой умирающего.

Много верховных жрецов было в Сарнате после Тарен-Иша, но ни при одном из них Бокрюг, ящероподобный идол цвета озерных вод, не был обнаружен и возвращен. Сам Сарнат тем временем рос и креп, и царило в нем благоденствие; только жрецы да старухи памятовали о том символе, что оставил Тарен-Иш на хризолитовом алтаре. Между Сарнатом и Иларнек лежала теперь караванная дорога, и добываемые из недр земных серебро и злато жители Сарната меняли на другие металлы, на богатые одежды и изысканные убранства, на самоцветы и на книги, на инструменты своим мастерам-ремесленникам – словом, на все, чем славны были города у берегов Аи. В Сарнате сосредоточились мощь, мысль и краса. Армии его завоевывали города по соседству, и вскоре отцы Сарната стали верховенствовать не только над всей землей Мнар, но и над многими другими прилегавшими землями; величие города во всем мире пробуждало зависть и восторг. Защитные стены его слагал полированный мрамор из городских каменоломен; высились они на три сотни локтей вверх, а ширились на семьдесят пять, и гнавшие по их верхам колесницы могли разминуться друг с другом без труда. Пятьдесят улиц Сарната пролегли от берегов озера, странно волнующегося каждую годовщину падения Иба, к вратам, открывающимся к началу караванного пути, и поперек их иссекали еще пятьдесят. Гранитом мощены были только те улицы, по которым погонщики водили слонов, верблюдов и лошадей, – остальные же покрывали ониксовые плиты. Каждая улица, начинавшаяся у озера, венчалась портальной аркой, отлитой из бронзы и украшенной резными статуями из утраченного ныне камня. Дома в Сарнате строились из обожженного кирпича и халцедона, и близ каждого был разбит окруженный витыми оградками сад с хрустальным рукотворным прудом; архитектура их отличалась особой, уникальной изысканностью, и странники, шедшие в Сарнат из Траа, Иларнек и Кадаферена, неизменно восторгались золотыми куполами и высями города.

Но величественней всего знались дворцы, храмы и сады Сарната, заложенные и построенные еще старым властителем Зоккаром. Дворцов в городе было великое множество, и самый незаметный из их числа был стократ богаче и величественнее любого дворца в Траа, Иларнеке или Кадаферене; а уж высоки они были настолько, что по их карбункуловым лестницам, казалось, можно взойти к самому своду небес… но даже убранство небесных чертогов наверняка будет не столь чудным откровением, сколь расписанные на батальные и мифические мотивы дворцовые стены, подсвеченные чадными лампадами. Великолепие сих росписей наряду с колоннадами из розового мрамора и лазуритовыми мозаиками, превращавшими полы дворцов в переливчатые драгоценные луга, повергало зрителя ниц. А ведь еще были во дворцах изумительные фонтаны, извергавшие водяные струи самых причудливых форм и самых блаженных ароматов.

Да, богаты были те дворцы – но что они были в сравнении с хоромами властвующих над землей Мнар! Чего стоил один лишь верховный трон, зиждившийся на загривках двух отлитых из злата львов, – трон, вырезанный из цельного куска слоновой кости, куска столь большого, что страшно было и гадать, каких размеров был тот слон, что дал его! А театры и залы? А арены, где гладиаторы бились с хищниками во славу царей, а питаемые озером бассейны, в которых пловцы ради знати зрелищно схватывались не на жизнь, а на смерть с самыми опасными, самыми невообразимыми морскими тварями? Храмы Сарната! Эти семнадцать пестрых башен, главная из которых доставала до тысячи локтей ввысь! Храмы, воздвигнутые в честь Зоа-Калара, Тамисха и Лобна, верховных богов, горделиво взиравших с геральдических полотен, – то ли было не величие? Ибо боги, восседавшие на своих тронах, были переданы изобразившими их столь живо, что полотно обретало объемность едва ли не пугающую – казалось, достаточно лишь шага, чтобы попасть в божественные покои. И бесчисленные ступеньки из циркона взбегали от храмовых низов к плацу, откуда верховные жрецы созерцали днем город, долы и озеро, а ночью – луну, звезды и их отражения в озерной глади. Здесь происходил самый древний тайный обряд – предание анафеме Бокрюга. Здесь же был схоронен и хризолитовый алтарь с последним пророчеством Тарен-Иша.

Королевские террарии в самом сердце Сарната были видны с этих высот – накрытые стеклянными куполами, в коих, переливаясь, отражались в ясную погоду лучи солнца, луны и звезд, а во время затмений – свет искусственных подвесных светил. Умело сконструированные веера создавали там, за барьерами, легкий ветерок, что дарил посетителям свою прохладу знойным летом; зимой же скрытые от глаз печи сохраняли в террариях весеннее тепло. Множество резных мостиков перекрывали ручейки, бегущие по отшлифованным водой скатам, ветвящиеся и прорастающие сквозь каменья красивыми каскадами, ниспадающими в пруды с цветущими кувшинками. Плавали там белые лебеди, укачиваемые пением редчайших птиц, смешивающимся с ласкающей слух серенадой вод. Искусственными террасами поднимались зеленые берега, увитые виноградными лозами и расцвеченные яркими бутонами. Среди зелени таились мраморные и порфировые скамейки, и всюду удивляли красотой храмовые беседки и алтари, у которых можно было предаться покою и вознести молитвы малым богам.

Ежегодно в Сарнате праздновалась дата разрушения Иба – праздновалась разливами вина, весельем и танцами. Тех, кто стер с лица земли серокаменный город, чествовали, над истребленными же насмехались; увитые бирюзовыми лозами садов Зоккара актеры в потешном ключе, неуклюжим танцем, изображали поверженных горожан Иба и их древних божеств, а властители земли Мнар взирали на это и, посмеиваясь, слали хулу на кости упокоенных на дне озера мертвых. Верховным жрецам какое-то время эти увеселения были не по душе – средь них в зловещих преданиях жила память о необъяснимой пропаже Бокрюга-идолища и смерти Тарен-Иша, начертавшего символ Погибели на алтаре из хризолита. Порой с самых высоких башен города, твердили они, видно свечение, разливающееся над гладью озера. Но так много лет минуло, и ни одно бедствие не омрачило Сарнат до сих пор, – и вот настало время, когда и жреческий цвет стал участвовать в подготовке празднеств; ибо кто, как не первые жрецы, заклеймил Бокрюга и опроверг его мнимое главенство?

Так прошла в Сарнате тысяча годов, беспечных и сытых.

Ни в сказке сказать, ни пером описать роскошное празднество в честь тысячелетия со дня уничтожения Иба. Речи о нем звучали еще за декады до наступления. В канун торжества в Сарнат съехались тысячи и тысячи жителей Траа, Иларнек и Кадаферена, и не только их; весь Мнар и вся его округа почитали за честь соприсутствовать на том празднестве. В последнюю ночь пред мраморными стенами Сарната выстроились шатры князей и палатки плебса. В главной зале объятый праздной толпой и услужливыми холопами заседал повелитель земли Мнар Нугрис-Хей, пьяный от изобилия вин из пнорских трофейных погребов. Чего только не подавали в ту ночь из изысканной снеди! Были тут и запеченные павы импленских дальних гор, и верблюжье мясо из пустыни Бнази, и орехи кидатриановых рощ, и даже жемчуга из волн Мтала, растворенные в уксусе. Все это сдабривалось экзотическими приправами, сготовленными по всей земле Мнар самыми умелыми поварами. Но желаннейшим угощением служили пойманные в озере огромные рыбины, что подавались на инкрустированных алмазами и рубинами золотых подносах.

Весь город праздновал тысячелетнюю победу. Пиршество священников в главном храме было в полном разгаре, когда верховный жрец города Гнай-Каа первым заметил непонятные тени, снисходившие с луны до озерной глади. Затем же зелень тумана сгустилась над озером, дабы опутать зловещим сиянием купола и башни строений Сарната. Один за другим прочие жрецы и гости, пировавшие в открытых павильонах, увидали плывущие по озеру странные огни. Проняло их и то, что серая скала Акарион, некогда возвышавшаяся над озером, почти вся ушла под воду. Смутный страх быстро нарастал, и вот уже чужестранные князья и принцы свернули шатры и вместе со своими подданными отправились в обратный путь, не понимая толком, что подгоняет их.

К полуночи все бронзовые двери домов были распахнуты настежь, открывая путь обезумевшей от ужаса толпе. В паническое бегство обратились странники и гости города. На лицах людей застыл неописуемый, возрастающий с каждым мгновением страх, и с уст их слетали бессвязные слова, к которым мало кто прислушивался. Веселящиеся в дворцовых покоях выбегали на улицы с округлившимися очами – послушать их, так властитель Нугрис-Хей, знать и холопы обратились вдруг в тварей бессловесных, зеленокожих и вислогубых, исступленно пляшущих со своими златыми подносами в руках средь странных огней!

То был великий исход – на слонах, на верблюдах, на лошадях и на своих двоих. Осторожные взгляды бросали через плечо спасшиеся – единственно для того, чтоб засвидетельствовать, как набегающие воды облаченного в зеленые переливы тумана озера поглощают скалу Акарион, полностью укрывают ее собой.

Пугающие рассказы тех, кто бежал из Сарната, распространились по всей земле Мнар и соседним землям, и караваны стали обходить стороной клейменный роком город, не льстясь на его злато и серебро. Долго длилось это отречение – и длилось бы дольше, если бы не явились откуда-то чужестранцы, смелые и сметливые, голубоглазые и светловолосые, совсем не похожие на жителей земли Мнар. Они чаяли узреть Сарнат, но взорам их предстало лишь тиховодное озеро и необжитые берега. Чудесного города же будто и не было там никогда. Ни защитных стен, ни башен храмов – лишь топи да глубокие трясины. Ни единой человеческой души – лишь земноводные твари, переползающие с кочки на кочку. Ни злата, ни серебра – обещанная Тарен-Ишем погибель постигла Сарнат.

Но не одну лишь гнилую топь застали следопыты там, где некогда стоял канувший город. У одного из берегов ими было найдено ящероподобное идолище, высеченное из старого камня, цветом напоминавшего безмятежные воды. Его вознесли в Иларнек и укрепили в одном из храмов, чтобы каждое новолуние кланяться ему.

Яотправился на Элстон-Бич не только для того, чтобы насладиться ярким солнцем и океаном, но и ради отдохновения усталого ума. Поскольку я не знал никого в этом городке, процветающем за счет летних отдыхающих и большую часть года являющем миру только пустые окна, казалось маловероятным, что меня тут могут потревожить. Это радовало – я не хотел в ближайшее время видеть ничего, кроме простора вод и пляжа, раскинувшегося перед моим съемным домом.

Я уехал из города, когда долгая летняя работа была завершена и большой фресковый комплекс взяли на конкурс. Мне потребовалась большая часть года на его завершение, и я решил побыть в покое и уединении некоторое время. Проведя неделю на пляже, я только изредка вспоминал работу, чей успех еще совсем недавно казался мне немыслимо важным. Минули заботы о множестве нюансов цвета и орнамента, и ушли страх и недоверие к умению воплотить мысленный образ в реальность, претворить лишь благодаря моему собственному мастерству смутную задумку в жизнь. Но, возможно, все, что позднее произошло со мною на пустынном берегу, было только следствием склада ума, склонного к подобным страхам, тревогам и самоотрицанию. Ибо я всегда был мечтательным человеком поиска – возможно, хоть раз в жизни мне выпал шанс увидеть неочевидную изнанку бытия.

Теперь, когда я пытаюсь рассказать о том, что видел, я осознаю тысячу сводящих с ума ограничений. Вещи, наблюдаемые внутренним зрением, подобные рассогласованным образам, что приходят, когда мы погружаемся в пустоты сна, более ярки и значимы для нас в грезе, нежели в связке с реальностью. Поднесите кисть к мечте, и цвет сойдет с нее. Все те краски и чернила, которыми мы пишем наяву, кажутся разбавленными неким высоким содержанием реальности, и мы обнаруживаем, что яркое сновидение блекнет при переносе на бумагу. Похоже на то, будто наше внутреннее я, освобожденное от уз дневного времени и объективности, наслаждается искусственными эмоциями строго в определенной среде, а как только мы пытаемся их из этой среды извлечь – они поспешно подавляются. В грезах и видениях заключены величайшие творения человека, ибо на них не лежит ярмо линий или оттенков. Забытые сцены и земли более далекие, чем золотой мир детства, возникают в спящем уме, чтобы царствовать до тех пор, пока пробуждение не повергнет их в бегство. Среди всего этого можно почерпнуть нечто способное принести славу и удовлетворение, к которым мы стремимся; некоторое количество острых красот, о которых подозревали, но не раскрывали, что являются для нас подобием средневекового Грааля. Дабы спасти хоть бы и поблекший трофей из неосязаемого царства тенет и теней, требуется немалый навык – мы все способны видеть сны, но не всякой руке под силу поймать мотылька за крылышко, не оторвав оное.

Такого мастерства у этого повествования нет. Если бы я мог, я бы открыл вам правду о событиях, воспринятых весьма смутно, как бы сквозь тусклое стекло. В своем проекте росписи (тогда он пребывал вместе со множеством других в здании, для которого они были запланированы) я также стремился ухватить след этого неуловимого теневого мира – и, возможно, преуспел лучше, чем я преуспею сейчас. Причиной моего пребывания в Элстоне была исключительно необходимость дождаться оценки этого проекта; и когда передо мной открылась перспектива нескольких дней отдыха, я обнаружил, что, несмотря на все присущие моей натуре страхи и сомнения, взаправду приблизился в своих линиях и цветах к осколку яркого мира грез. Но переутомлением я был изгнан на курортное побережье на все время ожидания вердикта жюри.

Поскольку я хотел быть совершенно один, я снял небольшой домишко на некотором удалении от Элстонтауна. Высокий сезон близился к концу, активность туристов – людей, мне совершенно неинтересных, – шла на спад с каждым днем. Некрашеный, потемневший от соленых океанских ветров дом, где мне предстояло жить, уединенно стоял на песчаном, заросшем бурьяном холме. Будучи на удалении от Элстонтауна, он казался самодостаточным – так мерно качающийся сам по себе маятник не зависит от вставших давно часов. Как зверь, нежащийся на солнце, вытянулся дом у океана, а его покрытые толстым слоем пыли окна бесстрастно взирали на пустынную землю, голубое небо и водный простор. Не стоит слишком многое отдавать на откуп воображению в рассказе, чья фактическая опора сама по себе шатка для стороннего читателя, но все-таки упомяну: едва увидев этот дом у пляжа, я подумал, что он, как и я, чувствует себя одиноким и незначительным рядом с величественной древней стихией.

Я занял это жилище в конце августа, приехав на день раньше, чем от меня ожидалось, – и столкнулся с фургоном и двумя рабочими, разгружавшими мебель, предоставленную домовладельцем. Тогда я не знал, как долго здесь пробуду, и, когда грузовик уехал, я разобрал свой скромный багаж и запер дверь. Признаюсь, в моей душе даже шевельнулось нечто вроде тщеславия: после многих месяцев житья в маленькой квартирке я получил в распоряжение целый дом! Пусть и состоящий, по сути, из одной просторной квадратной залы с парочкой панорамных окон и парадной дверью, но так даже лучше – не придется подолгу возиться с уборкой. Дом построили лет десять назад, но из-за удаленности от Элстонтауна его было трудно сдать даже в активный летний сезон – так он и стоял, пустой и одинокий, от октября до глубокой весны. Находясь на расстоянии менее мили от курортного городка, он казался совершенно неприкаянным: изгиб побережья позволял видеть лишь поросшие мелкотравьем дюны в той стороне, где должны были виднеться другие дома.

Первый день, наполовину уже прошедший к моменту моего обустройства на новом месте, я провел, наслаждаясь солнцем и беспокойной водой – вещами, чье тихое величие выставляло создание фресок делом далеким и утомительным. То была вполне объяснимая реакция на однообразную суету последнего времени. Блики на гребнях волн, переливчатые хрустальные брызги у самого берега, сама новизна того, что открывалось взгляду, – все мне указывало на то, что период отдохновения по-настоящему начался. Возможно, акварели было бы под силу запечатлеть эти пласты ослепительного света, заливавшего пляж, да океан имел собственный оттенок, но и тот растворялся во всеохватном сиянии. Ничье общество не мешало мне наслаждаться этой сценой; каждое из моих чувств затрагивалось по-разному, но порой казалось, что ревущий звук океана был сродни этому пиршеству света, как если бы волны сверкали вместо солнца, каждая – столь сильно и интенсивно, что впечатления от двух совершенно разных явлений смешивались. Любопытно, что ни в тот, ни в последующие дни я не видел, чтобы кто-нибудь купался возле моего маленького квадратного домика, хотя изогнутый берег включал в себя широкий пляж, еще более привлекательный, чем в городке, где пловцов и ныряльщиков было хоть отбавляй. Я предположил, что виной всему – расстояние до города, уже помянутое мной, и отсутствие поблизости других домов. Почему этот участок остался незастроенным – я не представлял, но по факту больше всего человеческих жилищ, глазами-окнами обращенных к океану, стояло на северном побережье.

Я плавал до полудня, а позже, отдохнув, отправился в маленький Элстон-таун. Ночь скрыла океан от меня, когда я добрался, и в тусклом освещении улиц меня встретила жизнь, даже не осознававшая, похоже, что огромная и окутанная мраком стихия лежит так близко. Девушки с агрессивным макияжем и в купальниках с блестками, скучающие мужчины, большинство из которых были уже в возрасте, – все они казались мне куколками в театре марионеток, который кто-то зачем-то поставил на краю океанской пропасти. Они не видели, а может, и не хотели видеть, что простерлось кругом них и над ними, в необъятном величии темных вод и звездного неба. Покидая Элстонтаун, я подсвечивал себе дорогу фонариком, шагая словно бы среди бесконечной пустоты. В отсутствие луны луч электрического света давал сплошную полосу поперек стен беспокойного шумного прилива. Я ощущал себя ничтожно маленьким, с волнением направляя этот тонкий лучик на царство, огромное само по себе, но отмечающее лишь границу темных земных недр. Глубокая ночь, в которой, охваченные теменью, одиноко плутали невидимые глазу корабли, роптала вдалеке, точно возмущенный сброд.

До своей летней резиденции я добрался, уверенный, что за милю пути от курортного городка никого не встретил в ночи – и все же почему-то меня никак не оставляло чувство, будто все это время я шел в компании некоего духа вод. Думаю, он был воплощен в форме, недоступной мне, тихо передвигавшейся где-то за гранью моего осознания – точно театральный актер за пребывающей в тени декорацией, готовый выступить на сцену и начать отыгрывать предписанную роль. Отринув причудливую мысль, я зашарил по карманам в поисках ключа – не терпелось отгородиться от ночи голыми стенами, вернуть себе неожиданно желанное ощущение безопасности.

По вечерам в этом заплутавшем на безлюдном прибрежье доме-страннике меня не беспокоили никакие раздражающие шумы. Обычно я не задерживался на элстонтаунских улицах подолгу – среди всех этих антикварных лавок и китчево обставленных концертных залов, загромождающих, кажется, все без исключения курортные городки. Подобные места я никогда не посещал – какую-либо пользу для меня представляли лишь столовые. Порой удивительно, каким обилием бесполезных вещей себя окружают люди.

И вот потянулись чередой солнечные дни. Я рано вставал и смотрел, как серое небо расцвечивает обещание восхода солнца, исполнявшееся прямо на моих глазах. Те рассветы были холодными, и краски их были тусклы по сравнению с тем равномерным сиянием дня, которое растворяет каждый час в стерильной белизне полудня. Тот великий свет, отчетливо явившийся мне в первый день, превращал каждые последующие сутки в желтые страницы в книге времени. И если многие пляжники выражали недовольство чрезмерным зноем, я, напротив, искал его. После серых месяцев монотонной работы эйфория, вызванная жизнью в месте, управляемом простыми стихиями – ветром, светом и водой, – не покидала меня; стремясь продлить этот процесс оживления, я проводил все время на открытом воздухе под палящим солнцем. Так я пришел к состоянию одновременно бесстрастия и покорности – и обрел чувство защищенности от ненасытной ночи. Как тьма сродни смерти, так и свет сродни жизни. Благодаря наследию, оставленному миллиарды лет назад, когда люди были ближе к отцу-океану и когда существа, от которых мы произошли, нежились на теплых мелководьях, мы, утомляясь, все еще ищем этих первобытных радостей и летней порой устремляемся на солнечные побережья – как те ранние полукровки, что еще не отваживались занять илистые тверди раз и навсегда.

Монотонность прибоя даровала покой, и у меня не было другого занятия, кроме как наблюдать за мириадами океанских настроений. В воде происходила непрерывная смена – цвета и оттенки проходили один за другим, подобно неуловимым выражениям на хорошо знакомом лице, воспринимаемые лишь посредством едва различимых ощущений. Когда океан тревожится, вспоминая старые корабли на своих просторах, в наших сердцах сама по себе зарождается тоска по исчезнувшему горизонту; но когда забывает он – забываем и мы вместе с ним. Мы знаем океан всю жизнь, но он, слишком огромный, чтобы иметь форму, всегда остается чуждым, всегда – лишь дверь куда-то, а не то, что за дверью. По утрам он, мерцая отраженным перламутром облаков и взбивая кипенные буруны, смотрит взглядом, полным дум о странных вещах, и его замысловато сплетенные сети, пропускающие сквозь себя мириады разноцветных рыб, хранят след присутствия какого-то огромного неведомого существа, которое будто вот-вот восстанет из седых незапамятных пучин и ступит на сушу.

Много дней подряд я радовался своему уединению в песчаных утесах. Жизнь в таких местах толкает порой к бессмысленным при здравом рассуждении занятиям. Я, например, повадился следовать за краем прилива (где волны оставляли влажные неровные очертания, окаймленные мимолетной пеной) на большие расстояния, иногда находя среди прибитого к берегу мусора с соседних оживленных пляжей раковины диковинных форм и предметы, которые подбирал без особой мысли. Потом, доставая «улов» из карманов, я удивлялся – и какая прихоть толкнула меня на то, чтобы этакое взять с собой? Мусор отправлялся в мусор, но кое-что я все же оставлял. Например, маленькую кость, чью природу не смог определить – точно не рыбью, впрочем. Или – большую металлическую бусину с узором весьма тонкой работы, изображавшим похожее на рыбу существо на фоне водорослей вместо привычных флористических или геометрических орнаментов. Рисунок на украшении все еще хорошо читался, хотя вещица и была изношена годами полоскания в прибое. С украшениями такого рода я никогда прежде не сталкивался – скорее всего, такого рода бусы несколько лет назад ходили в моде среди курортниц Элстонтауна.

Спустя примерно неделю погода начала постепенно меняться. Небо меркло с каждым днем все больше, и в конце концов день стал похож на ночь. Я отмечал эти преображения скорее мыслью, нежели глазами, ибо маленький дом оставался все так же одинок под серым небом, и временами, задувая с океана, сильный ветер приносил густые туманы. Солнце все дольше скрывалось за облаками – густая серая дымка низко нависала над океаном, в чьи безвестные глубины еще совсем недавно проникали насыщенные жизнью лучи. Пляж на несколько часов делался неотличим от нутра угрюмой, лишенной всяких красок крипты – как если бы болезнь полуночных часов тайно заражала часы полуденные.

Ветер усиливался, а океан покрылся малыми пенящимися спиралями причудливых форм. Я отметил, что температура воды упала – моей стойкости к холоду уже не хватало, как прежде, на долгие заплывы. Поэтому новой привычкой для меня стали пешие прогулки. Они покрывали гораздо бóльшие участки прибрежья, нежели мои прежние хождения. Так как береговая линия выдавалась на многие мили за пределы Элстонтауна, я не раз забредал так далеко, что под вечер оказывался один-одинешенек среди безликих песчаных насыпей – и спешил назад, к дому, гонимый необъяснимой тревогой. Оторванность от мира, что так нравилась мне поначалу, в короткий час, когда солнце брызгало закатной кровью, а темнота пропитывала холст реальности разлитыми чернилами, обретала совершенно иное качество – пугающее. За бушующим ветром, огромным сводом неба и океаном, чьи черные буруны разбивались о пляж, мне чудилось чье-то присутствие, и впечатление от этих явлений вдруг становилось… странным. Мой нелюдимый нрав, казалось, только и желал тишины, всем голосам мира предпочитая голос природы, – откуда тогда бралось это беспокойство? Пусть оно и не задерживалось надолго, его влияние нельзя было отрицать. Одушевленность или разумность той силы, которую воплощал океан, – вот, полагаю, что мешало мне оставаться здесь полностью и беспросветно одиноким.

Улицы Элстонтауна – их электрическая иллюминация и людское изобилие казались подчас чем-то почти ирреальным – встречали меня, когда я, не горя желанием готовить себе сам, наведывался в столовую. Я стремился вернуться в коттедж засветло, приобретя в этих краях почти что детскую боязнь темноты. Ничто не мешало мне перебраться поближе к городку, но, вопреки всем тревогам, вопреки мрачному вою ночных ветров и недоброму рокоту волн, я все хранил уверенность в том, что ситуация переменится к лучшему, стоит лишь подождать немного. В часы диамантового света и игривого прибоя страх казался чем-то далеким, но уже через несколько часов в ночи я чувствовал, как касаются сердца его холодные пальцы – и достают из его тайников новые гротескные предчувствия и тревоги. Может статься, эти эмоции вовсе и не принадлежали мне – они вполне могли быть отражением настроения океана; пусть половина из того, что люди видят, и представляет собой интерпретацию их собственных мыслей, немалому числу наших чувств явно придают форму внешние физические явления. Океан способен напитать человека множеством разнящихся настроений, внушая тончайшим знаком или отблеском на зеркале воды свою печаль и свою радость. Он всегда вспоминает былое, и воспоминания эти, пускай даже и непонятные нам, передаются – и человек разделяет чужое раскаяние или счастье. Я ни над чем не работал и ни с кем не встречался, тем самым сделав себя крайне уязвимым к таким плодам наваждения, которые другой на моем месте и не заметил бы. Так океан властвовал над моей жизнью в течение всего того позднего лета, взимая плату за то исцеление, что даровал мне.

В тот год несколько человек из числа отдыхающих утонули. И хотя нас очень редко по-настоящему волнует смерть людей, никак не связанных с нами лично – а также та, которую мы не видим своими глазами, – все же некоторые обстоятельства тех несчастий показались мне подозрительно зловещими. Утонувших – в большинстве своем хороших пловцов – находили только много дней спустя; отвратительная месть глубин бичевала их распухшие тела. Океан присваивал их своему текучему сознанию и подолгу обдумывал в его темных глубинах – и, убедившись, что пользы в этих трофеях больше никакой, исторгал их на берег в ужасном состоянии. Что привело к этим смертям – никто, казалось, не мог сказать; подводное течение у Элстон-Бич было слабым, и акул здесь не водилось вовсе. Были ли на трупах следы нападений, я не знал, но боязнь погибели, бродившей среди волн и настигавшей одиночек в темных тихих местах, испытывали все люди – им хотелось поскорее объяснить для себя те жуткие исходы, тем более необъяснимые в отсутствие акул. Поскольку хищные рыбы представляли лишь гипотетическую угрозу (лично я ни разу не видел на волнах характерных плавников), убежденные пловцы были настороже скорее в отношении коварных приливов, а не каких-то там тварей морских.

Осень была уже не за горами, и под этим предлогом многие стали покидать курорт, уезжая подальше от негостеприимных океанских берегов. Август закончился – я пробыл на побережье уже много дней.

На четвертый день нового месяца поступило штормовое предупреждение. На шестой, выйдя на прогулку при сыром ветре, я увидел над бурной водой свинцового цвета фронт бесформенных темных облаков. Ветер, казалось, рьяно задувал во всех направлениях, будто обретя волю и гнев живого разумного существа. Я позавтракал в Элстонтауне и, не убоясь траурного купола предгрозовых небес, рискнул спуститься к пляжу – и удалиться как от городка, так и от своего пропавшего из поля зрения дома. Когда серая застава горизонта покрылась очагами цвета падального пурпура, я обнаружил, что нахожусь в нескольких милях от любого возможного укрытия. Осознание мало сказалось на мне – этим пугающим небесным явлениям, грозящим незнамо чем, я противопоставлял странную отрешенность от себя самого, пробудившую в теле непривычную чувствительность к какому-то иному плану реальности, доселе размытому. Отчего-то вспомнилось одно услышанное в детстве предание, о котором я за все прошедшие годы едва ли вспоминал: предание о девице, чью красоту полюбил чернобородый подводный король. За юной прелестницей с золотистыми волосами он послал своего на редкость уродливого слугу – черного морского бандарлога с медной митрой на голове. На периферии моего воображения остался образ подводных скал и бесцветной сумрачной глади, заменяющей в царстве, куда насильно увлекли героиню, небо. И этот образ – а ведь я почти забыл эту историю! – совершенно неожиданно вновь всплыл в моем сознании, оживленный похожей картиной скал и неба, которая в этот момент предстала предо мной. Что-то такое представлял я себе в детские годы, что-то такое в моей фантазии отпечаталось навек. Порою мимолетные виды проделывают этот трюк: при виде женской фигуры, маячащей в полдень на обочине дороги, или одинокого кряжистого дерева на фоне бледного утреннего неба накатывает чувство соприкосновения с чем-то бесконечно важным и мистически значимым, но стоит взглянуть еще раз – в другое время, под иным углом, – и флер этот мигом улетучивается. Возможно, виной тому – отсутствие требуемого неуловимого качества у увиденного; оно лишь навело нас на мысль о чем-то другом, что в свое время так и осталось без должного внимания. Сбитый с толку ум, не вполне различая причину своего спорадического восхищения, хватается за объект, спровоцировавший его, и удивляется, не находя в нем того самого качества. Так было, когда я увидел пурпурные облака. Они хранили величие и таинственность старых монастырских башен в сумерках, но также походили и на своды морского царства из старой сказки. Внезапно вспомнив об этом потерянном образе, я наполовину ожидал увидеть в грязной пене и среди волн, которые теперь напоминали отлитые из черного стекла языки, жуткую фигуру посланца в позеленевшей от древности митре – поднятую из глубин, не знавших настоящего неба.

Ничего подобного, разумеется, не попалось мне на глаза, но, как только стылый ветер изменил направление, распоров облачный фронт, точно небесный резец, – в том месте, где сливались темные облака и вода, мне явился серый объект, похожий на покачивающееся на волнах бревно. До него было довольно далеко; вскоре он исчез, и я решил, что никакое это не бревно, а морская свинья[23], ненадолго поднявшаяся на поверхность.

Вскоре я понял, что слишком долго размышлял о надвигающейся буре и связывал свои ранние фантазии с ее величием, ибо начал накрапывать ледяной дождь, придавая более равномерный мрак сцене, и без того слишком темной для этого часа. Спеша по серому песку прочь, я спиной почувствовал первые холодные капли – и уже через несколько минут вымок до нитки. Сначала я бежал, разбивая сходящую с неба по причудливой завитой траектории морось, но поняв, что все равно промокну по дороге, замедлил шаг, как если бы в свое удовольствие гулял под ясным небом. Особых причин спешить не было, хотя обстоятельства, в которые я попал, не внушали радости. Тяжелая мокрая одежда холодила тело, и в условиях надвигающейся темноты и крепчающего ветра со стороны океана я не мог сдержать дрожи. Но помимо дискомфорта от проливного дождя я испытывал странный душевный подъем, борясь со стихией – дождь перешел в настоящий ливень, и теперь даже обувь насквозь отсырела – и почти восхищаясь мрачным довлеющим небом, чьи темные крылья простерлись над океаном, всем Элстонтауном и Элстон-Бич. Мой припавший к берегу дом неожиданно скоро вынырнул из-за завесы косого дождя; сорняки, что росли на приютившем его песчаном холме, беспорядочно спутались под напором неистового ветра – не ровен час, их повырывает с корнем и зашвырнет высоко в воздух.

Взбежав по ненадежным ступеням крыльца, я в следующую секунду очутился в своей сухой и уютной комнате. Неосознанно удивленный обретенной свободой от ноющего ветра, я на мгновение замер, чувствуя, как по мне бегут непрошеные ручейки.

За окнами океан был наполовину скрыт пеленой дождя и надвигающейся ночи. Меня со всех сторон окружали неестественно сгустившиеся сумерки, просочившиеся в какой-то неопределенный час под покровом бури. Как долго я пробыл на мокром сером песке или каково было реальное время, я не мог сказать. Переодевшись в сухое, я отыскал часы – их я забыл надеть перед выходом, так что им посчастливилось не промокнуть. Когда глаза обвыклись с мраком, я сумел разобрать деления на циферблате – без четверти семь.

Во время прогулки я не встретил ни души, да и странно было бы увидеть здесь кого-то в ночь бури – тем большим было мое удивление, когда, глянув в окно, я увидел в сырой вечерней мгле несколько силуэтов, которые, несомненно, принадлежали людям. Я насчитал четыре беспорядочно мечущиеся фигуры: три находились на немалом расстоянии от дома, четвертая – несколько ближе. Впрочем, присмотревшись как следует, я решил, что с таким же успехом эта четвертая могла быть подбрасываемым прибоем бревном – шторм к тому времени разыгрался не на шутку. Пораженный, я задался вопросом, с какой целью эти сумасброды остались снаружи в такую погоду, а потом понял, что их, как и меня, застиг врасплох ливень. В следующий миг, из определенного цивилизованного гостеприимства, преодолевшего мою любовь к одиночеству, я шагнул за дверь, на маленькое крыльцо – тут же дождь ликующие обрушился на меня, вновь промочив, – и стал призывно размахивать руками. Те люди то ли не заметили меня, то ли не поняли мой сигнал – ничем не ответив на призывы, они вдруг застыли, будто ожидая от меня каких-то дальнейших действий, да так и стояли, совершенно позабыв о неистовстве стихии. Чем дольше я смотрел на них, тем на сердце становилось неспокойнее – в их неожиданной обездвиженности мне почудилось нечто зловещее, не свойственное просто людям, застигнутым врасплох. Я закрыл дверь с приливом раздражения, которое слишком тщетно пыталось скрыть более глубокое чувство страха. Мгновение спустя, когда я подошел к окну, снаружи не было ничего, кроме мрака. Вполне возможно, никого там и не было никогда – и за фигуры людей я принял завихрения мутного воздуха. Может быть, так оно и было. А может, нет.

Аура отчужденности этого места с наступлением ночи возросла, хотя я знал, что где-то на севере, на побережье по ту сторону дождя и мрака, стоит добрая сотня домов – их окна, горящие глянцевито-желтым, всегда напоминали мне болотные огоньки в глухих чащобах. Поскольку сейчас я не видел их – и понимал, что не смогу достичь их в эту кошмарную погоду, не имея ни автомобиля, ни желания плутать в населенной призраками черноте, – одиночество вдруг сдавило еще сильнее. Надсадно ревущая стихия взяла меня в заложники.

Борясь с преобладающим мраком с помощью керосиновой лампы – ибо тьма вползала в мои окна и засела, смутно глядя на меня из углов, как терпеливый хищник, – я приготовил скупой ужин. Час казался невероятно поздним, хотя еще не пробило и девяти, когда я лег в постель и погрузился в тревожный неглубокий сон, то и дело ожидая стука в дверь. Ветер изливал на мир свою злобу еще несколько часов, не унимался и ливень, осаждая стены дома. В краткий период затишья океан донес до моих ушей звук бездумного ропщущего монолога – он-то и убаюкал меня окончательно.

Утром взошло тусклое, обессилевшее солнце – таким его, верно, люди будут видеть всегда в час старости Земли, если сумеют до оного часа дожить, не изведя друг друга. По северной стене моего дома стекал медовый свет, яркий по краям и разбавленный в центре. Через некоторое время проливному дождю, который, должно быть, шел всю предыдущую ночь, удалось смыть те остатки пурпурных облаков, напомнивших мне о старой сказке из детства. Обманутый схожестью заката и восхода, день новый слился с днем минувшим, как если бы шторм поглотил долгую черноту ночи, превратив два дня в одни неделимые сутки. Набравшись храбрости, солнце приложило всю свою силу, чтобы рассеять старый туман, который теперь походил на разводы грязи на оконном стекле, и изгнало его из своего царства. По мере того как вызревала дневная синь, темные клочья опадали, и одиночество, одолевавшее меня, тоже укрылось в некий схрон, откуда не провалилось глубже, а так и осталось ждать.

Вознесшись выше, дневное светило вновь обрело свой древний лоск. При виде ярких солнечных лучей, ласкающих океан, я окончательно успокоился – хотя такие эфемерные свидетельства милости природы бывают не менее обманчивы, чем дружелюбные улыбки на лицах наших врагов, – и распахнул дверь наружу. Моим глазам предстал пляж, гладкий, как стекло – и ни единого следа кругом, будто ничья нога не ступала по этим пескам весь последний век. Все страхи и подозрения мигом улетучились из моей души – точно так грязь, собравшаяся на пенном стыке воды и суши, за одну минуту смывает высокий прилив. Жар полудня высушил водоросли, распространив кругом пряный запах; вездесущий бриз вызвал у меня легкое приятное головокружение. Сговорившись с прочими силами природы, солнце обрушило на меня поток света, по силе не уступавший вчерашнему ливню, – будто желая скрыть от меня потустороннюю изнанку этого края, напоминающую о себе бродящими в ночи призраками и воспоминаниями о морских царях, их жертвах и их же посланцах. Лучи устремлялись мне прямо в глаза; ярчайшее светило, подобно огромной, полной белого огня чаше, озаряло мириады путей, уходящих в неведомые мне чудесно-безмятежные просторы. Сама атмосфера того утра будто намекала на близость богов, устроивших свой праздник где-то неподалеку; богов, способных испытывать чувства блаженства и радости в миллион раз острее в сравнении с людьми. Подобная благодать могла быть ниспослана и мне – всего-то и требовалось, что безоговорочно препоручить себя лучезарной власти солнца и союзных ему стихий. Могущественное, несущее жизнь светило, божество с нагой небесной плотью, заставляет все живое преклоняться пред своим золотым ликом – и все же когда-то и оно угаснет, и тогда Земля станет просто черной точкой посреди космоса. Тем утром, в котором я познал огонь жизни, чей краткий миг наслаждения защищен от прожорливых лет, меня манили странные вещи, чьи имена неуловимы – и никогда не смогут быть написаны.

По дороге в Элстонтаун, задаваясь вопросом, как же он выглядит после долгожданной промывки проливным дождем, я увидел за водяными парами, висящими в солнечных лучах гроздьями желтого винограда, маленький объект, похожий на руку. Он находился примерно в двадцати футах впереди меня и был окружен пеной. Смятение и отвращение зародились в моем напуганном сознании, когда я увидел, что это и в самом деле была гниющая плоть. Находка мгновенно подорвала мой хороший настрой, вызвав страшное подозрение, что это взаправду человеческая рука – определенно, ни рыба, ни какая-либо ее часть не могли так выглядеть. Ногой я повернул предмет, не желая до него дотрагиваться, и он оставил следы на коже ботинок, будто и их заставив гнить; поддавшись порыву, я пинком отшвырнул его в надвигающуюся волну, и та с живостью скрыла страшное подношение с глаз. Возможно, стоило сообщить о находке, но та выглядела слишком странно, и ее природа показалась мне не вполне естественной – может, лишь из-за того, что какие-то голодные обитатели океана обглодали злосчастный фрагмент. Конечно, на ум приходили бесчисленные утопленники – но и многие другие домыслы, слишком фантастичные, чтобы давать им волю. Кому бы ни принадлежали выброшенные бурей останки – рыбе ли, зверю, похожему на человека, – я ни разу не упоминал о том, что нашел их. Во всяком случае – до сего момента.

Идя к городу, я содрогался от мысли, что посреди кажущейся чистоты этого красивого пляжа нашлось нечто подобное… хотя природа с пугающим равнодушием приемлет смерть, и ей не впервой мешать распад с красотой; возможно, первый ей люб больше второй. Ничто в Элстонтауне не говорило о недавних утоплениях или иных несчастных случаях в океане; в колонках местной газеты – единственной прочитанной за время моего пребывания – ни слова не попалось мне на сей счет.

Трудно описать то душевное состояние, в котором меня застали последующие дни. Всегда восприимчивый к болезненным эмоциям, чей темный сплин мог быть вызван чем-то вне моего сознания или поднят из бездн моего собственного духа, я был охвачен таким чувством, что не являлось ни страхом, ни отчаянием. Оно, скорее всего, родилось из моего осознания темной изнанки жизни – частично отразив мою внутреннюю природу, частично суммировав впечатления от того обглоданного гнилого останка, кому-то, вполне возможно, служившего рукой. В те дни меня постоянно посещали видения, в которых фигурировали угрюмые утесы и движущиеся на их фоне темные фигуры из сказки моего детства. Муки разочарования помогли мне ощутить простершуюся черноту океанического мира, при коем дни и ночи человеческого рода были, в сущности, ничем, – мира, где усилиям человеческим нет применения, где даже горе суть пустая трата времени. Часы, что я прежде проводил, поправляя здоровье тела и ублажая дух, ныне были отданы – как будто те дни предыдущей недели были чем-то определенно законченным – праздности того рода, что снисходит на человека, которому более не хочется жить. Безотчетный страх сковывал ум, и неясно было, чего я так боялся. Ненависти взиравших на меня сверху вниз звезд? Огромных черных волн, что стремились поглотить меня и увлечь в свои пучины, преподав урок мести равнодушного и ужасного в своем величии ночного океана?

В таком состоянии – когда все, чем одарил меня океан, вернулось к нему же и где-то в волнах затерялось – меня и застигла осень, самая унылая пора на курортах, лишенная и красоты алеющих листьев, и всех других черт сезона. Необъятный океан, неизменно гиблый и древний, остудил свои воды так, что мне уже не хотелось в них заходить, и потемневшее небо стало походить на траурный креп. В какой-то день на мертвенно-белые волны стал сыпать снег; снегопад непрестанно продолжался под бело-желто-малиновым солнцем и под теми далекими крапинками звезд, бездумно мигавших в ночи. Некогда приветливые воды многозначительно бормотали со мной, одаривали меня странным вниманием – и была ли тьма пейзажа отражением моих собственных мыслей или мрак во мне был вызван тем, что находилось вовне? О, если б я знал. На пляж и на меня упала тень, похожая на тень птицы, что бесшумно скользит над головой, – птицы, чей наблюдательный взор и не заподозришь, покуда тень на земле не повторит силуэт в небе, заставив поднять глаза и понять: что-то в небе над тобой, что-то доселе незримое.

Так настал конец сентября, и в городе-театре на краю океана прекратилось шуршание нарядов марионеток. Последний раз улыбнувшись друг другу нарисованными улыбками, они, позабыв все летние шалости, удалились со сцены – и в Элстонтауне осталось менее сотни человек. Безвкусным оштукатуренным зданиям, выстроившимся вдоль берега, было позволено без помех рушиться на ветру. По мере того как месяц приближался к тому дню, о котором я говорю, во мне разгорался свет серого адского рассвета, знаменующего свершение и конец некоего темного акта тауматургии. Поскольку акта сего я боялся менее, чем продолжения ужасных подозрений о сокрытом на расстоянии вытянутой руки ужасе, во мне крепли определенные надежды на приход того самого дня. И в конце сентября – не скажу точно, 22-го или 23-го числа, – он настал-таки. Мелкие подробности улетучились из памяти, и эпизод теперь никак не упорядочить – остается лишь строить предположения. Будучи в смятении духа, я осознавал время лишь интуитивно – и даже это осознание лежит слишком глубоко, чтобы я мог его внятно описать. В течение всех этих дневных часов я ждал ночи; ждал, похоже, с нетерпением – так что солнечный свет проходил едва заметным отражением в ряби на воде. То были дни, о событиях которых я совсем ничего не помню.

Немало времени прошло после шторма, который распростер тень над побережьем, и после некоторых неосознанных колебаний я решил покинуть Элстон-Бич – это место уже ничем не могло меня порадовать, да и холода нагрянули совсем лютые. Когда мне пришла телеграмма – пролежавшая два дня в местном отделении “Western Union”, прежде чем ее нашли сотрудники, ибо я был чужаком в здешних краях и никто не знал, где меня найти, – я и назначил дату отбытия. В телеграмме той говорилось, что мой фресковый комплекс занял первое место на конкурсе, но известие ничуть не обрадовало – я воспринял его весьма равнодушно. Казалось, победа конкурсной работы не имела никакого отношения ни ко мне, ни к окружавшей меня полуфантастической действительности, и я никак не мог отделаться от чувства, что известие предназначалось кому-то другому, ко мне угодив по ошибке. Тем не менее именно оно побудило меня завершить свои планы и покинуть коттедж на берегу.

Мне оставалось провести здесь лишь еще четыре ночи, когда произошло последнее из тех событий, чье значение для меня кроется скорее в темной зловещей атмосфере, нежели в каком-то явном ужасе. На Элстон-Бич пала ночь, когда я сел с трубкой перед выходящим на пляж окном; ночь была подобна влаге, постепенно заполняющей небо и омывающей плывущую в необычной выси луну. Гладь воды, ограненная поблескивающим в лунном свете песком, полное отсутствие деревьев, людей или иных признаков жизни, пристальный взгляд этой высокой луны – все это делало окружающую меня безбрежность чрезвычайно ясной. Было только несколько звезд, рассыпанных по небосводу, словно подчеркивающих своей малостью величие лунного ока и неустанность надвигающегося прилива. Я оставался внутри дома, отчего-то боясь выйти наружу в эту ночь знаменья зловещего лунного шара, но океан, как я слышал, все бормотал что-то о старых тайнах и таинствах. Принесенное ко мне ветром из ниоткуда дыхание странной трепетной жизни – воплощение всего, что я чувствовал, и всего, что я подозревал, – шевелилось сейчас в пропастях неба или под немыми волнами. В какой миг эта жизнь пробудилась от древней, ужасающей дремы – я не мог сказать; но, как мужчина, застывший близ девушки, погруженной в сон, и знающий, что она вот-вот пробудится, я сел у окна, вороша почти дотлевший табак, и стал наблюдать.

Постепенно в этот извечно недвижимый пейзаж перетек блеск, усиленный мерцанием над головой, и мне все больше и больше казалось, что я испытываю какое-то принуждение наблюдать за тем, что может последовать. Тени уходили с пляжа, и я чувствовал, что они уносят с собой все, что могло бы послужить убежищем для моих мыслей, когда должно было произойти то самое событие, предсказанное ими. Там, где они задерживались хоть на мгновения, было черно и пусто, и жестокие сверкающие лучи развоплощали эти сгустки холодной тьмы. Великая топография спутника Земли – теперь мертвого, каким бы ни было его прошлое, и холодного, как более древние, чем весь наш род, нечеловеческие гробницы, коими отмечен его ущербный лик, – предстала передо мной с ужасающей яркостью. Я встал и закрыл окно – отчасти из-за душевного побуждения, но в основном, думаю, ухватившись за шанс отвлечься. Теперь, стоя у сомкнутых ставней, я не улавливал ни звука. Минуты все как одна обернулись вечностями – и мне предстояло прождать их все, гадая, что оживит тот наружный пейзаж. Я поставил лампу на ящик в западном углу комнаты, но луна сияла ярче, и ее голубоватые лучи проникали в те места, где свет лампы был слаб. Древний свет хозяйки ночи лежал на берегу так же, как и в древности, и я застыл в мучительном простое, вдвойне обостренном задержкой в завершении мизансцены и неопределенностью того события, что должно было наступить. И по-прежнему не было ничего, что могло напугать меня: контуры очерченных лунным светом теней неестественно корчились, но ничто не могло укрыться от глаз моих. Стояла на диво тихая ночь – я знал это, пусть окно и было закрыто, – и все звезды замерли в непонятной печали, умерив свои переливы в угоду безмолвию и бездвижию. Как будто приговоренный к казни, понимающий, что ничто не вольно избавить его от кончины, я сжался с забытой трубкой в руке. Мир молчал за грязными оконными стеклами, и лишь пара грязных весел, поставленных в одном из углов комнаты еще до моего прибытия, разделяла бдения моего духа. Ровно горела лампа, источая чахлый, трупного оттенка свет. Глядя на нее, я видел, как легионы пузырьков поднимаются и исчезают в ее заполненном керосином корпусе… и вдруг понял, что ночь не была ни теплой, ни холодной, а странно нейтральной, словно все физические силы прекратили свое действие; все нормальные законы бытия казались нарушены. Ни одно мое движение тогда, ни одно слово сейчас не могли раскрыть тяжесть положения или рассказать без утайки об охваченной страхом душе в тюрьме из плоти, не осмеливавшейся нарушить подобное пытке молчание.

И вдруг – неслышный всплеск, пославший по серебряным водам к берегу линию ряби и покоробивший страхом сердце; и вдруг – что-то, восставшее над зеркалом океана, некто быстро скользящий по воде, оставляющий шлейф. Я глядел на существо во все глаза, так и не сумев понять, что вижу: собаку, человека или нечто гораздо более странное. Судя по всему, появившееся из глубины создание не подозревало, что я слежу за ним, или просто не придавало этому значения. То скрываясь на короткий период под водой, то вновь выныривая на поверхность, оно спешно сближалось с берегом. Когда между ними оставалось совсем малое расстояние, я увидел, что на плечах его покоится какая-то ноша, чей вид вселил в меня уверенность, что явившееся из темных океанских вод существо было человеком или по меньшей мере кем-то подобным человеку. Но разве доступна людям та чуждая грация, с какой оно передвигалось в волне?

Застыв в одной позе, с остановившимся взглядом свидетеля вершащейся погибели, ни на что не способного повлиять, я видел, как существо вышло на южный берег – вдали от дома, так что хорошо его рассмотреть я не мог. Когда оно покидало водную стихию, пена у его ног искрилась. Передвигаясь на диво быстро, загадочная фигура растаяла вскоре в тенях среди дюн.

Страх накатил – и отхлынул; поежившись зябко в духоте комнаты, я решил, что сейчас не стану отворять ни одно из окон; не дай бог оно заинтересуется мной, захочет пробраться внутрь! Переводя взгляд с одной рамы на другую, я опасался, что увижу лицо загадочного гостя, притаившегося в дюнах, – встречусь с ним взглядом и не смогу сдержать крик. И так прошли часы – но пляж не встревожила более ни одна движущаяся тень.

Потом и ночи пришел конец, и мало-помалу стало спадать впечатление странности – странности, которая до того нарастала, как кипящая вода в чайнике, а потом отступила и унялась, сошла на пар, так ничего и не выдав. Незначительный промежуток отделял меня от древней, как сам мир, тайны, что витала над самой гранью человеческого познания, – и все же в конце концов тайна ускользнула от меня: я увидел лишь размытый дымкой моего неведения проблеск оной. Не берусь даже гадать, что увидел бы, будь я рядом с существом, вышедшим на берег из океанских вод. Скорее всего, в них ночной пловец и возвратился позже, ускользнув от моих замыленных глаз, – и так ночной океан забрал свое порождение. Более я ничего не узнал.

До сих пор не берусь судить, зачем океан показал мне это чудо. Возможно, никому из нас не дано понять суть таких явлений – они существуют за пределами всяких объяснений. Есть мудрецы, которые не любят океан и пляжи желтого песка; они считают чудаками тех, кому по душе загадки, рожденные в древней бесконечной глубине. Но для меня притяжение и шарм во всех настроениях океана неоспоримы. Иногда он впадает в меланхолию – и тогда зыбкая его поверхность серебрится под светом вощеного ночного светила; иногда бывает грозен – и обрушивает удаль волн на безответные пляжи, и все в нем безжизненно, кроме тех неведомых фигур, что плавно выныривают из сумрачной бездны. Велик и одинок океан, и как все существа вышли из него – так и вернутся обратно. В окутанных пеленой глубинах времени ничто не будет править на тверди, а в вековечных водах все ж будет кипеть жизнь. Прибой накатит на темные берега и оставит на них послед из жемчужной пены, но некому будет подивиться на это, некому будет воспеть холодную луну, сиянием пропитывающую мокрый песок. На краю бездны будет покоиться только застоявшаяся пена, собирающаяся вокруг раковин и костей погибших зверей, обитавших в водах. Безгласные дряблые флегмы будут метаться и кататься по пустым берегам, и когда-нибудь и их пассивная жизнь угаснет – и тогда все погрузится во тьму, ибо наконец даже белая луна на далеких волнах перестанет светить. Ничего не должно остаться ни над, ни под мрачными водами. И до того последнего тысячелетия – и после него тоже – океан будет грохотать и бушевать во мрачной ночи.

(Текст, переведенный Элизабет Невилл Беркли и Льюисом Теобальдом-младшим)[24]

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ. Следующее необычное повествование (своего рода дневник, как можно предположить) было обнаружено при обстоятельствах столь странных, что оные заслуживают отдельного описания. Вечером в среду, 27 августа 1913 года, около 20:30 часов, население небольшой приморской деревни Потоуонкет, штат Мэн, США, было разбужено громовым раскатом, сопровождавшимся ярким сполохом света. Очевидцы-полуночники заметили гигантский шарообразный объект, сорвавшийся с неба и упавший практически у самого берега в воду. В следующее воскресенье рыболовецкая группа, состоящая из Джона Ричмонда, Питера Б. Карра и Саймона Кэнфилда, при помощи трала подняла со дна массу металлической породы в 360 фунтов, выглядевшую, согласно мистеру Кэнфилду, как кусок шлака. Большинство жителей согласились с тем, что это тяжелое тело было не чем иным, как огненным шаром, упавшим с неба четыре дня назад; и доктор Ричмонд М. Джонс, местный научный авторитет, предположил, что это, должно быть, аэролит, или метеоритный камень. Отбирая образцы для отправки бостонскому эксперту, доктор Джонс обнаружил в полуметаллической массе содержащую последующую историю странную книгу, которая, заметим, все еще находится в его распоряжении.

По форме находка напоминает обычную записную книжку размером приблизительно пять дюймов на три дюйма, содержащую тридцать листов. Однако «обложка» данной книги спрессована из темной каменистой породы, геологам неизвестной; разбить ее при помощи механического воздействия не представляется возможным, и химические реагенты пока что не возымели успеха в разрушении этого материала. Страницы, кажется, сделаны из него же, но они гораздо светлее и тоньше – настолько тонкие, что даже подвергаются легкому сгибу. Процесс, позволяющий «листам» удерживаться в «обложке», не обоснован по сей день – в основе его, вероятно, лежит взаимная адгезия материала страниц и корешка; склейку эту не удается разрушить приложением сколько бы то ни было великих механических сил.

Текст на страницах написан на чистейшем классическом древнегреческом языке, и несколько ученых-палеографов утверждают, что разновидность скорописи, использованная неизвестным автором, была в ходу примерно во втором веке до Pождества Христова. Но в самом содержании каких-либо попыток датировки автор не предпринимает. О технологии письма нельзя сказать ничего определенного – кроме того, что она, видимо, подразумевала нечто вроде стилуса для грифельной дощечки. В результате ряда химических экспертиз, проведенных покойным профессором Чамберсом из Гарвардского университета, текст на нескольких страницах, преимущественно в конце повествования, вытравился еще до его прочтения и посему невосполнимо утрачен. Уцелевшая часть рукописи была переведена на современный греческий палеографом Резерфордом и в таком виде передана на перевод.

Профессор Мэйфилд из Массачусетского технологического института, изучавший образцы странного камня, объявляет его настоящим метеоритом; мнение, с которым не согласен доктор фон Винтерфельдт из Гейдельберга (интернированный в 1918 году как бенефициар вражеского государства). Профессор Брэдли из Колумбийского колледжа в своей позиции менее догматичен. Ввиду наличия в ядре болида огромного количества неизвестных науке элементов, указывает он, полноправная классификация невозможна.

Природа и содержание необычной книги, не говоря уже о самом факте ее присутствия внутри метеорита, представляют из себя настолько сложную и запутанную проблему, что невозможно и попытаться дать какое-либо объяснение. Сохранившаяся часть послания тут передана настолько буквально, насколько позволяет наш язык, – в надежде, что кто-нибудь из читателей в конце концов сможет найти толкование и разгадать одну из величайших научных загадок последних лет.

Э. Н. Б. – Л. Т., июнь.

Я был один на узкой полоске земли. С одной стороны, за пологом яркой трепетной зелени, было море – синее, яркое и волнистое. Над его поверхностью гулял дурманящего свойства пар – настолько обильный, что у меня создалось из-за него странное впечатление слияния моря и неба, так как небеса тоже были яркими и голубыми. На другой стороне был лес, древний, почти как само море, простиравшийся бесконечно далеко в глубь материка. Было очень темно, потому что деревья здесь достигли гротескных размеров – многочисленные, с пышными кронами. Их стволы имели ярко-зеленую окраску, странно сливавшуюся с узкой зеленой полосой, на которой я стоял. На некотором расстоянии, по обе стороны от меня, странный лес простирался до самой кромки воды, стирая береговую линию и полностью ограничивая узкий тракт. Я заметил, что некоторые деревья стояли в самой воде, как будто вечное наступление леса было столь неумолимым, что ему не мешало даже море.

Ни одной живой души кругом – и ни намека на то, что здесь когда-либо был кто-то кроме меня. Море, небо и флора окружали, простирались в области, неподвластные уму. Не доносилось ни звука, кроме шелеста тревожимых ветром крон и шума волн.

Я не знал, как попал сюда, и едва ли мог вспомнить, как меня зовут, но почему-то меня больше тревожила сама возможность вспомнить, что это за место. В какой-то другой – очень далекой – жизни я смотрел на звездный небосвод и проклинал богов за то, что свободным духом своим неспособен преодолеть огромные расстояния, неподступные для тела. Вызвав в памяти эти богохульства и дикие экзерсисы, вдохновленные писаниями Демокрита, я сам себя поверг в глубокий страх, так как осознал: я здесь один, я ужасно одинок. Одинок… и в то же время близок к кому-то, чей род не мог – и не желал – определить. В голосе ветвей, колышущихся на ветру, мне слышалась некая злонамеренная нота; он поражал меня тем, что будто бы взывал к кому-то сокрытому среди чешуйчато-зеленых стволов здешнего леса – сокрытому от глаз, но не от испуганного сознания. Но больше всего угнетало зловещее чувство неприкаянности. Пусть я и видел вокруг себя объекты, которым мог дать названия – деревья, траву, море, небо, – я чувствовал, что на самом деле то, что я сейчас вижу, едва ли отвечает определениям, которые обычно подразумеваются под деревьями, небом, морем и травой. Природу различий я определить не мог, и все чаще по телу моему пробегала оттого невольная дрожь.

И затем, в том месте, где я раньше не различал ничего, кроме туманного моря, я увидел зеленый луг; отделенный обширным пространством голубой воды с солнечными бликами и загадочной рябью на поверхности, далекий, но в то же время странно близкий. Часто я со страхом оглядывался через правое плечо на деревья, но предпочитал смотреть на луг – его вид странно действовал на меня.

Именно в то время, когда мои глаза были прикованы к этому необычному участку, я впервые почувствовал, как земля подо мной пришла в движение, будто бы откликнувшись на мою мысль о желании посмотреть на луг поближе. Кусок тверди, на котором я стоял, тут же отделился от травянистого берега и начал уплывать; его неспешно несло вперед будто каким-то потоком невидимой силы. Я не двигался, озадаченный этим новым явлением, и стоял неподвижно, покуда широкая полоса воды не пролегла между мной и тем лесистым островком, где я изначально был. Затем, сев и застыв, я вновь обратил взгляд к освещенной солнцем воде и зеленому лугу.

Позади меня деревья и существа, предположительно прятавшиеся за ними, источали бесконечную угрозу. Мне не было необходимости оборачиваться и смотреть на них, чтобы понять это, поскольку чем больше я привыкал к новому окружению, тем меньше зависел от пяти чувств восприятия, на которые только и полагался прежде. Я знал, что зеленый лес антагонистичен мне, однако теперь он не представлял для меня опасности, ибо крохотный островок успел отдалиться от берега на достаточное расстояние.

Пусть одна опасность миновала, впереди замаячила другая. Плавучий постамент из земли, удерживавший меня на воде, размывался и рассыпался при движении – близок час, когда я попросту утону. Но даже тогда я, казалось, почувствовал, что смерть не будет для меня просто смертью, – так как снова повернулся посмотреть на зеленый луг, проникнутый определенным чувством безопасности, странно контрастирующим с моим общим испугом.

Именно тогда из неоглядной дали до слуха моего донесся шум падающей воды – не гул обычного водопада, но чудовищный грохот, какой раздавался бы в далеких скифских краях, если бы все Средиземное море разом низвергалось в бездонную пропасть. Именно к этому звуку дрейфовал мой уменьшающийся остров, и все же я старался сохранять на нем спокойствие.

За спиной моей происходили странные и ужасные вещи. Я оборачивался то и дело, пугался – и все равно не мог отвести взгляд. В небе парили темные мглистые формы – они зависали над деревьями, будто отвечая на вызов колышущихся зеленых ветвей. Затем море дохнуло густым туманом, схожим по природе с мглою тех форм, и берег перестал быть мне виден. Хотя солнце – солнце какого мира, мне неведомо, – ярко освещало воду вокруг меня, земля, которую я покинул, казалась охваченной демонической бурей, где воля деревьев и того, что они скрывали, сталкивалась с волей неба и моря. А когда туман рассеялся, я увидел только голубое небо и голубое море, потому что ни земли, ни деревьев не было более.

Именно в этот момент мое внимание привлекло пение на зеленом лугу. До сих пор, как я уже сказал, мне не встречалось признаков сознательной жизни, но теперь слуха моего достигали глухие напевы, чье происхождение виделось безошибочным. Хотя слова были совершенно неразличимы, пение пробудило во мне своеобразный ряд ассоциаций; пришел на ум некогда переведенный мной отрывок из одной египетской книги, позаимствованный ее автором, в свою очередь, из свитков древнего Мероэ[25]. Не рискну повторить здесь этот текст о формах жизни в те дни, когда земля была очень молода; о существах, способных и думать, и двигаться, и дышать, которых все же ни люди, ни боги не почитали за живых. Да, то была странная книга.

Слушая, я постепенно осознал одно обстоятельство, которое раньше озадачивало меня только подсознательно. Ни разу мое зрение не различало каких-либо определенных объектов на зеленом лугу – он казался мне однородной массой яркой зелени. Ныне же я осознал, что течение пронесет мой островок в непосредственной близости от луга и даст возможность получше разглядеть сей загадочный участок суши и певцов на нем – осознал с любопытством, но не без опаски.

Кусочки дерна продолжали отрываться от диковинного постамента, держащего мой вес на плаву, но я не волновался о том более, ибо чувствовал, что мне не суждено умереть здесь вместе с телом (или миражом тела), которым я, казалось, обладал. Все окружающее меня, включая жизнь и смерть, – лишь иллюзия; я не сомневался в том, что переступил границу мира облеченных в смертную плоть существ, обретя беспрецедентную свободу и обособленность. О своем местонахождении я ничего не знал – разве что чувствовал, что не могу находиться на Земле – планете, когда-то столь знакомой мне. Мои ощущения, если не брать в расчет подспудный испуг, были ощущениями путешественника, сделавшего самый первый шаг в бесконечном приключении, полном открытий. На мгновение я подумал о землях и людях, которых оставил позади, и о странных способах, с помощью которых мог бы когда-нибудь рассказать им о себе – даже если я, возможно, никогда не вернусь.

Теперь я плыл совсем рядом с зеленым лугом, и голоса певцов были ясны и отчетливы – но, зная много языков, я не мог до конца истолковать слова песни. Они действительно были мне знакомы, как я тонко чувствовал, находясь на большем расстоянии, но, кроме ощущения смутного и пугающего воспоминания, я ничего не мог понять в них. Самое необыкновенное качество в голосах – качество, которое я не могу описать, – одновременно пугало и очаровывало меня. Теперь взгляду были доступны новые черты помимо густой и вездесущей зелени – скалы во мху, разросшиеся до небывалых величин кустарники и некие гораздо менее определенные формы огромных размеров, которые будто бы двигались – или лишь трепетали – среди всех тех зарослей. Пение, источник которого мне так хотелось увидеть, достигало пика громкости там, где эти фигуры были наиболее многочисленны и наиболее энергично мельтешили.

А затем, когда мой остров приблизился, а шум далекого водопада стал громче, я ясно увидел источник пения – и в один ужасный миг вспомнил все. О таких вещах я не могу, не смею рассказать, ибо в них открылась правда обо всем том, что озадачивало меня. Ответы эти свели бы вас с ума, как почти свели меня… теперь я знаю перемену, через которую прошел сам, через которую прошли некоторые другие, бывшие некогда людьми. Теперь известен мне наперед бесконечно повторяющийся цикл, из которого не вырвать ни мое будущее, ни будущее остальных. Я буду жить вечно, всегда буду в сознании, хотя моя душа взывает к богам о даровании смерти и забвения. Все как на ладони – за ревущим потоком пролегает земля Стетелос, где даже молодые люди бесконечно стары. На зеленом лугу… попытаюсь послать сообщение через ужасную неизмеримую бездну…

[с этого места текст не поддается дальнейшей дешифровке]

Всеверное окно моей палаты несет сверхъестественный свет жуткое недреманное око – Полярная звезда. В мучительно растянутые часы адской темени сияет она на небосводе, и осенними ночами, наполненными воем северных ветров, клянущих все на свете, да шепотом иссохших краснолистных древ на болоте, наблюдаю я за ней из окна. Время идет, улыбается рогатый месяц, Кассиопея медленно клонится вниз, а Большая Медведица только-только покидает свою дымную берлогу на повозке; перед тем как начнет светать, багровый Арктур подмигнет невысокому кладбищенскому холму, а мерцающие Волосы Вероники укроют небо на востоке таинственной завесью. Но есть во всем этом пейзаже та, которая ни за что не покинет своего места, – Полярная звезда. Насмешливо взирает она на меня, и в ее коварном взгляде мне чудится желание поделиться каким-то странным знанием… но потом я понимаю – если знанием тем она некогда и обладала, то ныне остался от него лишь намек.

Только в облачную погоду мне дарована возможность забыться во сне. Прекрасно помню ту ночь, когда сети Авроры Бореалис простерлись над болотом, и дьявольские изумруды, вплетенные в них, горели умопомрачительным огнем. Вослед за ними нагрянул облачный фронт, и я уснул.

И под рогатым убывающим месяцем впервые явлен мне был Город. Погруженный в тишь и дрему, он лежал на странном плато во впадине меж гор, названия которых я не знал. Стены и башни, колонны, купола и мостовые – все в том Городе было выполнено из бледного мрамора. На мраморных улицах высились мраморные столпы и изваяния бородатых суровых мужей. Теплый воздух был неподвижен. А над Городом, близко к зениту, застыла стражницей Полярная звезда. Я смотрел на Город долго, но день в него все никак не приходил; лишь когда прополз четверть своего полного хода Альдебаран, задевая брюхом горизонт, я начал различать движение на улицах; осветились окна в домах. Люди в странных одеяниях предстали пред моим взглядом, и в душе зародилось некое узнавание. В свете рогатого месяца протекала их жизнь. Они вели пространные разговоры на языке, который был мне понятен – и при том не похож ни на один из ведомых языков. Уж половина хода была преодолена Альдебараном – и тогда Город сызнова погрузился в тишь и темень.

Пробудившись, я перестал быть самим собой. Память моя отдалась всецело во власть образа того Города, а дух стал томиться смутным чувством узнавания – чувством совершенно необъяснимой природы. После этого в облачные ночи, одни лишь могущие даровать мне сон, я видел Город часто – летней порой он являлся мне под палящими лучами солнца, которое не садилось, а лишь низко ходило кругами над горизонтом. Но не избежать было и ясных ночей, когда взгляд Полярной звезды был особо насмешлив и зловреден.

Время шло, и я начал размышлять, как же связан я с этим Городом на странном плато меж неизвестных гор. Поначалу я был лишь вездесущим бестелесным зрителем его жизни, но позже мне страстно захотелось влиться в нее, предложить и свою мысль к обсуждению бородатых мужей на главной площади, коснуться пальцами глади белого мрамора. Я разуверился в том, что Город был лишь плодом сна, – разве более реальной была та, другая жизнь в краснокаменной громаде у угрюмой топи и кладбищенского пригорка, в лазарете, где в окно моей палаты, выходящее на север, еженощно направляла взор Полярная звезда?

Слушая одной ночью ораторов на главной площади в оцеплении мраморных статуй, я вдруг понял, что изменился. Я больше не был чужим для улиц Олатоэ, города на Саркисском плато, что высится меж пиков Нотон и Кадифонек. Выступал мой друг Алос, и речь его восхищала, ибо очевидным становилось, что говорит человек высоких помыслов и истинной приверженности своей отчизне. Этой ночью в Город принесли весть о падении Дайкоса и наступлении Инутов, этих жестоких низкорослых кочевников, пять лет назад пришедших с западной неизведанной стороны, теснящих границы нашего королевства Ломар и начавших занимать наши города один за другим. Укрепив свои позиции у подножия гор, они пошли в поход на плато, хоть и каждый наш гражданин готов был биться с ними за десятерых. Но Инуты, эти коварные карлики, были сведомы в ратном искусстве, и им была неведома честь, что удерживала наше ломарское высокое и сероглазое племя от безжалостных сеч.

Алос, друг мой, командовал всеми силами плато. Он был последней надеждой нашего мира и ныне призывал жителей Олатоэ, храбрейших во всем королевстве Ломар, встретить довлеющую над нами угрозу подобно славным предкам, что бились в снежных пустошах с длиннорукими каннибалами Гнофхе, восставшими из обледенелых пещер, в которых никто не осмеливался и заподозрить жизнь. Моим попыткам присоединиться к воинским отрядам Алос противился, поскольку был я немощен и лишался чувств при физическом и нервном напряжении. Но не было на всем плато мужа зорче меня – остроту моих глаз не притупили даже долгие часы изучения Пнакотикских манускриптов и Свода Зобнийских Отцов. И потому Алос, не желая мне гибели в бою, возложил на меня не меньшую по важности обязанность – назначил соглядатаем и послал к сторожевой башне Тапнен. Вздумай Инуты вкрасться в цитадель по узкому проходу за пиком Нотон, не смогли б застать нас врасплох – ибо не укрылись бы от моего взора. Лишь завидев врага, я разожгу предупредительный костер, спася Олатоэ от падения.

Один взошел я на башню, объятый болезненным возбуждением и утомлением. Сон не приходил ко мне несколько ночей подряд, но намерения были тверды, ибо я любил и родное королевство Ломар, и мраморный город на плато меж гор.

Очутившись на последнем этаже башни, я узрел зловещий рогатый серп уходящего месяца, плывущий над укутанной дрожащими парами долиной Баноф. Через пробой в крыше на меня глядела бледная Полярная звезда – лучи ее света сверкали и извивались, подобно живым, и каждая переливчатая вспышка была подобна надменной, искусительной улыбке. И чем дольше я глядел на нее, тем сильнее мне казалось, что ее свет обволакивает меня и тянет в пучину предательской сонливости, а нежный ее голос нашептывает ритмически обещание-проклятие, снова и снова:

Напрасны были мои попытки держать глаза открытыми, тщетно пытался я найти смысл этого заклинания в тех фрагментах Пнакотикских манускриптов, что отложились в моей памяти. Отяжелев, голова моя склонилась на грудь, и я уснул, а пробудился здесь, в палате, в чье окно Полярная звезда насмешливо подмигивает из-за раскачивающихся ветвей деревьев, что растут на дремучем болоте. Но если это пробуждение ложно, значит, там, в Ломаре, на посту соглядатая я по-прежнему сплю!

Пристыженный и отчаявшийся, я начал умолять обитателей этого сна разбудить меня, ибо Инуты сейчас, скорее всего, крадутся через проход за пиком Нотон и в любой момент обрушатся на нашу цитадель, неся гибель. Но в ответ я слышал лишь смех и обвинения в умопомешательстве. Эти демоны измывались надо мною, пока я спал, а желтолицые карлики в это время уже добрались до стана наших воинов. Получается, я не справился со своей обязанностью и предал мраморный город Олатоэ, подвел и Алоса, своего друга и командира. Обитатели сна вновь осмеяли меня. Они сказали, что королевство Ломар существует лишь в моем мозгу, а в тех краях, где Полярная звезда замерла едва ли не в зените, а красный Альдебаран, проползая, задевает брюхом низкий горизонт, уже многие тысячи лет нет ничего, кроме снега и льда, и не живет ни один народ, кроме низкорослых желтокожих туземцев, угнетаемых стужами, имя коим – эскимосы.

И пока я бьюсь в агонии раскаянья, молясь за город, оставленный без моего досмотра, сон о лазарете у болота с кладбищенским пригорком, в коем мне отделена одна скромная палата, никак не кончается – а с черного небосвода мне коварно подмигивает Полярная звезда. И в ее коварном взгляде чудится желание поделиться каким-то странным знанием… но потом я понимаю – если знанием тем она некогда и обладала, то ныне остался от него лишь намек.

(любовная эпопея Перси Простеца)

Эрменгарда Тупикс была очаровательной белокурой дочкой Хайрема Тупикса – пусть бедного, зато честного фермера-самогонщика из Хряктона, штат Вермонт. Вообще, полное ее имя звучало как Этилла Эрменгарда Тупикс, но папаша уговорил ее поступиться одной третьей состава – после того, как приняли восемнадцатую поправку[27]. Уж слишком «Этилла» напоминало ему об этиловом спирте, видите ли, – о том самом заветном C₂H₅OH (однако же замечу, что в его собственной продукции преобладала обычная одноатомная отрава CH₃OH – то есть метил). Эрменгарда утверждала, что ей минуло шестнадцать весен, отметая как ересь упреки в том, что выглядит-то она на все тридцать. У нее были большие черные глаза, образцовый римский профиль, светлые волосы (которые никогда не темнели у корней, если только в местной аптеке не заканчивались запасы четырехпроцентной перекиси водорода) и великолепная, пусть и явно непатрицианская, фигура. Росту в ней было сто шестьдесят четыре целых и три десятых сантиметра, весу – чуть больше пятидесяти двух килограммов (на весах своего отца – и примерно столько же на более честных). Сельские пьянчуги ее почитали как свою богиню – не в последнюю очередь за дело ее отца и самогон, текущий рекой с его фермы.

За руку и сердце девицы боролись два самых пылких ее поклонника. Первый, сквайр Твердман, счастливый обладатель закладной на родительский дом Эрменгарды, был хоть и обеспечен, но уже немолод. Темноволосый и красивый какой-то жестокой красотой, сквайр часто разъезжал по округе верхом и носил с собою плетку. Он довольно давно добивался благосклонности сиятельной Эрменгарды, но ныне его пыл уподобился самой настоящей лихорадке, ибо он узнал тайну, более неизвестную никому, – под фермой Тупиксов пролегло настоящее месторождение золота!

– Итак, – поклялся сквайр сам себе, – я завоюю деву раньше, чем ее родитель узнает о нежданном богатстве, и значительно приумножу свое состояние! – И он стал захаживать в гости к Тупиксам дважды в неделю, а не единожды, как прежде.

Но, на горе злым чаяниям негодяя, сквайр Твердман был не единственным воздыхателем белокурой красавицы! Жил-поживал близ деревни красавчик Джек Храбри, чья рыжина так пленила прелестную Эрменгарду, еще когда они вместе учились в приходской школе. Джек долго не решался заявить о своих страстях, но однажды, прогуливаясь с Эрменгардой по затененной тропинке возле старой мельницы, он наконец набрался смелости и высказал то, что было у него на сердце.

– О свет моей жизни, – сказал он, – на душе моей камень столь тяжкий, что я просто не могу более молчать! Эрменгарда, мой свет, жизнь без тебя пуста и бессмысленна. Огонь души моей, узри просителя, преклонившего пред тобой колени в пыли. Эрменгарда… о Эрменгарда, осчастливь же меня безмерно и скажи, что когда-нибудь станешь моей! Верно, я беден, но разве не все еще впереди? Любую невзгоду преодолею я лишь ради тебя, милая Этилла… то есть Эрменгарда… моя единственная, моя самая драгоценная…

Тут он прервался, чтобы утереть слезы с глаз и испарину со лба, и красавица ответила:

– Джек, ангел мой! Ну наконец-то ты… то есть это так неожиданно и приятно! Даже и подозревать не могла, что к безродной дочери фермера Тупикса ты воспылаешь подобной страстью! Ты настолько благороден от рождения, что я боялась… то есть думала… что ты останешься слеп к моим второсортным чарам и уйдешь искать свое счастье в большой город, где непременно поженишься на какой-нибудь манекенщице в ярких обносках. Но Джек, раз ты на самом деле восхищаешься мною, давай отбросим все бесполезные аллегории, ибо сердце мое уж давно покорено удалью твоей. Так что купи мне то колечко в лавке Паркса – у него там такие хорошенькие поддельные алмазы!

– Эрменгарда, любовь моя!

– Джек… драгоценный мой!

– Дорогая моя!

– Любимый мой!

– Бог ты мой!

Но эти нежные фразы, священные в своей страсти, не остались без внимания грязных в прямом и переносном смысле ушей – ибо в кустах, скрипя зубами, таился подлый сквайр Твердман! Когда возлюбленные ушли, он выскочил на тропку, злодейски подкручивая усы, и стеганул плеткой ни в чем не повинного кота, который просто шел себе по своим делам.

– Проклятье! – воскликнул он (сквайр, а не кот). – Мой план заполучить эту девицу и ферму ее папаши провалился! Но Джек Храбри никогда не добьется успеха! Я влиятельный человек – мы еще посмотрим, кто кого!

Вслед за этим он направился к скромному дому Тупикса, где застал хозяина в погребе с самогонным аппаратом, моющего бутылки под наблюдением доброй супруги и матери Ханны Тупикс. Обратившись сразу к сути, негодяй изрек:

– Фермер Тупикс, я давно уже испытываю нежные чувства к твоей чудесной дочери, Этилле Эрменгарде. Я охвачен любовью и желаю вступить с нею в брак. Я немногословен, так что не буду снисходить до эвфемизмов. Отдай мне девушку, или я закрою закладную и отниму у тебя дом!

– Но сэр, – взмолился испуганный Тупикс, пока его пораженная жена молчала, лишь взглядом меча громы и молнии, – уверен, чувства дочери принадлежат другому человеку!

– Она должна быть моей! – строго сказал жестокосердный сквайр. – Никто перечить моей воле не смеет! Либо она станет моей женой, либо старая ферма станет моей!

И, злобно хмыкнув и прищелкнув плеткой, нехороший человек Твердман ушел в ночь.

Едва он удалился, как через черный вход вошли сияющие возлюбленные, которым не терпелось сообщить старшим Тупиксам о новообретенном счастье. Представьте всеобщее смятение, воцарившееся, когда все выяснилось! Слезы лились подобно белому элю, пока Джек Храбри не вспомнил неожиданно, что он храбр, и не поднял голову, объявив весьма мужественным тоном:

– Ни за что прелестница Эрменгарда не будет принесена в жертву этому зверю, покуда я жив! Я защищу ее – она моя, моя и только моя! Не бойтесь, дорогие отец и мать, – я буду охранять вас всех! Ваш дом останется вашим как пить дать (это всего лишь фразеологизм, хотя Джек, конечно, не чурался прекрасной продукции с фермы Тупикса), и это я поведу к алтарю Эрменгарду, милейшую из милейших! Пусть вечные муки ждут жестокого сквайра – ибо правда всегда побеждает, а герой всегда за правду! Я отправлюсь в большой город и заработаю состояние, чтобы спасти вас прежде, чем пройдет срок выплат по закладной! Прощай, любовь моя… я оставляю тебя в слезах, но вернусь, чтобы спасти дом и объявить тебя своей женой!

– Джек, мой защитник!

– Эрми, моя сладкая булочка!

– Голубчик!

– Любонька!

– …и не забудь: колечко у Паркса…

– О!

– Ах!

Но находчивый сквайр Твердман не собирался так легко сдаваться. Близко к деревне располагался злачный поселок, состоящий из старых лачуг, обжитых жалкими тунеядцами, что пробавлялись воровством и всякими прочими низостями. Здесь коварный злодей нанял двух сообщников – воротил, которые совершенно точно не слыли джентльменами. В ночи зловещая троица ворвалась в коттедж Тупикса и похитила красавицу Эрменгарду, затащив ее в грязный сарай в поселке и оставив под надзором Мамаши Марс, мерзкой старой карги. Фермер Тупикс почти обезумел и давно бы уже размещал объявления о пропажи дочери в газетах, будь цена на них поменьше, чем цент за слово. Эрменгарда стояла на своем и ни разу не колебалась в отказе выйти замуж за подлого сквайра.

– А-ха, гордячка, – молвил тот. – Ты у меня во власти, и рано или поздно я сломлю твою волю! А пока что подумай о своих бедных стариках, которых лишу я крова и очага, прижму к ногтю и пущу по миру!

– О, пощади их, пощади! – молила дева.

– Ни за что! Ха-ха-ха! – заходился в нечестивом веселье злыдень.

Так тянулись ужасные дни, пока Джек Храбри в благословенном неведении искал в большом городе богатства и славы.

Однажды, когда сквайр Твердман сидел в гостиной своего дома, больше похожего на замок, и занимался своими любимыми делами (скрежетал зубами и стегал воздух плеткой), к нему в голову пришла великолепная злодейская мысль. С нею он обратился к ониксовому Дьяволу на каминной полке:

– Экий я невежда! Зачем я вообще тратил силы и время на эту девку, когда мог отнять у ее отца ферму, просто закрыв закладную! Я об этом даже не подумал! Я отпущу ее, заберу ферму – и смогу преспокойно жениться на какой-нибудь красавице из города, например на той певичке бурлеска, что выступала на прошлой неделе в ратуше!

Поэтому он пошел к выселку, извинился перед Эрменгардой, отпустил ее домой да и отчалил восвояси – планировать новые преступления и замышлять новые коварства.

Дни шли, и Тупиксы все больше горевали из-за предстоящей потери фермы; казалось, никто ничего не сможет с этим поделать. Однажды группа охотников из города проходила через их земли, и один из них нашел золото!

Скрыв находку от своих коллег, он сделал вид, что его укусила гадюка, и пошел к дому Тупиксов попросить о положенной в таких случаях помощи. Эрменгарда открыла дверь и увидела его. Охотник тоже ее увидел – и в этот самый момент твердо решил завоевать и красавицу, и золото.

– Ради старой матушки я должен это сделать! – воскликнул он про себя. – Ради нее-то ни одна жертва не будет слишком велика!

Элджернон Реджинальд Джонс был элегантным мужчиной из мира большого города, и в его опытных руках наша бедная маленькая Эрменгарда была сущим ребенком – можно было почти поверить, что ей действительно шестнадцать. Элджи был быстрым работником, но отнюдь не грубым и мог преподать Твердману урок-другой в плане тонкостей мужской неотразимости. Всего неделя прошла после его прибытия в семейный круг Тупиксов, где он приютился как подлая змея (которой и был), как он убедил нашу героиню сбежать! Той ночью она ушла, оставив записку своим родителям, вдохнув на прощанье родной дух браги и поцеловав на прощанье кота – ну разве не мило? В поезде Элджернона стало клонить в сон, и он вырубился прямо на своем сиденье – к несчастью, при этом позволив выпасть из своего кармана одной бумажке. Эрменгарда, обратившись к прерогативам потенциальной нареченной невесты, подняла сложенный листок и прочла его надушенное содержимое – и чуть не упала в обморок! Ибо то было любовное письмо от другой женщины!

– Вероломное брехло! – прошипела Эрменгарда над ухом спящего Элджернона. – И это все, чего стоит твоя хваленая верность? Я сыта тобой на веки вечные! – С этими словами она подхватила ничего не подозревающего подлеца, точно мешок с мукой, и вышвырнула прямо из окна поезда. Свершив сей суд, она устроилась поудобнее, чтобы славно выспаться.

Наконец шумный поезд привез ее под темную сень города, и беспомощная бедняжка Эрменгарда осталась совершенно одна – и даже без денег на обратный билет до Хряктона.

– Ах, почему, – вздыхала она с искренним раскаянием, – почему я не вытащила у него бумажник перед тем, как от него избавиться? Ну и ладно, я сама о себе позабочусь! Он мне все рассказал про город, так что я с легкостью заработаю достаточно, чтобы если не выкупить закладную, то хотя бы вернуться домой!

Но нашей несведущей во многих тонкостях жизни героине не удалось просто так взять и подыскать себе работу, и целую неделю приходилось ей спать под мостом и питаться в богадельнях. Как-то один коварный и порочный персонаж, поняв беспомощность бедной Эрменгарды, предложил ей должность посудомойки в фешенебельном и безнравственном кабаре; но наша героиня осталась верна своим крестьянским идеалам и отказалась работать в этом позолоченном сверкающем дворце распущенности – ей ведь предложили всего три доллара в неделю плюс еду вместо сносного места в штате. Эрменгарда тщилась разыскать Джека Храбри, своего прежнего возлюбленного, но его будто след простыл. Возможно, он и не узнал бы ее, если бы столкнулся на улице, ибо в бедности своей Эрменгарде пришлось вновь стать брюнеткой, а в таком цвете Джек не видал ее со школьной скамьи.

Однажды ночью, блуждая без дела, наша героиня набрела на маленькую, но дорогую сумочку. Увидев, что внутри все равно ничего полезного для нее нет, Эрменгарда вернула находку богатой леди, чья визитная карточка торчала из внутреннего кармашка. Чрезмерно восхищенная честностью одинокой бродяжки, аристократка миссис ван Крохи удочерила Эрменгарду – взамен собственной маленькой дочери, похищенной много лет назад.

– Как ты похожа на мою милую Мод, – вздыхала старушка, наблюдая, как красавица-брюнетка мало-помалу возвращает себе блондинистость. Так и прошли несколько недель, пока родители Эрменгарды дома рвали на себе волосы, а злой сквайр Твердман вынашивал дьявольские планы.

Однажды богатая наследница Эрменгарда С. ван Крохи приняла на работу нового второго помощника шофера. Лицо укомплектовавшего штат прислуги мужчины показалось ей смутно знакомым; приглядевшись, она ахнула – да то ведь был вероломный Элджернон Реджинальд Джонс, сброшенный ею с поезда одним судьбоносным днем! Очевидно, тогда он уцелел; уцелев, женился на другой женщине, но та сбежала с молочником, да еще и все деньги из дому прихватила. Униженный и посрамленный, Элджернон попросил прощения у нашей героини, открыв ей секрет о золотой жиле на ферме Тупиксов; растрогавшись, она подняла его месячное жалованье на целый доллар – и наконец вспомнила о своем пылком обещании облегчить участь стариков-родителей. Итак, в один прекрасный день Эрменгарда поехала назад в Хряктон и прибыла на ферму аккурат в тот момент, когда сквайр Твердман решился-таки закрыть закладную и прогнать пожилую чету Тупиксов.

– Остановись, злодей! – воскликнула она, достав из сумочки ворох купюр. – Наконец-то я могу разрушить твои планы! Вот деньги – а теперь убирайся и никогда более не позорь своим присутствием наш скромный, но честный быт!

Пока родня воссоединялась с радостью, сквайр таскал себя за усы и щелкал плеткой в бессильной злобе. И тут со старого гравийного тракта донеслись чьи-то шаги, и на сцену вышел не кто иной, как Джек Храбри – усталый и потрепанный, но сияющий, точно пятак. Подойдя к злодею, он сказал:

– Сквайр, одолжишь мне десятку, хорошо? Я только что вернулся из города с моей прекрасной невестой Бриджит Гольдштейн, и мне бы не помешали деньжата почина ради – перед тем как начать новую работу на старой ферме!

Повернувшись к Тупиксам, Джек извинился за то, что так и не смог расплатиться по закладной и сдержать былую клятву.

– Ничего страшного, – великодушно простила его Эрменгарда. – Мы теперь богаты, и я сочту достаточной платой, если ты навек забудешь глупые любовные притязания нашего детства.

Все это время миссис ван Крохи сидела в автомобиле в ожидании Эрменгарды. Кинув ленивый взгляд на острые черты лица Ханны Стаббс, она вдруг что-то вспомнила. А потом ее наконец осенило, и она громко закричала, обращаясь к сельской матроне:

– Ты… ты… Ханна Смит… я вспомнила тебя! Двадцать восемь лет назад ты была няней моей дочери Мод – и похитила ее из колыбели! Где?! Где мое дитя?

Затем новая догадка посетила ее:

– Эрменгарда… ты говоришь, что она твоя дочь… она моя! Судьба вернула мне моего ребенка… мою маленькую Мод!.. Эрменгарда… Мод… подойди ко мне, я так долго ждала, чтобы наконец-то обнять тебя!

Но Эрменгарда была в серьезных раздумьях. Как она сможет и дальше выдавать себя за шестнадцатилетнюю, если ее украли двадцать восемь лет назад? А если она вовсе не дочь Тупикса, то и золота ей не видать. Миссис ван Крохи, конечно, богата, но сквайр Твердман и того состоятельнее; так что, подойдя к поверженному злодею, наша героиня нанесла ему последний – и самый ужасный – удар.

– Сквайр, дорогой мой, – прощебетала она, – ты знаешь, я передумала! Я люблю тебя и твою циничную и грубую натуру. Женись на мне немедленно, или я потащу тебя в суд и засужу за то прошлогоднее вероломное похищение. А после того, как наш брак будет делом свершенным, закрой закладную Тупиксов – и вместе со мной купайся в золоте, о котором так ловко выведал. Соглашайся, дорогой, ну же!

И несчастный идиот согласился.

Впросторной зале, увешанной узорчатыми гобеленами и устланной бухарскими коврами искусной стародавней работы, за столом, загроможденным бумагами, расселись четверо мужчин. Расставленные по дальним углам кадильницы причудливого вида, каждая о трех ножках, источали гипнотический фимиам – время от времени их обходил, заправляя, дряхлый негр в темной ливрее. В стенной нише отсчитывали время удивительные, формой напоминающие саркофаг часы с нечитаемой вязью на корпусе и квартетом стрелок, идущих не в лад ни с каким известным в миру часовым поясом. Зала не отличалась уютом, но вполне ответствовала тому делу, которое в ней решалось, ибо здесь, в новоорлеанском доме величайшего на всем континенте мистика, математика и ориенталиста, улаживался вопрос о наследстве не менее видного мистика, ученого, писателя и духовидца, четыре года тому назад пропавшего с лица земли. Рэндольф Картер, всю жизнь стремившийся избежать занудства и ограниченности земной жизни и обрести опыт в манящих далях сновидений и других миров, без вести пропал в 1928 году, 7 октября, в возрасте пятидесяти четырех лет. Он вел странную, уединенную жизнь, и находились такие, кого фантастический аспект творчества Картера наталкивал на догадки куда более причудливые, чем любой из случаев, составлявших его жизнеописание. Одно время Картер водил дружбу с Харли Уорреном, мистиком из Южной Каролины, чей неуемный интерес к языку наакаль, древнему наречию гималайских культистов, в конечном счете обернулся трагедией: Картер был единственным свидетелем того, как Уоррен среди ночи спустился в сырую, дышащую селитровым духом разложения крипту – и где-то там, в подземельях, и сгинул, не возвратившись назад.

Рэндольф Картер проживал в Бостоне, но род его происходил из дремучей глуши – тех лесистых взгорий, что лежат за Аркхемом, старинным городком с репутацией богом проклятого места. И в той самой глуши, среди угрюмых и диких холмов, он однажды исчез без следа. Паркс, старый слуга, умерший в начале 1930 года, упомянул, что на чердаке пропавший держал любопытную находку – шкатулку с жуткими резными рисунками, где хранились пергамент с нечитаемыми письменами и большой серебряный ключ, исписанный загадочными символами. Эти вещи упоминались и в некоторых письмах самого Картера; кроме того, слуга припоминал, как мистик обмолвился, что получил по наследству ключ, который позволяет пробудить некий невообразимый фамильный секрет. Однажды Картер забрал все свои реликвии, сел в машину и уехал – чтобы навсегда пропасть. Машину в итоге нашли у обочины старой заросшей дороги, в холмах за старым Аркхемом, где некогда жили предки Картера, близ усадьбы, от которой уцелел лишь подвал, разинутый в небо. Где-то там же была вязовая роща, в которой в 1781 году пропал другой член чудного семейства, а чуть поодаль – гнилая лачуга, где и того прежде поживала карга Гуди Фаулер, прослывшая ведьмой. Края эти еще в 1692-м заселил сомнительный люд – почти сплошь беженцы из Салема, обвиненные в колдовстве;

и по сей день по округе гуляет недобрый слух о делах темных и неугодных, что вершились и, по всей видимости, вершатся здесь. Сам Эдмунд Картер, воспетый во языцех как чародей и смутьян, лишь чудом успел унести ноги, прежде чем виселицы на Галлоуз-Хилл бросили на него свою зловещую длинную тень; но так вышло, что и ему, и его наследнику суждено было кануть без следа. В машине Рэндольфа обнаружили шкатулку с резными узорами и зашифрованный нечитаемый свиток, а вот серебряный ключ сгинул – вестимо, туда же, куда и его обладатель. Иных конкретных улик не нашлось. При осмотре развалин усадьбы сыщики из Бостона отметили, что кое-где старые доски и балки были особым образом перемещены совсем недавно, да еще нашелся в мрачной чаще между скалистыми ребрами склона позади развалин носовой платок – там, где начинался сход в пещеру Снейкден[29]. Слухи об этом мрачном гроте обрели новую жизнь – фермеры толковали о нечестивых целях, под которые старый колдун Эдмунд Картер это место приспособил, и приплетали домыслы более свежие – о замеченном уже за Рэндольфом юношеском пристрастии к этой дыре в земле. Во дни его отрочества усадьба под покатой крышей еще стояла крепко, предоставляя кров его двоюродному дядюшке Кристоферу; он часто навещал ее и говаривал всякое странное о Снейкдене. Люди помнили его слова о расщелине в недрах пещеры, через которую можно попасть в другой, больший подземный зал, и рассуждали о перемене, которая обнаружилась в девятилетнем Рэндольфе после дня, целиком проведенного им в Снейкдене. Тогда тоже стоял октябрь – и с тех пор мальчишка словно обрел дар предвидения.

Ночь пропажи Картера выдалась крайне дождливой, и никто толком не смог уловить, куда ведут от машины следы. Снейкден изнутри оказался залит хлюпающей грязью. Кто-то из деревенских, правда, смолвил что-то насчет следов, якобы виденных под раскидистым вязом у дороги, а также неподалеку от Снейкдена, на склоне холма, где был найден носовой платок. Впрочем, кого могли заинтересовать глупые россказни об отпечатках тупоносых ботинок – таких, что носил в детстве Рэндольф? Едва ли заслуживали внимания и пересуды насчет других отпечатков, якобы замеченных наряду с «детскими» и походивших на следы сапог без каблуков, какие носил старый Бениджа Кори, что был слугой в усадьбе Картеров и преставился добрых тридцать лет назад.

Эти-то слухи – вкупе с высказываниями самого Картера перед Парксом и другими о неочевидных свойствах серебряного ключа – и побудили, должно быть, некоторых ученых и мистиков стоять на том, что пропавший без вести мужчина каким-то образом обратил ход времени вспять и возвратился на сорок пять лет назад, в тот другой октябрьский день 1883 года, проведенный в Снейкдене. По их мнению, в тот самый день он совершил путешествие во времени из 1883-го в 1928-й и обратно – откуда еще Картеру-отроку вдруг стало известно наперед многое произошедшее в сей временной отрезок? Ясновидческие эпизоды Картера, кроме того, никогда не касались событий, имевших место после 1928 года.

Один из ученых – эксцентричный старик из Провиденса, состоявший в доверительной переписке с Картером, – выдвинул еще более смелую теорию: Картер не только возвратился в детство, но достиг дальнейшего освобождения, выбившись из тока времени. На основании своих домыслов он опубликовал беллетризованную версию исчезновения Картера, в коей давал понять, что без вести сгинувший «стал правителем Илек-Вада, взойдя на опаловый трон легендарного города стрельчатых башен, что возносятся над прозрачно-стеклянными утесами и отражаются в сумеречном море, на дне которого бородатые ласторукие гнорри строят свои неподражаемые лабиринты». Этот-то самый старик, Вард Филлипс, погромче многих протестовал против раздела имения Картеров между гурьбой наследников, сплошь отдаленных родственников – на основании того, что в ином временном потоке Картер все еще жив и вполне может однажды объявиться вновь. Главным оппонентом Варда выступал искушенный в юриспруденции кузен пропавшего, Эрнст Б. Аспинвалл из Чикаго, который был десятью годами старше Рэндольфа, но в судебных баталиях слыл прытким, как юнец. Четыре года бушевала тяжба, и вот настал крайний срок раздела; просторной зале в доме в Новом Орлеане предстояло стать ареной делоустроения. Дом тот, к слову, принадлежал литературному и финансовому душеприказчику Картера, креолу по имени Этьен-Лоран де Мариньи – знатоку древностей и тайн Востока. С де Мариньи Рэндольф свел знакомство во время войны – оба служили во Французском Иностранном легионе. Как можно догадаться, интересы этих двоих во многом совпадали. С фронта молодой, но уже весьма умудренный креол вывез меланхоличного бостонского искателя на юг Франции, в Байонну – посвятить Картера в черные тайны старых погребален, скрытых в подземельях этого города с вековой историей; тогда-то их дружба и скрепилась навек. В завещании Картера де Мариньи был назван душеприказчиком, и теперь ему приходилось вести процесс раздела имущества – во многом против воли, ибо, как и старый Вард из Род-Айленда, креол не верил, что Картер по-настоящему мертв. Но разве кто-нибудь прислушается к домыслам мистика в мире, что под завязку набит материалистами?

Таким образом, за столом в доме посреди старого французского квартала собрались люди, непосредственно заинтересованные в исходе имущественного дела. Юридическое извещение о процессе было помещено в тех газетах, где его могли прочесть потенциальные наследники Картера, однако лишь четверо явились заявить права – и теперь вслушивались в тиканье саркофагоподобных часов, отмеряющих время по неизвестной системе, и в ропот фонтана во дворике за неплотно занавешенными брамантовыми окнами. По ходу заседания лица собравшихся становились все менее различимы, теряясь в клубах благовоний; доверху наполненные курильницы уже не требовали постоянного внимания со стороны слуги-негра, неслышно снующего по зале со все возрастающей нервозностью.

Председательствовавший Этьен де Мариньи, красавец-брюнет с густыми усами, был моложав, бодр и подтянут. Интересы наследников представлял Аспинвалл, седой и тучный, с апоплексически-красными щеками и куцыми бакенбардами. Третьим присутствовал Вард Филлипс – гладко выбритый, длинноносый, худой и сутулый старик-мистик из Провиденса. Четвертый, жилистый тип неясных лет в тюрбане брахмана, сказался Свами Чандрапутрой – адептом из Варанаси, имеющим важные сведения для передачи. Де Мариньи и Филлипс, поддерживавшие с ним переписку, не замедлили признать правомерность его мистических притязаний. На неподвижном лице Свами, казалось, жили одни глаза – со зрачками чернее ночи и почти неразличимыми белками; каким бы отталкивающим ни был их взгляд, черты самого лица индуса отличались редкостной породистостью. Он вещал со странной натугой, глухим и неживым голосом, словно английская речь перенапрягала ему голосовые связки; однако манерой изъясняться иностранец мог бы посоперничать и с коренным англосаксом. Костюм европейского кроя сидел на индусе мешком, а густая черная борода, восточный тюрбан и пухлые белые перчатки придавали ему «заморский» причудливый вид.

Де Мариньи, сминая в руках пергамент, обнаруженный в автомобиле Картера, держал речь.

– Нет, я не в силах дешифровать это послание. Мистер Филлипс, присутствующий с нами, также признает свое поражение. Полковник Черчворд утверждает, что это не наакаль, и в этих символах нет абсолютно ничего общего с иероглифами деревянной боевой дубины с острова Пасхи. Резные фигуры на ларце, однако, наводят на мысль о знаменитых резных истуканах оттуда. Из того, что приходит на ум, ближе всего к письменам свитка – заметьте, что все символы будто свисают с горизонталей слов, – язык одной книги, хранившейся одно время у злополучного Харли Уоррена. Книга была прислана ему из Индии в 1919 году, как раз когда мы с Картером у него гостили. О ней Харли мало что рассказал – намекал даже, что происходит фолиант вовсе не с Земли. Он взял его с собой тем декабрем, когда сошел в склеп на том старом погосте и наверх, как вы знаете, не поднялся. Не так давно, набросав по памяти некоторые идеограммы из книги и сделав фотостатические копии бумаг Картера, я послал их нашему присутствующему здесь другу – Свами Чандрапутре. Господин Свами полагает, что сможет просветить нас на их счет, сверив источники и наведя определенные справки. Проблемой, правда, остается тот ключ – у меня есть его снимок. Странные узоры на нем – абсолютно точно не буквы, но их манера, сдается мне, восходит к той же культуре, что и свиток. Картер часто говорил, что близок к финальной разгадке, но без подробностей – по сему поводу на него как-то раз нашло подобие поэтического вдохновения. «Древний серебряный ключ, – писал он, – отворит одну за другой все двери, что преграждают нам вход в коридоры пространства и времени, ведущие к самой последней Черте, какую не пересекал ни один человек с той поры, как гениальный Шаддад воздвиг и сокрыл под песками Arabea Petraea[30] великие купола и несчетные выси Ирема, Города Тысячи Колонн. Лишь бесноватые дервиши и мучимые жаждой странники пустынь доносили вести о циклопических вратах с изображением гигантской Длани над замковым камнем свода, но никто из людей не сумел пройти под этой аркой и, вернувшись назад, заявить с полным правом, что оставил следы на красном песке по ту сторону». Серебряный ключ, по мнению Картера, был именно тем, чего взыскала та раскрытая каменная длань. Мы не знаем, почему Картер, уходя, не взял вместе с ключом и свиток – возможно, забыл о нем или намеренно поостерегся его брать, памятуя об участи Харли Уоррена. А может, для его задумки сей документ попросту не требовался.

Де Мариньи сделал паузу, которой воспользовался мистер Филлипс, заговоривший высоким и ломким голосом:

– О странствиях Рэндольфа Картера нам известно только из сновидений. Я посетил во грезе много удивительных мест, и среди прочего узнал важные новости, когда был в Ултаре, что за рекою Скай. Похоже на то, что нужды в пергаменте не было, ибо Картер несомненно вернулся в мир, явленный ему однажды в детстве, и воцарился ныне в Илек-Ваде.

Мистер Аспинвалл гуще прежнего налился апоплексической кровью и зашипел:

– Неужто никто не дерзнет заткнуть рот старому сумасброду? Довольно с нас мистики! Задача простая – поделить наследство, так приступим же!

Первый раз за все время Свами Чандрапутра подал свой странный натужный голос:

– Господа, не все так просто, как кажется на первый взгляд. Нехорошо поступает сэр Аспинвалл, потешаясь над материей снов. Мистер Филлипс не имеет полного понимания вещей – видимо, его прозрения не во всем полны. Сам я видел многое, подолгу предаваясь медитативным состояниям – в Индии это давняя традиция, – и столь же серьезно, как у меня на родине, относились к подобным практикам все члены семейства Картер, насколько знаю. Вы же, мистер Аспинвалл, как родственник по материнской линии, по крови – не истинный Картер. В своих собственных снах и в некоторых других источниках я почерпнул великое множество сведений о том, что вам еще представляется темным. Вот, к примеру, тот свиток, не поддавшийся расшифровке, – Рэндольф Картер его забыл, а меж тем, позаботься он взять его с собой, он сослужил бы ему добрую службу. Я взаправду немало выведал о том, что с Картером приключилось после того, как, взяв из шкатулки серебряный ключ, он оставил свой самоходный экипаж и ушел в неизвестном направлении четыре года назад, седьмого октября!

Аспинвалл скептически кашлянул, но остальные с явным интересом подались вперед.

Клубы дыма из кадильниц о трех опорах заволокли комнату. Остервенелое тиканье часов звучало теперь будто телеграфная дробь послания из какого-то далекого иного мира. Развалившись в кресле, индус Чандрапутра повел дальше свою странно натужную, притом весьма уверенную речь – раскрывая слушателям подоплеку всего того, что испытал на себе Рэндольф Картер.

Холмы за Аркхемом полны неких странных чар – может быть, тех, что старый колдун Эдмунд Картер извлек из звезд и поднял из нутра преисподней, когда укрылся здесь в 1692 году, бежав из Салема. Как только Рэндольф Картер вновь очутился среди этих холмов, то понял – где-то совсем рядом находятся магические врата, пройти сквозь которые могут лишь немногие отчаянные, отверженные или отрешившиеся, для кого барьеры между этим миром и Великим Запредельным истончились уже давно. Он чувствовал, что точно в этот день и в этот час сможет плодотворно воспользоваться тем вещим знанием, которое принял за несколько месяцев до сего момента, уяснив, к чему ведет причудливый узор серебряного ключа, от древности своей утратившего блеск. Картер ведал, какие манипуляции с ключом надлежит исполнить в предзакатный час, знал слова инвокации, которыми надлежало ему сопроводить девятый – заключительный – оборот. Здесь, в непосредственной близости от скрытого в тени радианта и индуцированных Врат, ключ не мог его подвести, и Картер был уверен, что сей же ночью снова попадет в былую юношескую пору, об утрате коей никогда не переставал горевать.

Он вышел из автомобиля с ключом в кармане и извилистой тропою начал восходить по склону. Его путь лежал в объятую глубокой тенью лесную чащу на вершине. Миновав по очереди каменную стену, увитую лозами, чернолесье и согбенные деревья в запущенном саду, развалины усадьбы и еще какие-то руины, совсем утратившие вид и имя, Картер в час заката воздел ключ в воздух и исполнил церемонию, наблюдая с восторгом, как Кингспорт вдалеке заливает малиновый огонь. Лишь позднее он осознал, сколь быстро обряд возымел действие.

Потом в сгущающихся сумерках до него донесся голос из прошлого: то был старый Бениджа Кори, слуга его двоюродного деда. Но Бениджа умер тридцать лет назад. Тридцать лет назад – от чего? Сколько времени прошло и где Картер его провел? И что странного в том, что старый Бениджа зовет его седьмого октября 1883 года? Уж не загулялся ли Картер дольше, чем ему дозволила тетушка Марта? И что это за ключ у него в кармане – на месте компактного полемоскопа, подаренного ему отцом на девятилетие пару месяцев назад? Не нашел ли он ключ дома на чердаке? Не отворяет ли ключ ту загадочную арку, которую его острый глаз приметил среди сталактитов в той внутренней пещере Снейкдена? То место молва накрепко связала со старым колдуном Эдмундом Картером – никто не ходил туда, никто, кроме юного Рэндольфа, не узнал о существовании сводчатого подземного зала с арочным проходом за переплетением скрывающих проход корней. Чьи руки прорезали те врата в гранитном ложе? Сам ли старик Эдмунд трудился там – или лишь повелевал теми, кого призвал и обуздал своим колдовством?

В тот вечер маленький Рэндольф ужинал с дядей Крисом и тетей Мартой в старой усадьбе с покатой крышей. На другое утро он встал спозаранку и побежал через яблоневый сад, где деревья гнулись под весом лет, к роще на горе, где среди огромных дубов сокрылся проход в Снейкден. Все помыслы мальчика обратились к спуску в пещеру, и он не заметил, как обронил носовой платок, когда выпростал руку из кармана – убедившись за миг до того, что драгоценный серебряный ключ все еще при нем, не выпал на бегу. Бесстрашный юный Картер пополз по черному жерлу, подсвечивая себе путь прихваченными из дому спичками. Наконец он по-пластунски пролез через узкую прорезь в скале – и очутился в сводчатой внутренней полости, одна из стен которой напоминала умышленно выдолбленную арку. Перед той стеной, серой и скользкой от подземной влаги, он застыл, объятый восторгом и страхом, и все смотрел на свою находку, одну за другой истрачивая спички. Неужто глыба над замковым камнем воображаемой арки – гигантская скульптурная длань? Картер извлек серебряный ключ, проделал им нужные пассы и нараспев прочел инвокацию, сам не зная, откуда те ему известны. Может быть, он о чем-то забыл? Рэндольф знал только одно – ему нужно во что бы то ни стало преодолеть барьер и попасть в бескрайние земли своих снов, в те абсолютные чертоги, где кипит горнило всех времен и всех миров.

Произошедшее после едва ли поддается описанию словами, ибо полно тех парадоксов и противоестественных противоречий, коим нет места в яви дня – и нигде, кроме мира сна. Сновидец всякое, даже и самое небывалое, приемлет как должное – покуда не возвращается в тесный и косный мир привычности, скованный цепями причинно-следственных связей и подкованный логикой трех измерений.

По мере того как индус Чандрапутра продолжал свой рассказ, ему с трудом удавалось избегать того, что могло бы показаться даже не мальчишеской безудержной выдумкой, не плодом фантазии человека, истосковавшегося по детству, а обыкновенным бредом весьма наивного толка. Скривившись от недовольства, мистер Аспинвалл практически перестал слушать.

Согласно Чандрапутре, особый ритуал Картера, претворенный в черноте подземелья, принес свои плоды, катализировав явные перемены в окружающей обстановке. Гобелены пространства и времени распрялись, хоть это и не было заметно глазу, и понятия длины и места вмиг утратили власть над Картером. Неуловимо утратился какой бы то ни было возраст; за день до этого пытливый мистик чудом одолел пропасть лет – а теперь не стало ни мальчика, ни мужчины. Остался лишь Рэндольф Картер – вещь-в-себе, навьюченная некоторыми представлениями, потерявшими связь с земным опытом. Еще мгновение назад он пребывал в пещере, стоял перед высеченной посреди стены аркой с изображением гигантской длани – теперь же пещеры не было, как, впрочем, и ее отсутствия; а гранитную стену нельзя было назвать ни реальной, ни иллюзорной. Существовал лишь поток впечатлений – даже не зрительных, а воспринимаемых сознанием, – и в центре потока вихрился он, Рэндольф Картер, получавший и фиксировавший все эти впечатления неведомым образом.

Ко времени претворения перехода Картер осознал, что тот край, где он оказался, не сыскать ни в одной земной географии, а то время, в которое он попал, не датирует никакая история. Однако денотат происходившего не являлся для Картера тайной за семью замками – о процессе полувскользь упоминалось в Пнакотикских манускриптах, а в воспрещенном «Некрономиконе», труде опального арабского сумасброда-поэта Абдуллы аль-Хазреда, ему была посвящена отдельная глава, чье значение Картер уразумел, лишь проникнув в смысл и суть символики, выгравированной на серебряном ключе. Ему открылся Путь – еще не сами Абсолютные Врата, но уже та тропа, что ведет от Земли и времени к продолжению Земли, находящемуся вне времени, из которого, в свою очередь, Абсолютные Врата ведут лихим и опасным путем в Окончательную Пустошь за гранью всех земель, всех вселенных и всей материи.

На пути том Картеру полагался Провожатый – неизбывно страшное существо из тех эпох, когда о человеческой породе не приходилось и грезить, из эпох, в коих давно забытые фигуры вели строительство странных городов в дыму вулканов Земли. Позже на руинах их трудов резвиться будут самые первые млекопитающие… Картер вспомнил, что аль-Хазред писал о Провожатом следующее:

Память и фантазия формировали неясные видения с зыбкими контурами в средоточии бурливого Хаоса. Картер знал, что сам в ответе за них, и вместе с тем чувствовал, что его сознание еще не до конца воспряло к жизни, что эти образы реально населяют окружающий его бескрайний, непомерный и невыразимый мир, словно пытающийся обозначить себя при помощи чего-либо зримого, заговорить на понятном земному мышлению языке. Ведь разум человека попросту неспособен объять всю ширь открывшегося пространства, сущего вне времен и ведомых человеку измерений.

Перед Картером зыбко маячил калейдоскоп фигур и картин, которые он каким-то образом связывал с первобытным, канувшим во мрак веков земным прошлым. Чудовища, наделенные душой, смыслом и целью, двигались среди открывающихся видов гротескного творенья, которые неискушенный ум не посетят и во сне. Ландшафты слагались небывалой растительностью, утесами и горами, постройками явно нечеловеческого типа. Были там города на дне моря и обитатели их, были башни в великих пустынях, где шары и цилиндры, где безымянные крылатые существа то уносились в небесные выси, то низвергались оттуда. Все это укладывалось у Картера в голове, хотя в образах не было стойкой связи ни друг с другом, ни с ним самим. Картер не имел ни постоянного облика, ни положения, а только те ускользающие намеки на облик и положение, которые ему подсказывал вскружившийся ум. Он загадывал найти очарованные пространства своих детских грез, но теперь, опьяненный видами безогляднее, едва понимал, куда стремится. Думы безудержной и кощунственной дерзновенности одолели Картера, и он знал, что без страха предстанет перед пугающим Провожатым и попросит его о чудовищных и страшных вещах.

И калейдоскоп картин приостановил свой бег в угоду временной стабильности – тут же показались высокие каменные громады в резных узорах неземной и непостижимой конфигурации, расставленные по законам какой-то неведомой геометрии. Свет источался с неба дивных цветов, пуская лучи в непостижимо противоречивых направлениях, и почти разумно играл над полукружием великанских, покрытых иероглифами престолов о восьми углах – с восседавшими на них расплывчатыми фигурами в хламидах. Была и еще одна, не занимавшая престола фигура, словно бы скользившая или парившая над зыбким подобием пола. Она не сохраняла устойчивый силуэт, но в ее очертаниях то виделось, то ускользало раз за разом нечто наталкивающее на мысль о далеком пращуре человека или человеческом подобии, пусть ростом она и превышала представителя homo sapiens в полтора раза. Ту фигуру, как и ее компаньонов на престолах, окутывала хламида из складчатой ткани цвета абсолютно невыразимого – и в этом наряде, сколько Картер ни смотрел, не находилось даже прорезей для глаз. Зрение, вероятно, не требовалось этому существу, ибо оно принадлежало тому порядку, что намного превосходил сугубо физический по строению и способностям.

Последняя догадка Картера не замедлила подтвердиться, ибо существо обратилось напрямую к его разуму, не прибегая ни к языку, ни даже к звуку. Изреченное имя должно было повергнуть пришельца в трепет, однако Рэндольф Картер не затрепетал. Вместо этого он ответил аналогичным мысленным образом, выказывая знаки почтения, предписанные «Некрономиконом». Ибо перед ним был тот, кого страшился весь мир со времен, когда Ломар поднялся из морской пучины – и Крылатые пришли на Землю, чтобы передать людям Древнее Знание. Да, это был он – таинственный Провожатый и Страж Ворот, Умр ат’Тавиль, именуемый также Долговечным.

Всеведущий Провожатый знал о чаяниях Картера и о его приходе, равно как и о том, что сей искатель истин предстал перед ним, не убоясь. В исходивших от Провожатого токах не было ничего пугающего или злого, и Картер задумался, не могли ли жуткие богохульные намеки безумного араба и выдержки из Книги Тота быть вызваны завистью и расстроенным желанием сделать то, что сейчас должно им быть сделано. Или, возможно, Провожатый всю злобу и страх приберег для тех, кто взаправду боялся. По мере того как токи продолжались, Картер мысленно интерпретировал их в слова.

– Аз истинно есмь Древнейший из Древних, – изрек Провожатый, – о коем уж знамо тебе. Мы ждали тебя – Круг Древних и я сам. Приветствуем запоздалое явление твое. Ключ у тебя, и только что тобою отверсты были Первые Врата. Теперь Абсолютные Врата ждут твоего прихода – они готовы испытать тебя. Ежели боязно – отворотись. Ты все еще можешь вернуться невредимым тем же путем, каким пришел. Но ежели решишь продвинуться…

Пауза была зловещей, но мысленные токи продолжали оставаться дружелюбными. Картер не колебался ни секунды, ибо жгучее любопытство гнало его дальше.

– Я пойду дальше, – послал он в ответ, – и принимаю тебя своим Провожатым.

После этих его слов его иномирный собеседник сотворил некий жест – его хламида колыхнулась, что могло предполагать воздевание руки или иное сходное по сути движение. Когда же был претворен второй жест, Картер вспомнил соответствующие указания в сокровенных книгах и понял, что приближается к Абсолютным Вратам. Струящийся свет принял новый, столь же непередаваемый оттенок, и фигуры на шестигранных пьедесталах стали видны яснее. Они как будто распрямились – и теперь больше напоминали людей, хотя Картер знал, что они не могли быть ими. Над их покрытыми тканью головами, переливаясь цветами, явились высокие уборы вроде тех, что венчали безымянных идолищ, высеченных позабытым ваятелем в толще скал на одной высокой заповедной горе Тартарии; вычурные же набалдашники их длинных жезлов, зажатых где-то среди многих складок хламид, тоже являлись предметами позабытой секретной культуры.

Картер понял, кто перед ним, откуда они пришли и кому служат, а также какова цена их службы. Однако он по-прежнему был доволен, потому что, рискнув единожды, должен был познать все. Он поразмыслил о смысле слова дамнация, коим любили бросаться слепцы, презиравшие всех зрячих, пусть даже и одним глазом видящих. Как тщеславны кликуши, говорящие о злокозненных Древних, якобы способных пробудиться от вековечного сна и гневно обрушиться на человечество! Абсурдно думать, что огромный слон удумает мстить малому земляному червю.

Тут все сидящие на квазивосьмиугольных престолах взмахнули резными скипетрами, приветствуя его. Они направили на него поток мысли, и Картер понял суть их послания:

– Мы приветствуем тебя, древнейший из древних, и тебя, Рэндольф Картер, мужеству своему благодаря уподобившегося нам.

Тут Картер увидел, что один из престолов пустует и древнейший из древних указывает жестом, что тот уготован ему. Увидел он и другой престол, выше всех остальных; он стоял в центре странной кривой – не полукруга и не эллипса, не параболы и не гиперболы, – которую они составляли. Это, сообразил он, вестимо, трон самого Провожатого. Двигаясь необычной для себя манерой, Картер занял место на пьедестале; к тому времени Провожатый также занял свое место.

Постепенно и как бы сквозь туман Картер осознал, что Древнейший держит что-то под своим покровом – похоже, в ожидании оказии достать это и продемонстрировать, тем отвечая на безмолвный вопрос своих укутанных в непроницаемые хламиды компаньонов. Это оказалась большая глобула – или то, что воспринималось Картером как глобула, – из тускло светящегося металла. Когда Провожатый приподнял ее, возникло ощущение звука, который то становился громче, то стихал – с периодичностью, не похожей ни на какой ритм. Передавалось и ощущение плавного напева – или того, что человеческим умом толковалось как напев. Под воздействием этого глобула засияла интенсивнее, излучая пульсирующий в унисон с напевом холодный свет невиданных оттенков. Когда между этими светом и звуком установилась гармония, скипетроносцы на пьедесталах начали плавно раскачиваться в такт, а над их покрытыми главами засияли нимбы тех же небывалых оттенков…

…Индус прервал свой рассказ и внимательно уставился на высокие, очень похожие на саркофаг часы, безумное тиканье которых не соответствовало никаким земным ритмам.

– Мне незачем объяснять вам, мсье де Мариньи, – обратился он к ученому устроителю встречи, – каков был ритм того напева и почему под его воздействием стали раскачиваться все фигуры на своих престолах. Вы единственный здесь имеете понятие о Запредельном Протяжении. Эти часы… полагаю, их прислал вам тот аскет, о коем рассказывал несчастный Харли Уоррен? Тот самый, уверявший, что первым из людей постиг Йан-Хо, тайный схрон наследия затерянного во тьме веков Ленга, и смог добыть там несколько диковин. Много ли вам ведомо о причудливых характеристиках этих часов? Если верить моим видениям и некоторым письменным источникам, их создатели довольно много знали о Первых Вратах. Но я отвлекся, за что прошу извинить…

Наконец пульсации и напевы прекратились, и фигуры в плотных одеяниях перестали раскачиваться. Сияние нимбов над их головами померкло, и сами они стояли на пьедесталах уже не так прямо. Глобула, однако, по-прежнему излучала удивительный трепетный свет. Картер почувствовал, что Древние вновь ушли в сон, как до его появления, и задумался над тем, от каких космических видений отвлек их своим приходом. Постепенно в его сознание проникло, что странный неторопливый распев был частью обряда, посредством которого Древнейший погрузил их в особую необычную разновидность сна – такую, что поможет им открыть Абсолютные Врата, мерилом прохождения коих выступал серебряный ключ. Так что теперь Картер знал – Древние зрят в глубь беспредельных внешних сфер, завершая то, что потребовалось ввиду его единения с ними.

Провожатый этим сном не был застигнут; казалось, неким безгласным манером он все еще делал наставления. Картер понял, что каждый из Древних должен сформировать во сне весьма определенную мысль. Композиция мыслей этих вызовет форму, доступную даже его земному восприятию. Когда видения спящих достигнут полной гармонии, Картер сам все узрит – и сможет усилием воли материализовать все, что ни вообразит. Нечто подобное ему доводилось наблюдать и на Земле, в Индии, когда проекция совместной воли посвященных перековывала воображаемое в осязаемую материю. В древности подобным искусством был славен Афлаанат, о котором до сих пор боятся упоминать вслух.

Что именно есть Абсолютные Врата и как их миновать, Картер определенно не знал, но его захлестнуло чувство напряженного предвкушения. Он осознавал, что у него есть своего рода тело и что роковой серебряный ключ сжат в руке. Вздымающаяся напротив него каменная толща кажущейся своей ровностью напоминала стену, к центру которой неодолимо притягивало его взгляд. И тогда он внезапно почувствовал, что Древнейший из Древних перестал посылать ментальные токи. В первый раз Картер понял, сколь ужасна может быть полная тишина – и мысленная, и физическая. До того не проходило мига, что не был наполнен ощущением некоего ритма, слабого загадочного биения простертой за грань людского мира толщи… но теперь молчание без конца и начала воцарилось надо всем. Не слышал Картер и собственного дыхания. Жар глобулы Умр ат’Тавиля сделался мертвенно-бледным, бестрепетным. Более яркий, чем у иных, нимб над покрытой главой Провожатого сиял холодным, словно бы замерзшим светом.

Картеру вскружило голову, и чувство утраты ориентиров возросло стократ. Странное излучение нимбов лишь подчеркивало кромешность тьмы, окутывавшей спящих Древних, а между их шестигранными престолами будто пролегли долгие парсеки. Затем Рэндольф почувствовал, как некая сила подхватила его и забросила в пахнущее ладаном средоточие волн, – он как бы плыл по знойному, пахнущему розами морю, прилив которого разбивался о берега из пламенной бронзы. Великий страх обуял Картера, когда он окинул взглядом морскую ширь, отделяющую его от далекого берега. Но в следующий момент тишина была сломлена, и волны заговорили с ним на языке, не подразумевающем никаких слов да и в принципе звуков.

– Приверженец Правд абсолютных свободен от злых и от добрых начал, – произнес не наделенный звучанием голос. – Приверженец Правд абсолютных начало начал постигает и знает: реальность – туман, а материя – Первый Обманщик.

И вот в каменной толще, столь неодолимо притягивавшей его взгляд, проявился очерк циклопической арки – не без сходства с той, что была видена так давно в той глубокой пещере, на далекой трехмерной планете Земля. Он понял, что орудует серебряным ключом: проворачивает его по обряду, подсказанному чутьем, а не знанием, хоть и в схожей манере с ритуалом открытия Первых Врат. И каменная твердь стены вдруг обратилась в румяное море, обтекавшее все его существо хмельною влагой. Стена как бы растаяла от волшебства, навлеченного им, и потока мысленных сил со стороны Древних. Как и прежде, не страшась и не сомневаясь, Рэндольф Картер устремился в проход – и преодолел Абсолютные Врата.

Прохождение Рэндольфа Картера сквозь ту каменную твердь напоминало падение в непомерную космическую глубь. Он почувствовал с великого отдаления, как накатывает на него всеохватно-божественное, терпкое, убийственное исступление; уловил трепет крыл и звуки, издаваемые тварями, неведомыми на Земле и в Солнечной системе. Оглянувшись, он увидел не один проход, а множество, и у некоторых проходов гомонили сущности, чей вид ему лучше бы было мигом забыть. И тогда Картер испытал ужас больший, чем любая из тех тварей могла навлечь, – неизбежный испуг от родства с теми звездными кошмарами. Хотя Первые Врата и лишили его в чем-то опоры, оставив в неуверенности касательно телесного вида и взаиморасположения с зыбко очерченными предметами вокруг, его самость осталась нетронута. Он был все тем же Рэндольфом Картером, точкой спокойствия в кипении хаоса. Теперь, пройдя Абсолютные Врата, в миг всепожирающего страха он осознал, что не одним человеком является, но великим множеством. Един – в потоке лиц, во множестве времен! И на Земле, в октябре 1883 года, 7-го числа, в мягком вечернем свете мальчик по имени Рэндольф Картер, покинув Снейкден, бежал садами и каменистыми косогорами за околицу аркхемских холмов, и где-то в невообразимой дали, в 1928 году по земному летоисчислению, фантомный двойник Картера занимал престол в кругу Древних. Всюду, в легионе мест и времен, бесконечное множество и чудовищная непохожесть которых толкали его на порог безумия, существовал кто-то неотличимый от Рэндольфа Картера в нынешнем своем воплощении. Эти «Картеры» существовали во всех периодах земной истории, включая и те, что выходили за рамки знаний и догадок ученых. Встречались «Картеры» в человеческом обличье и «Картеры» в шкуре зверя, на суставчатых ногах беспозвоночной твари и даже в растительном побеге. Какие-то воплощения несли на себе печать разума, какие-то были глупы. Находились и «Картеры», никак не связанные с Землей и обитавшие в других мирах, звездных системах и галактиках. Споры инкарнаций перемещались в просторах космоса от планеты к планете, от одной Вселенной к другой, и все они являлись частицами его самого. Отдельные видения напоминали ему давние сны – и смутные, и яркие, и привидевшиеся раз в жизни, и возвращающиеся вновь и вновь. Иные фантастические внеземные сцены были так узнаваемы, что это не могло не повергнуть в восторг, смешанный с оторопью настолько сильной, что меркла даже та, другая оторопь – испытанная в самый разгар ночи, когда двое отправились на свой страх и риск в один древний и скверный некрополь, пролегший под ущербной луной, а обратно пришел лишь один. Ни смерть, ни судьба, ни страдание не ведут к столь сильному Отчаянию, что проистекает из утраты своего «я». Вход в «ничто» дарует покой забвенья, но знать, что ты существуешь, но более не являешься единичным в своем роде, – истинно невыразимая трагедия.

Он знал, что когда-то в Бостоне жил-поживал некий Рэндольф Картер, однако сейчас, в абсолютной бездне, уже не было уверенности в тождестве между ним, частью Вселенной, и тем далеким Р. К. Его особое «я» кануло, но в то же время он (если уместно говорить «он» о несуществующей индивидуальности) осознавал себя единицей в орде самых разных «я» – как если б его тело сделалось одним из многоруких и многоликих божеств, чьи статуи в индийских храмах суть непременный элемент убранства. В растерянности он глядел на свои несметные копии, тщетно пытаясь отыскать среди них оригинал, если (подумать страшно!) такой оригинал существовал вообще.

И тогда, в пучине пагубных дум, Картер – частица конгломерата, выпавшая за край, – вышел из колдовского круга оторопи глубочайшей и угодил в теснину оторопи абсолютной. Причиной сильной эмоции выступало начало, одновременно противостоящее ему, берущее в захват и проницающее насквозь осью всех временны́х и пространственных воплощений. Не проявляясь зримо, это Начало обладало индивидуальностью и присутствовало как прямо здесь, так и в бесконечности, по которой были рассеяны прочие версии Картера.

Перед новым явлением Картер позабыл о страхах, связанных с потерей собственного «я». Это Начало было Все-в-Одном и Одно-во-Всем, сочетало все многообразие в Едином Сущем и принадлежало не к одному конкретному континууму, а к мирозданию, которое не имеет границ и превосходит любые расчеты. Возможно, именно это Начало черные культы Земли величали Йог-Сототом, ракообразные Юггота – Запредельником, а бестелесные умы спиральных туманностей – Непередаваемым Знаменьем; но в тот миг Картера-частицу ясно проняло – сколь мелки и одномерны все эти определения!

И вот это Начало накатило на аспект Картера неимоверные волны своего обращения – хлестко-жгучие сгустки энергии, разившие с почти непереносимой мощью. Ритм накатов вторил причудливому покачиванию Древних и мерцанию огней в том умопомрачительном локусе, где стояли Первые Врата, открывая дорогу к Вратам Абсолютным. Светила, миры и Вселенные сошлись в одной точке, само месторасположение которой в пространстве им нужно было стереть невозможным напряжением. Но среди большего ужаса умаляется ужас более скромный, ибо опаляющие волны изолировали Картера За Вратами от его двойников и отчасти возвели ему вновь границы самости. Довольно скоро он смог прислушаться к накатывающим на него волнам и транслировать их в понятные ему речевые формы, и тогда ужас и отчаяние понемногу начали опадать. Страх обернулся чистым благоговением, а то, что помнилось святотатственно ненормальным, обрело величественный характер.

РЭНДОЛЬФ КАРТЕР, изрекло Начало, ДРЕВНИЕ – МОИ МАНИФЕСТЫ ЗА ЧЕРТОЙ ТВОЕГО МИРА – ВЫСЛАЛИ МНЕ ТЕБЯ КАК ПРОСИТЕЛЯ ЗАБВЕНИЯ В ЮНОШЕСКИХ СНАХ. ВИЖУ Я, ТВОЯ СВОБОДА ОТКРЫВАЕТ ПУТЬ К БОЛЕЕ БЛАГОРОДНЫМ ЦЕЛЯМ И УСТРЕМЛЕНИЯМ. ТЫ ЖАЖДАЛ ПЛЫТЬ ПО ЗЛАТОСТРУЙНОЙ РЕКЕ ОУКРАНОС, ОТЫСКИВАТЬ ЗАБРОШЕННЫЕ ГОРОДА В ОРХИДЕЙНЫХ ДЕБРЯХ КЛЕД И ВЗОЙТИ НА ОПАЛОВЫЙ ТРОН ИЛЕК-ВАДА С ЕГО НЕСМЕТНЫМИ КУПОЛАМИ И БАШНЯМИ, ВЗДЫМАЮЩИМИСЯ К ЕДИНСТВЕННОЙ АЛОЙ ЗВЕЗДЕ НА НЕБОСВОДЕ, ЧУЖДОЙ ТВОЕЙ ЗЕМЛЕ И ТВОЕМУ МИРУ. СЕЙЧАС, ПРЕОДОЛЕВ ДВОЕ ВРАТ, ТЫ НАВЕРНЯКА МЕЧТАЕШЬ О ЧЕМ-ТО ЕЩЕ БОЛЕЕ ГРАНДИОЗНОМ. ТЫ ЯВНО НЕ СБЕЖИШЬ, КАК РЕБЕНОК, ЕСЛИ УВИДЕННОЕ НЕ СОВПАДЕТ С ТВОИМИ ЛЮБИМЫМИ ГРЕЗАМИ, А НАЙДЕШЬ В СЕБЕ МУЖЕСТВО ПРИНЯТЬ УРОЧНЫЕ ТАЙНЫ, ЛЕЖАЩИЕ В ОСНОВЕ ЭТИХ ВИДЕНИЙ И СНОВ.

ЖЕЛАНИЕ ТВОЕ Я ПОЛАГАЮ БЛАГОМ, И Я ГОТОВ ОДАРИТЬ ТЕБЯ ТЕМ, ЧЕМ ЛИШЬ ОДИННАДЦАТЬ РАЗ ОДАРИВАЛ СУЩЕСТВ НА ТВОЕЙ ПЛАНЕТЕ – И ЛИШЬ ПЯТЬ РАЗ ТЕХ, КОГО ТЫ ЗОВЕШЬ ЛЮДЬМИ. Я ГОТОВ ОТКРЫТЬ ТЕБЕ ПОСЛЕДНЮЮ ТАЙНУ, ПОЗНАНИЕ КОТОРОЙ СОКРУШАЕТ НЕМОЩНЫЙ ДУХ. И ВСЕ ЖЕ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ ПОЛНОСТЬЮ ВЗГЛЯНЕШЬ НА ЭТУ ПОСЛЕДНЮЮ И ПЕРВУЮ ИЗ ТАЙН, У ТЕБЯ ВСЕ ЕЩЕ МОЖЕТ БЫТЬ СВОБОДНЫЙ ВЫБОР, И ТЫ МОЖЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ, ЕСЛИ ЗАХОЧЕШЬ, ЧЕРЕЗ ДВОЕ ВРАТ СО СПАСИТЕЛЬНОЙ ЗАВЕСОЙ НА ГЛАЗАХ.

Внезапное угасание мыслеволн погрузило Картера в холодный омут покинутости. На него отовсюду нахлынуло давление пустоты – и все же Начало оставалось с ним. Обретя слова, Картер направил Ему субстанциональный посыл:

– Я принимаю Твои условия и хочу продолжить.

Волна мысли вновь коснулась его, и Картер понял – Начало услышало. Безграничный разум тут же наслал ему целый поток информации и пояснений, распахнувший перед ним новые горизонты, позволяющий охватить недоступные ранее сферы космоса. Картер узнал, насколько наивны и узки его представления о трехмерном мире, ведь существует великое множество иных мерил помимо общеизвестных верха и низа, левой и правой сторон, того, что впереди, и того, что позади. Ему была наглядно продемонстрирована мелочность человеческих богов с их людскими же притязаниями – ненавистью, гневом, похотью и тщетной жаждой поклонения вопреки рассудку и природе. Большая часть сведений трансформировалась для Картера в слова, но были и такие данные, что передавались ему другими органами чувств. Зрением или воображением принимал он, что обретается в области такого числа измерений, которого не постичь ни уму, ни сердцу человека.

Теперь он видел в мрачных тенях того, что было сначала вихрем силы, а затем – безграничной пустотой, размах творения, от которого у него закружилась голова. С какой-то непостижимой точки зрения он смотрел на поразительные формы, многочисленные расширения которых превосходили любые представления о бытии, размерах и границах, которые до сих пор мог удерживать его разум. Он начал смутно понимать, почему в одно и то же время мог существовать маленький мальчик Рэндольф Картер в фермерском доме в Аркхеме в 1883 году – и смутная фигура на шестиугольной колонне за Первыми Вратами, и аспект, ныне обращенный к Началу в безграничной бездне, и все остальные собственные версии, которые представлялись его воображению или восприятию.

Интенсивность мысленных волн выросла, стремясь улучшить его понимание, как-то примирить с многообразной сущностью, бесконечно малой частью коей был его нынешний фрагмент. Они сказали ему, что каждая фигура пространства – лишь результат пересечения плоскостью некоторой соответствующей формы иного измерения, как квадрат, вырезанный из куба, или круг – из сферы. Куб и сфера трех измерений, таким образом, вырезаны из соответствующих форм четырех измерений, которые люди знают только догадками; а те, в свою очередь, изъяты из форм пяти измерений – и так далее, вплоть до головокружительных и недостижимых высот архетипической бесконечности. Мир людей и людских богов – это всего лишь бесконечно малая часть бесконечно малого, трехмерная фаза той маленькой целостности, достигнутой с Первыми Вратами, где Умр ат’Тавиль диктует сны Древним. Хотя люди приветствуют ее как реальность и клеймят мысли о ее многомерном оригинале как бредовые, на деле все совсем наоборот. То, что мы называем субстанцией и миром, есть тень и иллюзия, а то, что мы называем тенью и иллюзией, – реально и материально.

Время, продолжали волны, неподвижно, оно не имеет начала и конца. Иллюзорны и ход его, и причинение вещам изменений. Время само по себе – иллюзия, ибо для ума высшего порядка нет таких вещей, как прошлое, настоящее и будущее. Люди думают о времени из-за того, что они называют изменениями, но это тоже иллюзия. Все, что было, есть и должно быть, существует единовременно.

Даже несмотря на то, что подобные откровения лежали за пределами его понимания, Картер чувствовал, что они должны быть истинны в свете той окончательной космической реальности, которая противоречит всем земным перспективам и перцепциям; разве же его поиск не основывался на вере в небытийность бытия?

После значимой паузы волны продолжали свои накаты, вещая о том, что те процессы, зовущиеся у обитателей нижних порядков «переменами», есть лишь функции их сознания, которое рассматривает внешний мир с различных космических ракурсов. Как формы, что образуются при рассекновении конуса, предстают разными в зависимости от угла сечения – круг, эллипс, парабола, гипербола соответственно, но при общей неизменности фигуры-«родоначальника», – так и локальные аспекты неизменной и бесконечной реальности дают разное представление о себе при перемене космического угла зрения. Сознание обитателей миров с малым числом измерений оказывается сильно ограниченным, ибо все они за редким исключением не могут научиться управлять им. Лишь немногие адепты тайных дисциплин понимают, как контролировать угол восприятия, и потому способны вырваться из власти времени и перемен. Но силы и сущности за Вратами способны менять угол зрения по своему желанию и видеть космос как раздробленным на фрагменты, несущие изменчивую перспективу, так и целостным, неизменным.

Когда волны снова стихли, Картер смутно осознал конечную подоплеку той загадки утраченной индивидуальности, которая поначалу так ужасала его. Его интуиция собрала воедино фрагменты откровения и подводила его все ближе и ближе к разгадке тайны. Он понимал, что большая часть страшного откровения сошла бы на него с немалой силой еще у первых Врат – расщепив его «я» на мириады доппельгангеров, – не убереги его чары Умр Ат’Тавиля. С их поддержкой Картер, орудуя серебряным ключом наверняка, все-таки отпер Абсолютные Врата.

Стремясь к более ясному знанию, он посылал волны мыслей, расспрашивая больше о точной взаимосвязи между его различными аспектами – фантомом на квазишестигранном престоле по ту сторону Абсолютных Врат, мальчиком из 1883-го, мужчиной из 1928-го, далекими пращурами и безымянными существами из иных эпох и иных миров, которых та первая безумная вспышка абсолютного восприятия отождествила с ним. Начало ответило ему новым потоком мыслеволн, освещая природу этой связи, едва ли постижимой земным умом.

Все нисходящие колена существ из конечных измерений и все стадии роста в каждом из этих существ, говорило оно, являются просто проявлениями одного архетипического и вечного существа в пространстве вне измерений. Каждая локальная сущность (сын, отец, дед и так далее) и каждая стадия индивидуального бытия (младенец, дитя, мальчик, юноша, старик) – всего лишь одна из бесконечных фаз одной и той же архетипической вековечной формы жизни, вызванная изменением угла положения секущей плоскости сознания. Картер в любом возрасте, Картер и все его предки – как человеческие, так и дочеловеческие, земные и внеземные – лишь фазы одного окончательного, извечного «Картера-прим» вне времени и пространства, фантомные проекции, различающиеся только углом, под которым план сознания в каждом случае вдавался в архетип высшего порядка.

Небольшое изменение угла может превратить сегодняшнего студента во вчерашнего ребенка; может превратить Рэндольфа Картера в колдуна Эдмунда Картера, который бежал из Салема в горы за Аркхемом в 1692 году, или в одного из обитателей первоначальной Гипербореи, прибывших с Китанаила, двойной планеты в ореоле Арктура, поклоняющихся черному пластичному Цаттогве. Картер-землянин мог легко быть обращен в свою аватару в неимоверно далеком мире – в том же Китанаиле – или в отпрыска Шонхи; в газообразное четырехмерное сознание из еще более древнего, чем насущный, пространственно-временного континуума – или в растительный мозг из помраченного мира радиоактивной кометы, что курсирует по немыслимой орбите в далеком будущем. И так – дальше и дальше, в бесконечном круговороте космических циклов.

Вечные прообразы, населяющие бездну, не имеют формы и не поддаются никаким описаниям, и только единичные сновидцы из трехмерных миров способны догадаться об их существовании. Главенствует среди них информирующее Начало, которое суть пращур самого Картера. Происхождением от Высшего Прообраза и объяснялось дикое стремление Картера и всех его предков выведать сокровенные тайны космоса. В каждом из миров все великие колдуны, мыслители и творцы являются Его воплощенными гранями.

Почти ошеломленное благоговением и с каким-то ужасающим восторгом сознание Рэндольфа Картера отдало дань уважения той трансцендентной сущности, от которой было отщеплено. Когда биение мысли в очередной раз утихло, Картер призадумался в могучей тишине о странных данях, странных вопросах и еще более странных просьбах. Все усвоенное знание противоречиво переливалось в мозгу, сбитом с толку новой перспективой и непредвиденными открытиями. Ему пришло в голову, что, если бы эти откровения были буквальной правдой, он мог бы физически посетить все те бесконечно далекие эпохи и закоулки Вселенной, которые до сих пор знал только во сне. Вот только хватит ли ему магических сил? И разве серебряный ключ не питал эти силы? Разве не он преобразил его сначала из мужчины в 1928 году в мальчика в 1883 году, а затем – в нечто совершенно вне времени? Странно, но, несмотря на нынешнее очевидное отсутствие тела, Картер знал, что ключ все еще при нем.

Пока длилось молчание, Рэндольф Картер высказал мысли и вопросы, которые его одолевали. Он знал, что в этой предельной бездне был равноудален от всех граней своего архетипа – человеческого или нечеловеческого, земного или внеземного, галактического или трансгалактического. Его любопытство относительно других фаз собственного бытия – особенно тех фаз, что были наиболее удалены от земной во времени и пространстве, или тех, что наиболее настойчиво посещали его сны на протяжении всей жизни, – было весьма и весьма велико. Картер чувствовал, что его архетипическое Начало может по желанию отправить его телесно в любую из этих фаз прошедшей и еще не свершившейся жизни, пересобрав планарный граф его сознания. Несмотря на все пережитые чудеса, он все так же пылал желанием еще большего чуда – так почему бы не пройти во плоти через весь гротеск и небыль сцен, навеянных ему видениями далекой ночной поры?

Без определенного намерения он просил у Начала доступ в фантастический мир, чьи пять разноцветных солнц, чуждые созвездия, головокружительные черные скалы и жильцы, похожие чем-то на тапиров, раз за разом вторгались в его сны. Этот мир стальных башен, путаных тоннелей и загадочных парящих машин-цилиндров был, как подсказывало чутье, наиболее свободно доступен во всем мыслимом космосе. Картер страстно желал изучить просторы, виденные лишь мельком, и отправиться через космос к тем еще более далеким мирам, с которыми у когтистых тапиров-аборигенов имелись контакты. Времени на страх не было. Как и во всех кризисных ситуациях странной жизни Рэндольфа Картера, чистое любопытство восторжествовало над всем остальным.

Когда волны возобновили свою пульсацию, Картер понял, что его странная просьба была удовлетворена. Начало поведало ему о колодцах тьмы, за которые придется шагнуть, о безымянной пятикратной звезде[31] в безвестной галактике, вокруг которой вращался чужой мир, и о скрытых внутренних угрозах, с которыми постоянно боролась раса этого мира. Оно донесло до Картера и то, под каким углом повернется планар его сознания относительно планара искомого мира, чтобы вселить его в тело присутствующего там Картера-аспекта. При этом он должен твердо усвоить и не позабыть свои символы, ибо не сможет вернуться без них назад.

Картер послал в ответ мысленное «да», решив, что упомянутые «символы» – знаки на серебряном ключе, уже успешно перемещавшие его из 1928-го в 1883 год. Почувствовав его нетерпение, Начало изъявило готовность начать процесс. Бег волн резко прекратился, и на мгновение все вокруг будто замерло в ожидании.

А затем пошел низкий рокочущий гул, стремительно набиравший силу и переросший в чудовищный звон. Вновь Картер ощутил себя точкой приложения сильнейших энергий, разящих в знакомом уже ритме внеземного пространства, которое он не мог описать ни как полыхающий жар горящей звезды, ни как всеубийственный холод абсолютных пустот. Перед ним играли, свивались и заплетались полосы и лучи цвета, вовсе не встречающегося ни в одном из спектров нашей Вселенной, и он осознавал, что движется с ошеломительной скоростью. Мимолетно он приметил фигуру, одиноко сникшую на мраморном престоле; тот был скорее восьмиугольной формы, чем какой-либо другой.

Индус замолк. Де Мариньи и Филлипс всецело обратились в слух. Аспинвалл делал вид, что не следит за рассказом, не отрывая глаз от бумаг на столе. Послушное неземному ритму отстукивание саркофагоподобных часов обрело новый зловещий смысл; курения же из оставленных без внимания резервуаров свивались в гротескные клубы, вступающие в некий странный союз с узорами и геральдическими фигурами настенных гобеленов. Негр-старик, присматривавший за ними, убыл – некое нагнетающееся напряжение спугнуло его, быть может. Рассказчик чуть помедлил, словно извиняясь, прежде чем продолжить.

– Знаю, вам нелегко принять мои слова на веру. Дальше станет только труднее – в силу окаменелости наших представлений. Я не стану заостряться на слишком сложных фактах – им предпочту наиболее непреложные. Итак, когда стих звездный вихрь и умолк неистовый звон…

…Рэндольфу Картеру показалось, что он вернулся в один из неоднократно виденных снов. Как и в сновидении, он обнаружил себя идущим по городским улицам меж стальных стен в потоке странных существ. Пять разноцветных солнц горели у него над головой. Как показал скорый осмотр собственной оболочки, Картер теперь с виду не отличался от прочих здешних: складчатая кожа была местами покрыта чешуей, а туловище сочленялось как у насекомого, хотя в очертаниях его и присутствовало некое карикатурное сходство с телом человека. Серебряный ключ был с ним – он держал его в своей клешневидной руке.

В следующий момент ощущение, будто он видит сон наяву, исчезло. Напротив, аспект Картера почувствовал себя пробужденным от заунывного и долгого кошмара с существом высшего порядка, Началом, и каким-то абсурдным созданием чужой расы с именем Рэндаль – если память не подводит, звучало оно примерно так. Сны со сложной структурой нередко посещали чародея Скаубу, жителя планеты Йаддит, – пожалуй, даже чересчур часто, мешая ему должным образом отваживать свирепых подземных бхолов от выхода на поверхность и спутываясь с его подлинными воспоминаниями о мириадах настоящих миров, на которых он побывал, конвертировав себя в световой луч. Теперь они претендовали на реальность как никогда: тяжелый, вещественный серебряный ключ у него в правой конечности – копия того, что явился во сне, – служил тому подтверждением. Скауба решил предаться покою и думам и в поисках совета погадать по табличкам Нхиня. Поднявшись по металлической лестнице в закоулке, уводившем от главного пересечения улиц, и войдя в свои комнаты, он подошел к одной из полок.

Спустя семь фракций дня Скауба съежился в своем кресле-призме в благоговении и чуть ли не в отчаянии – ибо вместе с правдой вскрылся новый и противоречивый комплекс воспоминаний. Покой и внутреннее единство с самим собой оставили его – на все времена и пространство стало их двое: Скауба, чародей с Йаддита, которого коробила как мысль о земном млекопитающем Рэндольфе Картере, так и перспектива вновь в него обратиться, и бостонец Рэндольф Картер, боящийся артропода с клешнями, коим он когда-то был и вновь сделался, попав на Йаддит.

– Меры времени, проведенные Картером на Йаддите, – продолжал Свами, чей сиплый голос начинал выдавать признаки усталости, – сами по себе заслуживают описания, но увы – не укладываются в рамки простого устного рассказа. Он посетил Шонхи, Мтуру, Кат и многие другие миры в двадцати восьми галактиках, куда достают транспортирующие лучи света с Йаддита. Он путешествовал во времени на целые эоны в прошлое и будущее с помощью серебряного ключа и многих других приспособлений, сработанных чародеями вроде Скаубы. Картер спускался в темные подземелья Йаддита и боролся со скользкими тварями-бхолами; проводил дни, восторженный и слегка испуганный, в библиотеках среди залежей мудрости десяти тысяч миров, процветающих и погибших; вел оживленные дебаты с другими могучими умами Йаддита, вплоть до самого Верховного Архонта Бао. Скауба не сказал никому, какие изменения претерпела его личность. Когда верх над ним брал аспект Рэндольфа Картера, чародей исступленно выискивал любые возможные способы отбытия на Землю в человеческом облике и отчаянно упражнял в человеческой речи гортань чужака, не приспособленную для земных звуков. Вскоре аспект-Картер понял: серебряный ключ не может вернуть ему человеческий облик. Выяснить это – увы, слишком поздно – помогли воспоминания, сны и почерпнутые уже на Йаддите знания. Ключ был изготовлен на Земле, в Гиперборее, и властен был лишь над углом наклона умозрительного плана человеческой личности. Он мог ширить угол наклона планетарного плана и произвольно переправлять во времени своего обладателя, не меняя оному телесную оболочку, – но при отрыве от земных измерений не имел должной силы. Знаний Йаддита не хватало, чтобы воспользоваться его мощью сполна. Все эти предостережения содержались в пергаментном свитке, и те записи на древнем языке объясняли, как быть очутившемуся в иных мирах путешественнику, дабы вернуться на Землю. Но Картер не взял с собой ни свиток, ни резную шкатулку – и теперь горько сожалел о своем легкомыслии. Древнее Начало недаром предупреждало его о том, что он должен помнить смысл тех символов, – полагая, что Картер успел их счесть.

Он без устали размышлял, удастся ли использовать внушающую страх премудрость Йаддита для возвращения в бездну, к всемогущему Началу. Теперь он мог расшифровать многие знаки загадочного свитка, но на чужой планете ирония упущенного шанса особенно горчила. Порой, оттесненный в недра мозга аспектом Скаубы, Картер забывал о том мире, в котором родился, – и обретал кратковременный покой.

Миновали долгие века и тысячелетия, которые не в силах охватить человеческий ум, ибо обитатели Йаддита по человеческим меркам были сверхдолгожителями. После многих пертурбаций и событий, потрясших планету, аспект Картера вроде бы возобладал над тем, что осталось от личности Скаубы. Добившись превосходства, Картер принялся вычислять расстояние, отделяющее Йаддит от Земли, и время, которое должно занять возвращение. Цифры оказались поистине колоссальными – эоны световых лет! – но усвоенная Картером премудрость Йаддита дала возможность справиться с вычислениями. В сновидениях он не однажды спускался на Землю, узнав о нашей планете много нового и доселе неизвестного. Однако формула на свитке так и не предстала перед ним. Тогда он решился на отчаянный шаг – бежать с Йаддита. Картер нашел зелье, способное навек усыпить аспект Скаубы, не затронув его воспоминаний и познаний. Так дерзкий план побега начал воплощаться.

Рэндольф полагал, что его расчеты позволят ему перенестись на Землю физически в фотонном коконе – столь долгое путешествие сквозь безымянные эоны и через невероятные галактические просторы не проделывал ни один житель Йаддита. Попав домой, пусть даже и в теле Скаубы, он, быть может, сумеет найти и разгадать до конца тайнопись пергамента, позабытого в автомобиле в Аркхеме, и с его помощью – равно как и с помощью ключа – вернуть себе свое привычное земное воплощение.

Картер тщательно готовился к своему побегу и помнил о подстерегающих его угрозах. Он ведал, что, когда доведет угол наклона планетарного плана до нужной эпохи (чего нельзя было сделать, преодолевая космос), цикл цивилизации на Йаддите подойдет к концу, и на планете господствующим видом сделаются выползшие из нор скользкие бхолы – а в таких условиях бегство едва ли удастся. Картеру также было ясно, что для нужд переброса ему потребуется приостановить жизнедеятельность Скаубы, – только так физическое тело могло вынести века полета в немыслимых безднах. Но даже если в побеге он преуспеет, ко сроку Картеру потребно будет выработать иммунитет против земных бактерий, губительных для всякого выходца с Йаддита. На Земле же Картер должен будет надежно замаскироваться под человека, пока не отыщет свиток и не вернет себе прежнее обличье. Потребуется также и золото – по счастью, доступное на Йаддите, – чтобы как-то перебиваться во время этих его исканий.

Планы Картера мало-помалу начали реализовываться. Создав фотонный кокон, коему было не страшно испытание временем и пространством, он проверил все свои исчисления и отправился снова в своих дремах к Земле, стараясь подступиться как можно ближе к 1928 году. Картер удивительно преуспел, упражняясь в приостановке жизнедеятельности. Он выявил именно те болезнетворные бактерии, что грозили Скаубе гибелью, и рассчитал все перегрузки, к коим должен привыкнуть; искусно изготовил восковую личину и мешковатое платье, дававшие возможность сойти среди людей за своего; измыслил двойной силы чары, чтобы защититься от бхолов в момент старта с помертвевшей планеты. Позаботился Картер и о том, чтобы заготовить большой припас недоступных на Земле лекарств, пригодных для тела Скаубы, и некоторое количество золота – чтобы не оказаться на Земле в нужде.

В день побега он все еще не был уверен, что все пройдет удачно. Но вот фотонный кокон объял Картера, серебряный ключ в его чужеродной руке засиял – и следом за этим устрашающе померк свет, нагнав тошнотворные чувства. Пространство смялось, созвездия кляксами растеклись по черному холсту неба.

Внезапно Картер, усилием воли поднимая кокон все выше, ощутил новое равновесие. Холод межзвездных бездн снаружи проедал его оболочку, и он видел, что свободно парит в пространстве, – металлическое здание, откуда он стартовал, за легион пролетевших веков рассыпалось в ржавчину. Твердь внизу кишела могучими червеобразными бхолами, один из которых приподнял свое гибкое бесцветное тело на несколько сотен футов в попытке дотянуться до Скаубы. Но защита чар сработала, и через мгновение Картер-Скауба, целый и невредимый, оставил сокрушенный неизлечимый Йаддит.

В сумрачной комнате новоорлеанского дома, которую некоторое время назад покинул охваченный страхом старый слуга-негр, Свами Чандрапутра продолжал свой рассказ, по мере которого его монотонный голос становился все более глухим и хриплым.

– Господа, я не прошу вас верить мне на слово, пока не предоставлю доказательства, коими располагаю. До той поры можете считать мифическим рассказ о тысячах световых лет, тысячах лет во времени и несчетных триллионах миль в пространстве, преодоленных Рэндольфом Картером с Земли в не принадлежавшем ему теле.

Он никогда не забудет свое пробуждение. Вспомните, господа: прежде чем сойти в многовековой сон, Рэндольф Картер в полном сознании прожил несколько тысяч земных лет в абсолютно чуждом, удивительном и пугающем мире Йаддита. При выходе из анабиоза он в первую минуту ощутил жестокий холод, затем прекратились мучившие его мрачные сны. Открыв глаза, Картер увидел звезды, созвездия и туманности, чьи очертания были ему знакомы еще по тем временам, когда он глядел в небеса с Земли.

Когда-нибудь его путешествие по Солнечной системе будет описано во всех деталях. Он повидал те ее планеты, о которых астрономы не имеют ни малейшего понятия – Юггот и Кинарет, – и вблизи миновал Нептун, успев заметить серых эукариотов, населяющих его; познал несказанные тайны за туманами Юпитера и ужасы на одном из его спутников. Крах руин в красных песках Марса не укрылся от его взора. А Земля, приближаясь, превращалась из яркой точки в быстро разрастающийся сияющий полумесяц – и Картер снизил скорость, хотя перед долгожданной встречей с родной планетой каждая минута промедления казалась мучительной.

Наконец кокон вошел в верхние слои земной атмосферы, но замедлил ход, выжидая, когда Солнце осветит западное полушарие. Картер хотел приземлиться поблизости от того места, где покинул земной мир, – у Снейкдена, на взгорье за Аркхемом. Если кто из вас бывал подолгу вдали от дома – а один среди вас, знаю, бывал, – тот, думаю, легко вообразит, как подействовали на звездоплавателя виды Новой Англии – с ее плавной зыбью холмов, громадными вязами, кривоствольными садами за осыпающимися каменными оградами.

С рассветом Картер сел на нижней лужайке старого родового поместья, возблагодарив небо за царившие кругом тишь и безлюдье. Стояла осень, как и во время его отбытия; запах увядающей листвы кружил голову, вызывая в памяти картины прошлого. Развоплотив свой фотонный кокон, Картер надел маску и скрыл тело под человеческой одеждой. До Аркхема он добрался пешком, попутно попрактиковавшись в ходьбе на людской манер и сохранении равновесия в условиях земной гравитации. В городском банке он обменял золотые слитки на наличные и осторожно навел кое-какие справки, выдав себя за иностранца. Выяснилось, что он попал в 1930-й – то есть на два года позднее намеченного.

Что и говорить, положение его было незавидным. Не имея возможности объявиться под собственным именем, он должен был действовать без промедления – и при этом все время быть настороже, к чему добавлялись проблемы с непривычной для инопланетного тела земной пищей. Рэндольф добрался до Бостона и снял квартиру в трущобном районе на западной окраине, где можно было жить, не привлекая к себе внимания. Первым делом он вызнал все, что касалось наследства Рэндольфа Картера, – тогда-то и узнав, как не терпелось мистеру Аспинваллу, здесь присутствующему, разделить имение и сколь доблестно бились мсье де Мариньи и мистер Филлипс за его неприкосновенность. – Индус отвесил поклон двум собеседникам, хотя ни малейшего выражения не отразилось на его смуглом, неподвижном, заросшем густой бородой лице. – Окольными путями, – продолжил он, – Картер преуспел в заполучении точной копии пропавшего свитка и приступил к дешифровке. Отмечу, что я лично помогал ему с этой задачей. Картер связался со мной вскоре по прибытии на Землю и уже через месяц наладил контакты с другими мистиками в разных концах мира. Я приехал в Бостон и поселился вместе с ним в келье на Чемберс-стрит. Что касается свитка – я охотно предоставлю мсье де Мариньи все требуемые пояснения. Язык, на котором написан текст, – не наакаль, как думалось вначале, а Лингва Р’Льеха, занесенная на Землю отродьем Ктулху бессчетные столетия тому назад. Разумеется, это лишь перевод – гиперборейский оригинал был писан за миллионы лет до того на языке пращуров цат-йа.

Перевод на современный английский оказался делом сложнее, чем полагал Картер, но он никогда не терял надежды. В начале сего года он существенно преуспел в нем благодаря древней книге, привезенной из Непала, и ныне работа близка к завершению. К сожалению, остатки личности Скаубы все еще проявляются в нем иной раз, и приходится заглушать их специальными йаддитскими снадобьями. Опасность не столь велика, как может показаться, – Картер все еще обладает несоизмеримо большей властью над телом, чем Скауба. Даже если тот вновь проявится, то лишь на короткий срок, и с каждым разом эти периоды будут все меньше. Его попытки сотворить здесь, на Земле, фотонную капсулу для возвращения в свой мир так ни к чему и не привели – разве что всполошили группку литовской бедноты в бостонском Вест-Энде; теперь там вовсю муссируют слухи о диковинном монстре. И как-то раз тело пришельца, взбунтовавшись, рефлекторно сорвало и отбросило маску – но мы ее нашли и отреставрировали. К несчастью, без маскировки этот физический сосуд – сущий ужас. Уверяю вас, зрелище кого угодно повергнет в шок и трепет.

Месяц назад Картер прочел в газете объявление о встрече, на коей мы присутствуем, и понял, что нужно срочно принять меры по спасению своего наследства. Он не мог ждать до того времени, когда будет закончена расшифровка текста, и облик человека вернется к нему. Вот почему он поручил мне действовать от его имени, и в этом качестве я и нахожусь здесь. Господа, я уполномочен донести до вас следующее: Рэндольф Картер не умер, но до поры останется в состоянии, скажем так, аномальном. Через два или в крайнем случае три месяца он сможет предстать в надлежащей форме и потребовать имение под собственное попечительство. Посему прошу вас отсрочить решение вопроса на неопределенное время.

Де Мариньи и Филлипс зачарованно глядели на индуса. Аспинвалл пару раз хмыкнул и что-то пробурчал под конец. Неприязнь старого консерватора вылилась к тому времени в открытое негодование. Перестав сдерживаться, он грохнул по столу набрякшей ладонью и заговорил прерывисто, чуть не срываясь на подобие лая:

– Сколько еще терпеть этого буффона и его бредни! Кому, кроме жулья, еще хватит наглости объявить Рэндольфа Картера живым и саботировать сегодняшний раздел? Почему вы не вышвырнете негодяя вон, де Мариньи? Хотите, чтобы он сделал из нас посмешище?

Де Мариньи примирительно поднял руку и заговорил:

– Давайте избегать поспешных выводов. Мы выслушали историю, дающую богатую пищу недоверию… даже мне, не совсем невежественному в мистицизме человеку, есть здесь чему подивиться. Но с самого 1930 года я получал от Свами письма, вполне отвечающие его теперешнему изложению событий.

Стоило ему замолчать, как отважился вставить слово старый Филлипс:

– Свами Чандрапутра упомянул, что будут доказательства. Я тоже вижу много смысла в его рассказе и сам получал подтверждающие его диковинные письма от сего господина в ходе последних двух лет. Но кое-что в этой истории доходит до крайности. Есть ли у вас, Свами, что-то весомее речей – нечто более… осязаемое, наглядное?

С бесстрастным лицом индус заговорил, доставая из кармана нечто:

– Хотя никто из здесь собравшихся так и не лицезрел самого серебряного ключа, мсье де Мариньи и мистер Филлипс видели его на фотоснимках. Знакома ли им такая вещь?

Массивной рукой в перчатке он неуклюже выложил на стол тяжелый ключ из серебра, потускневшего от времени. Около пяти дюймов в длину, артефакт сей был отлит в весьма экзотическом стиле и сплошь покрыт причудливыми виньетками. Де Мариньи и Филлипс, перебивая друг друга, стали восклицать:

– Он самый!..

– Совсем как на том снимке!

– Ошибки быть не может!..

Но и тут Аспинвалл вклинился:

– Невежды! Если это действительно ключ, принадлежащий моему родственнику, то долг этого чужеземного проходимца – объяснить, как он им завладел! Рэндольф Картер сгинул вместе с ключом четыре года назад – с чего мы все так уверены, что он не был ограблен и убит? Кузен сам был наполовину сумасброд и общался с еще более сумасшедшими людьми. Эй, брауни[32], признавайся – как тебе достался ключ? Ты, что, убил Рэндольфа Картера?

Черты лица Свами, ненормально спокойные, не дрогнули, но лишенные радужек черные глаза опасно сверкнули. Он говорил с большим трудом:

– Прошу, держите себя в руках, мистер Аспинвалл. Есть еще одно доказательство, и я мог бы его предоставить, но его воздействие на присутствующих тут будет… неприятным. Так что советую никому не терять головы. Вот несколько статей, написанных с 1930 года в безошибочной манере Рэндольфа Картера.

Индус неуклюже вытащил длинный конверт из складок своего свободного одеяния и протянул его разгневанному юристу, в то время как де Мариньи и Филлипс наблюдали за ним, обуреваемые хаотичными мыслями и зарождающимся чувством близости к высшему чуду.

– Конечно, почерк почти неразборчив, но помните – у Рэндольфа Картера сейчас нет рук, хорошо приспособленных для процесса человеческого письма.

Аспинвалл торопливо просмотрел бумаги и был явно озадачен, но не изменил своего поведения. Атмосфера раскалилась от волнения и несказанного страха; чуждый ритм часов в форме саркофага порождал нестерпимый для ушей де Мариньи и Филлипса звук, хотя третьему участнику встречи было вроде как все равно – ибо он снова затараторил:

– Смахивает на искусную подделку. А ежели и не она самая – значит, Рэндольф Картер угодил под контроль людей безо всякой благой цели на уме. Наиболее разумным поступком мне видится взять одного мошенника, что стоит рядом со мной, под арест. Де Мариньи, не соблаговолите позвонить в полицию?

– Подождите, – ответил тот. – Не думаю, что дело достойно тревог стражей порядка. У меня есть одна идея. Мистер Аспинвалл, этот джентльмен – известный и признанный во многих отношениях мистик. Здесь он якобы выступает доверенным представителем нашего знакомого – Рэндольфа Картера. Удовлетворит ли вас, если он ответит на некоторые вопросы, понятные только посвященным? Я хорошо знал Картера – я смогу их задать, поверьте. Да, позвольте мне взять одну книгу – и проверить по ней, тот ли Свами, за кого себя выдает…

Де Мариньи повернулся к двери в библиотеку, Филлипс машинально последовал за ним. Аспинвалл остался на месте, внимательно изучая индуса, который стоял перед ним с абсолютно бесстрастным лицом. И вдруг, когда Чандрапутра неуклюже убрал серебряный ключ в карман, юрист издал гортанный крик, заставивший де Мариньи и Филлипса прямо-таки примерзнуть к месту.

– О, ей-богу, я все понял! Этот негодяй переодет. Не верю, что он из Восточной Индии. Его лицо… не лицо это, а маска! Мне это, наверное, от его россказней пришло на ум, но так оно и есть! Ни черточкой не дрогнет, а эти тюрбан и борода скрывают у маски края. Хорош гусь! Он даже не иностранец – я следил за его языком и готов поклясться, что перед нами – обычный янки. И посмотрите на эти его варежки – знает, гад, что отпечатки пальцев могут быть сличены. Будь ты проклят – сейчас я сниму с тебя эту штуку…

– Стоять! – Хриплый и чуждый голос Свами отозвался какой-то более сильной по сравнению с простым испугом эмоцией. – Говорю же – есть и другое доказательство. Могу его предоставить, ежели вынудите, но, предупреждаю, не провоцируйте меня на такое! Да, Аспинвалл, этот запойный старый зануда, прав: на самом деле я не ост-индиец. Но и лицо под маской – не человеческое вовсе! Филлипс и де Мариньи уже догадались… по их виду я уже несколько минут как понял все. Никто не обрадуется, если я сниму маску, – довольно, Эрнст! С таким же успехом могу сказать вам: я и есть Рэндольф Картер.

Все замерли. Де Мариньи и Филлипс, застывшие у двери, наблюдали за выражением побагровевшего лица Аспинвалла, тогда как фигура в тюрбане виднелась для них со спины. Дикое тиканье часов сделалось невыносимым. Клубы дыма от курильниц словно оживили сюжеты экзотических гобеленов на стенах, заставив вытканные фигуры прийти в движение. Аспинвалл, опомнившись, злобно прокаркал:

– Нет, ловчила, на мякине меня не провести! У тебя, конечно, есть причины не снимать эту маску – ведь так мы узнаем, кто ты на самом деле такой! Долой ее…

Юрист рванулся вперед и схватил Свами за локоть, вызвав странный вскрик боли, тут же перешедший в совершенно непередаваемый трескуче-жужжащий звук. Другой же рукой побагровевший Аспинвалл вцепился в густую бороду лжеиндуса. От исступленного рывка восковая личина целиком отошла от тюрбана и пристала к набрякшему кулаку неистового распорядителя. В следующий же миг Аспинвалл захлебнулся жутким криком, и Филлипс с де Мариньи увидали, как лицо его исказил ничем не прикрытый животный ужас, едва ли ожидаемый от образованного человека. Некто под маской стоял ошеломленно, продолжая издавать жужжание и треск, – и вдруг резко переменил позу, почти утратив человеческие очертания. В таком виде странный гость и заковылял к похожим на саркофаг часам, все так же безучастно отмеряющим странный ритм космического времени. Он отвернул лицо, так что и Филлипс, и де Мариньи не увидели, что же столь сильно напугало их компаньона. Аспинвалл тяжело рухнул на пол, заставив их с содроганием выйти из ступора. Когда они оба подбежали к распорядителю, душа того уже покинула тело.

Быстро обернувшись к удаляющемуся с шарканьем Свами, де Мариньи заметил: одна из больших белых перчаток соскользнула с руки гостя, являя что-то искривленное и темное. Креол хотел было броситься к странному пришельцу, но мистер Филлипс остановил его, ухватив за плечо.

– Не стоит, право, – прошептал он. – Неизвестно, чем это для вас обернется. Подумайте – вдруг Скауба с Йаддита не вытравлен из него целиком и сейчас покажет свою истинную сущность…

В мгновение ока добравшись до старинных часов, своей клешневидной конечностью гость вогнал серебряный ключ в декоративную скважину на резной дверце, провернул несколько раз с каким-то неразборчивым прищелкивающим речитативом – и, войдя в отворившийся и дохнувший странным светом футляр-«саркофаг», канул в нем. Дверца захлопнулась – и когда де Мариньи подбежал-таки к часам и потянул ее на себя, внутри не нашел ничего, кроме качающегося маятника. Хронометр продолжал отбивать неестественный и мрачный космический ритм, сопровождающий открытие переходов между мирами и измерениями. На полу комнаты осталась белая холщовая рукавица, а у стола простерся мертвец, все еще сжимавший в руке личину с фальшивой бородой, – но иных следов недавнего пребывания чужака здесь не осталось.

Так прошел год, но никто ничего не услышал о Рэндольфе Картере более, да и вопрос о его наследстве остался нерешенным. По бостонскому адресу, что значился на конвертах старых писем, отосланных Свами Чандрапутрой разным адептам тайных искусств, соседи по дому подтвердили, что с 1930-го по 1932-й у них под боком действительно проживал странный индус, но после поездки в Новый Орлеан он не возвращался, и больше его никто не видел. По словам соседей, тот был смугл, отличался окаменелым бесчувственным лицом и густой бородой; когда домовладельцу продемонстрировали оставшуюся от Свами маску, он признал ее похожей на лицо квартиранта. Последнего, впрочем, никогда не подозревали в связи с явлением жуткого потустороннего чудовища, о коем распускали слухи жившие в том районе славянские эмигранты.

Несколько раз де Мариньи и Филлипс навещали холмистую местность за Аркхемом, ища следы посадки «фотонного кокона», но так ничего и не нашли. Зато служащий Первого Национального банка в Аркхеме хорошо запомнил чудака в тюрбане, в октябре 1930 года обналичившего увесистый золотой слиток.

Как дальше быть, эти двое не знали. По сути, они остались без весомых доказательств. Все могло быть подвергнуто сомнению – диковинный рассказ; ключ, который кто-то вполне мог воссоздать по одному из снимков, сделанных Картером в 1928 году; не вызывающие доверия документы. В суматохе и дыму курильниц им могло даже и почудиться, что гость исчез в футляре часов… и кроме того, индусы славятся мастерством гипноза. Дедуктивно напрашивался простой и печальный вывод о том, что преступник-«Свами» хотел завладеть имуществом Рэндольфа Картера. Жаль, что в лицо его узнать мог только безгласный ныне Аспинвалл – умерший, как указали врачи, от обширного инсульта. Но только ли вспышка гнева определила его участь?

Над этим и множеством других вопросов Этьен-Лоран де Мариньи часто раздумывает подолгу, сидя в большой гостиной с экзотическими гобеленами. Отгоняя от лица клубы дыма из курильниц, он с волнением вслушивается в странные ритмы похожих на саркофаг часов, расписанных позабытой вязью.

Совет Двенадцати, восседающий на украшенном драгоценными камнями небесном возвышении, приказал прогнать Афлара от врат Бел-хаз-эна. Было постановлено, что он слишком много сидел в одиночестве и размышлял, когда тяжелый труд должен был стать его уделом. И в своих темных и скрытых раскопках он слишком часто читал те папирусы древних эонов, которые покоились в святилище Готики и к коим можно было обращаться только в редких и особых целях.

Сумеречный город Бел-хаз-эн шагнул назад в своих знаниях. Философы больше не сидели на углах улиц, просвещая народ, и невежество царило в разрушающихся и извечно древних стенах. Там, где когда-то изобиловала мудрость звезд, теперь процветали только слабость и запустение, распространяясь подобно заразной болезни и высасывая грязную дань из глупых подданных. И из вод ручья Олла, который сбегал с гор Азлакки и тек мимо старого города, часто восставал мор, который сильно мучил людей, делая их бледными и близкими к смерти. Вот что принесла потеря мудрости. А теперь Совет изгнал прочь своего последнего и величайшего мудреца…

Афлар забрел в горы далеко над городом и построил пещеру для защиты от летней жары и зимнего холода. Там он в тишине читал свои свитки и делился могущественной мудростью с ветром, скалами и быстрокрылыми ласточками. Весь день он сидел и смотрел вниз или рисовал странные рисунки на маленьких кусочках камня и пел им, потому что знал, что однажды люди найдут пещеру и убьют его. Уловка Совета ничуть не ввела его в заблуждение. Разве крики последнего изгнанного мудреца не тревожили ночь за два лунных цикла до этого, когда люди сочли, что тот скоропостижно скончался сам по себе? Разве его собственные очи не видели изрубленное мечом тело архонта, проплывшее мимо по чумным водам? Он знал, что никакой лев не убивал старого Азика, – пусть Совет говорит что хочет. Разве лев носит при себе меч и оставляет свою добычу несъеденной?

В течение многих сезонов Афлар сидел на горе, глядя на грязный Олл, уходящий в туманную даль, в страну, куда никто никогда не отваживался ходить. Он одаривал своей мудростью улиток, что копошились в земле у его грязных пят. Они, казалось, понимали все, что он говорил им, и важно качали усиками, прежде чем вернуться к своим делам. Лунными ночами Афлар взбирался на холм над своей пещерой и возносил запутанные молитвы богу ночного света Элю; стоило птицам ночи заслышать его шепот, как они слетались и чутко внимали мудрецу. И когда странные крылатые тени пронеслись по потемневшему небу и смутно вырисовались на фоне бледного светила, у Афлара отлегло от души. Те, к кому он обращался, вняли его призыву. Его мысли всегда уносились в дальние дали, а его молитвы устремлялись к бледным фантазмам сумерек.

И вот однажды после полудня Афлар поднялся со своего земляного стула и зашагал вниз по каменному склону горы. Его глаза, не обращая внимания на прогнивший город с каменными стенами, были прикованы к воде. Пройдя к илистому бережку, он остановился и взглянул вверх по течению ручья. Маленькая вещица запуталась в камышах, и мудрец подобрал ее с величайшей осторожностью и любопытством. Завернув находку в складки своего одеяния, он вновь поднялся к себе в горную пещеру. Весь день он сидел и смотрел на обретенное, лишь иногда обращаясь к своим заплесневелым свиткам; неясные символы, выводимые им на отрезке пергамента, сходили коробящими слух слогами с его языка.

В ту ночь луна, застигнутая новой фазой, взошла высоко, но Афлар не покинул свое прибежище. Странные птицы, проносясь мимо входа в его пещеру, разражаясь страшными трелями, возвращались назад, во мрак.

Прошло много дней, прежде чем Совет выслал к Афлару своих ассасинов. Когда час исполнения приговора, по всеобщему мнению, пробил, семеро темнобровых мужей тихо ускользнули в горы. И все же, когда эта зловещая семерка отважилась войти в пещеру, они не увидели мудреца Афлара. Из земляного ложа аскета прорастали мелкие травинки, и повсюду были разложены папирусы, старые и заплесневелые, с начертанными неясными символами на них. Ассасины, оглядев это убранство, удалились с тяжелым сердцем; когда последний из мужей уходил – заметил непонятной природы вещицу на полу пещеры. Он ее поднял и показал остальным; те увидели лишь нечитаемые глифы, которые не сумели для себя уяснить, повергшие их, бывалых, в религиозный трепет – незнамо почему. Вещицу ту бросили с крутого обрыва неподалеку, но никто не расслышал, как она коснулась земли, да и вес у нее был совсем не подобающий предмету, выточенному из камня, – она словно бы поплыла по воздуху, как пух чертополоха.

И после того, как недоуменные палачи ушли, из песчаной расщелины показалась маленькая улитка. Она упорно доползла до поросшего травинками ложа аскета, а там пошевелила многозначительно усиками и выгнула их причудливым образом книзу, словно бы желая в спокойном расположении мудрого духа понаблюдать за проистекающим внизу извилистым ручьем.