Лэндон и Шей учились в одной школе и были заклятыми врагами. Они ненавидели друг друга всем сердцем, пока однажды не заключили пари. И проиграет тот, кто первым влюбится в другого…
Трепетная история о настоящей любви, нежности и израненных душах.
Шей Гейбл ненавидела меня до глубины души. И я её тоже.
Всеми силами мы старались избегать друг друга. Но однажды наступил день, когда всё изменилось. Мне бросили вызов.
Всего лишь глупое пари. Заставить Шей влюбиться в меня и не полюбить её самому.
Я думал, что легко выиграю спор. И уж точно не проникнусь глубокими чувствами.
Но всё пошло не так, как я планировал. Шей заставила меня жаждать того, о чём я и не мечтал.
Любви. Счастья. Её.
Чем больше времени мы проводили вместе, тем ближе она подбиралась к тёмным уголкам моей души, которые я никогда никому не показывал.
Игра между нами превратилась в реальность. Чувства смешались. Но вы знаете, как говорится…
В любви, как и на войне, все средства хороши. Особенно разбитые сердца.
© Солдатова П.И., перевод на русский язык, 2023
© Издание на русском языке. Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Каждому,
кто когда-либо чувствовал себя одиноким:
положите руку на свое сердце.
Чувствуете?
Оно все еще бьется.
Это – для вас.
«Я люблю тебя так, как любят нечто неясное,
В потаенном уголке меж душой и тенью»
Я никогда не хотел быть чудовищем, но время от времени задавался вопросом – могут ли некоторые люди рождаться такими? С тьмой, просочившейся в их кровь и заполнившей их души?
Мое имя было прямым доказательством того, что я должен был стать хорошим человеком.
Я принадлежал к весьма выдающемуся роду. Моя мать назвала меня в честь дяди Ланса и дедушки Дона – величайших из известных мне людей. Имя Дон означает «благородный», а Ланс – «слуга». Имена им вполне соответствовали. Оба принимали участие в войнах. Пожертвовали своей жизнью и разумом ради других людей. Они с готовностью отдавали себя окружающим, позволяя пользоваться своим великодушием, – до тех пор, пока от них самих ничего не осталось.
Сочетание этих имен должно было превратить меня в благородного слугу этого мира, но я оказался совсем другим. Если бы большинство моих одноклассников спросили о том, что означает мое имя, они, вероятно, ответили бы: «козел». Вполне справедливо.
Я совсем не похож на своего дедушку или дядю. Я позорил их память.
Я не понимал, почему в моей душе так много тьмы. Не знал, почему я так озлоблен. Я просто видел, что я такой.
Я был козлом, даже когда мне этого не хотелось. Теми немногими людьми, которые мирились с моей неуравновешенностью, были мои друзья и Моника – девушка, которую я упорно старался вычеркнуть из своей жизни.
Во мне не было ничего благородного или галантного. Я обращал внимание только на себя и на тех, у кого хватало смелости называть меня своим другом.
Я ненавидел себя. Ненавидел то, что я не был хорошим человеком. Я не был даже порядочным. Я делал много ужасных вещей, узнав о которых и Ланс, и дедушка Дон перевернулись бы в гробах.
Почему я был таким?
Хотел бы я знать.
Мой разум представлял собой запутанную головоломку, и я не понимал, как собрать ее воедино.
Утром, после нескольких бестолковых уроков, я направился в столовую и взял свой обеденный поднос. Выпускной класс. Еще один семестр, и маленький городок Рейн в штате Иллинойс останется в прошлом.
Я подошел к столику и скривился, увидев сидевшую за ним Монику. Я попытался незаметно улизнуть, прежде чем меня заметит Грейсон, Хэнк или Эрик, но Моника уже вовсю махала мне рукой.
– Лэндон! Принеси мне молока – обезжиренного, – приказала она своим высоким голосом.
Я ненавидел этот звук. Она разговаривала как банши[1], и я мог поклясться, что мне не раз снились кошмары, в которых эта девушка выкрикивала мое имя.
Я не помнил, чтобы раньше ее голос раздражал меня так сильно. Всякий раз, когда мы оказывались вместе, я был пьян или под кайфом. Мы давно знали друг друга. Моника была моей соседкой, и ее жизнь была такой же запутанной, как и моя. Я страдал от своих демонов, в то время как у Моники имелся полный набор собственных проблем.
Когда наша жизнь становилась особенно невыносимой, мы занимались сексом, чтобы ни о чем не думать. В нашей связи не было ничего романтического. Честно говоря, мы друг друга недолюбливали, – и именно поэтому наши отношения меня устраивали. Я не искал девушку и не нуждался в эмоциональной связи. Мне просто нужно было время от времени перепихнуться, чтобы отвлечься от своих мыслей.
Какое-то время это работало – до тех пор, пока я не решил отказаться от алкоголя и наркотиков.
С тех пор как я перестал употреблять, Моника наговорила по этому поводу много гадостей.
– Ты нравился мне больше, когда был под кайфом, – заявила она в последний раз, когда мы занимались сексом.
Мой ответ не заставил себя ждать:
– Твой рот нравился мне больше, когда был занят моим членом.
Даже это было ложью. Мне не нравился секс с Моникой. Я просто убивал время. Она занималась сексом так же, как девушки в порно, и в теории это должно было быть потрясающе. На деле – слишком много слюней и беспорядочных движений. Время от времени мне приходилось доводить себя до финиша собственными силами.
В ту ночь, когда я сказал об этом Монике, она дала мне пощечину. Кожу обожгло, щека мгновенно покраснела. Это стало напоминанием о том, что я все еще жив, все еще способен чувствовать, хотя на месте моего сердца давно была сухая льдина – замерзшая и враждебная к любому, кто пытался удержать меня рядом.
Моника сказала, что не станет трахаться со мной, пока я не накурюсь.
Следовательно, эти катастрофические отношения официально закончились – по крайней мере, для меня.
Она этого не поняла. Я пытался избавиться от нее уже какое-то время. Но, как преданный пес, она снова и снова появлялась в моей жизни – в самые тяжелые времена.
– Ты уже под кайфом? У тебя обострение? Хочешь кончить мне на сиськи?
В тот момент Моника была последней, с кем я хотел иметь дело, но я знал, что, если не сяду рядом, она станет вопить еще громче.
Я поставил поднос на стол и приветственно кивнул.
– Какого черта? Где мое молоко? – спросила она.
– Я тебя не услышал, – сухо ответил я.
Она потянулась и взяла молоко с моего подноса, совершенно не думая о том, что я тоже хочу пить.
Ей повезло, что у меня не было сил с ней спорить. Я не спал всю ночь и приберег свой гнев для тех вещей и людей, которые действительно имели для меня значение. Этот список был коротким, и ее имя в нем не значилось.
– Я тут подумала – тебе стоит устроить вечеринку у себя дома в эти выходные, – сказала она, отхлебывая мое молоко.
К счастью, оно не было обезжиренным, так что хоть в чем-то Моника не добилась своего.
– Ты только об этом и думаешь, – ответил я, принявшись за свой обед.
Это была первая учебная неделя после зимних каникул, и я почти с удовольствием отметил, что еда в столовой осталась все такой же дерьмовой. Если в моей жизни и было что-то, что мне действительно нравилось, так это постоянство.
– Говори что хочешь, но на этих выходных ты обязан напиться – это ведь день рождения Ланса. Мы все должны почтить его память.
Я почувствовал, как от ее слов во мне начало разгораться злобное пламя. Она произнесла имя Ланса так, словно ей было не все равно, но единственной причиной было ее желание залезть мне в душу. Уколоть меня. Сделать из меня монстра, которого ей не хватало. Ей казалось, что она может использовать меня в качестве пластыря для своих шрамов, но только в те моменты, когда мои собственные раны свежи и открыты.
Со смерти Ланса прошло чуть меньше года.
Тем не менее мне казалось, что это было вчера.
Я стиснул зубы.
– Не дави на меня, Моника.
– Это почему? Давить на твои рычаги – мое любимое занятие.
– А куда подевались все твои старые папики? Может, лучше займешься ими?
Я тяжело выдохнул, в то время как Моника одарила меня злобной улыбкой. Ей нравилось, когда я упоминал о ее связях со взрослыми мужчинами. Таким образом она пыталась преподать мне урок. Наказать за то, что я ее не хотел. Она спала с каким-нибудь парнем постарше и рассказывала об этом мне.
К сожалению, ее план был идиотским – мне было все равно.
Не считая того, что иногда я жалел Монику из-за отсутствия у нее чувства собственного достоинства.
Моника – классический пример богатой девочки, у которой возникли проблемы в отношениях с отцом. Тот факт, что ее отец полный козел, никак не улучшал ее положение. Когда Моника рассказала ему о том, что один из его деловых партнеров домогался ее во время вечеринки, отец назвал ее лгуньей. Я знал, что она говорила правду – в тот вечер я видел, как она рыдала, закрывшись в своей спальне. Человек не может так плакать, когда ничего не случилось. Оказалось, что это был не первый случай домогательств со стороны партнеров ее отца, но всякий раз, когда она обращалась к нему по этому поводу, он называл ее истеричкой, ищущей внимания.
Поэтому она и стала такой.
Она требовала внимания от мужчин, которые, как утверждал ее папа, никогда ей не интересовались. У нее были ужасные отношения с отцом, поэтому она спала с мужчинами его возраста. Она даже называла их папочками в постели, что совершенно точно нельзя считать нормой.
Однажды она назвала папочкой и меня – я тут же перестал ее трахать. Я не хотел кормить ее демонов, я хотел забыть о своих собственных хотя бы на некоторое время.
Честно говоря, я был рад, что между нами больше ничего нет.
Моника прижала язык к щеке и приподняла бровь.
– Что? Ты ревнуешь?
Она отчаянно этого хотела.
Я не ревновал.
– Моника, ты же знаешь, что мы не вместе, да? Ты можешь делать все что хочешь и с кем хочешь. Мы не пара.
Я хорошо умел объяснять девушкам, что между нами происходит, или, точнее, чего между нами не происходит. Я не вводил их в заблуждение мыслью о том, что у нас получится что-то серьезное, – я сам никогда этого не хотел. В моей голове было слишком много свободного пространства, и я знал, что не способен на настоящие отношения. У меня не было сил быть чьей-то второй половиной – я мог быть только приятелем для секса.
Честно говоря, я бы даже не назвал себя «приятелем». Я не был для них другом – и никогда им не стал бы.
Моника подмигнула мне так, словно я был котом, а она – мышью, которую я пытался поймать. Я винил себя. Худшее, что может сделать сломленный человек, – переспать с другим сломленным человеком. В десяти случаях из десяти это оборачивается катастрофой.
Моника вытащила свой мобильник и начала безостановочно писать сообщения, параллельно болтая о какой-то ерунде. Она говорила о других людях и о том, какие они уродливые, глупые и бедные. Какой бы привлекательной она ни была, Моника являлась одним из самых омерзительных людей, которых я когда-либо встречал.
Но не мне судить. Принимая наркотики, я становился еще большим козлом, чем обычно. Как выяснилось, пока человек под кайфом, его уровень сострадания к окружающим крайне низок. Я сказал и сделал много дерьма – и я был уверен, что однажды карма меня настигнет.
– Ходят слухи, что в субботу у тебя дома намечается вечеринка, – сказал Грейсон, подходя к столу в компании Хэнка и Эрика.
Слава богу. Сидеть наедине с Моникой было кошмаром.
– Ты о чем? – спросил я.
Он помахал телефоном, показывая мне сообщение от Моники. Осознание пришло ко мне. Я был уверен, что аналогичное сообщение было отправлено множеству других людей, и все они собирались прийти ко мне домой на вечеринку. Итак, о чудо – выяснилось, что я устраиваю вечеринку.
Я слегка отвернулся от Моники и прошептал Грейсону, широко раскрыв глаза:
– Чувак. Она чокнутая.
Он рассмеялся и провел рукой по своим темно-русым волосам.
– Ненавижу фразу «я же говорил…», но… – он замолчал и хихикнул.
С самого первого дня Грейсон предупреждал, что спать с Моникой – плохая идея, но я его не слушал. Я был одним из тех, кто не думает о последствиях. И это быстро сыграло со мной злую шутку.
Моника похлопала меня по спине.
– Эй, я схожу в туалет. Присмотри за моими вещами.
Я пожал плечами, не желая с ней разговаривать. Это было почти так же утомительно, как домашняя работа. Я бы с удовольствием предпочел общению с Моникой математические уравнения, но выбора у меня не было.
Когда Моника выходила из столовой, вошла Шей, и мне показалось, что все мои внутренности свернулись в узел. Уже год этот узел образовывался в моем животе всякий раз, когда я видел Шей Гейбл. Я не знал, что именно означало это чувство и имело ли оно хоть какое-то значение, но, черт возьми, это чувство все-таки было.
Наверное, это газы, говорил я себе.
Я ненавидел Шей Гейбл.
Это я знал наверняка.
Я знал ее уже много лет. Она была на год младше меня, а ее бабушка была нашей домработницей и иногда приводила с собой Шей – когда ее родители не могли за ней присматривать.
С первого дня нам не удалось найти общий язык. Знаете, как люди заводят мгновенную дружбу? Так вот у нас с Шей возникла мгновенная ненависть. Я ненавидел ее правильность. Даже в детстве Шей никогда не хулиганила. Она всегда получала хорошие отметки, с легкостью заводила друзей. Она не прикасалась к наркотикам и не пила на тусовках. Вероятно, перед сном она молилась и целовала свою бабушку.
Маленькая Мисс Совершенство.
Больше похоже на Маленькую Мисс Притворство.
Я не купился на ее маску хорошей девочки.
Никто не может быть настолько идеальным. Ни у кого не может быть так мало демонов.
Мы тусовались в одних и тех же кругах, у нас были общие друзья, но мы были больше чем врагами. В нашей ненависти было нечто комфортное. В какой-то степени это чувство было мне приятно. Ненависть к Шей стала самой постоянной вещью в моей жизни. Она стала наркотиком, за которым я гнался, и с каждым годом я все больше и больше кайфовал от ее пренебрежения. В нашей ненависти была особенная сила, и чем старше мы становились, тем больше я этого жаждал.
Шей выросла такой, какой мечтают вырасти большинство девчонок. Ее тело развивалось так же быстро, как и ее ум. У нее были изгибы во всех нужных местах, сияющие глаза и ямочка на щеке – такая, что при виде ее хотелось, чтобы Шей всегда улыбалась. Иногда я смотрел на нее и ненавидел себя за то, что мне нравилось то, что я видел. В этом году Шей выглядела особенно взрослой. Больше изгибов, большая грудь, большая задница. Если бы я не ненавидел ее так сильно, я бы думал только о том, как затащить ее в постель.
Она была не только красивой, но и умной. Она была лучшей в старших классах. Безупречное сочетание ума и красоты – хотя ей я об этом, разумеется, никогда не говорил. В ее представлении, мои мысли о ней были полны отвращения, но иногда я тайком наблюдал за ней. Иногда я слушал, как она смеется с подругами. Я изучал ее, как она изучала людей вокруг себя, – так, словно они были искусством, а она пыталась понять, как и почему они были созданы. Она все время записывала что-то в блокнот – как будто вся ее жизнь зависела от слов на этих страницах.
Я знал только одного человека, который записывал свои мысли так же упорно и тщательно, как Шей. Должно быть, она заполнила ими уже сотни блокнотов.
Моника остановила Шей. Вероятно, чтобы пригласить ее на вечеринку.
Зачем ей ее приглашать? Все знали, как сильно мы с Шей презираем друг друга. Снова эта Моника. Она настолько погрязла в своем дерьме, что не замечала проблем окружающих. А может, она пригласила Шей, чтобы просто позлить меня. Это было одним из любимых занятий Моники.
Шей со своими лучшими подругами, Рейн и Трейси. Рейн была и моей подругой как минимум потому, что она встречалась с Хэнком – моим хорошим приятелем. Рейн была главной заводилой в любой компании. Если вам хочется посмеяться, то в первую очередь стоит обратиться именно к ней. Она часто шутила, что ее назвали в честь города, в котором она родилась, потому что ее родителям было лень придумывать что-то поинтереснее.
– Слава богу, я не родилась в Аксиденте[2], – смеялась она. – Пришлось бы изрядно потратиться на психотерапевта.
Следующая – Трейси. Она была настоящей сахарной поп-королевой старшей школы «Джексон». Если бы вы искали девушку с командным духом, Трейси обеспечила бы его, прибавив щедрую порцию блесток и радуги. В последнее время Трейси пыталась заразить своей яркостью Реджи, но, на мой взгляд, он был не слишком в этом заинтересован. Реджи был новеньким, недавно переехавшим из Кентукки, и большинство девушек были очарованы его южным акцентом. Сказать честно? Он казался мне обычным придурком, который время от времени называл друзей «чел». Я был профессионалом в распознавании козлов.
Рыбак рыбака видит издалека.
Трейси была слишком невинна для такого парня, как он. Она бывала немного раздражающей и навязчивой со своим радужным дружелюбием, но в целом она – неплохой человек. Она никому не желала зла, и именно поэтому такой парень, как Реджи, ей совершенно не подходил. Он съел бы ее заживо, а потом выплюнул так, словно они никогда не были знакомы.
Это то, что делаем мы, плохие парни. Мы вытягиваем все соки из хороших девочек и, насытившись, отбрасываем их в сторону.
Человеком, который и правда подошел бы Реджи, была Моника. Этот союз заключен в самом Аду.
Девочки продолжали болтать, и я знал, что Моника наверняка рассказывает ей о вечеринке, которую я не хотел устраивать. Шей взглянула на меня беспокойным, презрительным взглядом.
Если эта девушка и ненавидела что-то больше, чем меня, так это вечеринки, которые я устраивал, – поэтому она взяла за правило никогда на них не появляться. Как только мы встретились взглядами, я отвернулся. Мы редко пересекались, но, когда это случалось, мы обменивались друг с другом короткими репликами. В большинстве случаев они были довольно грубыми. Это было в нашем стиле. Мы соревновались в ненависти друг к другу.
Кроме одного случая девять месяцев назад.
Ее бабушка, Мария, присутствовала на похоронах Ланса и взяла с собой Шей. Они пришли на прием ко мне домой, и Шей застала меня в один из не самых мужественных моментов.
Я бы предпочел, чтобы она не видела меня таким: сломленным, измученным, беззащитным, настоящим.
Кроме того, я бы предпочел, чтобы Ланс не умер, но вы знаете, как это бывает. Желания, мечты, надежды – все это вымысел.
– Ты уверен, что хочешь устроить вечеринку? – спросил Грейсон, понизив голос и оторвав меня от мыслей о Шей.
Другие парни за столом говорили о баскетболе и девушках, но Грейсона это, похоже, не смущало.
– Учитывая, что это день рождения Ланса.
Он был единственным, кто знал о дне рождения моего дяди, и я был ему благодарен. Грейсон был в курсе, потому что обращал внимание на такие вещи. У него была невероятная память, и он всегда использовал ее во благо. Моника знала о Лансе только потому, что собирала любую информацию, которую могла каким-то образом использовать в качестве оружия против своих будущих жертв. Она была полной противоположностью Грейсону.
Я пожал плечами.
– Думаю, лучше провести время с людьми, чем в одиночестве.
Он попытался возразить, но я покачал головой.
– Все в порядке. Мне нужна компания. Кроме того, Моника уже не откажется от этой идеи.
– Я мог бы устроить вечеринку у себя, – предложил он.
Я отказался. Вечеринка дома у Грейсона – совсем не то же самое, что вечеринка у меня. Мои родители были бы недовольны, но быстро остыли бы. Но если бы отец Грейсона узнал о том, что он организовал вечеринку, его наказание было бы гораздо суровее. У мистера Иста жесткая рука, и он не стеснялся использовать ее на своих жене и сыне.
Ему повезло, что я ни разу не видел, как он поднимал руку на моего друга. Он бы быстро ее лишился.
К нашему столу подошла компания девочек, хихикающих, как чертовы школьницы. Не секрет, что многие девушки были влюблены в Грейсона, – так же, как и в меня. Забавно, потому что Грейсон и я были полнейшими противоположностями. Грейсон был святым, я – дьяволом, но, как выяснилось, при дневном свете женщина может любить ангела, а ночью все равно мечтает о грехе.
– Ходят слухи, что в эту субботу ты устраиваешь вечеринку, Лэндон, – протянула одна из девушек, накручивая волосы на палец. – Мы можем прийти?
– Мы знакомы? – спросил я.
– Пока нет, но ты можешь познакомиться со мной на своей вечеринке, – ответила она многозначительным тоном.
Она прижала язык к щеке и демонстративно им подвигала. Боже. Удивительно, что она не залезла мне в джинсы, не выдернула мой член и не начала облизывать его на виду у всей школы.
Было видно, что они младше нас – скорее всего, из десятого класса. Нет никого более озабоченного, чем десятиклассницы. Как будто еще вчера они невинно играли в куклы, а сегодня уже заставляют Барби и Кена трахаться. Я понимаю, почему отцы так беспокоятся о своих дочерях-старшеклассницах. Все это больше напоминает «Girls Gone Wild»[3]. Если бы я был отцом, я бы держал ребенка в подвале до его тридцатилетия.
Я проигнорировал ее провокационный жест.
– Если узнаешь адрес, можешь приходить.
Их глаза загорелись от волнения, и они глупо захихикали, тут же отправившись на поиски адреса. Думаю, если бы они меня спросили, я бы им ответил. В тот день я был в милосердном расположении духа.
– Значит, вечеринка все-таки будет? – спросил Грейсон.
Я откусил сухой сэндвич с куриной котлетой и попытался выкинуть из головы и из сердца мысли о Лансе. Вечеринка мне поможет. Во всяком случае, это неплохой способ отвлечься.
– Ага, – уверенно кивнул я. – Будет.
Я поднял глаза и увидел, как Шей разговаривает с каким-то ботаником. Она всегда занималась подобным дерьмом: любезничала с людьми из всех социальных слоев. Окружающие не просто любили ее; они любили ее любить.
Шей была королевской особой старшей школы «Джексон», но не такой стервозной и токсичной, как мы с Моникой. Мы с Моникой нравились людям, потому что мы их пугали. Но Шей любили потому, что она была… школьной принцессой Дианой.
Именно поэтому я ее ненавидел. Я ненавидел ее беззастенчивую радость, ненавидел сам ее вид – уверенный и счастливый. Ее благополучие раздражало меня до чертиков.
С ее сияющими шоколадными глазами и вечно улыбающимися пухлыми губами она действительно была похожа на принцессу. У нее была гладкая загорелая кожа и иссиня-черные волосы, рассыпающиеся по плечам легкими волнами. Идеальные изгибы ее тела вынуждали меня представлять, как она выглядит без одежды. Проще говоря, Шей была красива. Многие парни считали ее горячей, но я не мог с этим согласиться. Называть ее так было глупо и дешево, потому что она была не просто «горячей». Она была ярким светом. Вспышкой, осветившей небо. Чертовой звездой.
Как бы банально это ни звучало, каждый парень хотел ее, а каждая девушка хотела быть ею.
Она дружила со всеми – до единого. Даже если она встречалась с кем-то, отношения никогда не заканчивались плохо. Расставание всегда проходило мирно. Шей не только выглядела чертовой принцессой, но и вела себя, как подобает королевской особе. Хладнокровная, спокойная, собранная. Сдержанная. Она никогда не уходила, не попрощавшись. Она никогда не выгоняла людей из кружков и клубов. Если она устраивала собрания, то приглашала и ботаников, и музыкантов, и футболистов.
Она не верила в разделение по социальным классам, что заметно выделяло ее на фоне всех остальных. Казалось, что в своем развитии Шей опередила нас на пару сотен световых лет и заранее знала, что статус в старшей школе ни хрена не значит. Она не была одной из частей пазла. Она была недостающим фрагментом в любой головоломке. Ей с легкостью удавалось найти место в мире каждого. И ботаники, и готы говорили о Шей с одинаковыми любовью и восхищением. Для всех она была неиссякаемым светом.
Для всех, кроме меня.
И это меня устраивало. По правде говоря, мне становилось тошно от одной мысли о том, что Шей может относиться ко мне так же, как к остальным, – с добротой и вниманием.
Но я изо дня в день ожидал злобного взгляда ее невинных глаз.
Раз в неделю мне приходилось встречаться со школьным психологом. Пока все остальные отдыхали на перемене, я должен был сидеть с миссис Леви, чувствуя себя бракованным товаром.
Оказываясь перед кабинетом, я всякий раз жалел, что не напился, – так мне было бы легче справляться с жалобными взглядами миссис Леви. Я часто сожалел о своем отказе от наркотиков и алкоголя. Долгое время это было лучшим способом заглушить свои мысли.
Миссис Леви жалела меня – это было странно. У меня была хорошая жизнь. Я принадлежал к обеспеченной семье и был одним из самых популярных учеников в школе. У меня были хорошие отметки, и я всегда получал все, чего хотел, – сомневаюсь, что миссис Леви могла сказать то же самое о себе.
Короче говоря, моя жизнь протекала довольно стабильно. Со своими взлетами и падениями, как и у всех остальных.
Так что это я жалел ее.
Работая школьным психологом, она, вероятно, зарабатывала гроши, потому что не была достаточно талантлива, чтобы стать настоящим терапевтом. Муж ее бросил, поэтому школьники, приходившие к ней на прием, по всей видимости, были ее единственной компанией. Мы были всей ее жизнью – подростки-засранцы, которые даже не хотели находиться с ней рядом.
Если это не заслуживает жалости, то что тогда?
Я тоже не хотел там находиться, но знал, что, если не приду, родители устроят мне ад. Ну, во всяком случае, моя мама. Отцу было бы наплевать.
Накануне вечером мама оставила мне голосовое сообщение. Она сказала, что хотела бы провести эту неделю со мной и не оставлять меня одного в день рождения Ланса, но не смогла отменить свою поездку.
Я ее понимал. Нельзя просто так взять и отменить поездку с подругами на Мауи[4]. Это было бы неслыханной глупостью. Кроме того, Карен впервые выбралась куда-то после рождения ребенка, Ребекка в кои-то веки смогла отпроситься с работы, а Ким нужно было развеяться после развода.
Она всегда говорила «Я люблю тебя» дважды.
Папа ограничился СМС. Его сообщение было гораздо более обнадеживающим.
Да уж, папа.
Если бы за звание «Лучший в Мире Отец» выдавали наклейку на бампер, на BMW Ральфа Харрисона ее бы точно не было.
Я знал, что, если пропущу встречу с миссис Леви, она сообщит об этом моим родителям и мама попытается отправить меня к моему предыдущему терапевту. Меньше всего мне хотелось идти в вонючий, душный кабинет после долгого школьного дня и рассказывать о своих чувствах шестидесятилетнему мужчине, который, вероятно, трахает свою секретаршу во время обеденного перерыва.
Моим любимым видом терапии было играть в Mortal Kombat до полуночи, пить Mountain Dew и запихивать в рот сложенные пополам куски пиццы – привилегии жизни в доме без родителей.
Во всяком случае, в кабинете миссис Леви пахло розами, а на столе стояла тарелка MM’s с арахисом.
– Итак, Лэндон, – сказала миссис Леви с улыбкой на лице, – как прошла эта неделя?
Она всегда улыбалась, и это казалось мне странным. Для человека, который вынужден иметь дело и с чужими, и с собственными проблемами, она выглядела чересчур счастливой. Возможно, это приносило ей удовольствие – она была любительницей драмы. Наверное, она смотрела документальные фильмы об убийствах в качестве развлечения.
– Так же, как прошлая, – ответил я, сгорбившись в кресле напротив нее.
Ее стол был завален бумагами и фотографиями двух ее племянников. Уверен, что в ее кабинете было больше фотографий этих детей, чем в доме их собственных родителей.
Полгода назад ходили слухи о том, что у миссис Леви случился выкидыш. Люди говорили, что именно поэтому мистер Леви решил ее бросить. После этого ее кабинет стал своего рода алтарем, посвященным ее племяннице и племяннику. Она стала странно одержимой этими детьми, потому что не могла иметь своих собственных. Ее превратили в какую-то одинокую психопатку.
Я никогда не распространял этот слух. Прошлым летом у моей мамы был выкидыш, и это ее сломило. Она никогда не проводила столько времени дома. С одной стороны, было приятно знать, что рядом с тобой кто-то живет. С другой – было невыносимо каждую ночь слышать ее рыдания.
Вам когда-нибудь приходилось слышать, как мир вашей матери рушится?
Это ранило меня сильнее, чем я мог себе представить.
Папа был слишком занят на конференции в Калифорнии, чтобы вернуться домой и позаботиться о жене, так что мы с мамой остались вдвоем в огромном и пустом доме. Я не знал, как, черт возьми, ей помочь. Я не умел утешать людей. Как помочь человеку, который потерял часть себя? Как сказать ему, что все хорошо, когда на самом деле все очень плохо?
Я не знал, как чинить сломленных людей. Если бы знал, то давно починил бы себя. Поэтому вместо того, чтобы разговаривать с ней и кормить ее обещаниями, я каждую ночь сидел возле ее спальни – до тех пор, пока ее плач не сменялся храпом.
Иногда это занимало пару часов. Иногда рыдания затихали с первыми лучами солнца.
Когда ей стало лучше, она села в самолет и снова исчезла.
Я скучал по ней всякий раз, когда она уезжала. Моя мама не была лучшей из матерей, но когда она была рядом, то полностью мне отдавалась. Так, словно материнство было ее единственным и главным предназначением. Кроме того, даже когда ее не было рядом, она не пропускала ни одного звонка – каждое утро и каждый вечер.
С папой все было иначе. Отец мог находиться со мной в одной комнате и не замечать моего существования. А если он и замечал меня, то в первую очередь видел мои недостатки. Тем не менее я все же ценил его присутствие – это лучше, чем ничего. Хотя и это случалось не так часто.
Можно ли судить меня за то, что я мечтал о трагедии, которая смогла бы объединить моих родителей? Мне было слишком одиноко в таком большом доме, как наш. Мой пес, Хэм, был моей единственной компанией. Он наблюдал за тем, как я играю в видеоигры.
– А как ты себя чувствуешь? Ты в порядке? – спросила миссис Леви.
– Я всегда в порядке.
Я хотел, чтобы она сразу перешла к делу, – к главной причине, по которой мы сидели в ее кабинете.
– Да, но впереди еще целая неделя… – начала было миссис Леви, и по ее интонации я понял, на что она намекает.
Миссис Леви говорила о несчастном случае с Лансом. Это заставило ее немного смутиться. Некоторые люди не умеют говорить о тяжелых вещах, и миссис Леви была одной из них.
Она определенно выбрала не ту профессию.
– Все в порядке, – сказал я, выпрямляясь на стуле. – Я знаю, что в прошлом году я был не в порядке, но сейчас все нормально. Время лечит, верно? С некоторых пор мне и правда полегчало.
– Исцеление не имеет временных рамок. Оно занимает столько времени, сколько потребуется.
Что ж, к этому моменту я чувствовал себя героем самого банального и клишированного ситкома о старшеклассниках во вселенной.
Миссис Леви наклонилась вперед и понизила голос на несколько тонов:
– Лэндон, скажи честно, что ты чувствуешь из-за Ланса? Ты думал о нем в последнее время?
Он всегда был в моих мыслях – как сигарета, которая никогда не прекращает гореть. Я чувствовал его искру всякий раз, когда закрывал глаза. Это было моим счастьем и моим проклятьем. Иногда я был благодарен за то, что он жил в моих воспоминаниях. В другие дни я ненавидел его за то, что он оккупировал мое сознание. У него была привычка являться без приглашения в самый неподходящий момент. Вам когда-нибудь приходилось целоваться с девушкой, которую вы пытались затащить в постель уже несколько недель? А что насчет того, чтобы ваш мертвый дядя внезапно всплыл у вас голове, потому что девушка пахла лимонами, а лимонные леденцы были его любимыми конфетами?
Это могло показаться притянутым за уши, потому что девушка даже не ела лимонных леденцов. Она всего лишь пахла лимоном, но мой мозг предпочитал работать по-своему – проводить глупые и неуместные параллели.
– Не-а. Я почти о нем не думаю, – солгал я.
Миссис Леви натянуто улыбнулась.
– Почему мне кажется, что ты лжешь?
– Людям бывает хуже, чем мне. Я не имею права жаловаться.
Я пожал плечами и постучал пальцами по краю подлокотника. Затем мой взгляд переместился на тикающие настенные часы, – сеанс тянулся мучительно долго. Я не хотел говорить о своих чувствах. Я хотел вернуться домой и делать то же, что и большинство других людей, – лежать в постели и переосмысливать каждый аспект своей жизни.
Она нахмурилась.
– Мы не должны сравнивать боль.
А стоило бы. Пора создать рейтинг, определяющий право жаловаться, на основе наших заслуг, степени и длительности страданий. В мире существуют люди, которым нечего есть. Люди, у которых нет семьи, которую можно было бы любить. Черт, ведь прямо сейчас где-то есть человек, потерявший всех своих близких в автомобильной аварии. Типографская краска на их свидетельствах о смерти еще не высохла. Следовательно, разве я имею право жаловаться?
Миссис Леви изучала меня, словно пытаясь понять мою точку зрения или ход мыслей, но она напрасно теряла время. Она могла смотреть на меня с утра до вечера, и у нее все равно не вышло бы проникнуть в мой мозг. Я не впускал людей в свою душу – они не вернулись бы прежними.
– Лэндон, ты же знаешь, что поступок Ланса не имел к тебе никакого отношения, верно? Он страдал от депрессии, с этим очень трудно справиться. Он был сломленным человеком.
Мне хотелось, чтобы она перестала говорить о Лансе так, словно она его знала. Она знала только то, что было написано в его некрологе. Он не был сломленным. Он был моим лучшим другом. Моей семьей. Моим героем. Он и моя мать взяли на себя большую часть моего воспитания, в то время как отец пропадал на работе. Ланс был младшим братом матери, и они были по-настоящему близки. Когда он переехал в наш дом, мы почувствовали, что такое настоящая семья. Ланс научил меня кататься на велосипеде. Он показал мне, как прыгать через лужи. Он научил меня морали и умел заставить меня смеяться.
Миссис Леви не понимала, о чем говорит, но все равно продолжала:
– Его поступок не имел к тебе никакого отношения. Ты это знаешь?
– Ага.
Это тоже было ложью. Мне бы хотелось не связывать тот несчастный случай с собой, но иногда слишком трудно отделить чужую боль от своей собственной. Вот что делает с человеком любовь – ваши сердца превращаются в одно целое. Вы оказываетесь так близко, что не можете отличить их боль от своей.
Я знал, что Ланс страдал от депрессии, и, честно говоря, думал, что я единственный, кто это заметил. Все остальные были слишком заняты собой. Поэтому я винил себя. Я должен был что-то с этим сделать. Я должен был кому-нибудь рассказать. Я должен был оказаться рядом с ним.
У меня закружилась голова, глаза начали слезиться.
Он никогда не говорил мне о своей боли, но я замечал это и без слов. Может, потому что я был очень похож на своего дядю.
Он скрывал это так хорошо, словно его фальшивое счастье было щитом, позволявшим держать всех остальных на расстоянии вытянутой руки. Пока никто не знал о его боли, никто не мог по-настоящему его жалеть, а последнее, чего Ланс хотел, – человеческой жалости.
В эту субботу ему бы исполнилось сорок пять.
Я не должен был об этом думать. Я не должен был позволять ему проникать в мой разум. Но, черт возьми, он уже был здесь.
«Прекрати», – приказал я себе, качая головой. Мысли стали слишком навязчивыми, эмоции рвались наружу.
– Ты все еще со мной, Лэндон? – спросила миссис Леви, выводя меня из оцепенения.
Я поерзал в ее офисном кресле и откашлялся. Заботливые люди вызывали у меня дискомфорт.
– Я могу идти? Не волнуйтесь, я передам родителям, что вы проделали большую работу по исцелению моей души.
– Лэнд…
Ее прервал звук школьного звонка. Свобода. Я вскочил со стула, закинул лямку рюкзака за правое плечо и направился к двери.
– Лэндон, подожди, – крикнула она мне вдогонку.
Я оглянулся. Она улыбалась, и чем шире становилась ее улыбка, тем больше я убеждался в том, что она вызвана ее беспокойством и неловкостью.
– Возможно, сейчас тебе стоит найти себе занятие, это поможет тебе справиться. Отвлекись, переключи внимание на что-нибудь интересное – и тебе станет легче. Хорошо?
Ее добрый совет не имел никакого смысла – все это я знал и без ее слов. Мне нужно было нечто большее: то, на чем действительно можно сосредоточиться. Что-то, что позволило бы мне пережить эти адские недели, наполнило мой разум и заставило забыть о том, что моя жизнь – полный бардак.
Мне нужно было отвлечься.
– Увидимся в следующий понедельник, – сказала она мне, но я не ответил.
Одна мысль о предстоящей встрече вызывала усталость. Впрочем, это была не ее вина.
Я устал от всего.
Мой отец был королем нашего замка, а я – его маленькой принцессой.
Я была его единственной дочерью, что автоматически делало меня его любимицей, но мама все равно не уставала мне об этом напоминать:
– Отец очень тебя любит, но не всегда знает, как это показать.
Это была чистая правда. Мой отец не был хорошим человеком, но в большинстве случаев был хорошим отцом, хоть и не проявлял свою любовь открыто. Он демонстрировал любовь своими действиями и своей критикой. Когда я была ребенком, моя мама училась на медсестру и попросила папу помочь ей с учебой. Он отказал, объяснив это тем, что она должна научиться всему сама, потому что на экзамене ей придется отвечать без него.
Я подумала, что это было беспричинной жестокостью.
Мама не согласилась.
– Он прав. На экзамене я буду одна, поэтому и учить должна без чужой помощи.
Она сдала экзамен, а когда сообщила ему эту новость, в гостиной ее ждало бриллиантовое колье.
– Я знал, что ты справишься сама, – сказал он ей. – Ты способна на все и без моей помощи.
Они любили друг друга. Со стороны могло показаться, что мама любила его больше, чем он ее, но я знала их лучше. Мой отец был сложным человеком. Я не могла вспомнить, когда он в последний раз говорил, что любит меня, но он выражал эту любовь взглядами, короткими кивками и крошечной ухмылкой. Когда он был доволен, он дважды кивал в мою сторону. Когда был расстроен – прожигал меня ледяными голубыми глазами. Когда отец был очень недоволен, он пробивал дыру в стене. Когда ему было грустно, он исчезал.
История любви моих родителей сопровождалась годами испытаний. В молодости отец часто попадал в неприятности, продавая наркотики. Хотя об этом не принято говорить, но в своем деле отец был гением. Он был великолепным продавцом. Мама всегда говорила, что он может продать людям дерьмо, и они будут использовать его вместо шампуня. Какое-то время мы вели довольно роскошную жизнь. Но когда он сам стал употреблять наркотики, все начало рушиться. Худшее, что может сделать наркоторговец, – попробовать свой продукт. Спустя время к наркотикам добавился алкоголь, и он стал еще холоднее, чем раньше. Отстраненным. Жестким.
Жестоким.
Много раз он возвращался домой ночью, пьяный и под кайфом. Иногда он и вовсе не приходил.
Однажды его приятеля застрелили, а сам отец попался копам – это стало поворотным моментом. На несколько лет он оказался в тюрьме.
После того как его освободили, он завязал с торговлей и употреблением.
С тех пор как он вернулся домой, прошло уже больше года.
Год, два месяца и двадцать один день.
Но разве кто-то считал?
Мама ненавидела говорить о прежних проблемах отца. Она вычеркнула эти события из жизни так, словно их никогда не существовало. Зато моя бабушка – мы звали ее Мима – не стала открещиваться от прошлого папы. Она переехала к нам с мамой, как только его посадили. Нам нужна была помощь по дому, и Мима без лишних слов взяла на себя оплату счетов. Честно говоря, я была ей благодарна. Отец всегда был очень холоден, а бабушка – его полная противоположность. Она была теплой, открытой и щедрой. Сердце Мимы сделано из золота, и она изо всех сил старалась окружить заботой тех, кого любит.
Пока мы жили втроем, дом казался таким светлым, таким веселым, таким свободным. В то время я спокойно спала по ночам, не опасаясь за отца. По крайней мере, сидя за решеткой, он не сможет нажить себе проблем. Не погибнет из-за неудачной сделки.
Не секрет, что бабушка и отец часто расходились во мнениях. Когда его освободили, он вернулся в дом, думая, что снова станет главой семьи, но у Мимы была другая точка зрения. Они регулярно сталкивались лбами. Мама изо всех сил старалась восстановить мир. Часто это срабатывало. Мима избегала отца, а отец избегал ее.
За исключением тех случаев, когда вся наша семья собиралась за праздничным столом.
Если и существовало что-то, в чем моя семья была по-настоящему хороша, так это в праздновании важных дат. День рождения мамы – одна из них. Ей исполнялось тридцать два, но я могла поклясться, что она не выглядела старше восемнадцати. Люди часто принимали нас с мамой за сестер – и, черт возьми, ей это нравилось. Я была уверена, что в будущем скажу ей спасибо за эти гены.
Моя кузина Элеонора и ее родители Кевин и Пейдж всегда приезжали на наши семейные застолья. Дядя Кевин был старшим братом отца, но, могу поклясться, что он выглядел по меньшей мере на пять лет моложе папы. Неудивительно – жизнь Кевина была куда менее опасной и авантюрной. Морщины на лице Кевина появлялись не от стресса и переживаний, а от смеха и улыбок.
Мима поставила именинный торт на стол и запела «С днем рождения!» – все начали петь вслед за ней. Мама улыбалась от уха до уха. Она села рядом с папой, и я видела, как его рука нежно сжала ее колено.
Иногда я замечала, как папа смотрит на маму с изумлением в глазах. Когда я обращалась к нему в такие моменты, он качал головой и говорил:
– Я ее не заслуживаю. Никогда не заслуживал и никогда не заслужу. Твоя мать святая, она слишком хороша для меня – и слишком хороша для этого мира.
С этим легко было согласиться. Я с трудом представляла, через какие испытания она прошла из-за папы. Мама никогда не рассказывала мне о таких вещах. Я была уверена, что если узнаю все их секреты, то возненавижу отца, – наверное, поэтому мама мне об этом не говорила. Она не хотела опорочить мое мнение о человеке, который меня воспитал. Но я знала, что любить такого мужчину, как мой отец, было непростой задачей. Нужно иметь сильное сердце, чтобы иметь дело с таким человеком, как он. Мама была очень сильной. Если в моей жизни и было что-то постоянное, так это любовь моей матери. Мне никогда не приходилось в ней сомневаться – так же, как и моему отцу. Она была живым воплощением «любви до гроба» – верной до конца. Она полностью отдавала свое сердце тем, кого любила, даже ценой своих страданий.
Мима принялась резать торт, и Пейдж ей улыбнулась.
– Ты обязана дать мне рецепт торта, Мария. Просто пальчики оближешь!
– Ну уж нет, дорогая. Мои рецепты умрут вместе со мной. Я давно решила, что меня похоронят с моей поваренной книгой, – полушутя ответила Мима.
Я не сомневалась, что она унесет эту книгу с собой в могилу. Мама, вероятно, выкопала бы ее голыми руками, лишь бы еще раз попробовать энчиладас[5] Мимы. И я бы не стала ее осуждать.
Стряпня Мимы была сродни райской амброзии, и я бы наверняка копала землю бок о бок с мамой в поисках секретного ингредиента бабушкиных домашних лепешек.
Когда перед каждым гостем стояла тарелка с тортом, отец встал из-за стола и прочистил горло. Папа не был любителем речей. Он – довольно тихий человек. Мама всегда говорила, что он продумывал каждое слово так долго, что к моменту, когда они наконец-то были готовы покинуть его рот, он не мог произнести ни звука.
Но каждый год на ее день рождения он произносил тост за маму – не считая тех лет, когда его не было дома.
– Я бы хотел, чтобы вы подняли свои бокалы шампанского, – заявил папа, – и газированного виноградного сока. Камилла, ты всегда была светом для этой семьи и для этого мира, и нам невероятно повезло провести с тобой еще один год. Спасибо, что поддерживаешь эту семью – и меня, – несмотря ни на что. Ты мой мир, мое дыхание, мой воздух, и сегодня все мы чествуем тебя. Поздравляю тебя с еще одним оборотом вокруг солнца.
Все веселились, пили и смеялись. Эти моменты были одними из лучших в моей жизни, воспоминания были наполнены смехом и счастьем.
– О, и, конечно же, твой подарок, – сказал папа, выходя из столовой и возвращаясь с маленькой коробочкой.
Мама немного приподнялась.
– Курт, тебе не стоило ничего мне дарить.
– Ну конечно. Открой.
Мама немного поерзала на стуле, так как все взгляды были устремлены на нее. Она категорически не любила внимание. Развернув подарок, она ахнула:
– Боже мой, Курт. Это уже слишком.
– Только не для тебя.
Мама подняла пару бриллиантовых серег, которые ослепительно переливались на солнце.
Мима подняла бровь.
– Они выглядят довольно дорого, – пробормотала она.
Папа пожал плечами.
– Нет ничего слишком дорогого для моей жены.
– За исключением тех случаев, когда ты подрабатываешь уборщиком и почтальоном, – парировала она.
– Как насчет того, чтобы побеспокоиться о собственных финансах, Мария? Со своими деньгами я разберусь сам, – прошипел ей отец.
Вот оно – напряжение, которое жило в нашем доме. Клянусь, всякий раз, когда они ссорились, воздух становился гуще.
– Спасибо тебе, милый, – сказала мама, вставая и обнимая папу. – Они и правда выглядят очень дорого.
– Не беспокойся об этом. Я откладывал деньги. Ты заслуживаешь таких подарков, – сказал он ей.
Мама выглядела так, словно ей было что сказать, но она предпочла оставить свои мысли при себе. В большинстве случаев она выбирала промолчать.
– Что ж! Давайте съедим этот торт, выпьем еще шампанского и продолжим наш праздник.
Тема серег с бриллиантами была закрыта, и я была за это благодарна. Повезло, что в тот вечер у нас были гости, иначе ссора между Мимой и папой не закончилась бы так быстро.
Элеонора сидела за столом с книгой в руках, ее глаза безостановочно бегали туда-сюда.
– Я рада видеть, что ты стала общительнее, Элли, – пошутила Мима, протягивая ей кусок торта.
Элеонора закрыла книгу, ее щеки покраснели.
– Прошу прощения. Я просто хотела закончить главу перед едой.
– Мне кажется, ты всегда пытаешься закончить главу, – сказала я, подталкивая кузена локтем.
– Говорит мне девушка, которая всегда пытается закончить рукопись, – ответила она.
Единственное, что объединяло нас с Элеонорой, помимо общей ДНК, – наша любовь к словам и историям. Этого было достаточно, чтобы мы стали лучшими подругами.
Присутствие Элеоноры в моей жизни было сродни свежему букету цветов каждое утро.
Она была умна, добра и освежающе иронична. Могу поклясться, что никто не мог рассмешить меня больше, чем Элеонора.
Тихие люди всегда оставляют самые точные комментарии себе под нос.
– Кстати, о рукописях, – сказала Элеонора, поворачиваясь ко мне и запихивая торт себе в рот. – Когда я смогу прочитать ту, над которой ты сейчас работаешь?
Элеонора читала все мои рукописи – а их было очень много – и, без сомнения, была моей самой большой поклонницей. Она также была моим главным критиком и давала мне советы и комментарии, позволявшие мне совершенствоваться в писательском мастерстве.
Когда я впервые дала Элеоноре прочитать свои записи, я взяла с нее обещание никому о них не рассказывать.
На что она ответила:
– Хорошо, Шей. Постараюсь не разболтать твой секрет мистеру Дарси или Элизабет Беннет. Хотя я не могу обещать, что не расскажу Гарри, Рону или Гермионе.
Она шутила, ссылаясь на то, что, кроме меня, у нее не было друзей. Я этого не понимала. Слишком много людей упускали из внимания столь выдающегося человека, как Элеонора Гейбл.
Раздался звонок: на мой телефон пришло сообщение. Затем еще и еще – звонки стали почти непрерывными. Мама посмотрела на меня с понимающей улыбкой.
– Трейси?
– Конечно, – ответила я.
Единственным человеком, который безостановочно писал сообщения, не получая ответа, была моя близкая подруга Трейси. Мы выросли вместе, и все знали, что Трейси была чересчур болтливой. Она была капитаном группы поддержки и президентом студенческого совета, – Трейси была воплощением духа старшей школы. Конечно, я тоже участвовала в школьной жизни, но Трейси была на совершенно другом уровне. Она жила и дышала школой.
Неудивительно, что она была одной из самых популярных девчонок. Умная, красивая и забавная. Некоторые парни были почти напуганы ее отчаянным стремлением участвовать в общественной жизни – к несчастью для них.
Драматичные сообщения Трейси меня рассмешили. Она была по уши влюблена в этого новенького, Реджи. Он был из тех парней, от которых Трейси всегда теряла рассудок: чересчур мужественный, дерзкий, излишне красивый и прекрасно осведомленный о своей внешности. Я знала его только по рассказам Трейси и тому, что я видела во время наших кратких встреч в школе, но была уверена, что у Реджи было то, что я называла МН – Мудацкие Наклонности. Пока у меня не было достаточно информации, чтобы понять, являлся ли он членом клуба АБП – Абсолютно Безнадежным Придурком, но я медленно, но верно собирала данные в надежде уберечь свою подругу от неприятностей.
Я была профессионалом в чтении людей. То, что я частенько использовала реальных людей в качестве прототипов для своих героев, этому изрядно поспособствовало. Обычно мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто передо мной, – герой, злодей или второстепенный персонаж, но разгадать некоторых людей было не так просто. Я ждала удачной возможности оказаться рядом с Реджи, чтобы по-настоящему понять, что он из себя представляет.
Пойти на вечеринку в дом Лэндона было странно. Наша ненависть была проверена временем, и я никогда не ходила к нему на вечеринки, хотя в прошлом году он устраивал их довольно часто. С тех пор как его дядя скончался, он собирал тусовки чуть ли не каждые выходные.
Я взяла за привычку на них не появляться, но, видя, как Трейси жаждет встретиться с Реджи, я посчитала, что обязана выполнить свой дружеский долг. Я надеялась, что на вечеринке будет столько народу, что мне вообще не придется общаться с Лэндоном.
У нас было множество общих друзей, и я очень их любила, но с самим Лэндоном мы никогда не ладили. Он ненавидел меня, даже будучи ребенком. Однажды он назвал меня цыпленком, потому что я не стала курить на вечеринке. С тех пор он всегда звал меня Цыпленком. Я называла его Сатаной – по понятным причинам.
Нам удалось нормально пообщаться всего один раз – когда Мима взяла меня с собой на похороны Ланса. Прием после церковной службы проходил в его доме, и я случайно наткнулась на Лэндона, когда искала ванную. Он сидел в своей спальне в костюме и галстуке и, задыхаясь, рыдал на кровати.
Я не знала, что делать, – я не была его другом. Мы даже не были знакомы. Говоря откровенно, мы больше напоминали врагов. Но в тот момент он выглядел таким одиноким, таким разбитым. Возможно, он мне не очень нравился, но я знала, как он любил Ланса. Все знали, что Ланс заменил ему отца. Его настоящий отец ограничивался тем, что пополнял банковский счет Лэндона.
Я смотрела, как он плачет, и не знала, как себя повести, поэтому сделала единственное, что пришло мне в голову. Я пошла и села рядом с ним. Ослабив его затянутый галстук, я обнимала его, пока он безудержно рыдал в моих объятиях. Я видела, как в эти моменты вся его душа разбивалась на тысячи осколков.
На следующий день в школе я подошла к нему, когда он доставал книги из своего шкафчика. Я хотела убедиться, что с ним все в порядке. Он поморщился и захлопнул дверцу. Немного опустив голову и не глядя мне в глаза, он тихо и сдержанно произнес:
– Мы не будем разговаривать, Цыпленок. Раньше ты никогда не заботилась о моих чувствах, так что не нужно жалеть меня сейчас только потому, что Ланс мертв. Мне не нужна твоя благотворительность. Иди и поговори с тем, кому на тебя не насрать, – и это точно не я.
Мы так и не поговорили о его срыве. Иногда мне казалось, что все это мне приснилось. Честно говоря, меня это не задевало. Если он не собирался поднимать этот вопрос, то зачем мне это делать? Мы продолжили ненавидеть друг друга, и определенность в наших отношениях меня устраивала, но… какая-то часть меня все еще о нем думала. Я размышляла о том, что происходит в душе у самого популярного парня в школе. О том, что никто этого не замечает.
Хотя, может быть, это была временная боль; тип боли, которая постепенно утихает. Возможно, сейчас с Лэндоном все было в порядке. В любом случае, он ясно дал понять, что это не мое дело.
Я должна была продумать план действий для его вечеринки: приберечь несколько грубых замечаний, почаще сворачивать в коридор, когда я его увижу, и всеми силами его избегать.
– Привет, Элеонора. – Я подтолкнула ее в плечо.
Она уже съела свой кусок торта и вернулась к чтению.
– Хочешь пойти на вечеринку со мной и Трейси в эту субботу?
– Это вечеринка для чтения? – спросила она, приподняв бровь. – Там будут читать? Ну, знаешь, когда люди собираются вместе, садятся в круг и полностью игнорируют друг друга в течение нескольких часов, с головой погружаясь в книгу? Это будет в библиотеке? Может, нам подарят закладки?
Я рассмеялась.
– Не-а.
– Ой. Тогда я пас.
Она тут же вернулась к чтению. Однажды я поклялась, что затащу ее на дурацкую школьную вечеринку и она ужасно проведет время – как все нормальные подростки.
Кто знает? Может, она встретит свою первую любовь. Или просто влюбится. Мама всегда говорила, что первый шаг к любви – это глубокая симпатия. Тогда любовь не так внезапна и опасна. Однако Элеонора никогда не позволяла себе влюбляться. Моей кузине не нравились парни, разве что выдуманные, но я очень надеялась, что однажды кто-нибудь сведет ее с ума. С другой стороны, это могла быть моя очередная выдумка. Во всех своих рассказах я стремилась к долгой и счастливой жизни и желала того же людям, которых любила.
Тем не менее у меня было стойкое ощущение, что Элеонора прожила бы совершенно счастливую жизнь, будучи запертой в темнице с пятью миллионами книг.
Пока Элеонора углублялась в свою книгу, я пыталась осознать тот факт, что собираюсь на вечеринку Лэндона. Я войду в дом к парню, которого я ненавижу и который ненавидит меня в ответ.
Будем честны: я была совершенно к этому не готова.
Большую часть субботнего утра я провела, успокаивая Трейси. Моя подруга обладала уникальным талантом надумывать себе миллионы поводов для беспокойства. Мама пыталась уговорить меня остаться дома и поесть китайской еды на семейном ужине, но я знала, что Трейси убьет меня, если я брошу ее в последнюю минуту.
Но, если честно, в поединке между яичными роллами и Лэндоном явно побеждал первый вариант.
– Боже, я с ума схожу от беспокойства, – выпалила Трейси, когда мы стояли у дома Лэндона.
Я.
На крыльце Лэндона.
На секунду я задумалась об отступлении. Я представила, как развернусь на пятках и спокойно дождусь следующей вечеринки в каком-нибудь другом доме. Странное чувство в животе не давало мне покоя с того самого момента, как я решила пойти на эту вечеринку. Я знала, что слишком себя накручиваю, но тот факт, что в последний раз, когда я была в этом доме, мои руки обнимали Лэндона, не давал мне покоя.
Этот интимный момент, мимолетно проскользнувший в нашу многолетнюю ненависть, так живо запечатлелся в моей памяти, словно все это произошло накануне. Я видела его глубокие голубые глаза, полные печали, я ощущала, как его тело дрожит от моих прикосновений, я чувствовала его боль, такую грубую и незамутненную. Он был полной противоположностью тому Лэндону, которого я видела в школе. Он всегда казался таким равнодушным, словно он находился в нашем мире, но не был его частью. Он был самоуверенно хладнокровен, спокоен и собран, как будто ничто и никто не мог его потревожить. В тот вечер, когда я обнимала его, сидя на его кровати, я видела его сердце – его нежное, страдающее сердце, истекавшее кровью.
Возможно, он истек кровью куда сильнее, чем большинство людей.
Я посмотрела на свою воодушевленную подругу. Трейси не переставала говорить о Реджи и о вечеринке с того дня, как о ней узнала. Она была убеждена, что домашние тусовки – лучшее место для флирта. По мнению Трейси, кокетничать в школе было бы глупой затеей. Она предпочитала приглушенный свет, громкую музыку и текилу.
В первую очередь текилу.
– Никак не могу успокоиться, – пожаловалась она, отрывая меня от мыслей о Лэндоне.
– Почему? Ты великолепна, и, если Реджи этого не заметит – он псих, – сказала я ей, пока она красила губы.
Она протянула мне тюбик помады, чтобы я сделала то же самое.
– Да? Как считаешь, я не переборщила с нарядом? Хочу выглядеть сексуально, но не как шлюха. Типа «да, у меня есть сиськи, но ты не можешь их трогать».
– Ты можешь быть полностью голой, и это все равно не даст парню права прикасаться к тебе без разрешения, – объяснила я. – Кроме того, одежда не делает тебя шлюхой. Это просто глупые стереотипы.
Сказав это, я внутренне поклялась, что однажды стану такой же, как мои мать и бабушка, – буду проповедовать о достоинстве женщины, зная, чего я заслуживаю и чего не заслуживаю от мужчин.
Она хихикнула и закатила глаза.
– Хорошо, мать Тереза. Так как выглядят мои сиськи?
Я рассмеялась.
– Будь я на месте Реджи, я бы точно не упустила своего.
Трейси заправила волосы за уши, прежде чем нервно выправить их в исходное положение. Она очень суетилась, когда нервничала.
– Хорошо. Хорошо. Он всего лишь школьник. Пусть и самый горячий во всех старших классах. Он всего на четыре месяца старше меня – это же ерунда, верно? Нет необходимости проявлять инициативу, но, опять же, если я не сделаю первый шаг, то, возможно, он подумает, что он мне не нравится, а это совсем не так, и, и…
– Трейси, – вмешалась я.
– Да?
– Дыши.
Она выпустила облако горячего воздуха.
– Хорошо.
– Просто будь собой, и если этого будет недостаточно, то к черту Реджи. В этом мире есть и другие парни.
Она хихикнула.
– Тебе легко говорить. Парни бросаются на тебя каждый день, Шей. Не все рождаются настолько безупречными.
Я не ответила, потому что Трейси всегда говорила такие вещи, и это вызывало у меня странные чувства. Я не хотела, чтобы мной интересовались только благодаря моей внешности, но произносить такие вещи вслух казалось мне очень фальшивым и раздражающим. Я знала, что я привлекательна, но по какой-то причине мне было стыдно в этом признаваться, хотя свою внешность я не выбирала. Думаю, это было моим наименее интересным качеством.
Я бы предпочла, чтобы парни интересовались мной из-за моего воображения, моего чувства юмора или из-за того, что я знаю сюжет «Зачарованных»[7] практически наизусть, а не просто потому, что я выгляжу сексуальной.
Благодаря маме мне повезло с генами. Мима называла это нашим подарком от рода Мартинез. Клянусь, бабушка выглядела так, будто ей было сорок, а не шестьдесят. Ее кожа была безупречной. Папа всегда шутил, что я выгляжу, как копия мамы, и во мне нет ни грамма его генов.
– Эта мочка уха определенно моя, – комментировал он, – и твой безымянный палец тоже от меня.
У меня были глубокие шоколадные глаза, пухлые губы и кудрявые угольно-черные волосы. Изгибы моего тела в точности повторяли фигуру мамы, что, по всей видимости, очень нравилось парням. Но именно это и останавливало меня, когда дело доходило до отношений. Если парень первым делом упоминал о моем теле, я сразу знала, что оно никогда не будет ему принадлежать.
– Ты больше, чем твое тело, и только тот, кто это замечает, заслуживает быть с тобой рядом, – всегда говорила мне Мима, и я была уверена, что в свое время те же слова она говорила и маме.
Мы с Трейси вошли в дом, и я выдохнула, осознав, что все это время я задерживала дыхание.
Я сделала это. Пересекла врата в логово Сатаны и смогу рассказать об этом внукам. И, что удивительно, я все еще жива. Ангелам вроде меня не положено танцевать в одной комнате с выходцами из Ада.
Оглядев комнату и заприметив нескольких своих друзей, я окончательно успокоилась. Все под контролем. Я могу быть собой и чувствовать себя прекрасно, зная, что рядом вся моя компания.
– Смотри, вот он! – закричала Трейси, пихнув меня рукой.
Она кивнула в сторону камина, где Реджи тусовался с несколькими парнями из футбольной команды. В руке у него было пиво, и он громко смеялся – вероятно, с тем самым южным акцентом, который сводил с ума добрую половину старшеклассниц.
– Давай поздороваемся, – предложила я, и Трейси тут же напряглась.
– О, ради всего святого, Трейс, давай же. Он не кусается, а если и кусается, то я уверена, что это приятно, – пошутила я, подтолкнув ее вперед.
Когда мы подошли к их компании, разговор прекратился, и все ребята ухмыльнулись, глядя в нашу сторону.
– Так-так-так, – протянул Эрик, оглядывая меня и Трейси с головы до ног. – Кто это к нам пожаловал… – сказал он, присвистнув.
Я широко улыбнулась и толкнула Эрика в бок.
– Так рада, что мы увиделись, – как раз искала повод закатить глаза, – поддразнила его я.
Некоторое время мы с Эриком встречались. Вернее, мы поцеловались в общей сложности три раза, прежде чем он сказал, что я понравилась бы ему больше, будь у меня пенис. Зато честно. Эрик не говорил о своей ориентации никому, кроме меня, но его секрет был в безопасности. Лучшее, что мы вынесли из наших пятимесячных отношений, – это крепкая дружба.
Да, мы встречались пять месяцев и целовались всего три раза. Мне явно стоило задуматься намного раньше, но, когда речь идет о первом парне, не стоит сильно полагаться на разум.
– Что ж, тебе повезло, – прокомментировал Эрик, обнимая меня за плечо. – Сегодня вечером я чувствую себя особенно раздражающим.
Трейси стояла неподвижно, нервничая и чувствуя себя не в своей тарелке. Она тонула в собственных сомнениях, и, как хорошая подруга, я была готова протянуть ей спасательный круг.
– Эй, Реджи, ты хорошо играешь в бирпонг[8]? – спросила я.
– Я лучший, – дерзко ответил он, и я могу поклясться, что видела, как моя подруга упала в обморок только от этих двух слов.
Поскольку Реджи предназначался не мне, я перешла к исполнению своего плана.
– Кстати, Трейси – действующая чемпионка. Она никогда не проигрывала.
Реджи повернулся к Трейси и приподнял бровь. Господи, даже его брови были дерзкими.
– Это правда?
– Э-э, думаю, да. Я никогда не проигрывала?..
Трейси запнулась, и это прозвучало как вопрос. Мой бедный перепуганный птенец. Если бы она немного расправила крылья, то вспомнила бы, что умеет летать.
– Ага. Вам, ребята, стоит объединиться и организовать турнир. Будет весело, – предложила я.
Реджи пожал плечами.
– Да, пожалуй. Давай выпьем и поиграем. Тебя ведь зовут Трейси, да?
Ее щеки стали краснее помидоров.
– Да, Трейси с буквой «и» на конце, хотя можно произносить и без нее, но моя мама подумала…
– Остановись, – я кашлянула себе в руку, легонько толкнув подругу в плечо.
Она покраснела еще больше и замолчала.
– Да, ее зовут Трейси.
Перед тем как уйти, она наклонилась ко мне и прошептала:
– Клянусь, сегодня ночью ты получишь пони. Кроме того, здесь Эрик, так что ты можешь попробовать прокатиться и на его пони.
Она ухмыльнулась и подмигнула, гордая своей шуткой.
О, Трейси. Если бы ты только знала, что пони Эрика не возит всадников с XX-хромосомой.
Они поспешили к столику с напитками. Трейси болтала обо всем на свете, пока Реджи украдкой поглядывал на ее сиськи.
– Ты же знаешь, что он просто потратит ее время, верно? Он полный придурок, – произнес Эрик. – Все то время, пока он сидел с нами, он разговаривал только о том, сколько девушек трахнул у себя дома.
Я вздохнула.
– Да, я так и думала, но сердцу ведь не прикажешь.
А сердце Трейси выбрало свою цель и было готово к следующей ошибке.
– Вот так и подхватывают герпес, – сказал Эрик, заставив меня хихикнуть.
Когда Лэндон вошел в комнату, мое собственное сердце повело себя странным образом. Было глупо отрицать то, что он вырос чертовски привлекательным. За эти годы он превратился из раздражающего мальчишки в раздражающего мужчину, и произошло это совершенно внезапно. Я бы хотела, чтобы его неуклюжая подростковая фаза с брекетами продлилась немного дольше, но и в этом мне не повезло. Сейчас у него была идеальная улыбка, идеальные голубые глаза, растрепанные каштановые волосы и безупречное тело. Такое чувство, что за одну ночь он превратился из тощего мальчика в непобедимого Халка. Его мускулы были Мускулами с большой буквы, и каждый раз, когда я украдкой на них смотрела, мне казалось, что они сводят меня с ума.
Наши взгляды встретились, и он уставился на меня, словно говоря: «У тебя действительно хватило наглости здесь появиться, да?»
Должно быть, он принял это за вызов, потому что направился в нашу сторону с красным пластиковым стаканчиком в руке и той же проклятой ухмылкой на губах.
Я ненавидела, как он мне улыбался. Это всегда казалось таким зловещим.
Я ненавидела и то, что какая-то часть меня находила эту улыбку привлекательной. Жаждала этой улыбки. Иногда я разглядывала Лэндона издалека, ожидая, растянется ли его рот в ухмылке. Но большую часть времени он ходил с недовольной гримасой. Если бы Лэндон был одним из «Заботливых Мишек»[9], он определенно был бы Ворчуном.
Лэндон подошел к нам с видом «слишком крутого для школы» парня – каким он и являлся – и уселся прямо между Эриком и мной. Мне не нравилось, когда он находился так близко. Волоски у меня на руках торчали дыбом.
– Эрик, Цыпа, рад вас видеть – вернее, одного из вас, – сказал Лэндон, делая глоток из своего стакана. Затем он повернулся и посмотрел мне в глаза. – Удивлен, что у тебя хватило наглости тут появиться.
Я скрестила руки на груди, пытаясь не обращать внимания на мурашки, бегущие по моей спине.
– Поверь, это последнее место, где я хочу находиться, и я пришла сюда исключительно ради Трейси.
– Тебе не нужно придумывать отмазки, чтобы заявиться ко мне домой, Цыпа.
– Мне незачем тебе лгать, Сатана, – огрызнулась я в ответ.
Глупое прозвище «Цыпленок» ужасно меня раздражало. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы он называл меня простой курицей. Называться Цыпой было унизительно – словно я была девушкой, которая недостойна настоящего имени, просто какой-то цыпочкой, которую он на дух не выносит.
Цыпа.
Цыпа.
Цыпа.
Мое раздражение его раззадоривало, поэтому я изо всех сил старалась сохранять эмоции под контролем всякий раз, когда оказывалась рядом с ним. Мне не хотелось доставлять ему удовольствие видеть мою злость. Да, мой пульс зашкаливал, но ему необязательно было об этом знать.
– Не могли бы вы двое наконец потрахаться и перестать друг друга ненавидеть? – пошутил Эрик, закатив глаза.
– Отвратительно. – Я сделала вид, что меня тошнит.
– Лучше умереть, – возразил Лэндон. – Кроме того, меня не интересуют твои ненормальные подружки.
– В моих подругах нет ничего ненормального.
Эрик подмигнул мне, и я улыбнулась. Он всегда заставлял меня чувствовать себя нужной, даже когда такие люди, как Лэндон, настаивали на обратном.
– Я пошел за пивом. Лэндон, найдешь меня, если захочешь поиграть в видеоигры. Шей, я бы и тебя пригласил, но…
– Он ненавидит тебя так же, как и я, – вмешался Лэндон, хотя я была на девяносто девять процентов уверена, что Эрик планировал сказать совсем не это.
Вероятно, он знал, что у меня нет особого желания находиться в одном пространстве с Лэндоном больше двух минут.
Уходя, Эрик направил на нас обоих указательный палец.
– Всего один быстрый перепихон. Член внутрь, член наружу. Уверяю вас – это лучший способ выплеснуть ненависть.
– Никогда, – сказали мы в унисон, и это был один из немногих случаев, когда мы оказались на одной волне.
Мы немного постояли наедине, бросая друг на друга недовольные взгляды, пока атмосфера не стала слишком неловкой.
Я прочистила горло.
– Прошу прощения, но я собираюсь уйти и проводить время где угодно, только не здесь.
– Аналогично, – ответил он, и мы разошлись в разные стороны.
Я не должен был устраивать вечеринку.
Мне не потребовалось много времени, чтобы пожалеть об этом решении – в прихожей толпились люди, со многими из которых я даже не был знаком. Кучка случайных подростков решила прийти просто потому, что здесь можно было найти наркотики и выпивку, а если повезет – то с кем-нибудь переспать. Кроме того, добрая половина присутствующих, вероятно, никогда в жизни не была в особняках.
Я думал, что вечеринка поможет мне отвлечься от мыслей о Лансе, но это было ошибкой. Несмотря на то, что меня окружала толпа людей, воспоминания о лучшем человеке, который когда-либо был в моей жизни, продолжали меня поглощать.
Сорок пять.
Сегодня ему бы исполнилось сорок пять.
– Может, вызовешь полицию, чтобы всех этих людей выгнали, а потом просто поиграешь в видеоигры? – спросил меня Грейсон, стоя у камина в гостиной, в то время как десятки новых гостей проталкивались в комнату, устраивая беспорядок, на который мне было наплевать.
– Нет, все в порядке. – Я пожал плечами, проведя рукой по затылку.
Он улыбнулся, но я знал, что это – фальшивая улыбка Грейсона, которая появлялась, когда он не хотел выдавать свои мысли.
Я подтолкнул его локтем.
– Расслабься, ладно? Налей себе выпить и ни о чем не думай.
– Да, хорошо. Я просто знаю, что сегодня…
Я перебил его, потому что знал, что он собирается сказать, а у меня не было никакого желания обсуждать эту тему.
– Ладно, тогда увидимся позже.
Я похлопал своего лучшего друга по спине и поспешил прочь – главным образом потому, что не хотел в очередной раз услышать вопрос, в порядке ли я. Я был в порядке – хорош как никогда.
Спустя несколько часов я сидел в своей спальне – так происходило всякий раз, когда у меня дома была вечеринка. Вместе со мной были Грейсон, Эрик и Хэнк. Другим не разрешалось входить в мою спальню, и, если кто-нибудь пытался зайти, я обрушивался на них с ругательствами, делая все возможное для того, чтобы им больше никогда не пришло в голову сюда сунуться. Грейсон частенько называл меня Скруджем[10] и вполне справедливо. Я без лишних церемоний выгонял людей из своей комнаты. Последнее, что мне хотелось видеть, – пьяную парочку, трахающуюся на моих итальянских простынях.
Кроме того, моя спальня была единственным безопасным местом для Хэма – не хватало, чтобы какой-нибудь пьяный или обкуренный подросток полез на мою собаку.
Эрик и Хэнк раскурили сигареты и болтали о какой-то ерунде, не давая мне окончательно погрузиться в свои темные мысли.
– Ребята, вы уже скачали новую
– Черт возьми, ты еще спрашиваешь? – отозвался Хэнк, затянувшись и передавая сигарету Эрику. В его голосе чувствовалось явное воодушевление. – Я сказал родителям, что не буду выходить из своей комнаты как минимум месяц. Я собираюсь пройти ее от и до.
Хэнк был брутальным и мужественным парнем с низким голосом. В школе было непросто найти кого-то крупнее меня, но этот чувак обошел меня и по размаху плеч, и по обхвату бицепсов. Кроме того, на его лице было значительно больше растительности, чем у любого подростка нашего возраста. Эрик называл его Человеком-обезьяной из-за темных волос, торчащих из-под ворота его майки, но Хэнк не придавал этому большого значения. Мы все друг друга подкалывали; именно поэтому мы знали, что наша дружба была настоящей.
Но главной особенностью Хэнка, при всей его обезьяньей внешности, было то, что всякий раз, когда он был чем-то взволнован, его голос становился высоким, как у Бритни Спирс. То же самое происходило, когда он смеялся, – а Хэнк всегда был чем-то взволнован или смеялся, и это частенько нас развлекало. Даже в самые плохие дни мне было достаточно одного его смеха, чтобы почувствовать себя лучше. Было очевидно, что между ним и Рейн что-то есть. Рейн любила шутить, а Хэнк любил смеяться.
Он хлопнул в ладоши.
– Чувак! Это будет отпадно.
Он говорил и говорил об игре так, словно выход
Эрик пожал плечами.
– По-моему, это глупости.
Этого было достаточно, чтобы оскорбить бедного Хэнка до глубины души. Спустя мгновение они отчаянно спорили о том, кто из них тупица, который ничего не смыслит в по-настоящему качественных играх.
Время от времени Грейсон вставлял пару слов, но большую часть времени он, вероятно, прокручивал в уме баскетбольную статистику.
– Ладно, ладно, и что, по-твоему, является хорошей игрой? – спросил Хэнк.
Ответ Эрика последовал незамедлительно:
– Super Mario Sunshine[11].
Хэнк в ужасе застонал.
– Черт возьми, это самое гейское, что я когда-либо слышал. Не могу поверить, что поделился с тобой сигаретой.
При слове «гей» Эрик слегка вздрогнул. Я достаточно знал о людях, чтобы понимать, когда им становится неловко. Эрик всегда слегка напрягался при словах «гей» или «педик», но быстро отшучивался и переводил разговоры в другую сторону.
Меня удивляло то, что другие этого не замечали, но это было делом Эрика и не касалось никого, кроме него самого. Когда он будет готов, он сам об этом расскажет. А до тех пор будут только неловкий смех и уход от неудобных разговоров. Иногда я сам переводил тему, чтобы он не чувствовал себя некомфортно. Он никогда не благодарил меня напрямую, но в этом не было необходимости. Именно так и поступают настоящие друзья – поддерживают друг друга, когда что-то идет не так.
– Эй, можно я закурю? – раздался голос позади меня.
Я поднял взгляд и увидел, что в дверях стоит новенький южанин и не сводит глаз с сигареты в руке Хэнка. Он вошел в спальню с видом хозяина, выхватил сигарету из руки Хэнка и сделал большую затяжку.
Закончив, он передал ее Эрику и немного нахмурился.
– Черт, я скучаю по сигаретам из Кентукки. Клянусь, все то дерьмо, что вы здесь курите, – отстой. Это совсем не то же самое. Вы бы неделю от них отходили.
Он вмешался в наш разговор и превратил его в свой монолог, посвященный чертову великому Кентукки. Еда, сигареты и сраный спорт. Никогда в жизни не видел, чтобы парень так возбуждался от разговоров о штате. Мне было достаточно блюграсса[12], бурбона и KFC.
Если бы Кентукки был членом, Реджи бросился бы его отсасывать.
– А что здесь с девчонками? – протянул он, переводя взгляд с одного на другого.
– Ты о чем? – спросил Хэнк.
– Дерьмо, я просто ищу случайные знакомства. Знаете кого-то подходящего?
Я опустил голову, чтобы наконец-то закатить глаза. Этот парень был похож на ребенка с плаката «Вы растите придурка?». Я с трудом выносил его присутствие. Это ведь не может быть правдой, да? Невозможно быть настолько пустым. Я не мог поверить, что все девочки в школе на него вешаются.
Хэнк пожал плечами.
– Не знаю. Девчонки тут крутые, но мы с Рейн уже четыре года вместе, поэтому я не ищу, с кем переспать, – ответил Хэнк.
Хэнк имел твердые принципы насчет обязательств. Вероятно, они с Рейн могли бы стать той самой парочкой, которая будет отплясывать на свадьбе у своих внуков.
Хэнк продолжал говорить, а я все еще надеялся, что Реджи уйдет. Каждый раз, когда он затягивался сигаретой и болтал о каком-то дерьме, мне хотелось вырвать самокрутку у него из рук и пинками выпроводить из комнаты. Сам я уже не курил, но курево нам поставлял КейДжей – мой бывший дилер. Я знал, что оно хорошее. Реджи понятия не имел, о чем говорит.
Он подошел, чтобы погладить Хэма, и пес тут же оскалил на него зубы.
– Если хочешь знать мнение главного знатока девчонок, то обращайся к Лэндону. У него было больше девушек, чем у Билла Клинтона[13], – произнес Эрик.
Я застонал, не желая втягиваться в этот разговор с Реджи.
– Да ну? Может быть, ты сможешь помочь, гангста, – сказал Реджи, подтолкнув меня под руку.
Гангста. Этот белый мальчик из Кентукки, одетый в огромную рубашку Biggie Smalls[14], только что назвал меня «гангста», и это стало последней каплей – я на дух не переносил новенького.
Я пожал плечами.
– Похоже, несколько минут назад ты неплохо проводил время с девушкой. Сомневаюсь, что тебе нужна помощь.
– Ты имеешь в виду ту девчонку, Стейси? Нет, она слишком… не в моем вкусе.
– Трейси, – поправил я, сам не зная почему.
Ему было плевать, но меня раздражало то, что он имел наглость называть ее неправильным именем. Вероятно, он был одним из тех придурков, которые намеренно называли девушек другими именами, чтобы казаться крутыми и равнодушными.
Знаете, что еще меня беспокоило? Что он был в моей комнате и курил мои сигареты.
– Трейси, Стейси, неважно. Какая разница, верно? – пошутил он, толкнув меня локтем, словно мы были лучшими приятелями.
– А что насчет этой суки Моники? – спросил он.
– Она не сука, – отрезал я.
Какого черта? Разве я заступался за таких, как Моника? Я надеялся, эта вечеринка скоро закончится.
– Лэндон и Моника… вроде как были в отношениях. Я бы держался от нее подальше, – вставил Хэнк.
– Можешь делать что захочешь. Моника – сама себя хозяйка, – пробормотал я.
Я сомневался, что она заинтересуется кем-то вроде Реджи. Для нее он был слишком молод и прямолинеен. Моника предпочитала мужчин с детьми или, по крайней мере, парней с травмами, похожими на ее собственные.
Реджи не подходил ни под один из этих критериев.
Он потер руки, как торчок, нуждающийся в очередной дозе.
– Давай, чел. Дай мне несколько советов.
– Я действительно не знаю, – сказал я.
– Лэнд скромничает. Если тебе нужен парень, который может заполучить любую девушку, то это он, – сказал Эрик, и это прозвучало чересчур напыщенно, хотя слова исходили не из моих собственных уст.
– Кроме Шей, – отозвался Реджи, заставив меня приподнять бровь.
– Прошу прощения?
– Стейси-Трейси рассказывала мне, что вы двое терпеть друг друга не можете. Это бред, потому что Шей охренеть какая горячая. Жаль, что ты не можешь ее получить.
Конечно, он назвал ее горячей, потому что его мозг был размером с фасолину. Но какого черта? Кто он такой, чтобы указывать, что мне можно, а что нет?
– Если бы я хотел получить Шей, то легко бы это сделал, – небрежно заявил я.
Этот идиот Реджи заставил моего внутреннего альфа-придурка вылезти наружу.
– Серьезно? Ты такой босс? – спросил Реджи, приподняв другую бровь.
Каждый раз, когда он использовал очередное заезженное сленговое словечко, меня тошнило.
– Да, серьезно, гангста. Когда я чего-то хочу, я это получаю. Усек, чел? – усмехнулся я, использовав все раздражающие слова, которые пришли мне на ум, но он даже этого не понял.
Грейсон усмехнулся себе под нос, но не присоединился к разговору. Он предпочитал держаться подальше от всевозможных драм. У него было достаточно проблем дома, и я знал, что он не хочет принимать участие ни в чем, кроме баскетбола.
– Странно, что ты так думаешь, бро, потому что, по словам Стейси-Трейси, Шей никогда бы на тебя не посмотрела, – настаивал Реджи.
Клянусь, этот парень пытался залезть мне под кожу.
– Я бы сделал это в два счета. Я мог бы заставить ее влюбиться в меня, если бы захотел, – заявил я.
Это прозвучало куда более самовлюбленно, чем мне бы того хотелось, но присутствие Реджи и тот факт, что этот парень бросал мне вызов, заставляли меня вести себя, как придурок.
– Э-э, ребята… – попытался вмешаться Эрик, но я не собирался останавливаться.
Этот парень действительно думал, что может приехать в мой город, прийти в мой дом, в мою спальню, сесть на мои итальянские простыни и рассказывать мне о том, что я могу, а что нет.
– Хорошо, давай поспорим, – сказал Реджи, выпрямляясь. – Держу пари, ты не сможешь заставить Шей в тебя влюбиться.
– Ребята, – сказал Грейсон, прочищая горло.
Его мы тоже проигнорировали.
– Я полностью готов, – сказал я, протягивая ему руку. – Спорим.
Мы пожали друг другу руки.
– Мальчики, раз уж вы решили поспорить, влюблюсь ли я в кого-то, то хоть бы поставили меня в известность, – услышал я голос Шей, заставивший меня перевести взгляд с Реджи на дверной проем.
Ее руки были скрещены на груди, и она всем своим видом демонстрировала дерзость – ее нормальное состояние рядом со мной. Отставив левую ногу в сторону, она раздраженно ухмыльнулась.
– Боже, парни, могли бы предупредить, – рявкнул я на своих друзей.
Эрик вскинул руки вверх.
– Все, я умываю руки.
– Ничего такого, – отмахнулся я от Шей. – Просто глупый мужской разговор.
– О, пожалуйста, не сдавайся только потому, что тебя поймали, Сатана. Если ты думаешь, что можешь влюбить меня в себя, тогда непременно это сделай. Но теперь я тоже хочу играть.
– Играть? Что ты имеешь в виду? – спросил Реджи.
– Я имею в виду именно это. Бьюсь об заклад, я смогу заставить Лэндона влюбиться в меня первым.
Все расхохотались, потому что знали, насколько нелепым было это предположение. Я не мог в нее влюбиться. Она мне даже не нравилась.
Мысль о том, что я влюблюсь в своего главного врага, была за гранью абсурда.
– Слушай, это была просто глупая мальчишеская болтовня. Брось, Цыпа.
– Что случилось, Сатана? – спросила она, подойдя ко мне и встав нос к носу. – Боишься, что у тебя могут возникнуть чувства к той, кого ты ненавидишь?
Этого у Шей было не отнять – она умела выпустить когти. Держу пари, что при необходимости она могла бы в вас вцепиться.
– Ни в коем случае, но я не собираюсь тратить на тебя время.
– Ну и кто теперь цыпленок? Кудах-кудах-кудах.
Она ухмыльнулась, когда парни захихикали.
– Ты действительно хочешь поиграть с огнем, Шей?
– Я бы хотела посмотреть, как ты пытаешься меня сжечь, – ответила она, все еще улыбаясь.
Я бы солгал, если бы сказал, что ее альфа-сторона не была сексуальной. Когда она подошла ближе, в моих джинсах стало чуть теснее, и я даже не пытался скрыть тот факт, что это произошло из-за нее. Однако сделать мой член твердым было легко. А вот смягчить мое сердце – нет.
Хэнк потер руки.
– Вот это мне нравится. Два заклятых врага в любовной битве, и победитель…
– Имеет право гордиться собой всю оставшуюся жизнь.
Шей не сводила своих шоколадных глаз с моих, и, черт возьми, я тоже не собирался отступать.
– Что, если никто из вас не влюбится? – спросил Хэнк.
– В конце учебного года спор прекращается. У нас есть четыре с половиной месяца, – объяснила Шей.
Я приблизился к ней.
– Ты уверена, что хочешь поставить себя в такое положение, Цыпа? – спросил я, приподняв бровь. – Потому что, как только ты полюбишь меня, любой другой мужчина, которого ты когда-либо встретишь, будет полным разочарованием.
– И как только ты полюбишь меня, ты никогда не сможешь выкинуть меня из головы, – сказала она, подходя еще ближе.
Мы стояли так близко, что ее грудь почти прижималась к моей. При росте в шесть футов и два дюйма[15] я значительно над ней возвышался. Но она по-прежнему держала голову высоко поднятой.
Если бы я не ненавидел ее так сильно, я бы подумал, что ее твердая уверенность в победе выглядит мило. Но чего она обо мне не знала, так это того, что в моей жизни не было места для любви. Мой разум не приветствовал такие вещи. Значит, я уже победил? Легко. Непринужденно. Безболезненно.
– Как пожелаешь. – Я ухмыльнулся, опуская голову к ее лицу. Мои губы были в сантиметрах от ее. – Я буду любить каждую секунду обладания твоим телом и сердцем.
– Еще чего. – Она встала на цыпочки, сильнее приблизившись к моим губам. Я чувствовал, как ее горячее дыхание касается моей кожи. – Я заставлю тебя влюбиться в себя, даже не попробовав моих губ.
– Я заставлю тебя влюбиться в себя, даже если буду обращаться с тобой как с дерьмом.
– Договорились, Сатана. – Она протянула мне руку. – Спорим.
Я пожал ее руку, и она с силой сжала ее в ответ. Вероятно, это был первый раз, когда мы друг друга коснулись, – с тех пор, как год назад она вошла в мою комнату.
На секунду я подумал о том, чтобы подержать ее руку чуть дольше. Мои ладони всегда были ледяными, в то время как ее руки казались сделанными из солнечных лучей.
– Дерьмо. – Реджи низко присвистнул, прежде чем повернуться к парням. – А вы уверены, что они не спят?
– Честно говоря, трудно сказать, – протянул Эрик, но мы оба их проигнорировали.
Я был полон идей. Я придумывал способы залезть ей под кожу, свести с ума, возвысить себя в ее глазах. Это было тем делом, которого я ждал, тем вызовом, который смог бы отвлечь меня на ближайшие недели.
Заставить Шей Гейбл влюбиться в меня было отличным развлечением.
Шум и музыка становились только громче, и я был удивлен, что соседи до сих пор не вызвали полицию. Кое-что сломалось, и мне не терпелось рассказать об этом родителям. Это было моим любимым занятием – находить вещи, способные их разозлить. Разбитый фарфор? Испачканные ковры? Парочка дорогих ваз? Кто знает.
Я знал, что это незрело и глупо, но у меня была извращенная потребность выводить родителей из себя. Особенно отца. Когда он злился, то хотя бы со мной разговаривал. Поправка: кричал.
Иногда моих выходок оказывалось достаточно для того, чтобы мама вернулась в город. Она беспокоилась обо мне и моем самочувствии. Папа утверждал, что я просто ищу внимания.
Оба были правы.
– Давайте сыграем в «Бутылочку на семь минут», – крикнул кто-то из гостиной.
Несколько человек раздраженно застонали, в то время как другие одобрительно аплодировали этой идее.
Игра была немного детской, но в последнее время она стала популярной на вечеринках. «Бутылочка на семь минут» представляла собой смесь классической игры в бутылочку и «Семи минут в раю». Группа людей садилась в круг, и один из них крутил бутылку. Тот, на кого она указывала, должен был отправиться в шкаф на семь минут.
Суета начиналась каждый раз, когда выбиралась какая-то парочка.
Я никогда не участвовал в этих играх, но, увидев, как Реджи спросил Шей, будет ли она играть, и она покачала головой, я решил использовать это как шанс обратить на себя внимание.
– Почему ты не играешь, Цыпа? Боишься? – спросил я.
Каждый раз, когда мы встречались взглядами, она казалась слегка шокированной тем, что у меня хватило наглости с ней заговорить.
Она выпрямила спину.
– Поверь мне, я не боюсь. Я просто не хочу, – возразила она, пожимая плечами.
– Кудах… кудах… кудах… – прошептал я так, чтобы никто, кроме Шей, этого не услышал.
Я знал, что проникаю ей под кожу. Эти звуки ее всегда раздражали.
– Не вижу тебя в круге, – сказала она, стянув резинку с запястья и собрав волосы в небрежный пучок.
Это звучало как вызов.
Я сел и жестом указал ей на свободное место.
Она закатила глаза.
– Думай что хочешь, Лэндон. Мне нечего тебе доказывать.
Мои голубые глаза не отрывались от ее карих, когда я приоткрыл губы и едва слышно произнес:
– Кудах-кудах-кудах.
Она хотела мне сопротивляться. Хотела снова пожать плечами и уйти, но между нами все было иначе. Когда один из нас толкал, другой толкал сильнее.
Она села, злобно мне улыбнулась и присоединилась к игре.
Игра началась. Спустя семь минут первые двое, хихикая, вылезли из шкафа – они выглядели ошеломленными и растерянными и улыбались, как безмозглые подростки, которыми и являлись.
Когда подошла моя очередь, я потянулся к бутылке, уверенный в том, что она остановится на нужном месте. Еще в четырнадцать лет я довел свои навыки вращения до совершенства – хотел поцеловать девочку, которая мне нравилась.
На этот раз рассчитывать на поцелуи мне не приходилось. В лучшем случае – на крик.
Бутылка вертелась, вертелась и вертелась. Взгляд Шей был прикован к стеклянному пивному горлышку. В тот момент, когда бутылка начала замедляться, я увидел, как Шей едва заметно бормочет: «Нет, нет, нет». Секунду спустя она остановилась прямо перед ней.
Круг начал охать и ахать, предвкушая, как два заклятых врага проведут в закрытом шкафу целых семь минут подряд. Все они ждали шоу, и я знал, что в тот момент, когда дверь за нами закроется, целая толпа людей будет прижимать к ней ухо, пытаясь выцепить обрывки того, что будет между нами происходить.
Я встал на ноги и жестом указал на Шей.
– Пожалуйста, – галантно предложил я. – Цыплята вперед.
Она нахмурила густые брови, поднялась с пола и поспешно направилась к двери. Мы оба вошли внутрь и встали нос к носу.
– Итак, друзья, вы знаете правила, – сказал Эрик, хватаясь за ручку двери. – Семь минут в раю – или, в вашем случае, в аду. Веселитесь!
Он захлопнул дверь, и в ту же секунду Шей раздраженно заскулила.
– Не могу поверить, что я должна провести здесь с тобой целых семь минут. Могу назвать целый миллион вещей, которые я бы предпочла этому занятию, – проворчала она, вероятно, надув губы.
– Например?
– Даже не знаю… смотреть, как сохнет краска.
– Ну, раз уж мы здесь, нам, наверное, следует потратить время с умом, – пошутил я, расстегивая джинсы.
Я знал, что это ее побеспокоит. Хотел бы я видеть ее раздраженное лицо. Мне нравилось, когда она злилась на меня так сильно, что у нее раздувались ноздри.
– Выкинь эту мысль из головы, Лэндон, и перестань возиться со своим ремнем, потому что я ни за что к тебе не прикоснусь.
– Я уже думал об этом раньше, – сказал я низким и нежным голосом.
– Думал о чем?
– О том, как я тебя целую.
Она саркастически фыркнула.
– Я уверена, что это ложь.
– Но это так.
– Я тебе не верю.
Однако это было правдой. Это случилось один раз – всего лишь один – после похорон Ланса. Я провел много недель, употребляя алкоголь в попытках справиться с бурей дерьма, бушующей в моей голове, и был немного неуравновешенным. Если бы мои друзья не присматривали за мной, я бы, наверное, умер. Я вспомнил, как однажды зашел в школу и увидел Шей, стоящую у своего шкафчика в компании приятелей. Она так искренне смеялась и запрокидывала голову, что я не мог оторвать от нее глаз.
Я думал о том, как она держала меня в объятиях несколько недель назад, в самый тяжелый период моей жизни. Она была рядом – мой главный враг – и заботилась о моих шрамах. И глядя на нее в коридоре, я думал о том, чтобы отблагодарить ее – подойти к ней, разомкнуть губы и выразить свою благодарность. Я не привык к тому, что люди делают добро, не надеясь на что-то взамен, а Шей сделала это без каких-либо ожиданий.
Я вспомнил, как посмотрел в ее глаза, затем – на ее тонкий нос, на щеки и сочные губы.
Я задавался вопросом, каковы эти губы на вкус. Мне было интересно, похожи ли они на леденцы, которые она постоянно клала себе в рот. Я спрашивал себя, каков на вкус ангельский грех, который я в ней видел. На долю секунды я задумался… задумался, а потом она захлопнула свой шкафчик, ушла, и я протрезвел.
Тем не менее я об этом подумал.
Пару секунд мы оба молчали, прежде чем я снова прочистил горло. Я не любил тишину и плохо ладил с неловким молчанием.
– Всего один поцелуй, Цыпа. Я никому не расскажу.
– Ты бережешь секреты так же, как бережешь девушек. То есть никак – не считая Моники.
– Моника не моя девушка.
– Это не отменяет того факта, что она считает тебя своим парнем.
Я слегка ухмыльнулся.
– Завидуешь ей?
– Завидую, что ей приходится иметь дело с таким парнем, как ты? Ни в коем случае.
– Как скажешь, Цыпа.
– Я бы хотела, чтобы ты перестал называть меня Цыпой, – отрезала она. – Я ненавижу это прозвище.
– Хочешь, чтобы я придумал что-то новое, милашка? Я могу называть тебя Сладкие Щечки.
Она вздрогнула от отвращения. Чудно. Не было ничего, что нравилось бы мне больше, чем ее злость.
– Это тоже не подходит.
– Буду над этим работать.
– Или ты можешь просто называть меня по имени.
– Нет, Шей – слишком уродливое имя, чтобы я произносил его вслух.
– Ненавижу тебя.
– Ненавижу тебя сильнее.
– Я ненавижу тебя больше всех на свете.
Я хмыкнул.
– Ты действительно думаешь, что сможешь заставить такого парня, как я, влюбиться в тебя?
– Да. Я настроена положительно. Читать людей очень просто, в том числе и тебя.
– Ты не можешь меня прочитать, Шей.
– Могу, как открытую книгу.
– Хорошо.
Я полез в карман, вытащил телефон и включил фонарик, освещая наше небольшое пространство.
– Прочти меня.
Она приподняла бровь.
– Ты уверен, что хочешь, чтобы я это сделала? Читать людей – это мой особенный дар, и тебе может не понравиться то, что я скажу.
– Мне никогда не нравится то, что ты говоришь, так что действуй.
Она расправила плечи и вытянула руки так, словно собиралась поднимать штангу.
– Хорошо. Ты фальшивка, Лэндон.
И это было оно? Грандиозное открытие?
– Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что я фальшивка?
– Именно это. Ты. Фальшивый. Именно этим. Фальшивый. В тебе нет ничего настоящего. Ты – ходячая ложь.
Я рассмеялся. Без шуток, я на самом деле громко и искренне рассмеялся, что со мной случалось нечасто. Это был глубокий, животный смех.
– О чем ты, черт возьми, говоришь? – спросил я. – Во мне все настоящее. Я самый большой реалист в этом сраном городе.
– Нет, – не согласилась она, покачав головой. – Ты фальшивый. Еще более фальшивый, чем новые сиськи Карли Патрик, которые она сделала на свое восемнадцатилетие.
– Что?! – выдохнул я, ошеломленный ее словами. – Я не фальшивка, Шей.
– Ничего страшного, Лэндон. – Она пожала плечами и принялась ковырять ногти. – Кажется, людям нравится твоя ложь.
– Я не фальшивка, – снова возразил я, и в этот момент моя кровь начала закипать. – Кроме того, я видел сиськи Карли вблизи и лично. Два торчащих вперед шара со стоячими сосками. В мире нет ничего более фальшивого, чем эти силиконовые арбузы. Во мне много плохих качеств, но фальшь к ним точно не относится.
– Хорошо, тогда ты можешь ответить на мой вопрос?
– Легко.
– Сколько людей знает, что тебе плохо?
– Что за сраный вопрос? – рявкнул я.
– Прямолинейный, – ответила она.
Она казалась такой хладнокровной, спокойной и собранной – это было одной из многих вещей, которые я в ней презирал. Как будто ее жизнь всегда была стабильной. Я мечтал о такой жизни и, видя, что она у нее есть, чертовски раздражался.
– Как давно тебе плохо, Лэндон?
Я взглянул на часы.
– Около трех минут, потому что быть запертым с тобой в этой каморке – сущий ад.
– Разве это не ты хотел зайти сюда со мной?
– Моя ошибка. Я забыл, как сильно ты меня раздражаешь.
Она улыбнулась своей чертовой ухмылкой, довольная моим раздражением.
– Ты собираешься ответить на мой вопрос?
– Ты собираешься сосать мой член? – ответил я.
– Ты всегда так делаешь? – спросила она, наклонив голову и изучая выражение моего лица.
Она делала то, что делала – читала меня. Отмечала мои движения и напряженность моих челюстей, вглядывалась в каждый мой дюйм.
– Делаю что? – спросил я.
– Используешь сарказм, чтобы скрыть свою боль.
– Какая боль? Посмотри на мою жизнь. У меня есть деньги, крутые вечеринки и девчонки, которые на меня вешаются, зачем мне грустить?
– Может, потому, что деньги, девушки и вечеринки не делают человека счастливым. Я вижу, насколько ты ничтожен в своих собственных глазах.
Я поморщился и прошептал:
– Ты ни хрена обо мне не знаешь, Шей.
– Тогда почему я могу так легко залезть тебе под кожу? Если бы это было неправдой, если бы тебе не было грустно и плохо, могли бы мои слова тебя побеспокоить?
– Ты не понимаешь, – спокойно ответил я.
Она понимала.
Она задела меня, заставив меня чувствовать себя некомфортно из-за того, что она, казалось, могла видеть те части меня, которые я так тщательно скрывал от окружающих. В моей груди нарастал гнев, и мне нужно было выпустить его, пока он не достиг своего предела.
– Может быть, мы просто помолчим до конца времени, – сказал я ей.
– Второй раз в жизни я с тобой согласна.
Шей села на пол шкафа, и я сделал то же самое, прислонившись спиной к висевшему там пальто. Почему семь минут ощущаются как семьдесят? Время вообще идет? Я чувствовал себя в аду.
Затем наступила тишина. Тишина, навеянная тяжелыми мыслями. Каким-то образом ей удавалось читать меня, и поэтому, когда тишина стала слишком напряженной, я прочистил горло и попытался завести светскую беседу в надежде заткнуть внутренний голос.
– Цыпленок и Сатана заходят в чулан… Не слышала этот анекдот?
Она тихо рассмеялась.
Это был мимолетный смешок, но, черт возьми, я никогда не слышал, чтобы Шей смеялась над моими словами, – это было ново. Маленькая часть меня наслаждалась звуком ее смеха – это тоже было в новинку.
– Лэндон? – прошептала она.
– Да?
– Просто заткнись, ладно?
– У вас еще минута, похотливые животные! – крикнул Эрик.
Мы оба встали, и я сделал шаг ей навстречу.
– Понимаю, что ты не хочешь целоваться. Это слишком интимно и лично, но, если хочешь, то это твой последний шанс прикоснуться к моему члену, пока никто не видит. Я не буду тебя останавливать.
– Спасибо, не стоит. У меня аллергия на арахис, – сказала она так легко и громко, что толпа по ту сторону двери разразилась смехом.
Шей снова ухмыльнулась, чувствуя гордость за свою маленькую шутку. Той красивой раздражающей ухмылкой, которую я ненавидел.
Шей: 1.
Лэндон: 0.
Впрочем, я не переживал. Игра только начиналась. Она могла забить один гол, но я не собирался позволить этому случиться снова. Мы играли на моем поле, и Шей не знала, с кем имеет дело.
Когда время истекло, мы открыли дверь и вышли к толпе. Лидером этой компании была Моника, и у нее были совершенно сумасшедшие глаза. Меньше всего мне хотелось иметь дело с обезумевшей Моникой. Она реагировала так всякий раз, когда видела меня с другой девушкой, хотя сама трахалась с миллионом парней.
Я расправил плечи и приоткрыл губы, чтобы заговорить, но ладонь Моники, звонко приземлившаяся на мою щеку, меня опередила. Если не ошибаюсь, прошло почти два месяца с тех пор, как Моника в последний раз дала мне пощечину, это был новый рекорд.
– Серьезно, Лэндон? Ты играешь в бутылочку с другой девушкой? С моей подругой?! – выкрикнула она, затаив дыхание.
Ее глаза наполнились слезами, в то время как толпа, замерев в ожидании, продолжала внимательно следить за происходящим. Если и были две вещи, на которые всегда можно было положиться, так это на драматизм Моники и на любопытство случайных людей, жаждущих понаблюдать за каким-нибудь скандалом.
Забавно, что при всем том дерьме, которое Моника выливала на Шей у нее за спиной, она называла ее своей подругой. Думаю, что она не выносила Шей даже больше, чем я. Казалось, Моника даже завидовала тому, как я ненавижу Шей, что лишь усиливало ее отвращение к ней. Иногда меня раздражало то, что она говорила о Шей, и то, как низко она опускалась, поливая грязью девушку, которую я ненавидел. Как ни странно, я нередко защищал Шей, до которой мне не должно было быть никакого дела. Как у человека может хватать смелости вставать на защиту своего врага в личной беседе и при этом обращаться с ней, как с дерьмом, на публике? Я был невероятным козлом.
Я был готов ей ответить, но не успел произнести ни слова, потому что она снова ударила меня по щеке.
Толпа загудела.
Ладно, это было даже немного смешно.
Ликующая толпа возмутила Монику. В своем нынешнем состоянии она стала чересчур самоуверенной. Когда она подняла руку, чтобы снова дать мне пощечину, я остановил ее, схватив за запястье.
Один шлепок – хорошо, так уж и быть. Честно говоря, это была своего рода карма. Две пощечины я тоже мог стерпеть. Иногда я вел себя довольно дерьмово в наших и без того токсичных отношениях. Но три пощечины?
Я наклонил голову, одарив ее легкой ухмылкой и коронным щенячьим взглядом.
– Прости меня, хорошо?
Я не знал, за что именно извиняюсь, но девушкам, похоже, нравилось слышать такое от парней.
– Как угодно, Лэндон. Ты – придурок.
Я видел, что она улыбается, – ей это нравилось. Хоть кому-то здесь весело. Мое лицо до сих пор горело от пощечин.
– Не волнуйся, Моника. Ничего не было. Поверь мне… – Шей оглядела меня сверху вниз с презрением во взгляде. – Между нами никогда ничего не произойдет.
Она развернулась и ушла. По какой-то причине я почувствовал желание последовать за ней и рассказать ей, почему она ошибается и как я собираюсь проникнуть в ее душу, словно яд, и как однажды ей придется выводить этот яд из своего сердца. Но я остался на месте.
Мой взгляд метнулся к толпе, окружившей меня и Монику.
– Займитесь делом или проваливайте, – прошипел я, глядя на людей.
Они поспешили вернуться к вечеринке, оставив меня и Монику наедине.
– Ты мне противен, – пробормотала она, стоя на высоких каблуках, которые, вероятно, убивали ее ноги. – Ты ничего не стоишь. Знаешь, что? Ты абсолютно ничтожен.
Я вздрогнул.
– Ты пьяна.
– Это вечеринка – тут все пьяны… кроме тебя и Маленькой Мисс Совершенство, – усмехнулась она.
– Бьюсь об заклад, эта зануда трахается под заглавную песню из «Соседство мистера Роджерса»[16].
Я почти ее не слушал. Как правило, я пропускал мимо ушей ее комментарии, потому что многое знал о ее жизни. Я знал, какой беспорядок там творится. Видел все ее мятые страницы и погнутые уголки. Некоторые главы ее книги были вырваны, чтобы скрыть от окружающих самые темные части ее личности, и я был единственным, кому было позволено их прочитать. Если бы ей понадобилась боксерская груша, я бы с легкостью выдержал ее удары, но это не означало, что на мне совсем не оставалось синяков и ссадин.
– Пожалуй, тебе пора домой, – предложил я.
– Я все равно планировала уйти. Твоя вечеринка удалась, – сказала она, перебрасывая волосы через плечо. – Не забудь искупаться в бассейне, Лэндон, в честь твоего дяди, – пробормотала она, уходя.
Зачем ей это делать?
Зачем ей говорить такие вещи? Чтобы меня позлить? Чтобы причинить мне боль? Чтобы знать, что страдает кто-то, кроме нее самой?
Я стоял там, застыв на месте и думая о Лансе. Мысли о нем водопадом хлынули в мое сознание. Я не мог дышать, а люди вокруг меня толкались, тусовались, пили, не замечая охватившей меня панической атаки, не замечая боли, пожаром разгоревшейся в моей душе.
Я хотел утонуть.
Я так хотел утонуть той ночью. В водке. В виски. В текиле. В слезах.
Я посмотрел налево и обнаружил смотрящую на меня пару глаз. Пока все остальные смотрели сквозь меня, эти глаза изучали меня так, словно я был лабораторной мышью. Пара красивых, грустных глаз пронзала мою душу насквозь. Шей была единственной, кто удосужилась посмотреть в мою сторону, и она делала то же, что делала в шкафу. Она читала меня, копаясь в глубинах моей души и без спроса исследуя мои страницы.
Я заставил себя пошевелиться и протиснулся мимо нее, задев ее за плечо.
– Если ты не собираешься у меня отсосать, то перестань пялиться на меня, солнышко, – выдохнул я.
– Не зови меня солнышком, – сказала она.
Я не знал, во сколько все ушли, но, судя по всему, Грейсон разогнал их где-то после часа ночи. Когда разгромленный дом наконец опустел, я направился к бассейну. Он был окружен стеклянными стенами, что позволяло наслаждаться природой, плавая в нем холодными иллинойсскими зимами.
– Какой смысл иметь бассейн в Иллинойсе, если им нельзя пользоваться круглый год? – сказала мама много лет назад, занимаясь проектированием дома.
Бассейн блестел под круглой луной. Полнолуние… В этом году день рождения Ланса выпадает на полнолуние. Часть меня хотела завыть. Другая часть меня хотела плакать.
Вместо этого я подошел к краю бассейна и прыгнул в него, не снимая одежды. Насквозь промокнув, я стал медленно опускаться под воду. Я никогда не прыгал с трамплина – мне это было ни к чему. Я плыл к середине бассейна и находился под водой так долго, как только мог. С тех пор как Ланс скончался, я нырял в этот бассейн каждую ночь. Я научился долго обходиться без воздуха. Именно этим я и занимался последние несколько месяцев своей жизни – задерживал дыхание.
Вам приходилось лежать в постели без всякого желания вставать?
Когда наступило утро, я почувствовал изнеможение.
Я устал не только физически – мое сознание тоже было измотано.
Не стоило устраивать вечеринку. Я не должен был поддаваться на глупые уговоры. Я должен был послушать Грейсона и провести вечер за видеоиграми и пиццей.
Я не спал. Я ненадолго закрывал глаза, но видения из прошлого тут же врывались в мое сознание.
Когда взошло солнце, экран моего телефона был переполнен сообщениями от людей, которые считали себя моими друзьями. Все они писали о том, как круто прошла вчерашняя вечеринка. Однако никто из них не был моим другом. Грейсон, Эрик и Хэнк были единственными людьми, которых я мог бы назвать друзьями, – мы знали друг друга почти всю жизнь. Все остальные были просто тенями, которые мелькали рядом со мной изо дня в день. Белый шум.
Я не ответил ни на одно из сообщений, потому что в действительности все они писали не мне. Они писали человеку, которым я притворялся. Они писали богатому парню, который обеспечил их куревом и выпивкой. Они писали богатому парню, который подарил им каплю своей популярности. Они писали богатому парню, который мой изменить их социальный статус.
Если бы они поговорили с настоящим мной, их бы оттолкнуло уже то, что мне требовалось собирать все свои силы, чтобы вытаскивать себя из постели. Иногда я задавался вопросом: неужели всем людям приходится так тяжело – вставать каждый день, заставляя себя выйти из комнаты. Бывали дни, когда все, чего я хотел, – зарыться поглубже в одеяла и неделями не видеть солнечного света. Я не мог спать, но мне хотелось просто лежать в постели наедине со своими темными мыслями. Тем воскресным утром я хотел именно этого – побыть одному, оставшись в кровати. Но, увидев сообщения от родителей, я понял, что должен собраться до прихода Марии.
Сообщение от отца было немного другим.
Я посмотрел на время – было уже 10 утра.
Потом я набрал маму. Она сразу же ответила. Мама всегда брала трубку с первого звонка.
– Привет, Лэндон.
– Привет, мам.
– Как ты? Как дела? Соседи были так взволнованы.
В ее голосе звучала тревога.
– Я в порядке. Просто ситуация немного вышла из-под контроля, вот и все. Извини.
– Все в порядке, главное, что у тебя все хорошо.
– Две или три вазы разбились, – сказал я.
– Ну что ты, дорогой, все в порядке… это всего лишь вещи. Их можно заменить. Ты волнуешь меня гораздо больше.
Ее прервал чей-то голос, раздавшийся на заднем плане, и она отвлеклась на обсуждение тканей. Спустя пару минут она вернулась к нашему звонку и спросила меня, нужно ли ей возвращаться домой.
Я сказал, что нет.
Она была слишком занята осуществлением своей мечты. Я не хотел, чтобы она возвращалась домой, к моим кошмарам.
– Хорошо, милый, позвони мне сегодня вечером или в любое другое время. Я всегда на связи. Я тебя люблю. Звони когда угодно. Я тебя люблю.
– Я тоже, – сказал я, прежде чем повесить трубку.
Я зашел в ванную, примыкающую к моей спальне, и залез под душ. Вода стекала по моей коже, и я ни о чем не думал. В то утро у меня не было на это сил. Я устал до глубины души – до этого я даже не подозревал, что способен устать так сильно. Я не знал, что разум может быть истощен до такой степени, что потеряет возможность думать. Все мои кости отчаянно ныли. Поток горячей воды касался моей кожи, и я закрыл глаза.
Вымывшись, я оделся и прошелся по дому, изо всех сил стараясь навести порядок. Все пивные банки и бутылки из-под водки я собрал в мешок. Затем я подмел пол, пропылесосил и вычистил загаженные туалеты по всему дому.
Старшеклассники были отвратительны, особенно когда оказывались в чужом доме.
Это была моя нелюбимая часть вечеринок – последствия. И хотя Мария в любом случае привела бы дом в порядок, я не хотел заставлять ее этим заниматься. Несмотря на мое отношение к Шей, ее бабушку я обожал. Марию было трудно не любить. Она была дерзкой и никогда не извинялась за свою сильную, смелую личность. Я был уверен, что именно от нее Шей унаследовала свой пламенный нрав. Я не знал, почему так сильно привязался к Марии. Может быть, это было связано с той заботой, нежностью и лаской, которую она проявляла ко мне даже тогда, когда я этого не заслуживал. Или дело было в том, что у меня никогда не было бабушки и я часто задавался вопросом, каково быть чьим-то внуком.
Или потому, что она всегда приносила с собой домашнюю еду. Ее стряпня всегда была кстати.
Воскресенье было моим любимым днем недели, потому что Мария приходила к нам убираться. Она работала у нас уже семь лет и была одной из лучших частей моей жизни.
В тот воскресный день Мария пришла и ярко мне улыбнулась. Она всегда улыбалась и напевала себе под нос какую-нибудь мелодию, когда заходила в дом.
– Выглядишь, как какашка, Лэндон, – заявила она, неся в руках тарелку с едой. – Ты должен высыпаться.
– Я работаю над этим.
– Лжец.
Мой взгляд переместился к тарелке.
– Я приготовила лазанью на ужин, – сказала Мария.
Это было мое самое любимое в мире блюдо, если не считать энчиладас Марии. Еда, приготовленная Марией, становилась главным событием каждой недели. Как будто она добавляла в каждое блюдо щедрую порцию своей души и сердца, приправляя его щепоткой фантазии.
– Ты хорошо спал в эти выходные? – спросила она.
– Да, неплохо.
– Снова лжешь. Твои мешки под глазами больше, чем у меня, а мне больше четырехсот лет.
– Прекратите, Мария. Вы выглядите не старше тридцати.
Она улыбнулась.
– Ты мне всегда нравился, ты же знаешь это, да?
Она передала мне блюдо и велела поставить его в холодильник.
– Чем ты занимался прошлой ночью?
– Тусовался с Грейсоном. Ничего серьезного. Видеоигры и все такое.
– Хочешь сказать, здесь не было никаких вечеринок?
Я улыбнулся. Снова лгать ей было бесполезно, и она тоже это знала.
– Как твои отметки, Лэндон Скотт?
Клянусь, Мария была единственным человеком, кому было позволено называть меня средним именем. В какой-то степени мне это нравилось. Казалось, что это делало наши отношения более личными, чем отношения клиента и работодателя.
– С ними все в порядке.
– А ты уже выбрал специальность, на которую будешь учиться в колледже? – спросила она.
Мария давно знала ответ на этот вопрос, но все равно спрашивала. Я должен был поступать на юридический факультет Чикагского университета. Этого хотел отец – предполагалось, что я пойду по его стопам. Я согласился, потому что, черт возьми, что еще мне оставалось? Я не знал, кем хочу быть, поэтому было легче предоставить это решение отцу.
Перспектива учиться в колледже казалась мне довольно призрачной. Я понятия не имел, кем на самом деле хочу стать, когда вырасту. У меня не было ни малейшего желания посвятить себя какому-то одному делу, что еще сильнее усложняло мне задачу. У меня не было увлечения. Как я мог решить, что делать со своей жизнью? Каждое утро я с трудом вытаскивал себя из постели. Так что я выбрал просто послушаться отца. Конечно, его жизнь казалась скучной и замкнутой, но, по крайней мере, он был успешен. Должно быть, он выбрал правильный путь.
– Ты можешь сомневаться, – мягко сказала Мария, словно читая мои мысли. – Тебе необязательно принимать решение прямо в эту секунду. Просто нужно выбрать несколько направлений, которые тебе близки. Ты умный и талантливый молодой человек, Лэндон. Ты сможешь достичь чего угодно, если приложишь усилия, и это не должна быть юриспруденция только потому, что так хочет твой отец.
– Ты не думаешь, что из меня получился бы хороший адвокат? – отшутился я.
– Из тебя получится кто угодно. Я просто хочу, чтобы ты был увлечен своим делом.
Я промолчал, потому что не хотел испортить Марии настроение, сообщив ей, что я вообще не способен чем-то увлечься.
Я направился на кухню, чтобы убрать лазанью в холодильник.
Прежде чем Мария занялась уборкой, она заглянула на кухню и кивнула в мою сторону.
– Как твое сердце сегодня? – задала она мне тот же вопрос, который задавала каждый раз, когда мы виделись.
– Все еще бьется.
– Хорошо.
Если бы кто-нибудь другой задал мне этот чересчур драматичный вопрос, я бы послал его к черту, но, поскольку он исходил от Марии, я решил, что она заслуживает хоть какого-то ответа. Я бы не смог нагрубить Марии, даже если бы захотел, – как минимум потому, что она надрала бы мне задницу и плеснула бы в меня святой водой, посмей я с ней поспорить.
– А ваше? – спросил я, потому что мне, к моему удивлению, было не все равно.
Я мог по пальцам пересчитать людей, которые были мне небезразличны, и Мария занимала прочное место в этом списке. Время от времени она даже оказывалась на первом месте.
Она улыбнулась.
– Все еще бьется.
Она ушла, а пару минут спустя постучала в дверь моей спальни. Открыв ее, она вошла в комнату со шваброй, с ручки которой свисал чей-то лифчик.
– Скромная ночь с Грейсоном, да? – многозначительно спросила она.
Я рассмеялся.
– Кажется, после полуночи что-то пошло не так.
Она покачала головой и что-то пробормотала себе под нос – вероятно, молитву за мою грешную душу, – прежде чем вернуться к работе.
Через несколько часов я поставил ужин в духовку, а Мария накрыла стол на двоих. По воскресеньям мы ужинали вдвоем, это был наш ритуал. Перед едой она всегда брала меня за руку и читала молитву.
Я никогда не закрывал глаза, но ей было все равно. Она всегда говорила, что Бог все равно услышит меня.
Она говорила со мной о школе, напоминала мне, что нельзя грубо вести себя с людьми, и давала советы насчет того, как быть хорошим человеком. Я никогда этого не говорил, но наши воскресные ужины значили для меня целый мир. Я нуждался в ней, и она всегда была рядом. Если и был кто-то, на кого всегда можно было рассчитывать, так это Мария.
Мария часто говорила о своей семье, в основном о Шей. Раньше я не особенно ее слушал. Мне не хотелось знать ничего об идеальной жизни девушки, которую я ненавидел, но теперь, когда мы заключили пари, я хотел получить как можно больше информации. Я знал, что смогу использовать это для своей победы.
– Шей готовится к школьному спектаклю – больше ни о чем не может думать. Но она прекрасно справляется. Письмо и игра на сцене – ее таланты от Бога.
Мария сияла, когда говорила о своей внучке.
– Искусство у нее в крови. Это ее призвание. И это единственная хорошая вещь, которая досталась ей от отца, – его талант».
– Актерство, да? – спросил я, пробуя лазанью.
– Да. Она прекрасно играет. У нее настоящий дар.
Я хотел побольше узнать о Шей, но понимал, что это вызовет у Марии подозрения. Любая информация о Шей могла помочь мне выиграть пари. Чем больше я о ней знал, тем легче было затащить ее в свою постель.
Актриса. Писательница.
И красавица.
Это не имело значения, но не упомянуть это было невозможно.
Я собрал все маленькие подсказки, которые мне дала Мария, и положил их себе за пазуху. Я был уверен, что в будущем они мне пригодятся.
После вечеринки прошло уже два дня, а я не могла перестать думать о Лэндоне и его затуманенных глазах. Когда он стоял посреди гостиной, застыв на месте, я знала, что его охватила паническая атака. Я тоже с ними сталкивалась – когда папа уезжал торговать или не возвращался домой по ночам. Я не могла пошевелиться, и с каждой секундой мне становилось все труднее и труднее дышать. В голове крутились наихудшие исходы. Он лежит без сознания в какой-то канаве. Он ввязался в перестрелку. Его убили. Он кого-то убил. Казалось, что я нахожусь в микроскопической тесной комнате без возможности выйти.
Я знала, в чем причина моей тревоги, и задавалась вопросом, что могло вызвать паническую атаку у Лэндона. Меня поразило то, что он стоял у себя дома, окруженный десятками людей, которые утверждали, что являются его друзьями, но никто не замечал его боли.
Кроме меня.
Я видела все и беспокоилась за него, хотя это не имело ко мне никакого отношения. Я так волновалась, что обратилась к Грейсону в надежде на то, что он сможет мне что-то объяснить. Наверняка Грейсон был сбит с толку моим вопросом о Лэндоне, ведь раньше я никогда им не интересовалась, но, видя его наполненные страданием глаза и понимая его боль, я не могла просто пройти мимо. Так же, как не могла внутренне согласиться на дурацкое пари с человеком, чье сердце разбито вдребезги.
Сначала я пришла в восторг от нашего спора. Это был забавный вызов, потому что он был прекрасной возможностью продемонстрировать наши истинные таланты. Даром Лэндона было умение вызывать физическое влечение. На протяжении многих лет я наблюдала за тем, как он превращал девушек в желе, просто им подмигивая. Он выбрал шаблонный образ плохого парня, и старшеклассницы десятками падали к нему на колени – и в его постель.
Мой дар был полной противоположностью. В то время как он преуспел в управлении физическим влечением, я овладела эмоциями. Я была прирожденной рассказчицей и последние несколько лет своей жизни посвятила совершенствованию своего навыка чтения людей. Каждый, с кем я встречалась, был для меня персонажем. Я изучала их подноготную. Я записывала их особенности в свои многочисленные блокноты. Я искала причины их поведения, истоки формирования их характеров, искала то, что ими двигало, и то, что их вдохновляло. Я задавала им вопросы. Я общалась с ними, потому что люди меня зачаровывали. Я любила людей. Это был мой дар – видеть окружающих со всех сторон. Я рано поняла, что в жизни нет настоящих злодеев, есть только люди, которые пострадали так сильно, что забыли, каково быть хорошими.
Задача влюбить в себя Лэндона сперва показалась мне забавной. Заставить моего заклятого врага полюбить меня представлялось мне достойным способом отыграться за годы ненависти. Кроме того, когда-нибудь в будущем я смогла бы создать персонажа на основе его личности.
Так я думала до тех пор, пока не поговорила с Грейсоном и не узнала правду о душевном состоянии Лэндона.
– В последнее время он не в порядке, – сказал он мне. – Нужно присмотреться, чтобы увидеть его боль, а большинство людей этого не делают. Он один из моих лучших друзей, и я хорошо это знаю. Он так и не пришел в себя после смерти дяди, а в субботу был день рождения Ланса – Лэндону было непросто это пережить. Я знаю, вы двое друг друга не переносите, но Лэндон хороший парень. Он просто потерялся, вот и все. Как и все мы.
Слова Грейсона остудили мой пыл. Было жестоко играть в игру с кем-то настолько сломленным.
В понедельник я подошла к шкафчику Лэндона, прокручивая в голове слова Грейсона. В то утро я посмотрела прямо на него, не зная, кого увижу, – грустного, сломленного Лэндона или холодного, отстраненного парня, которого я всегда знала.
– Привет, Лэндон.
Он повернулся ко мне, немного сбитый с толку моим появлением. Должна признаться, мне тоже было не по себе. Никогда бы не подумала, что буду первой подходить к Лэндону, чтобы поздороваться.
– В чем дело? – спросил он, доставая из шкафчика несколько книг и засовывая их в рюкзак.
– Я хотела сказать… мы можем отказаться от пари. С учетом всех обстоятельств…
Внезапно все слова вылетели у меня из головы. В его жизни было достаточно проблем; последнее, что было ему нужно, – какое-то глупое детское пари. Было много куда более важных вещей, о которых ему стоило подумать.
– Что ты имеешь в виду под «обстоятельствами»?
Его голос был низким и заставил волоски на моем теле встать дыбом, даже несмотря на то, что было только восемь утра.
– Грейсон сказал мне, что в прошлые выходные у Ланса был день рождения, и…
– Что? Ты боишься проиграть? – перебил он, но я заметила, как при упоминании дяди по его телу пробежала дрожь.
– Нет. Я просто подумала, что у тебя есть проблемы посерьезнее.
– В моей жизни нет ничего, о чем стоило бы беспокоиться, – сказал он, закрывая свой шкафчик и закидывая рюкзак на плечо. – Так что не пытайся мне это навязать. Если хочешь отказаться от пари – вперед. Но будь я проклят, если сдамся так просто. Я не жалкий цыпленок.
– Лэндон, ты до сих пор не отошел от смерти Ланса. Ты не в порядке.
– Тебе необязательно рассказывать мне то, что я и так знаю, – ответил он хриплым голосом.
Насколько мне было известно, Лэндон не курил, но временами его голос напоминал голос заядлого курильщика.
– Да, но… Через несколько недель наступает годовщина его смерти…
Его подбородок напрягся, и он крепко сжал лямки рюкзака.
– Грейсон слишком много болтает, – прошипел он.
– Я рада, что он мне об этом сказал.
Лэндон сделал шаг назад.
– Послушай, Цыпа, я не нуждаюсь в твоей жалости. Это не повод для благотворительности, ясно тебе? Мне не нужна Маленькая Мисс Совершенство, чтобы решить свои проблемы.
– Я не пытаюсь решить твои проблемы, Лэндон, и я не совершенство…
– Как угодно. Если ты хочешь отказаться от спора, я не против. Я сразу понял, что ты не доведешь дело до конца. Но не стоит притворяться, что ты делаешь мне одолжение. Я все еще на сто процентов уверен, что выиграю.
Я изучала его. Смотрела за тем, как он двигался. Как шевелились его пальцы. Как подрагивала его ухмылка.
Я смотрела на Лэндона, а где-то на фоне звучали слова Грейсона.
Его глаза.
Его красивые, печальные глаза.
Они были тяжелыми и несчастными, наполненными историей, которую он боялся рассказать. Было что-то, что он хранил в себе. Его шрамы? Его боль? Его правду?
Я хотела узнать о нем больше. Я хотела изучить страницы, которые он прятал от мира. Я хотела узнать все о мальчике, которого ненавидела и который ненавидел себя еще больше. Я была абсолютно уверена, что не было никого, кто ненавидел бы Лэндона так сильно, как он сам, и от одной этой мысли хотелось плакать.
Это была не жалость, а… боль.
Он был самым сложным персонажем, которого я когда-либо встречала, и я бы солгала, если бы сказала, что мне не хотелось узнать продолжение его истории.
– Отлично. Тогда пари все еще в силе, – сказала я, расправляя плечи.
Его тело немного расслабилось, как будто мои слова его обрадовали. Как будто по какой-то причине это было ему нужно.
Через несколько секунд его тело снова напряглось, и он пожал плечами.
– Хорошо. Увидимся, когда ты признаешься мне в любви, – сказал он, уходя.
– Не раньше, чем это сделаешь ты.
– В твоих снах, милая.
– Только если в кошмарах, – крикнула я ему. – И не называй меня милой!
Он махнул мне рукой, положив конец нашему разговору. Несколько секунд я стояла рядом с его шкафчиком, понимая, что, возможно, я взяла на себя слишком много. Могла ли я заставить Лондона влюбиться? Я не была уверена, что он вообще способен на любовь, не говоря уже о том, чтобы полюбить меня.
Этот спор был ошибкой. Мы оба это знали.
Тем не менее по какой-то причине мне этого хотелось – возможно, даже сильнее, чем следовало. Всякий раз, когда я оказывалась рядом с ним, я чувствовала в теле жар, которого никогда не испытывала с другими. Я хотела знать, почему это происходит. Я хотела знать, чувствует ли он то же.
Я хотела узнать его историю. Прочитать его мучительный, тяжелый роман.
Прочитать все его болезненные, кровоточащие главы.
– Погоди, я же правильно тебя поняла, – сказала Трейси, стоя рядом с моим шкафчиком, – ты поспорила с Лэндоном, что сможешь заставить его в тебя влюбиться?
Я схватила свой учебник по английскому.
– Да.
– С Лэндоном Харрисоном?
– Ага.
– С тем самым Лэндоном Харрисоном, который засунул тебе жвачку в волосы в средней школе?
– Это была пережеванная ириска.
– Как будто это что-то меняет.
– Ну, в любом случае, это так. У меня есть четыре месяца, чтобы влюбить его в себя до того, как он заставит меня захотеть с ним переспать.
Трейси в полном замешательстве взмахнула руками.
– Боже, ты сбиваешь меня с толку. Вы, ребята, друг друга ненавидите. Ваша ненависть – самая постоянная вещь в мире. Как вы вообще решились на что-то подобное?
– Знаю, но я не могла отказаться от спора. Я наткнулась на них с Реджи, когда они заключали пари насчет меня. Они выглядели, как два самодовольных орангутанга.
– Только не мой милый Реджи! – воскликнула она.
Я закатила глаза.
– Велика вероятность, что он не такой милый, как ты думаешь, Трейс.
– Все в порядке – я люблю кислые леденцы. Кстати, о конфетах… – Она протянула мне руку, и я вытащила из кармана леденец.
Эту черту я переняла от Мимы – я никогда не выходила из дома без кармана, наполненного конфетами. Они радовали меня в течение всего дня.
Трейси довольно ухмыльнулась, бросая леденец в рот.
– Как хорошо, что ты их услышала. Представь, если бы они и правда попытались тебя разыграть? Классическая ситуация в духе «10 причин моей ненависти»[17].
– Согласна, но теперь, когда я все знаю, у меня есть преимущество. Теперь Лэндону придется ответить за то, что он решил на меня поспорить. Его ждет полный провал.
Трейси с минуту изучала меня, прищурив глаза.
– Что? – спросила я.
Она еще сильнее сузила глаза.
– Да что такое?!
– Слушай, я не знаю, как тебе сказать… Не подумай, что я за Лэндона, но…
Она замолчала, и я приподняла бровь.
– Просто скажи.
– У тебя чувствительное сердце.
Я рассмеялась.
– Что? О чем это ты?
– Ох, Шей… – Трейси нахмурилась, качая головой. – Ты пишешь любовные истории, чтобы заработать на жизнь. Ты добра к каждому человеку, который встречается на твоем пути. Ты кормила бездомного котенка из бутылочки, прежде чем отвезти его к ветеринару, и… не знаю, ты слишком добрая. Ты единственный человек в мире, который готов вытерпеть даже Демонику, – заметила она.
– Ты имеешь в виду Монику? – уточнила я.
– Я имела в виду то, что сказала. Она – воплощение зла, а ее недобойфренд – твой главный враг. И ты действительно хочешь лечь в постель к ее парню? Все знают, что она превращается в злобную психопатку по отношению ко всем, кто перейдет ей дорогу. Даже если они с Лэндоном не были в официальных отношениях, она все равно считает его своим. Есть неписаное правило, что Лэндон Харрисон уже занят.
– Я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему пари.
– Я просто беспокоюсь насчет того, что любовь – твоя психологическая установка. Если Лэндон Харрисон покажет свой недостаток или слабость, или… не знаю, улыбнется, ты на это поведешься, а потом бац! Его пенис в твоей вагине, пока ты ошеломлена, сбита с толку и думаешь, что влюблена.
– Ложь. Я легко с этим справлюсь.
Я надеялась, что смогу. Молилась, что смогу. Иначе мне грозил главный провал в жизни.
– Хорошо, хорошо… но есть еще одна проблема.
– Какая?
– Думаю, в конце концов ты переспишь с Лэндоном Харрисоном.
– Что?! Нет! И тебе не нужно произносить его полное имя каждый раз, когда ты о нем упоминаешь.
– Еще как нужно, потому что это Лэндон Харрисон – твой заклятый враг! Ты ведешь себя так, будто это самая обыкновенная ситуация, когда на самом деле вы двое оказались на одном ринге. Ты не можешь проиграть эту битву, Шей. Понимаешь меня? Если вы переспите, то ты потеряешь девственность с Лэндоном-чертовым-Харрисоном! Ты разоришься на походах к психотерапевту.
Я рассмеялась, закрыла свой шкафчик и пошла к кабинету.
– Это не так серьезно, Трейси.
– Серьезнее некуда. Это шанс на самую грандиозную победу в твоей жизни. Если ты заставишь Лэндона Харрисона в тебя влюбиться, это будет твоим главным триумфом. Ты вынудишь своего заклятого врага склониться к твоим ногам. Что может быть эпичнее этого? Но ты обязана оставаться сосредоточенной до самого конца. Он постарается сделать все возможное, чтобы залезть тебе под кожу. Он воспользуется своей сексуальной привлекательностью, чтобы привязать тебя к себе.
– Лэндон не такой уж сексуальный, – огрызнулась я.
– Послушай, Шей, я знаю, что ты ненавидишь этого парня, но ложь тебе не поможет. Думаю, вся Америка согласится с тем, что Лэндон жутко сексуальный.
У него была широкая улыбка, идеально очерченные губы и глубокая ямочка на левой щеке. Его глаза были ярко-голубого цвета, напоминавшего мне цвет озерной воды в самый ясный летний день. Не говоря уже о безупречном теле греческого бога. Кроме того, от него всегда хорошо пахло – во всяком случае, когда он не пах духами какой-нибудь другой девушки. Конечно, мне нечасто приходилось его нюхать, но иногда он проходил мимо, и я ловила себя на желании прижаться к каждому изгибу его тела, просто чтобы вдохнуть его аромат, разумеется, если бы я не ненавидела его так сильно.
И его голос. Такой глубокий и изысканный. Лэндон говорил, как человек из старого Голливуда, в стиле размеренной и плавной манеры Кэри Гранта[18]. Даже когда он казался совершенно отвлеченным от разговора, слова таяли у него на языке, словно шелк.
Я могла понять, почему девушки находили его… привлекательным.
Но все это не имело значения.
– Итак, каков твой план? – спросила Трейси.
Я не знала, что ей ответить. У меня вообще не было плана. По правде говоря, я собиралась держаться подальше от Лэндона в течение следующих четырех месяцев. Я не была полна решимости заставить его в меня влюбиться; все, что я планировала сделать, – заставить его проиграть свою часть пари. Ничья была бы моей личной маленькой победой.
– У меня нет плана.
Трейси нахмурилась.
– Ну, так дело не пойдет.
Свернув за угол, мы увидели Лэндона, который стоял у своего шкафчика и разговаривал с какой-то девушкой, вероятно десятиклассницей, которая откровенно на него вешалась.
Он повернул голову, и мы встретились взглядами. Затем он ухмыльнулся.
Черт. Я упоминала про ухмылку Лэндона?
Уверена, что от нее можно было запросто забеременеть.
– Боже мой. – Трейси вздрогнула, обхватила меня рукой и потащила подальше от Лэндона и его очередной подружки. – Ты точно проиграешь.
– Спасибо за то, что в меня веришь, – фыркнула я.
– Мне очень жаль, но он явно собирается использовать эту ухмылку, чтобы победить, и это точно сработает.
– О чем ты? И почему ты думаешь, что это сработает?
– Шей, он только что занимался с тобой сексом, используя только глаза.
Я почувствовала, как загорелись мои щеки, и крепче прижала учебники к груди.
– Что? Нет! Заткнись, Трейси.
– Не хочу тебя расстраивать, но похоже, что он только что трахнул тебя с помощью глазных яблок. Тебе стоит почаще проверять, на месте ли твои трусики.
Клянусь, иногда она по-настоящему перебарщивала.
– Это отвратительно.
– Ничего подобного. Нет ничего отвратительного в том, что тебя как следует трахнули глазами. Я делала это с Реджи на уроке английского.
– Вы с Реджи трахались глазами на уроке английского?!
– Ну, по большей части это было одностороннее действие, но, поверь мне, он обязательно присоединится ко мне, как только посмотрит в мою сторону.
Я рассмеялась.
– Как дела с Реджи?
Мне нужно было перевести тему разговора, и я знала, что для этого достаточно просто упомянуть о Реджи.
– Пока я играю в недотрогу, но он понемногу приближается. Он даже дал мне прозвище, – сказала она, когда мы остановились у ее шкафчика, чтобы взять учебник по английскому.
– Да? Какое?
Трейси застыла, ее губы расползлись в довольной ухмылке.
– Стейси.
Я моргнула.
Она закатила глаза и слегка меня толкнула.
– Да-да, он назвал меня неправильным именем. Безвкусица, я знаю, но не каждый может позволить себе переглядки с заклятым врагом в школьном коридоре.
– Мы не переглядывались!
– Держу пари, он все еще на тебя смотрит, – подначивала меня Трейси.
– Держу пари, что это не так.
Мы обернулись и обнаружили, что глаза Лэндона были все так же обращены на меня. В то же время глаза девушки-десятиклассницы были распахнуты от волнения и намертво прикованы к Лэндону. Боже, может, мне и правда не стоило так опрометчиво соглашаться на это пари.
Мы с Лэндоном снова пересеклись взглядами, и по моему телу пробежал холодок. Почему он все еще на меня смотрит? Почему мое сердце дрогнуло, когда мы встретились глазами?
Он немного приоткрыл рот, высунул язык и провел им по нижней губе, после чего медленно прикусил его зубами. Затем он ухмыльнулся. На щеке появилась ямочка. Врата Ада открылись, лишив меня дара речи.
– Боже мой, – прошептала Трейси, возвращая меня к реальности. – Кажется, я только что кончила.
Она покраснела – под стать моим щекам, – что было хорошо заметно на ее бледной коже. Я мысленно поблагодарила Бога за свой естественный загар – мне было намного легче спрятать свое смущение от посторонних глаз.
А сейчас меня смутил Лэндон.
Я понятия не имела, во что ввязалась. Я понятия не имела, почему согласилась танцевать с дьяволом, но я не собиралась позволять ему или этой ямочке на его левой щеке меня одолеть. Я планировала держаться от него подальше, избегать его любой ценой. Если я не подпущу его к себе, то точно не смогу в него влюбиться.
Каждый день после школы я шла в парк «Хэдли». Это было красивое место с огромной детской площадкой и запутанными тропинками. Я гуляла здесь еще в детстве, миллионы раз скатываясь по этим горкам с родителями и Мимой. Когда мой отец был не в форме, Мима вытаскивала меня из дома, и мы часами строили здесь песочные замки. Затем она вела меня по одной из троп к двум огромным ивам. Их называли деревьями влюбленных. Они были скручены вместе, переплетаясь ветвями.
Повзрослев, я так же часто гуляла по этим дорожкам и сидела возле двух ив. В Иллинойсе была зима, поэтому природа крепко спала. Листья еще не очнулись от дремы, цветы не расцвели, но кора ив была все такой же крепкой. Стволы деревьев были испещрены инициалами. Легенда гласила, что если вырезать на коре инициалы себя и своего возлюбленного, то история вашей любви будет длиться вечно.
Много лет назад Мима вырезала на коре свои инициалы и инициалы дедушки. Так же сделали мои мама с папой.
Мне казалось, что это самая романтичная вещь в мире, – дерево, оберегающее влюбленных. Я мечтала, что однажды смогу вырезать на дереве имя своего будущего возлюбленного рядом со своим.
Трейси была права. У меня было чувствительное сердце. Мне хотелось любить. Меня завораживала идея найти кого-то, с кем я захочу провести остаток своей жизни. Я жаждала такой связи. Боже, ведь я написала десятки рассказов о любви. Я искренне верила в любовь, хотя сама никогда ее не испытывала. Однажды мои инициалы окажутся на коре этого дерева, но точно не рядом с инициалами такого человека, как Лэндон.
Я не сомневалась, что выиграю наше пари, потому что знала: Лэндон не из тех, кого можно по-настоящему полюбить. Захотеть? Возможно. Но полюбить? Никогда. Он был устроен иначе. Он был не способен впускать людей в свою душу так, чтобы они смогли его полюбить. Его сердце было закрыто – он не позволял окружающим услышать, как оно бьется. Лэндон Харрисон не мог стать моим героем. В глазах окружающих, как и в моих собственных, он был злодеем.
Я знала, что никогда не вырежу его инициалы рядом со своими, потому что такой человек, как я, никогда не смог бы полюбить такого монстра, как Лэндон. В сказках красавица влюблялась в чудовище.
В реальности чудовище уничтожало красавицу.
Я не собиралась этого допускать. Я не собиралась влюбляться и оставаться с разбитым вдребезги сердцем.
Может, мое сердце и правда было чувствительным, но я не могла позволить ему быть чувствительным к Лэндону.
Больше всего в Шей мне нравилось то, как легко было ее смутить. Она была хорошей девочкой – это было видно по ее лицу. Я считал, заставить ее влюбиться не составит труда. Я знал таких девушек, как она. Я встречался с такими девушками, как она. Девушки, подобные ей, влюбляются всем сердцем, невзирая на доводы рассудка. Шей была создана для любви, и любить для нее было так же естественно, как дышать.
Когда я делал в ее сторону какой-нибудь двусмысленный жест, ее щеки тут же розовели, и я знал, что это сводит ее с ума.
Поэтому я продолжал это делать. Удивительно, но, когда я придумывал очередной способ вывести ее из равновесия, мысли о предстоящих неделях совсем меня не тревожили.
Я бы никогда не подумал, что именно Шей поможет мне сохранить здравый рассудок.
Но можете быть уверены – миссис Леви не упустила возможность напомнить мне о том, как непросто мне придется в ближайшем будущем.
Я снова сидел в ее кабинете, разглядывая фотографии ее племянников, развешанные по стенам.
Она улыбалась своей обычной улыбкой, сцепив руки вокруг своего колена.
– Итак, Лэндон, как прошли выходные?
– Все хорошо. Как всегда.
– Я слышала, как кто-то в коридоре обсуждал прошедшую вечеринку… – начала она, но тут же замолчала, словно не хотела выдать свое любопытство.
– Ага. Просто небольшая тусовка.
– Хочешь, мы это обсудим?
– Нет, здесь не о чем разговаривать. Обычная вечеринка.
Она прищурилась, но больше не стала донимать меня вопросами. В то утро она выглядела уставшей, но кто из нас чувствовал себя иначе? Может быть, у нее тоже была бессонница. Лиловатые мешки под ее глазами напоминали мои собственные.
– Значит, через несколько недель у тебя день рождения?
Я немного съежился при упоминании моего дня рождения. Я изо всех сил старался о нем забыть.
Не обратив внимания на мое молчание, она продолжила говорить. Миссис Леви патологически не понимала намеков.
– Значит, прошел год с тех пор, как твой дядя…
– Умер в мой день рождения? Да, миссис Леви, я в курсе, – огрызнулся я.
Мне сразу стало стыдно за свою резкость – она была ни в чем не виновата. Миссис Леви просто делала свою работу. И время от времени ее работа причиняла боль. Она разворошила те вещи, которые я хотел спрятать в самый дальний угол своей памяти. Я пробормотал извинения, но она покачала головой.
– Не нужно извиняться. Наверное, я бы чувствовала то же самое, если бы какая-то старуха приставала ко мне с расспросами на такую тему.
Миссис Леви была не такой уж и старой, но у нее был характер пожилого человека. Могу поспорить, что субботними вечерами она вязала свитера и пила яблочный сидр, сидя перед камином.
Я откинулся на стул, пока мой разум начал проделывать самую ненавистную для меня вещь.
Думать.
Я ненавидел, когда это происходило.
Я мысленно вернулся к тому дню. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел перед собой Ланса. Я видел, как он лежал там, в бассейне, плавая лицом вниз. По воде пробегала мелкая рябь, но он оставался неподвижным.
– Ланс, – закричал я тогда. – Ланс!
Каждый раз, когда воспоминания возвращались, мое горло нестерпимо сдавливало.
– Что ты планируешь делать в свой день рождения? – спросила миссис Леви, отвлекая меня от погружения в пучину мыслей.
Ее вопрос не заставил меня почувствовать себя лучше.
– Мама приедет. Не знаю, чем мы займемся, но она будет со мной. Отец, скорее всего, скажет, что он занят на работе или что-то вроде этого.
– Ты по ним скучаешь?
– Скучаю по кому?
– По родителям.
Я пожал плечами.
– Так уж вышло.
– Да, но ты скучаешь по ним?
– По отцу – нет. Я вижу его два раза в неделю и ничего не чувствую. Если бы мы не виделись вообще, думаю, ничего бы не изменилось.
– А твоя мама? Ты скучаешь по ней?
Как печально. Я был взрослым парнем, скучающим по мамочке.
Я пожал плечами.
– Это неважно.
Она потерла кончик носа.
– Думаешь, она знает, что ты по ней скучаешь?
Какой глупый вопрос.
– Неважно. Это не заставит ее вернуться домой.
– Может, и заставит, – предположила миссис Леви.
Я промолчал, желая как можно скорее закончить этот разговор. Он не стоил моего времени.
– Не беспокойтесь обо мне.
Мама вернется к моему дню рождения. Все остальное неважно.
Она всегда была рядом, когда я в ней нуждался.
– Ничего не могу поделать, Лэндон. Ты мне дорог, поэтому я беспокоюсь, – призналась миссис Леви.
Мне стало неловко. Когда люди обо мне переживали, я чувствовал вину и боялся обмануть их ожидания. Но в конце концов я все равно их подводил.
Я поерзал на кресле, и она, должно быть, заметила мой дискомфорт, потому что перевела тему разговора.
– Наверное, тебе не стоит устраивать вечеринки хотя бы до твоего дня рождения, да?
– Хорошо.
У меня не было никакого желания устраивать вечеринки. Я всегда думал, что, находясь в окружении людей, смогу отвлечься от своей грусти. Но в действительности это делало только хуже. Я стоял в переполненной комнате, пока все остальные проходили мимо меня, и чувствовал себя невероятно одиноким.
В ту ночь, когда Шей встретилась со мной глазами на пике моей боли, я испугался, что она меня видела, но при этом… успокоился? Это было странное ощущение, и я не до конца его понимал.
Когда кто-то видит твою боль и не отводит взгляд, это кажется настоящим подарком, словно тебе наконец позволили быть тем, кем ты являешься, без стыда и осуждения.
Все, чего я хотел, – получить этот подарок от любого другого человека, а не от Шей Гейбл.
Миссис Леви потерла шею, прежде чем поправить одну из стоящих на столе фоторамок.
– А как дела с поиском интересного дела? Ты нашел что-нибудь, что смогло бы тебя увлечь?
– Ну, да. Вроде того.
Шей.
– Прекрасно. И что же это?
Я молчал.
Она приподняла бровь.
– Надеюсь, это законно?
– Да.
Из ее губ вырвался короткий вздох облегчения.
– Хорошо. Это действительно очень хорошо, Лэндон. Но у меня есть еще кое-что, что могло бы тебя заинтересовать.
Она вручила мне брошюру, и я был официально помечен как бракованный товар. Школьная группа психологической поддержки.
– Это кружок для подростков, переживших трудные ситуации. Они встречаются два раза в неделю, проводят время вместе и обсуждают свои проблемы.
Я протянул ей брошюру.
– Нет, я не очень люблю сеансы терапии, тем более групповые.
Она снова толкнула листок ко мне.
– Я понимаю, но иногда лучшее, что мы можем сделать, – выйти за пределы нашей зоны комфорта.
Я не стал спорить и взял брошюру. Засунув ее в рюкзак, я откинулся на спинку стула.
Разговор затянулся, и весь оставшийся день прошел мучительно медленно. Каждый раз, когда я пересекался с Шей, я обязательно улыбался ей одной из моих фирменных улыбок, из-за чего она страшно нервничала. Следующие дни были такими же, но, когда наступила среда, она улыбнулась мне в ответ. Ее щеки не покраснели, и она не поторопилась поскорее от меня уйти. Когда я сел за обеденный стол, Шей подошла и поставила свой поднос прямо напротив моего.
Она не посмотрела на меня. Она не сказала ни слова.
Она просто села и проткнула трубочкой упаковку шоколадного молока. Однажды я подслушал, как она разговаривала с какой-то подругой о том, что ненавидит обычное молоко, потому что ей кажется, будто она сосет коровье вымя, в то время как шоколадное молоко имеет куда более приемлемый для человека вкус.
Я не знал, что конкретно она подразумевала под таким своеобразным заявлением, но для меня было обычным делом не понимать мысли Шей. Я и раньше слышал, как она говорила много странных вещей, так что откровение насчет молока не было чем-то из ряда вон выходящим.
На следующий день она сделала то же самое – села прямо напротив меня во время обеда. Еще день спустя это повторилось. А затем еще и еще.
Ее странное поведение меня раздражало, и я не мог и дальше молчать об этом.
– Что ты делаешь?
– Обедаю. – Она засунула в рот виноградину, а затем взяла половинку сэндвича. – Ищи подсказки, Шерлок.
Она ухмыльнулась.
Я с трудом сдержал улыбку, услышав ее дерзкий выпад.
– Я все понимаю, но почему ты каждый божий день садишься напротив меня? Твое лицо портит мне аппетит.
– Что случилось, Лэндон? – она приподняла бровь. – Неужели мое присутствие тебя смущает?
– Чтобы смутить меня, куколка, тебе потребуется гораздо больше, чем просто сесть за мой стол.
– Не называй меня куколкой.
– Тогда перестань выглядеть, как кукла.
После этих слов она продолжила есть свой обед в полной тишине, безразлично глядя мне прямо в глаза.
Она пыталась продемонстрировать мне свою силу – показать, что она может находиться со мной лицом к лицу, не испытывая смущения и напряжения. Она выпячивала грудь и колотила по ней кулаками.
Но все же в ней было что-то, чего я не мог разглядеть, – что-то более глубокое, что она хранила глубоко в сердце. Неспособность разгадать эту тайну сводила меня с ума.
– Черт, – пробормотал я.
– Что-то не так?
– Что спрятано в твоей книге?
– В моей книге?
– Да. Почему я не могу тебя прочитать, Цыпа?
– Не знаю, – сказала она, быстро пожав плечами и продолжив есть, – вероятно, я выше твоего уровня.
Я ухмыльнулся.
Черт. Шей Гейбл заставила меня улыбнуться, моей настоящей улыбкой, и я был уверен, что она это заметила.
Я редко улыбался искренне. Большую часть времени я просто делал вид, что улыбаюсь, потому что этого от меня ожидали. Улыбка. Смех. Все счастливы.
Искренняя улыбка была редким гостем на моем лице, и все же каким-то образом Шей удалось ее вызвать. И я бы солгал, если бы сказал, что мне это не понравилось.
– Как бы то ни было, ты переоцениваешь чтение, – заявил я.
Это была ложь. Я обращался к чтению в те минуты, когда не мог контролировать свой разум, поэтому у меня в голове скопилась полноразмерная библиотека.
– Бьюсь об заклад, ты думаешь, что кислород переоценен из-за того, что он не поступает в клетки твоего мозга.
Она улыбнулась, и, черт возьми, это было прекрасно.
В тот день она была дерзкой. Я никогда бы ей не сказал, но ее дерзость была довольно сексуальной.
Я перегнулся через стол и схватил последнюю виноградину с ее подноса, прежде чем встать со своего места и уйти.
– Эй! Я собиралась ее съесть! – раздраженно закричала она.
– Как думаешь, меня это беспокоит? – ответил я, направляясь к выходу.
– Я тебя ненавижу! – крикнула она вслед.
– Я ненавижу тебя сильнее.
– Я ненавижу тебя больше всех в мире!
Никогда бы не подумал, что ненависть может быть такой возбуждающей.
На самом деле у меня не было плана, как заставить ее в меня влюбиться. И я не был уверен, что у самой Шей был план насчет меня. Но я был точно уверен, что то, что между нами происходило, чем бы это ни было, было по-настоящему забавным.
Забавным?
Когда в последний раз что-то доставляло мне удовольствие?
Все предыдущие дни казались зыбучими песками – медленными, беспощадными и утомительными – но теперь, с Шей… Я чувствовал себя веселым и освеженным. Было приятно дразнить ее, обмениваться колкостями. Нам нравилось жать на рычаги друг друга. Нам нравилось, как мы друг друга бесили. Нам нравилась ненависть, которую мы дарили друг другу каждый день, когда виделись в школе.
Каждый день Лэндон запихивал в мой шкафчик десятки записок с вопросом «Ты меня уже любишь?». В конце концов я собрала все листки, разузнала код его шкафчика и засунула их в него, приложив записку со словом «нет», написанным огромными черными буквами.
После этого Лэндон залез в мой рюкзак, стащил мое эссе по истории и написал на нем «хер», лишив меня возможности его сдать. В отместку я облизнула пальцы и засунула их прямо в его пирожное во время обеда.
К моему удивлению, уничтоженный десерт, похоже, совсем не сбил его с толку.
– Спасибо, Цыпа, – произнес он, взяв пирожное. – Мне нравятся влажные сладости.
Затем он откусил пирожное так, как будто на нем не было моей слюны.
То, каким тоном Лэндон произнес слово «влажный», вызвало у меня тошноту. В то же время это заставило меня крепче скрестить ноги под обеденным столом, и, готова поспорить, он заметил, как мои щеки залил румянец.
Я смотрела на то, как он ел свое пирожное, а потом он поднял на меня глаза и облизал каждый из своих пальцев.
Чертовски.
Медленно.
Затем он задрал кофту, обнажив свое подтянутое тело. Промокнул уголки рта, используя ее в качестве салфетки, пока я считала кубики пресса на его торсе.
Лэндон всегда носил футболки с длинными рукавами – достаточно облегающими, чтобы подчеркнуть его подтянутые руки. Могу поклясться, что при каждом движении его бицепсы говорили всем окружающим «Привет!».
Его губы изогнулись в дьявольской ухмылке.
– Если ты продолжишь пялиться, мне придется выписать тебе штраф.
Я сжала свои бедра еще сильнее, отводя от него взгляд.
Это несправедливо.
Мальчики его возраста не должны так выглядеть. Лэндон имел все основания полагать, что у него нет ни единого повода стесняться своего тела. Ни один подросток в мире не имел права быть в такой хорошей форме, кроме разве что Чада Майкла Мюррея[19].
Я мысленно прокляла небеса за то, что они дали Лэндону тело Чада Майкла Мюррея.
Я в ступоре сидела на своем месте, прежде чем опомнилась и вышла из-за стола. Уходя, я спиной чувствовала самодовольную ухмылку Лэндона.
Наше обоюдное пари неожиданно для меня превратилось в сольное выступление Лэндона. Ну, по крайней мере, мне так казалось. Что насчет этого думал Лэндон, меня не волновало. Я презирала его. Я ненавидела этого человека с головы до пят.
И все же я не могла объяснить, почему мое сердце выпрыгивало из груди всякий раз, когда он меня дразнил. Или почему мои бедра сжимались от желания, когда я о нем думала. Или почему мой желудок скручивало при каждой нашей встрече.
Казалось, что пропорционально нашей с Лэндоном ненависти накалялись и отношения Мимы с папой. Каждый день, вернувшись домой из школы, я натыкалась на их скандалы. Мима всегда вмешивалась в папины дела. Она так и не оставила историю с бриллиантовыми серьгами. Мама даже предлагала их продать, но Мима была непреклонна.
– Дело не в деньгах, Камилла. Дело в том, откуда он их взял. Его подработок недостаточно, чтобы купить подобную вещь. Открой глаза, – кричала Мима.
– Как насчет того, чтобы не лезть в чужую жизнь, Мария? – огрызнулся папа.
– Моя дочь – это мое дело.
Я знала, что мама чувствовала себя меж двух огней – с одной стороны была любовь всей ее жизни, с другой – женщина, которая ее воспитала. Мою маму можно было с уверенностью назвать миротворцем. Она не любила конфликты и всегда старалась быть с людьми достаточно осторожной, чтобы не задеть их чувства. Все, что ее по-настоящему беспокоило, – счастье и благополучие близких.
А Мима? Мима была полной противоположностью. Если моя мама была мышкой, то бабушка – львицей, и она не стеснялась показывать свои клыки. Она без раздумий вступала в конфликты. Она не боялась высказывать свое мнение – думаю, это произошло из-за того, что при жизни мой дедушка всегда затыкал ей рот. Когда он умер, Мима поклялась никогда больше не прикусывать язык из-за мужчины, и свое обещание она сдержала. К сожалению, по этой причине мой отец стал жертвой ее вспыльчивости. Она никогда не боялась говорить открыто, даже если ее слова причиняли ему боль.
Мне было тяжело слышать, как они ссорятся, – я очень любила их обоих.
Я просто хотела, чтобы однажды им удалось найти золотую середину.
Вот почему я изо всех сил старалась быть хорошей девочкой. В нашем доме было столько напряжения, что я не хотела доставлять лишних хлопот или добавлять переживаний на и без того нагруженные плечи мамы. Я была идеальной маленькой принцессой. Я не пила. Я не принимала наркотики. Я никогда в жизни не прогуливала школу. Я училась только на «отлично», и, если появлялась возможность сделать дополнительное задание, я всегда за него бралась. Я была лучшей ученицей и идеальным ребенком – все потому, что я знала, что моя семья не справится с дополнительными трудностями.
Моим родителям никогда не приходилось беспокоиться о том, что делает их дочь, потому что я всегда поступала правильно.
Всякий раз, когда начиналась ссора, я убегала в свою спальню и закрывала за собой дверь. Я была уверена, что скоро они все поймут и исправятся, но пока этого не происходило, я сбегала в свой собственный мир – мир фантазии.
Я многое переняла от отца. Все творческое, что во мне было, я получила от него. В хорошие времена он был великолепным рассказчиком, и всякий раз, когда я испытывала трудности с написанием своих историй, я знала, что могу обратиться к нему за помощью.
Он прекрасно знал, как обращаться с сюжетом и персонажами, – о таком я могла только мечтать. Именно благодаря отцу я заинтересовалась не только писательством, но и миром театра. Я не испытывала сильного желания стать актрисой, но папа убедил меня, что если я сама поучаствую в сюжете произведения, то смогу лучше понимать персонажей собственных книг.
– Секрет в том, чтобы уметь смотреть на вещи с разных ракурсов. Так поступают настоящие мастера, – говорил он.
Моей главной мечтой было стать первоклассным сценаристом, – таким же, как мой отец, не считая его пороков. У меня были собственные недостатки, с которыми следовало разобраться.
Долгое время он был убежден, что наркотики просто делали его разум более открытым, позволяли ему видеть глубже и яснее и придумывать лучшие истории. В чем-то он был прав. Однажды я заполучила несколько сценариев, которые он написал, находясь под действием веществ. Его главные шедевры были написаны под кайфом. Слова буквально слетали со страниц, а сюжетные повороты были страстными и живыми.
Стоит упомянуть и его маниакальные рукописи. Рукописи без сюжета, без начала и конца. Рукописи, которые выглядели, как бессмысленные каракули. Которые меня пугали. Когда я их читала, меня одолевал страх за его рассудок.
Истории, которые папа писал в нормальном состоянии, казались более… вымученными. Словно он слишком старался подобрать правильные слова. Чтобы закончить проект, ему требовались месяцы, тогда как находясь под наркотиками, он писал с космической скоростью. Будучи чистым, он становился излишне самокритичным. Он проклинал свои сочинения и называл их мусором, хотя в моем представлении каждый его «мусор» был шедевром. В такие времена он впадал в депрессивное состояние, которое заставляло его возвращаться к дурным привычкам.
И так по кругу.
Наркотики выводили его из равновесия, и он начинал работать как сумасшедший. Он не спал, почти не ел и огрызался на людей всякий раз, когда его отвлекали. Конечно, он писал удивительные вещи, но это не делало его хорошим человеком.
Мама поддерживала папу независимо от того, что он делал, даже если была с ним не согласна. Мима называла маму пособницей и часто говорила ей, что отношения не должны складываться таким образом, но во имя любви мама никогда ее не слушала.
Все в моей семье были зависимы.
Мой отец был зависим от наркотиков, а моя мать была зависима от него.
Удивительно, что зависимость все еще не поглотила меня.
После того как папа вышел из тюрьмы, он перестал писать. Он полагал, что его творчество было спусковым крючком. Тем не менее с того момента он изо всех сил пытался найти свою опору – что-то, что занимало бы его разум и сердце.
Мама говорила, что ему нужно хобби. Мима считала, что ему нужна достойная работа.
Мой отец называл себя мастером на все руки. Он никогда не работал на постоянной работе с девяти до пяти, потому что, по его словам, он не мог справиться с таким количеством однообразных задач. Сейчас он совмещал три работы в неделю. Это занимало его разум, но не питало его душу.
Я надеялась, что он найдет нечто, что сделает его счастливым, нечто, что поможет ему стать тем, кем он и должен быть.
– Тук-тук, – раздался голос из-за закрытой двери моей спальни.
– Открыто.
Папа повернул ручку и прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы.
– Ты в порядке?
– Все хорошо, готовлюсь к предстоящему прослушиванию, – сказала я, но комок в горле, образовавшийся из-за их ругани, все еще мешал мне нормально дышать.
– У тебя же скоро спектакль, верно? – спросил он, заходя в комнату и усаживаясь на край моей кровати.
– Ага. «Ромео и Джульетта».
Он медленно кивнул.
– «Ромео, о, зачем же ты Ромео!» Классика.
– Ты готова к прослушиванию? Хочешь, я послушаю, как ты репетируешь? – спросил он, делая вид, словно несколько минут назад в гостиной не разворачивались боевые действия.
Я не была похожа на отца. Он выглядел как обычный американский парень: голубоглазый блондин с чуть скошенной улыбкой, которая делала его лицо не веселым, а хмурым. Бледная кожа, короткие волосы. Морщины вокруг глаз и сгорбленные плечи выдавали его непростое прошлое. Из-за употребления наркотиков и алкоголя в прошлом его лицо казалось слишком худым. Он выглядел куда старше, чем следовало, но он был здесь – живой и почти здоровый.
Что можно было назвать счастьем, если не это?
– Вы с Мимой когда-нибудь поладите? – выпалила я.
Папа поднял бровь, потрясенный моим вопросом. Количество ссор между ним и бабушкой давно его не удивляло.
– Мы с ней слишком похожи. Вот почему мы так часто ссоримся, но мне не в чем ее винить. Я подводил вас бессчетное число раз. Мария права, что беспокоится, но я не собираюсь снова вас подвести. Не сейчас. На этот раз все по-другому, понимаешь?
Я хотела ему верить, но даже самая сильная вера в человека слабеет с каждым разом, когда он обманывает твои надежды. Трудно вновь доверять людям, которые постоянно тебе лгали.
– Обещаешь? – спросила я его.
– Обещаю.
Он встал с кровати, подошел ко мне и заправил прядь волос мне за уши.
– Я сожалею обо всех ссорах, Шей. Клянусь тебе. И я не виню твою бабушку за то, что она чувствует, – она всего лишь хочет защитить тебя и твою маму. Это ее долг, но я хочу, чтобы вы знали – мой долг оберегать вас здесь и сейчас. Я с вами, и я лечусь, чтобы стать хорошим отцом и мужем. Я работаю над собой, чтобы иметь возможность работать над нашей семьей.
Крошечный уголок в моем сердце был уготован для слов отца. Я не позволяла этому уголку становиться слишком большим, потому что боялась, что он меня подведет. Я боялась, что мое сердце будет разбито из-за мужчины, который должен был залечивать мои раны, а не наносить новые.
Но я впустила отца в этот крошечный уголок. Я надеялась на него. Я молилась. Я надеялась, что этот крошечный уголок никогда не станет еще меньше. Я надеялась, что однажды он вырастет, освободив место для любви моего отца.
– А теперь пойдем, – предложил он, наклоняясь к моему столу. – Хочу послушать твой монолог.
Папа всегда верил в мои творческие способности – этого у него было не отнять. Я знала это на все сто процентов. Все похвалы, слетавшие с его губ, всегда были искренними.
Мы репетировали всю ночь. Он помогал мне, критикуя длительность пауз, темп и выражение лица. Он направлял меня. Он заставил меня смеяться. Он заставил меня улыбнуться. Он заставил меня поверить в себя, в мои таланты, в мою душу. Затем он дважды кивнул мне в знак одобрения.
А крошечный уголок в моем сердце превратился в целую вселенную.
Меньше всего на свете я хотел стать похожим на своего отца. Он был бессердечным человеком, что, вероятно, помогало ему в зале суда. Всю жизнь он руководствовался двумя вещами, до которых мне самому не было дела, – деньгами и одобрением.
Он был адвокатом по уголовным делам и безупречно справлялся со своей работой. Количество преступников, оправданных благодаря его защите, казалось неправдоподобным. Тем не менее отец никогда не называл их преступниками – вместо этого он называл их мужчинами и женщинами, которых ложно обвинили.
Иногда мне казалось, что он настолько измотан, что сам верит в собственную ложь. Или эта ложь помогает ему крепче спать по ночам. Я не понимал, как женщина вроде моей матери могла влюбиться в такого мужчину, как он.
– Ты опоздал, – рявкнул отец, когда вечером в среду я переступил порог юридической фирмы RH.
Я опоздал на десять минут, а он уже был готов надрать мне задницу.
– Всего на десять минут, – пробормотал я. – Это пробки.
– Десять минут – тоже опоздание. Отработаешь на двадцать минут дольше, чтобы наверстать упущенное, – прошипел он.
Я бы хотел быть похожим на мать, но вместо этого превратился в копию своего дорогого папочки. Темные волосы и кристально-голубые глаза сразу выдавали наше родство.
Сходство было поразительным, за исключением того, что он носил костюмы за тысячи долларов, а я – дешевый галстук, купленный для стажировки. Я бы с удовольствием купил галстук на клипсе. У отца бы случился сердечный приступ.
После того как он отчитал меня за опоздание, я больше его не видел. Он направился в свой кабинет и оставался там до конца ночной смены. Так было каждый раз, когда я приходил работать в фирму. Мой отец был призраком, и я не видел даже его тени. Впрочем, это меня не беспокоило. Я определенно был больше привязан к маме.
Во время работы она часто мне писала, спрашивая, как дела у папы. Черт, если бы я знал. Отец никогда и никого не впускал к себе в душу. Он выстроил свои стены куда выше моих, что в какой-то степени можно было назвать признаком таланта.
Работа в юридической фирме была моим самым нелюбимым занятием. Время шло ужасно медленно, но я чувствовал напряжение всякий раз, когда папина секретарша заходила в его кабинет и закрывала за собой дверь.
Ее звали Эйприл, и ее внешность не шла ни в какое сравнение с красотой моей матери.
Я не рассказывал о своих догадках маме, потому что у меня не было никаких реальных доказательств того, что папа и Эйприл занимались чем-то неподобающим, – ничего, кроме моих сомнений относительно порядочности отца.
Он выглядел как тот, кто изменяет своей жене с секретаршей. Но у меня было недостаточно улик, чтобы рассказать обо всем маме.
Я ушел, не попрощавшись с отцом. Сомневаюсь, что он вообще обращал на это внимание, но зато он заранее позаботился о том, чтобы его ассистент проконтролировал меня в те дополнительные двадцать минут.
Мама несколько раз написала мне после того, как я вернулся домой, чтобы узнать, как идут дела в фирме. Она знала, что я ненавижу эту работу, и сказала, что я не должен переступать через себя. Но я знал своего отца и понимал, что если уволюсь, то он ужасно разозлится на мать. Мама и так достаточно натерпелась; она не заслуживала дополнительного стресса.
Я знал, к чему она клонит, и не мог это терпеть. Я ненавидел то, что эта цыпочка, Эйприл, заставила маму сомневаться в себе. Ее неуверенность сквозила в каждом сообщении.
Прошло некоторое время, прежде чем она ответила.
– Что между вами происходит? – прошипела Моника, подойдя к моему шкафчику утром в четверг.
Она смотрела на меня злобными дикими глазами, но в этом была вся Моника – она всегда злилась.
– Тебе стоит уточнить, о ком ты говоришь.
– О Маленькой Мисс Совершенство и тебе – что за пари?
Ох. Шей. Ну конечно.
Я пожал плечами.
– Это просто ради смеха.
– Ничего смешного, – пробормотала она. – Понятия не имею, зачем тебе тратить свое время на размышления об этой надоедливой сучке.
Я ухмыльнулся.
– Да неужели? На днях ты заявила, что она одна из твоих близких подруг, и по этой причине влепила мне несколько пощечин.
– Неважно, я была пьяна. Просто прекрати все это, хорошо?
Я поднял бровь.
– Извини, но я пропустил момент, когда ты получила право говорить мне, что делать, а что нет.
Она подняла бровь.
– Ты мне должен. Ты обещал, что будешь рядом со мной.
Я хорошо помнил обещание, которое дал Монике более года назад, – обещание заботиться о ней, когда у меня будет возможность. По большей части я выполнял свою часть сделки. Если ей было плохо, я был рядом, но это не означало, что я должен был отказаться от нового маленького кусочка своей жизни, уступив ее нелепым просьбам. В любом случае, скоро мы все отправились бы в колледж. Ей пришлось бы научиться стоять на собственных ногах.
Кроме того, я давал это обещание, когда был под кайфом. Все обещания, данные под действием наркотиков, должны быть признаны недействительными.
– Слушай, я обещал заботиться о тебе, верно? И я это делаю. Когда ты голодна, я приношу тебе еду. Когда ты пьяна, я помогаю тебе протрезветь. Но давай кое-что проясним: я не в твоей власти, Моника. Я буду делать то, что захочу, с кем захочу и когда захочу.
Она поджала губы и пробежала по мне глазами.
– Ты действительно собираешься участвовать в этом дурацком пари с Шей Гейбл? Серьезно? Мы же ее ненавидим.
Моника ненавидела Шей только потому, что моя ненависть, по ее мнению, была слишком сильным проявлением внимания к другой девушке.
– То, чем я занимаюсь, – не твое дело.
Она поправила сумочку на плече и закатила глаза.
– Как угодно, Лэндон. В любом случае, она никогда не влюбится в кого-то вроде тебя. Такой человек, как она, никогда не попадется на твою удочку.
Вот и оскорбления. Как вовремя.
Затем она сильно толкнула меня в грудь.
Что за черт?
Она пьяна?
Под кайфом?
Было десять утра. Как она умудрилась напиться в десять утра?
Я вздохнул и отошел от нее подальше. Было слишком рано, чтобы иметь дело с ее выходками.
Я с трудом поборол в себе усталость после очередной бессонной ночи.
– Хорошо, Моника. Думаю, мы закончили.
Я развернулся и пошел, а она закричала мне вслед:
– Да, верно – уходи! Уходи от правды. Надеюсь, ты знаешь, что проиграешь это глупое пари, потому что никто не сможет полюбить кого-то вроде тебя. Ни один человек в мире не полюбит твои шрамы – ты отвратителен.
Ее слова заставили мои руки сжаться – я ненавидел способность Моники мгновенно меня обжечь. Но я ничего ей не ответил. Я не обернулся, но ей не нужно было видеть мои глаза, чтобы понять, как сильно меня обожгли ее слова. Она знала, куда следует бить, чтобы причинить наибольшую боль.
Следующий урок я пропустил. Я вышел на футбольное поле, засыпанное снегом, в одной кофте и встал под трибуны, чтобы спрятаться от всего и от всех.
В груди у меня было слишком тесно, и каждый вдох, который я делал, казался таким же ледяным и застывшим, как воздух Иллинойса.
Я знал, что происходит. За последний год у меня было немало приступов паники. Я знал, что от этого никуда не деться. Когда мои тело и разум решали разрушиться, все, что я мог сделать, – позволить им это.
Иногда паника заканчивалась быстро, а иногда мне казалось, что она длится днями. Я закатал рукава и обнажил шрамы моей прошлой печали, отметины моего разума, вышедшего из-под контроля. Когда Моника впервые их увидела, она назвала меня драматичным.
– Ты резал не для того, чтобы покончить с собой. Ты просто сделал это для привлечения внимания, – огрызнулась она.
Но я знал, что она ошибалась. Я не хотел, чтобы люди видели мои шрамы. Мне было стыдно. Вот почему я всегда носил футболки с длинными рукавами. Я не гордился тем, что сделал, и уж точно не искал внимания. Впрочем, я не хотел совершать самоубийство. Это был способ почувствовать что-то, кроме оглушающей пустоты внутри. Я отчаянно искал в себе эмоции, потому что мое сознание было опустошено и измучено.
Какое-то время я себя не резал. Я изо всех сил старался найти другие способы испытывать чувства.
Мои руки дрожали, пока я держался за обледеневшие перила трибун, опустив голову, чтобы меня не вырвало. Холодный металл жег мне руку, но я был благодарен за эту боль. Я был благодарен за возможность что-то ощутить.
Любая боль означала, что я все еще жив.
После срыва я вернулся в школу и направился прямо в кабинет миссис Леви. У нас не было запланированного сеанса, но мне повезло – никто не сидел в ее кабинете и не отнимал ее время.
Я не знал, куда идти. Честно говоря, часть меня хотела взять себя в руки и просто преодолеть себя и свои срывы, но на это мне не хватало сил. Я не знал, как избавиться от собственных мыслей и все исправить.
– Лэндон.
Миссис Леви подняла глаза и улыбнулась своей обычной улыбкой, но в ней промелькнуло беспокойство. И на то была причина. Сомневаюсь, что школьники приходили к ней в кабинет для того, чтобы обсудить последние тенденции школьной моды.
– У тебя все нормально?
Я засунул руки в карманы.
– Ага.
Это все, что я смог выдавить.
Она приподняла бровь, и я отвел от нее взгляд. Меня немного смущал тот факт, что при одном взгляде на меня было ясно, что я – бракованный товар.
– Разве ты не должен быть на уроке? – спросила она.
– Да, наверное, – ответил я.
В комнате воцарилась тишина, и я взглянул на фотографии ее семьи, висящие на стене. Все они выглядели такими счастливыми, такими любящими.
Знает ли она, как ей повезло?
Черт.
Мой разум делает то же дерьмо, что и каждый день.
– Хочешь ненадолго остаться? – спросила она.
– Я не хочу говорить, – выпалил я.
– Нам вообще не о чем разговаривать. – Она указала на стул напротив нее. – Но, пожалуйста, присаживайся.
Я сел, и, думаю, миссис Леви услышала мое безмолвное «спасибо». Я был благодарен за то, что есть кто-то, с кем можно посидеть в тишине. Иногда молча посидеть с человеком, который готов быть с вами рядом, оказывается куда лучшим лечением, чем разговоры о ранах.
На следующий день ко мне пришли Хэнк, Грейсон и Эрик. Они всегда знали, когда мне было тяжело, но никогда не задавали лишних вопросов. Я был за это благодарен. Мне не хотелось много говорить. Мы тусовались у бассейна, болтая о всякой ерунде.
В этот же день, по просьбе Хэнка, к нам пришел КейДжей. Мой дом был основным местом для покупки наркотиков, потому что моих родителей большую часть времени не было дома. КейДжей был взрослым мужчиной лет сорока – примерно того же возраста, что и Ланс. Он довольно давно продавал курево моим друзьям и в целом казался порядочным человеком.
Лежа в шезлонге, Эрик курил сигарету и смотрел на небо.
– Вы когда-нибудь играли в облака? – спросил он.
Облака были огромными и выглядели нереалистично, как облака в заставке Симпсонов, – казалось, что все они расположены чересчур идеально. Словно художник взял большую кисть и дорисовал их на небо.
– Игра в облака? – переспросил я.
Он закинул руки за голову и кивнул.
– Да, когда ты видишь облако и говоришь, на что оно похоже.
КейДжей усмехнулся, пересчитывая деньги, которые дал ему Хэнк.
– Моя младшая дочь до сих пор сходит с ума от этой игры. Прошлым летом мы часами лежали на траве, разглядывая небо. Черепахи. Собаки. Майкл Джордан. Ох, черт… – он засмеялся, качая головой. – Это одни из лучших воспоминаний. Моя старшая дочь уже взрослая, но мы тоже так играли. Было здорово.
КейДжей всегда рассказывал истории о своих детях, когда заходил. Интересно, делали ли мои родители то же самое?
Папа, наверное, рассказывал про меня страшилки.
А мама – любовные истории.
Забавно, что ты можешь стать персонажем в рассказах других людей.
– Все это замечательно, но могу я узнать, почему вы находитесь в моем доме с этими подростками? – прозвучал знакомый голос, выдернув меня из моего расслабленного состояния.
– Привет, мам. – Я приподнялся на шезлонге. – Что ты тут делаешь? Я думал, ты будешь в Калифорнии еще несколько дней.
– Я прилетела ранним рейсом.
Она заправила волосы за уши и посмотрела на КейДжея, который стоял на месте, как провинившийся щенок.
– Я не знаю, кто вы и почему тусуетесь с этими мальчиками, но, думаю, вам следует уйти.
Он ушел, не сказав ни слова.
Хэнк изобразил глупую улыбку.
– Привет, миссис Х. У вас чудный плащ.
Эрик встал с шезлонга.
– Это новая стрижка? Вам чертовски идет!
Грейсон ухмыльнулся.
– Вы похудели? Выглядите ослепительно.
Мама слегка улыбнулась.
– Пока, мальчики.
Все засуетились, но мама их остановила.
– Сначала отдайте товар.
– Но миссис Х.! Это от моей аллергии, – пошутил Хэнк.
Она протянула руку, и он со стоном положил сигарету ей на ладонь.
– Спокойной ночи, мальчики.
– Спокойной ночи, миссис Х., – пробормотали они, уходя.
Мама подошла ко мне с нахмуренными бровями и мрачным выражением лица.
– Серьезно, Лэндон? Наркотики?
Она всегда так делала – называла это наркотиками, а не дурью. Не знаю почему, но это звучало куда более серьезно.
– Я не курил, – пробормотал я.
Она бросила на меня убийственный взгляд, и я почувствовал себя полным дерьмом.
Я не курил, но она мне не поверила. По правде говоря, у нее были причины мне не доверять. За эти годы она нашла в моей спальне достаточно курева, чтобы предполагать, что я прячу собственную ферму по выращиванию.
В голове крутилась мысль о том, что она наконец дома. Черт… Я по ней скучал. Я хотел обнять ее и в то же время накричать на нее за то, что она меня оставила. Я хотел обвинить ее в том, что в последнее время она не справляется с ролью родителя. Я хотел сказать ей, что со мной не все в порядке и я нуждаюсь в ней больше, чем когда-либо.
Но больше всего мне хотелось ее обнять. Очень, очень сильно.
– Прости, мам, – пробормотал я.
– Ага. – Она кивнула. – И ты меня прости. Иди сюда.
Она распахнула руки, и я прижался к ней, как чертовски одинокий ребенок. Она пахла розами – я скучал по этому запаху. Она обнимала меня, а я прятался в ее крошечной фигуре. Несмотря на то, что я был намного выше, мне казалось, что именно она меня держит.
Я почти забыл, как хорошо она умеет обнимать.
– Я скучала по тебе, – прошептала она, сильнее прижимая меня к себе.
Когда мы отошли друг от друга, я почесал затылок.
– Что ты здесь делаешь?
– Я хотела проверить, все ли в порядке. Я разговаривала с миссис Леви, и она показалась мне немного обеспокоенной.
О, ну конечно. Она приехала домой, потому что посторонний человек прокомментировал ее пренебрежение родительским долгом. Вероятно, она была смущена тем, что ее вызвал школьный психолог. Вероятно, мама считала, что она отлично справляется. Я был жив, все еще выполнял домашние задания – только потому, что это отвлекало мой мозг, – и мне удалось не спалить дом.
Чего еще может желать родитель?
– Давай закажем обед, – сказала мама, взявшись за мою руку. – Отец тебе звонил? Он обещал, что сделает это сегодня.
– Нет, ничего не было.
Мама нахмурилась, но ей не следовало удивляться. Мой отец не слишком обо мне беспокоился. Я не переживал. Мне не нужна была его забота.
– Я поговорю с ним, – сказала она.
– Нет, не стоит. Это не имеет значения.
Она продолжила хмуриться, но больше ничего не сказала и пошла на кухню.
Я шел за ней по пятам, как голодный пес, а Хэм – настоящий голодный пес – следовал за мной.
– Хорошо, чего ты хочешь? Пиццу? Тако? Тапас? – спросила она меня, доставая из сумочки мобильный телефон.
– Все что угодно.
Она взглянула на меня и улыбнулась.
– Остановимся на пицце.
Остаток вечера мы провели вместе. Мы смотрели дерьмовые фильмы, «Друзей» и обсуждали маминых клиентов. Я рассказал ей о школе и учебе. Я не упомянул Шей, потому что она бы наверняка решила, что я сошел с ума, но мысли о Шей время от времени появлялись у меня в голове. Ничего такого.
Мы с мамой не говорили о Лансе – вероятно, потому что никто из нас не смог бы вынести этот разговор. Мама плакала всякий раз, когда о нем упоминала. Он был ее единственным братом, и его потеря стала для нее сильным ударом. Однажды она сказала, что ее выкидыш, вероятно, случился из-за стресса, и это разбило мое холодное сердце. Я не мог представить, какую боль она испытывала.
Это была невероятно дерьмовая ситуация, но маму нельзя было в этом винить. Я говорил ей об этом снова и снова, но она мне не верила. Вот почему я держал так много своих проблем при себе – я не хотел взваливать их на ее плечи. Ее багаж уже был достаточно тяжелым, она бы не справилась с большей ношей.
Мы оба легли спать около полуночи. Она сказала, что любит меня, и я верил каждому ее слову. Я никогда в жизни не сомневался в любви моей матери. Я просто знал, что это происходит эпизодически. Всякий раз, когда она появлялась, я, как голодный ребенок, жадно поглощал ее любовь, питая ею свою больную душу.
Мама осталась в городе еще на два дня, прежде чем улетела во Флориду по работе. В течение этих двух дней она не выпускала меня из виду. Она даже заставила меня пропустить школу в пятницу, чтобы мы могли провести весь день вместе. Мы делали покупки и даже поехали в Чикаго, чтобы заменить лампу, которая разбилась во время вечеринки. Я подумал, что мама хотела бы встретиться с папой – пообедать или поужинать, – но она так и не подняла эту тему. Я не помнил, когда они в последний раз были вместе, но, похоже, их это устраивало. Некоторые любовные истории не нуждались в постоянной подпитке. Их отношения развивались по особому пути.
Мама даже пробовала готовить.
Она испекла блины со вкусом пищевой соды, подгоревшую лазанью и чрезвычайно отвратительный кокосовый пирог – три моих любимых блюда, полностью уничтоженных рукой моей матери.
Мария была бы в ужасе. Черт, я и сам был в ужасе, но она так старалась. Конечно, ее попытки с треском провалились, но все же она попыталась сделать это ради меня.
Целых три ночи я знал, что она находится всего в двух дверях от меня.
Я знал, что ее сердце бьется под одной крышей с моим, бьется в том же ритме, что и мое. Я знал, что я не один, и впервые за долгое время мог спать.
Ее присутствие было моим кайфом – кайфом, который не смогла бы дать ни одна доза.
В субботу утром она должна была уезжать, поэтому я встал пораньше, чтобы приготовить ей завтрак. Я больше не мог есть подгоревшую пищу и подумал, что с моей стороны это будет приятный жест. За последний год Мария меня кое-чему научила.
Каждый раз, когда мне удавалось перевернуть блинчик, я чувствовал, что она стоит рядом, похлопывает меня по спине и говорит: «Отличная работа».
Пока я готовил блины, мама притащила свои чемоданы на кухню. Со дня приезда у нее стало на один чемодан больше. Я мог бы спросить, зачем ей столько вещей, если через две недели она собирается приехать на мой день рождения, но с раннего возраста я научился не задаваться вопросом, почему женщины везут с собой столько лишнего дерьма. Однажды на семейный уик-энд мама взяла с собой пять купальников. Пять купальников на три дня.
Каким-то образом ей удалось надеть абсолютно все.
Некоторые она надела дважды.
– Почему здесь пахнет нормальной едой? – спросила она. – Ммм… – Она подошла к столу, взяла несколько кусочков нарезанных бананов и бросила их в рот вместе с измельченными грецкими орехами. – С каких это пор ты готовишь?
Однако я решил не быть козлом – особенно когда она уезжала. Я никогда не хотел, чтобы она чувствовала себя дерьмовой матерью, хотя, честно говоря, иногда она была именно такой.
Уверен, что иногда я тоже был дерьмовым сыном, но она никогда на меня не злилась.
Это было частью человеческой жизни – время от времени быть дерьмом. Естественной частью человеческой натуры.
– Я кое-чему научился, – пробормотал я.
Я упустил тот факт, что меня научила Мария. Я не хотел, чтобы мама подумала, что есть женщина, которая является для меня лучшей матерью. Она была чувствительна к таким вещам.
– Пахнет потрясающе – и ничего не пригорело.
– Думаю, сегодня мне просто повезло. Я сжег приличную гору продуктов.
– Это мои гены, – пошутила она, подойдя, чтобы поцеловать меня в щеку.
Я вызвался отвезти ее в аэропорт, но она сказала, что если я поеду с ней, то прощаться будет слишком тяжело. Я ее понял. Я был достаточно эмоционален, чтобы начать умолять ее остаться еще ненадолго, а я не хотел быть драматичным придурком, который просит мамочку не уезжать. Кроме того, скоро мой день рождения и она вернется домой. Отпускать ее на несколько дней не так уж ужасно.
– Можно мне обнять тебя? – спросила она, и я кивнул.
Она крепко обняла меня и отстранилась, чтобы посмотреть на меня со слезами на глазах. Потом она снова меня обняла. Я ненавидел, когда она плакала. Это заставляло меня чувствовать свое бессилие.
– Да ладно, мам, не переживай. Увидимся через несколько дней. Эй, блинчики вот-вот сгорят.
– Да, прости. Просто… – ее глаза метнулись в сторону, и ее маленькое тело слегка задрожало.
– Что?
Она стряхнула с себя печаль и улыбнулась.
– Ничего. Я приведу волосы в порядок, умоюсь и спущусь к завтраку.
Она положила свою сумочку поверх одного из чемоданов.
Пока я переворачивал блины, ее сумочка упала и все ее девчачье дерьмо разлетелось по комнате. Я отложил лопатку и пошел поднимать ее тампоны. Лучше бы я их не видел. Мысль о том, что твоя мама использует тампоны, была странно тревожной. У мам не должно быть месячных. Было мерзко думать об этом.
Я подобрал все остальное; помаду, мелочь, ручку, билеты на самолет. Я пробежался глазами по билетам и почувствовал, как внутри у меня что-то сжалось. Она летела в Париж?
Почему она об этом не говорила?
Я думал, что она собирается вернуться в Калифорнию. Потом я увидел дату возвращения.
Через пять недель.
На две недели позже моего дня рождения.
Что за черт?!
Она должна была приехать ко мне. Она должна была вернуться домой, чтобы быть рядом со мной в самый дерьмовый момент моей жизни. Она должна была поддерживать меня, пока я тонул. Но вместо этого она собиралась отдыхать во Франции, есть макароны с какой-нибудь крутой знаменитостью и одевать ее для очередного шоу.
Теперь мне стало ясно. Несколько секунд назад она расплакалась не потому, что ей было грустно покидать меня; это было потому, что она снова меня бросала.
Я чертовски любил свою мать, но в ту секунду я ее ненавидел.
Она солгала мне. Она утаила от меня правду, что было намного хуже, чем ложь.
Я был готов сорваться. Мне хотелось закричать, выругаться и сказать ей, что она ужасная мать, выбравшая работу вместо меня. Но я не стал.
Я вернулся к приготовлению блинов. Я ждал, зная, что в конце концов она все мне расскажет. Она никогда не уезжала из дома, не сообщив мне о своих планах. У нее не хватило бы наглости совершить такой эгоистичный поступок.
Мы сидели за обеденным столом, и я смотрел за тем, как она ест. Она говорила о том, какой я замечательный повар, и о том, что мне следует подумать о кулинарной школе. Она говорила о своей работе, но не упоминала о ее частях, связанных с путешествиями.
Она рассказывала мне о знаменитостях; она обсуждала модные тенденции этого лета; и она так и не упомянула Париж. Ни разу.
Когда она собрала свои вещи, чтобы отправиться в аэропорт, гнев, который я так долго сдерживал, сменился отчаянием, грустью и одиночеством.
– Давай, обними меня, – сказала она. Я снова повиновался.
Я хотел быть сильнее. Я хотел, чтобы у меня хватило смелости противостоять матери и сказать ей, как сильно ее действия разбивают мое и без того разбитое сердце, но я этого не сделал. Я ни черта ей не сказал, потому что она была моей матерью и я ее любил.
Любовь была болезнью. Я не понимал, почему люди так ее жаждут. Любовь всегда оставляла пустоту внутри.
Мы разжали объятия, и она направилась к такси.
Пока она садилась в машину, я стоял на крыльце, засунув руки в карманы.
– Слушай, ма, – позвал ее я.
Она вопросительно на меня посмотрела.
– Когда ты собираешься рассказать мне о Париже – до того, как приземлишься, или после?
Ее глаза удивленно расширились, а губы слегка приоткрылись.
– Как ты…
– Твои билеты выпали из сумки.
Легкая дрожь охватила ее крошечное тело, и она покачала головой.
– Лэнд, клянусь, я собиралась тебе рассказать. Я просто… Я знала, что это тебя расстроит. Мне представилась прекрасная возможность поработать с замечательными клиентами в европейском турне, приуроченному к выходу их нового фильма. Ты не поверишь…
Мое холодное сердце заледенело еще больше.
– Все в порядке, – выдавил я. – Это неважно.
– Милый… – пробормотала она, сделав шаг вперед.
– Тебе лучше ехать, иначе ты опоздаешь на рейс.
Она сделала шаг назад. Она не выбрала меня.
Я был идиотом, если думал, что она это сделает.
Она схватилась за ручку чемодана.
– Мне очень жаль, Лэндон. Правда. Ты многого не знаешь, многого не понимаешь… и я хочу тебе все объяснить. Но сейчас я не могу упустить эту возможность. Я все объясню, как только смогу, но…
– Не беспокойся, – прошипел я, заходя в дом. – Счастливого пути.
Она за мной не пошла.
Дом снова опустел. Я пошел в свою спальню и лег на кровать. Мои руки сжались в кулаки, и я ударил себя по лбу.
– Черт! – закричал я, разбудив спящего в углу Хэма. – Черт!
Я бил сильнее и сильнее, пытаясь сдержать слезы, пытаясь перестать быть маленькой одинокой тварью.
Хэм встал и потянулся, прежде чем, шатаясь, подойти ко мне и забраться на кровать. Он ткнулся носом мне в руки, и я его оттолкнул. Каждый раз, когда я отталкивал его, он возвращался. Снова и снова.
– Хэм! Уходи! – кричал я, раздраженный глупым псом.
Но ему было все равно. Он продолжал вилять своим дурацким коротким корги-хвостом и пытался забраться в мои объятия. В конце концов я сдался. Я обнял его и запретил себе плакать.
Так мы пролежали некоторое время.
Снова было тихо. Стены навевали воспоминания о вчерашнем дне. Той ночью я так и не уснул.
На следующий день я вытащил себя из постели, услышав звонок в дверь. Я взглянул на часы, прекрасно зная, что это Мария.
Когда я открыл дверь, она одарила меня своей яркой улыбкой, но, увидев меня, тут же перестала улыбаться. На ее лице появилась хмурая гримаса.
Должно быть, снаружи я был так же плох, как внутри.
– Как твое сердце, Лэндон? – спросила она.
Мои глаза наполнились слезами, и я закрыл их, чтобы сдержать рвущиеся наружу эмоции. Мне нужно было быть мужчиной. Мне нужно было стать мужчиной.
Но после ужасной ночи вопрос Марии оказался слишком болезненным.
Я не ответил, потому что знал, что, если слова сорвутся с моих губ, я развалюсь на части. Больше она не сказала ни слова. Она просто шагнула вперед и обняла меня. Она крепко меня держала – я не сопротивлялся. Правда заключалась в том, что без нее я бы упал.
Она положила голову мне на грудь и не разжимала руки. Она обнимала меня, и я обнимал ее в ответ.
– Оно все еще здесь, Лэндон, – сказала Мария. – Твое сердце. Я до сих пор слышу, как оно бьется. Ты в порядке. Все хорошо.
Это сломало меня еще сильнее.
Она начала за меня молиться, и я не знал почему. Все ее молитвы не были услышаны. Может, автоответчик Бога был переполнен и больше не принимал сообщения. Может, когда Мария молилась, он был занят, отвечая на чужие звонки. А может, Бога вообще не было. Может, Мария молилась желанию, надежде, мечте.
Она молилась и за Ланса.
Очевидно, что это не помогло.
Тем не менее она молилась.
Тем не менее я ей это позволил.
И хотя я не понимал, как это возможно, мое уродливое, израненное сердце все еще продолжало биться.
Несколько дней мы с Лэндоном совсем не пересекались. Он пропускал учебу, а когда вернулся, был очень отстраненным – от меня и от всех остальных. Он бродил по коридорам с видом падшего ангела. Темный, угрюмый, раненый и сломленный – я не знала, что в человеке может уместиться столько боли. Отдыхал ли он в последние несколько дней? При одном взгляде на него мне хотелось спать.
Я хотела сделать к нему шаг, но испугалась. Я хотела спросить его, что произошло, но знала, что наши отношения этого не позволяют. Мы не беспокоились друг о друге. Мы не заботились о наших чувствах. Мы просто играли в игру. Ничего больше.
Я умирала от любопытства, делая свои записи. Каждый раз, когда я думала о персонаже, я заполняла блокнот информацией о нем. Судя по тому, как шли дела с Лэндоном, мне понадобилось бы по меньшей мере три записных книжки.
Я чувствовала себя глупо, ожидая от Лэндона проявления внимания. Я привыкла к его колким комментариям, грубым замечаниям и ребяческим шалостям, и теперь, когда их не было, я скучала по ним. Ему надоело?
Надоела я?
Надоело наше пари?
Потому что мне не надоело. Я все еще хотела играть, хотела наблюдать за ним, хотела его исследовать.
Как только я подумала, что надежды больше нет, глубокий голос позади меня прошептал мне на ухо:
– В этих джинсах твоя задница кажется огромной.
Мое сердце заколотилось, по телу пробежали мурашки, и я надеялась, что он не заметил мою дрожь.
Я ухмыльнулась и покачала головой, зная, что только Лэндон был способен на такие комментарии.
– Да что ты? Зато твои уши делают тебя похожим на Дамбо[20], – ответила я, пытаясь вести себя невозмутимо, хотя мои гормоны были готовы закипеть.
Конечно, мой комментарий об ушах Лэндона был ложью. Все в теле Лэндона было идеально – если у него и были изъяны, то я о них не знала.
Я повернулась к нему лицом, прижавшись спиной к шкафчикам позади меня. Лэндон навис надо мной – он был таким высоким, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы установить зрительный контакт. Он выглядел таким же усталым. И немного грустным – как и всегда.
– Если хочешь знать, у меня внизу есть еще кое-что слоновьих размеров, – пошутил он, приложив левую руку к шкафчику.
Я изо всех сил старалась не обращать внимания на учащенное сердцебиение, вызванное его заигрываниями.
– Кажется, у тебя слоновья болезнь. Тебе лучше провериться у врача.
Он улыбнулся.
Я злилась, потому что улыбка Лэндона заставляла меня улыбаться ему в ответ. Ему так это шло. Он должен был улыбаться чаще.
Он положил правую руку на соседний шкафчик, блокируя меня.
– Итак, когда мы идем на свидание?
– Свидание?
– Да, свидание.
Я рассмеялась.
– Ты не ходишь на свидания, Лэндон, и ты определенно не будешь делать это со мной.
– Слушай, если ты хочешь сразу перейти к основной части, то я с радостью… – предложил он.
Я закатила глаза и наклонилась, чтобы выскользнуть из-под его руки. Я направилась к нужному мне кабинету, но он последовал за мной.
– Ладно, без секса, но вообще-то я серьезно – когда мы пойдем на свидание? Как мне закончить наше пари, если мы даже не видимся вне школы?
– Тебе не стыдно? Похоже, ты боишься проиграть наш маленький спор.
– Значит, ты собираешься играть в недотрогу?
– Нет. – Я покачала головой. – Я вообще не играю. Меня трудно заполучить. Мне есть чем заняться, Лэндон, и я отказываюсь менять свою жизнь, чтобы впустить в нее кого-то, кого я презираю.
– Но как ты собираешься выиграть пари, если мы не видимся? Как ты можешь заставить меня влюбиться, если мы даже не разговариваем?
– Мне наплевать, влюбишься ты в меня или нет. Насколько я понимаю, твой проигрыш означает мою победу.
– Значит, ты планируешь просто меня избегать?
– Ага. Именно так.
Он снова улыбнулся, на этот раз немного зловеще.
– Извини, что испортил твои планы, но твоя стратегия не сработает.
– Да ну? И что ты собираешься делать?
– Пока не знаю, но не волнуйся – я люблю сложные задачи. Я разберусь.
– Удачи, Лэндон. Я в нетерпении.
Я направилась к классу, но он снова меня позвал:
– Цыпленок!
– Да?
– Комментарий насчет твоей задницы… – его глаза танцевали по моему телу, двигаясь сверху вниз. – Это было не оскорбление.
Мое сердце…
Остановилось. Перевернулось. Взорвалось.
– Сатана?
– Да?
– Мой комментарий насчет Дамбо… – я заправила волосы за уши. – Это было оскорбление.
Я отвернулась, когда его губы изогнулись в усмешке.
Три.
Три улыбки от Лэндона за пять минут.
Три улыбки. Три умопомрачительно красивых улыбки.
– Угадай, кто встречается с Реджи на этих выходных?
Трейси сияла, вприпрыжку подбегая к моему шкафчику. Она указала большими пальцами на свою грудь.
– Эта девчонка!
Я слегка нахмурилась, разочарованная этой новостью. После нескольких недель наблюдения за Реджи, я убедилась, что он не самый достойный человек. Втайне я надеялась, что это увлечение Трейси исчезнет как можно скорее.
– О… – сказала я, не зная, как еще мне отреагировать.
– И что это значит?
– В каком смысле?
– Тон, которым ты сказала «О»? – она приподняла бровь. – Разве ты не рада за меня?
– Да, просто… Реджи какой-то придурок, Трейси.
– Что? – она хихикнула. – Нет же. Почему ты так говоришь?
– Я видела, как он издевается над людьми. Я видела, как он разговаривает с ними свысока и поливает их дерьмом. Он ведь даже не смог запомнить твое имя. Я просто хочу, чтобы ты была осторожна, вот и все. Не хочу, чтобы ты пострадала.
Она напряглась, и я почувствовала, как изменилось ее настроение.
– Какого черта, Шей? Почему ты не можешь просто за меня порадоваться? Ты же знаешь, что такие вещи случаются со мной нечасто.
– Я думаю, что ты достойна лучшего, только и всего.
– Ну, мой опыт говорит об обратном. Я не могу поверить, что ты так себя ведешь. Особенно после того, как я во всем тебя поддерживала – даже в твоей новой ситуации.
– Какой ситуации?
– Лэндон. Если хочешь поговорить о придурках, тебе не кажется, что следует начать с него? А ведь ты в него влюбляешься.
Я фыркнула.
– Я не влюбляюсь в Лэндона.
– Еще как влюбляешься. Я вижу, как ты высматриваешь его в коридоре. У тебя все на лице написано.
– Даже если так, это не имеет никакого отношения к Реджи. Я не думаю, что ты достаточно хорошо его знаешь, чтобы идти на свидание.
– А что ты знаешь о Лэндоне, кроме того, что он всю жизнь обращается с тобой как с дерьмом? – парировала она.
Я всплеснула руками.
– Хорошо, хорошо. Извини. Я не хочу, чтобы ты пострадала, вот и все. Я слишком заботливая.
– Не стоит. Я знаю, что делаю, и я счастлива, так что не пытайся испортить мне настроение, – выпалила она, прежде чем развернуться и уйти.
В этот же день я видела Реджи, обнимавшего десятиклассницу.
Трейси была абсолютно безразлична этому придурку, но она этого не знала, что сильно усугубляло ситуацию.
– Как дела с пари, Лэнд? – спросила Рейн, лежа на плавучем матрасе в форме ананаса у меня в бассейне.
Рейн была девушкой Хэнка уже много лет и иногда портила наши мужские встречи, убеждая меня в том, что мой дом – лучшее в мире место для загара. Она утверждала, что в моем бассейне идеально подобраны углы падения солнечного света, хотя на самом деле солнце даже не попадало туда – бассейн был полностью застеклен.
Ну, неважно.
Я не возражал против того, чтобы Рейн проводила с нами время, потому что мы были на одной волне. У нашей компании даже было название: Фантастическая четверка (плюс Рейн). Они с Хэнком были приклеены друг к другу, и в любом другом случае я бы назвал такие отношения отвратительными, но их связь больше походила на судьбу.
Я никогда не видел, чтобы два человека так друг друга любили. Все банальные романтические комедии были сняты про них.
– Мне не нужно заставлять Шей в меня влюбляться. Мне достаточно уговорить ее переспать со мной, и она подумает, что влюблена, – сказал я, откидываясь на спинку кресла и листая один из принесенных Эриком комиксов. Он начал собирать их, потому что в прошлом году папа подарил ему серию комиксов, – с тех пор это стало его новым увлечением. Думаю, это позволило ему почувствовать близость с отцом. Нельзя было винить его за желание быть нужным своему папе.
По той же причине я поехал в Чикаго – мне нужно было проверить документы для юридической фирмы отца. Это была моя жалкая попытка почувствовать себя ближе к человеку, чьим вторым именем было «Безразличие». Поездка в его фирму была моей попыткой сократить дистанцию между нами.
– Э-э, извини, Лэндон, но у тебя ничего не выйдет, – отозвался Эрик. – Шей не из тех, кто спит с парнями просто так. Чувства – ее второе имя.
– Я не знаю, как заставить девушку в меня влюбиться.
На мой взгляд, я давным-давно потерял свою привлекательность.
– Просто разрушь свои стены, Чудовище, – бросила мне Рейн. – И тогда Красавица тебя впустит. Откройся ей.
Открыться перед Шей?
Сомнительно.
Я с трудом открывался Хэму, а он не мог разбить мне сердце или разболтать мои секреты, даже если бы захотел. Собаки были снисходительны даже к придуркам, не заслуживающим их преданности.
– Нет, это не мой стиль, – сказал я ей.
Я посмотрел на Эрика.
– Как ты заставил ее в тебя влюбиться?
– Поверь мне… – он хихикнул и продолжал листать комикс. – Ты не захочешь, чтобы Шей любила тебя так, как Рейн любит меня.
Я вовсе не хотел, чтобы она любила меня, но если это был единственный способ выиграть пари…
– Просто дай мне несколько советов, чтобы завоевать ее расположение.
– Ни за что. – Эрик вскинул руки в воздух. – Нет. Я не буду вмешиваться в этот конфликт. Я – Швейцария[21].
Я взглянул на Грея, но он покачал головой.
– Мне нравятся Альпы. Извини, приятель.
Дерьмо.
Я вздернула бровь, глядя на Хэнка, и он рассмеялся.
– Я рассказывал, что мой любимый сыр – швейцарский? – пошутил он.
– А как же «сначала друзья, потом телки»? – огрызнулся я.
– Эй, поаккуратнее! – крикнула Рейн, брызгая в меня водой. – Держи свои сексистские манеры при себе. Кроме того, мы все знаем, что Шей не шлюха. Но… – Рейн сморщила нос. – Она всегда увлекалась писательством. Сценариями и всем прочим. Уверен, ты видел ее с одним из ее миллионов блокнотов.
– Рейн! Прекрати! – Хэнк выдохнул, брызгая в нее водой. – Мы – Швейцария! Мы не вмешиваемся в чужие драмы.
– Я никогда не говорила, что я Швейцария. Я больше похожа на Америку: вечно сую свой нос в чужие дела. А еще я думаю, что все это немного романтично.
Она была воодушевлена. Клянусь, она была чертовски заинтересована, а я даже не знал почему.
– И что в этом романтичного? – спросил я.
– Ну, очевидно, что в конце концов вы двое влюбитесь. Поэтому, как в любом хорошем романтическом фильме, вам нужна фея-крестная, которая будет подталкивать вас друг к другу.
Хэнк застонал, хлопнув себя по лбу. Его девушка, как всегда, все романтизировала.
– Ты не фея-крестная, – сказал он.
– А ты не любишь швейцарский сыр, – парировала она.
Хэнк толкнул ее матрас.
Она окатила его водой.
– Люблю тебя, медовая булочка. – подмигнул он.
– Я тоже люблю тебя, моя мармеладка, – ответила она.
Еще минута рядом с этой парочкой, и я заболел бы любовным диабетом. Их отношения всегда были такими театральными. Они были резкими, грубыми, воодушевляющими и веселыми.
Я бы хотел, чтобы однажды мои отношения были похожи на их любовь. В их чувствах не всегда царили радуги и бабочки, но они были настоящими и искренними.
– Что еще, Рейн? – спросил я.
– В последнее время она увлечена предстоящей постановкой Шекспира, – сказала она.
Шекспир, да? Интересно. Я кое-что знал о Шекспире, хотя и не был профи. У Ланса была коллекция шекспировских пьес, и в последние несколько месяцев, когда я не мог уснуть, я сидел во флигеле и листал некоторые из его книг. Если вам нужно уснуть, пьесы Шекспира работают как отличное снотворное.
– Тебе нужна корзина для твоего словесного поноса, Рейн, или ты прекратишь быть любопытной Варварой? – спросил Хэнк.
– Любопытная Варвара к вашим услугам!
Она отдала честь, удобно устроившись на своем надувном матрасе.
Однако ее советы мне чертовски помогли. Это было второе упоминание о Шекспире – первое я слышал от Марии, – и это стоило принять во внимание. Я собирался использовать эту информацию настолько, насколько возможно.
В четверг ко мне снова зашел КейДжей – принес ребятам сигареты. Из-за того, что в прошлый раз его поймала мама, он решил не задерживаться слишком долго. Он не хотел неприятностей.
Пока мы обменивались, я думал о Шей, воображая миллион способов к ней подобраться. На днях ко мне подошел Реджи, насмехаясь над тем, что я до сих пор не смог заставить Шей в меня влюбиться, и утверждая, что он сам давно бы ее трахнул, если бы захотел.
Я хотел врезать ему и сказать, что он никогда не будет достаточно хорош для Шей, но промолчал. Я не видел необходимости тратить свои слова на столь бессмысленного человека. Могу поспорить, что в Кентукки скучают по их любимому мальчику-клоуну.
Тем не менее он был прав. Я так и не придумал, как сблизиться с Шей. У нас никогда не было настоящего взаимодействия, если не считать грубых комментариев в адрес друг друга в школьных коридорах. Чтобы выиграть, мне следовало найти возможность находиться с ней рядом дольше пяти минут.
Но как?
– Отлично, мы в расчете. Набирай меня, когда я снова понадоблюсь.
– Погоди, могу я задать один вопрос?
– Давай.
– Ты имел дело с Моникой? В последнее время она немного не в себе, и я знаю, что обычно она покупает дурь у тебя. То есть она всегда не в себе, но сейчас с ней творится что-то странное. Что ты ей продавал?
КейДжей вздохнул и низко присвистнул.
– Прости, Лэндон. Это тайна между врачом и пациентом. Я не могу разглашать эту информацию.
Я фыркнул.
– Ты не врач.
– Но я заставляю людей чувствовать себя лучше. – Он ухмыльнулся. – Извини, приятель. Если бы она хотела, чтобы ты об этом знал, то сама бы тебе сказала. Она взрослая женщина. Она может о себе позаботиться.
Однако она не была взрослой женщиной и не могла о себе позаботиться. Я видел ее в моменты, когда она ничего не ела и не появлялась на уроках. Мне приходилось готовить ей еду и делать за нее домашнюю работу только для того, чтобы ее не выгнали из школы. Долгое время я был ее якорем, но теперь она уплывала. Ей едва исполнилось восемнадцать, и она была на полпути к полному разрушению – а КейДжей помогал ей идти ко дну.
– Послушай, в ее жизни происходит много дерьма. Ей не нужно усугублять свое положение наркотой, – объяснил я так спокойно, как только мог.
– Как я уже сказал, она взрослая. Она справится.
– Перестань продавать ей, КейДжей, – рявкнул я. Слова с отвращением сорвались с моего языка.
КейДжей рассмеялся и покачал головой.
– Ты не ее родитель.
– Тебе все равно, не так ли? Тебе все равно, что ты ее убиваешь?
– Я не буду пихать таблетки ей в горло, Лэндон. Это на ее совести.
Я встал, мои руки сжались в кулаки.
– Убрайся к чертям из моего дома.
– Моника была права. – Он продолжал смеяться, вскинув руки в знак поражения. – Ты не такой веселый, когда трезвый. Слушай, я завяжу с ней, хорошо? Я не пытаюсь никого убить. Не принимай все близко к сердцу. Жизнь не так серьезна.
Он поклялся, что прекратит, но я не знал, могу ли я ему верить. Все, что мне оставалось, – надеяться, что в будущем он поступит правильно.
Моника Смит не была моей подругой.
Я знала, что такое друзья, и знала, что такое враги. Чего я не знала, так это кем для меня была Моника. Возможно, другом-врагом. Врагом, который улыбался так, словно мы были близки. Другом, который рано или поздно меня предаст.
Было время, когда мы были близкими подругами, когда я не сомневалась в нашей связи. В детстве мы все время тусовались с Трейси и Рейн. Мы почти все время проводили вместе, и нам нравились одни и те же вещи. Не было выходных, когда девочки не оставались бы у меня с ночевкой – в том числе и Моника.
Сдвиг в дружбе произошел тогда, когда мы с Моникой пришли на прослушивание на роль Золушки в средней школе. Моника так мечтала об этой роли, но, когда роль дали мне, а ее сделали одной из злых сводных сестер, она на меня обиделась. Она ушла из театра и больше не участвовала ни в одном прослушивании.
Она утверждала, что театр – для неудачников, у которых недостаточно интересная жизнь, поэтому им приходится притворяться кем-то другим.
Кроме того, она сказала, что ей больше нельзя появляться в моем районе.
– Тут живут бедняки, и мой папа сказал, что находиться здесь небезопасно, – произнесла она.
Я знала, что это ложь. Я была в ее особняке достаточно раз, и знала, что ее отца абсолютно не беспокоила ее жизнь.
С годами дружба между Трейси, Рейн и мной оставалась неизменной, в то время как Моника превратилась в Круэллу Де Виль[22]. Словно ее личность изменилась за одну ночь.
Моника была идеальным примером девушки с высоким социальным статусом, красотой и богатством. Она была популярна и презирала всех и вся, кто не был так же популярен, богат и сногсшибателен, как она.
Поэтому она ненавидела почти всех.
Она была королевой старшей школы и не стеснялась называть людей крестьянами. Я берегла свою ненависть для Лэндона, но иногда то, как Моника обращалась с людьми, выводило меня из себя.
Если Лэндон стал фальшивкой, то я была уверена, что он научился этому у самой фальшивой девушки в мире.
– Привет, Шей.
Моника повернулась ко мне лицом. На истории она сидела передо мной, но никогда не проявляла желания поговорить. Обычно она была слишком занята безостановочной перепиской, чтобы общаться с внешним миром. Мне всегда было интересно, с кем она общается. Всех в школе она считала невыносимо скучными – всех, кроме Лэндона, конечно.
– Привет.
Она оглядела меня сверху донизу – от макушки и до подошв моих туфель.
Я ненавидела то, как она смотрела на людей. Так, словно она рассказывала анекдот, а их посредственная жизнь была его кульминацией. Затем она тихонько хихикала и снова смотрела в глаза с угрожающей ухмылкой.
– Итак, что у вас с Лэндоном? – спросила она, скрестив руки.
Жевательная резинка у нее во рту лопнула самым драматичным образом. На ее губах, как и всегда, была красная помада, и она улыбнулась мне совершенно неискренней улыбкой. Это больше напоминало угрозу.
– О чем ты?
– Похоже, что после той вечеринки вы двое… не знаю. Похоже, между вами что-то происходит. Я видела, как вы, ребята, болтались у шкафчиков несколько дней назад. Вы казались… близкими.
– Ничего не происходит.
Я взглянула на часы на стене, отчаянно ожидая начала урока. Падение Римской империи было более приятной перспективой, чем разговоры с Моникой.
Моника продолжала смотреть прямо на меня. Интересно, она вообще моргает? Ее глаза всегда были бдительны и сосредоточены на добыче, словно она была готова напасть в любую секунду.
Она заправила волосы за ухо.
– Ты говорила так и насчет той ситуации в шкафу.
– Ничего не происходит. Как я уже сказала, между мной и Лэндоном нет никаких отношений.
– Тебе необязательно это скрывать, Шей. – Она рассмеялась, перекинув волосы через плечо. – Я его бросила, и почти о нем не думаю.
Что ж, лгать она не умеет.
Она вытащила тюбик помады и поправила макияж.
– Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Знаешь, эта история с твоим отцом…
Я подняла бровь.
– О чем это ты?
– Ну… – она понизила голос и наклонилась. – Он ведь сидел в тюрьме за наркотики.
У меня в животе образовался узел – я не представляла, откуда она это знает. В этом была вся Моника. Она многое знала. Она знала все.
Я прочистила горло.
– Какое это имеет значение?
– Причина в Лэндоне. Конечно, это не мое дело, –
Я приподняла бровь, в то время как узел в моем животе нестерпимо сжался. Я могла смириться со многими вещами, но наркотики не были одной из них. Это был мой предел.
– Что? Но я не видела никаких признаков…
Слова оборвались, и я замолчала. Я не видела причин продолжать этот разговор, потому что, в конце концов, все это не имело значения. Я не хотела выслушивать полуправду Моники. Я знала, что она была самым мстительным существом в мире. Доверять ей было все равно что доверять политикам: это всегда заканчивалось большим скандалом.
Когда она не могла добиться своего, она начинала действовать. Она закатывала истерики, устраивала сцены. Меньше всего мне хотелось погружаться в ее мир – ее и Лэндона.
– Как я уже сказала, Моника… Между мной и Лэндоном ничего нет. А если бы и было, ты узнала бы об этом последней.
– Что ж, хорошо. Я просто хотела, чтобы ты знала. Мы, девочки, должны заботиться друг о друге.
Звонок на урок освободил меня от этого мучительного разговора.
Моника ярко улыбнулась своей злобной улыбкой.
– Но раз уж между вами ничего нет, я спокойна.
Она обернулась и, прежде чем учитель начал говорить, прошептала через плечо:
– Кроме того, у него маленький член.
Что ж, ладно. Очередной факт, который я не хотела знать.
– Ты наркоман? – выпалила Шей, усаживаясь напротив меня в столовой.
Я хмыкнул.
– Я задаюсь этим же вопросом каждый день.
– Я серьезно, Лэндон. Ты зависим?
Ей не нужно было сообщать мне о своей серьезности, ее глаза говорили сами за себя. Она была напряжена, и все ее маленькое тело выглядело твердым, как камень, когда она смотрела мне в глаза.
– О чем ты, черт возьми, говоришь? – спросил я.
– Просто скажи мне правду, потому что если это так, то я от всего отказываюсь. Я не хочу продолжать наше пари, если ты все время пьян или под кайфом. Я не хочу иметь ничего общего с подобными вещами, ясно?
Ее голос надламывался от отчаяния. Я понятия не имел, откуда взялись эти бурные эмоции, учитывая, что недавно мы шутили про мои уши Дамбо.
Увидев, насколько она серьезна, я немного выпрямился. В последнее время единственным, чего я по-настоящему ждал, была возможность подколоть Шей – это помогало мне сохранять ясность разума. Но, основываясь на ее реакции, я понял, что сейчас не время для сарказма.
– Нет, – сказал я спокойно.
– Не лги мне, Лэнд. Пожалуйста.
Последнее слово с болью сорвалось с ее языка.
– Клянусь, Шей. Раньше я употреблял, но бросил после того, как Ланс…
Я закрыл глаза на пару секунд и выдохнул. Снова открыв их, я посмотрел прямо на Шей.
– Ты же читаешь людей, верно? Посмотри мне в глаза и скажи, лжет ли сидящий перед тобой парень. Расскажи мне, что ты видишь.
Она прищурилась, не сводя с меня глаз. Она внимательно впитывала меня, и мы просидели так несколько секунд, прежде чем она моргнула и отвела взгляд.
– Прости, – пробормотала она, вставая из-за стола.
– Откуда ты это взяла?
– Моника говорила что-то о…
Моника. Ну конечно. Я должен был догадаться.
– Это должно было стать первым тревожным сигналом.
Шей поерзала на стуле.
– Вы все еще вместе?
– Мы никогда не были вместе.
– Скажи об этом ей, – фыркнула она, проводя рукой по волосам.
– Поверь мне, я говорил. Послушай, я не употребляю и не собираюсь делать это впредь. Пока мы продолжаем наше пари, я обещаю, что не буду делать ничего подобного, хорошо? Клянусь. Я знаю, что слово твоего заклятого врага ни хрена не значит, но, как бы то ни было, я его даю.
– Значит, – прошептала она, как всегда робко.
Она отвернулась и пробормотала извинения, в которых я не нуждался. Моника умела забираться в душу. Она могла отравить мысли человека всего парой слов.
– В таком случае, игра продолжается, – сказал я, бросая ей морковку.
Она поймала ее, откусила, пожала плечами и пошла прочь.
– Поймай меня, если сможешь.
Следующие несколько дней я провел, размышляя о подсказках, полученных от Марии и Рейн. Я старался собрать воедино все, что они рассказали мне о Шей. Но одна вещь выделялась больше остальных, и я полагал, что она может мне пригодиться, – Шей бы никогда не пришло в голову, что я могу использовать это для нашего сближения, а значит, это был мой беспроигрышный вариант.
В среду я продемонстрировал свое секретное оружие, и реакция Шей превзошла все мои ожидания.
– Ты шутишь? – ахнула Шей, когда я вошел в зал, где проходило прослушивание для «Ромео и Джульетты». В последние несколько дней мы оба были заняты и почти не пересекались.
Все, о чем говорил чертов Шекспир, повторялось по кругу. Половину времени я даже не понимал, о чем идет речь. Спасибо Господу за SparkNotes[23]. К счастью, в мире оказалось достаточно ботаников, готовых расшифровать писанину старика.
Лазая в интернете, я наткнулся на оскорбления его авторства – тогда и началось самое интересное.
Я решил приберечь это для разговора с Реджи.
С другой стороны, он, вероятно, ответил бы:
– Чувак, что? Чел, я скучаю по KFC.
Челюсть Шей едва не уткнулась в пол, и она недоверчиво покачала головой.
– Что ты здесь делаешь?
Я прошел между креслами и сел на ряд позади нее.
– У меня появилось немного свободного времени, и я подумал, что могу пойти на прослушивание.
– Ну конечно. Ты не играешь.
– Вся моя жизнь – игра, душенька.
– Не называй меня душенькой.
– Тебе не понравилась «Куколка», и от «Цыпы» ты тоже не в восторге, так что я в поисках нового прозвища.
– Душенька мне не подходит. Продолжай искать.
Она злилась, а я улыбался. Я любил выводить ее из себя. В последнее время она довольно хорошо держалась, отбиваясь от моих ухаживаний так, словно это была игра в теннис, но моего появления на сцене она точно не ожидала.
– В самом деле, Лэндон, почему ты здесь?
– Честное словно, Шей, я пришел на прослушивание.
Она поморщилась и заерзала на месте с листком бумаги в руке.
– Это часть твоей игры. Ты пытаешься со мной сблизиться.
– Не будь такой тщеславной. Мое прослушивание не имеет ничего общего с нашим пари. Если ты не знала, я большой поклонник Шекспира. Этот парень знал свое дело.
Она фыркнула и закатила глаза.
– Лэндон, прекрати. Ты не сможешь назвать пять пьес Шекспира, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь.
– «Отелло», «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Сон в летнюю ночь», «Макбет».
Можно многое узнать о Шекспире, если не спать по ночам.
– Штудировал SparkNotes, да?
Принцесса.
Стоит испробовать это прозвище. Уверен, ей не понравится.
Конечно, я использовал SparkNotes, но это был не единственный источник моих знаний о Шекспире. Но я не испытывал желания рассказывать Шей эти подробности.
Я наклонился вперед и положил руки ей на плечи.
– Без обид, Шей, но ты ведешь себя, как злобная крыса, которую следует приручить.
Она отмахнулась от моих рук.
– Не знаю, откуда ты все это знаешь, но это меня раздражает. Ты меня раздражаешь.
– Что тут сказать? Я очень умный человек. Подожди до завтра – увидишь, что еще я знаю.
Она закусила нижнюю губу и прищурилась.
– Серьезно, Лэндон, что ты тут делаешь?
– Я сто раз говорил тебе, что пришел на прослушивание. Я пробежался по истории Ромео и Джульетты, и, думаю, у меня есть все шансы получить роль Ромео.
Она фыркнула, закатив глаза.
– В твоих мечтах.
– В том-то и дело, что мои мечты, лютик, всегда сбываются.
Я подмигнул ей, и она изобразила тошноту.
– Лютик – безнадежный вариант. Я не «Суперкрошка»[24].
– Справедливо.
– В любом случае, я знаю, что своим появлением ты просто пытаешься меня задеть, но у тебя ничего не выйдет. Чтобы быть рядом со мной, тебе нужно получить роль, а я сомневаюсь, что это случится. Ты явно из тех, кто способен заблудиться в трех соснах.
– Почему, черт возьми, я должен заблудиться в соснах? Что это вообще значит? Кроме того, откуда на сцене настоящие деревья?
Она закатила глаза, сжимая в руке текст для прослушивания.
– Ты можешь просто уйти? Я пытаюсь войти в роль перед прослушиванием, а ты мне чертовски мешаешь.
– Так держать, великая актриса. Вижу, ты в образе. В таком случае – я тоже. Не обращай на меня внимания. Я буду сидеть прямо здесь, позади тебя, и репетировать свои реплики.
Сидя сзади, я видел, как напряжены ее плечи. Я мог на нее влиять. Я не знал, хорошо это или плохо, но ее тело реагировало на мое присутствие. Я почти чувствовал исходящее от него тепло.
Мистер Таймс, заведующий театральным кружком, по очереди вызывал людей на сцену. Честно говоря, я не думал, что когда-либо окажусь в роли актера, – все смотрели на меня как на инопланетянина.
Я их не винил.
Лэндон Харрисон в театральном кружке? Кажется, мир сошел с ума.
– Шей, твоя очередь, – крикнул мистер Таймс, и она вскочила со своего места.
Перед тем как выйти на сцену, она закрыла глаза и что-то пробормотала, держась за крестик на шее. Сразу было видно влияние Марии. Интересно, легко ли Шей давалась вера в Бога.
Мои отношения с Богом были больше похожи на войну. Я хотел в него верить, но он дал мне слишком много поводов этого не делать.
Когда она поднялась на сцену, весь зал замолчал. Спустя секунду она превратилась в совершенно нового человека. Она душой и телом погрузилась в образ Джульетты. Она двигалась по сцене незнакомой походкой. Ее голос звучал с такой мощной, величественной мягкостью. Я понятия не имел, о чем именно она говорила, но я ей верил.
Она была прекрасна, и любой, кто претендовал на роль Джульетты, должен был собрать вещи и уйти – она была идеальной Джульеттой, а я был полон решимости стать ее несчастным любовником.
Все ей хлопали – она заслужила аплодисменты. Наверное, я хлопал громче всех, и когда она подошла, чтобы сесть на свое место, я наклонился вперед и прошептал ей на ухо:
– Тебе суждено быть Джульеттой.
Она вздрогнула от моего горячего дыхания и глубоко вздохнула.
– Но ты не мой Ромео. Ты никогда не будешь моим Ромео.
– Лэндон, – позвал мистер Таймс. – Твой выход.
Я встал и посмотрел на Шей.
– Ты не пожелаешь мне сломать ногу[25]?
– Вперед, – кивнула она. – Сломай обе.
И мне это нравится.
Лэндон поднялся на сцену и выступил просто блестяще. Он был неоспоримо лучше всех остальных парней, которые пробовались на роль. Его игра была такой легкой и непринужденной, словно он провел на сцене всю свою жизнь.
Даже мистер Таймс вскочил на ноги и начал хлопать.
– Браво, мистер Харрисон, браво! – крикнул он. – Кажется, мы только что нашли нашего Ромео!
Ради всего святого, это же несправедливо. Лэндон не мог быть настолько потрясающим актером, не приложив к этому никаких усилий. Могу поспорить, что он выбрал фрагмент для прослушивания накануне. Это неправильно. Нельзя быть таким красивым, таким богатым, таким популярным и таким талантливым. Интересно, какому демону он продал свою душу?
Вернувшись к своему месту, Лэндон снова ко мне наклонился.
– Ты что-то говорила насчет того, что я не твой Ромео? – прошептал он.
– Укуси меня, все это не может быть правдой.
– С удовольствием. – Он наклонился еще ближе, его губы нежно коснулись края моего уха. – Просто скажи мне, где именно.
– Я все знаю. Ты думаешь, что тебе каким-то образом удалось найти способ проводить со мной время, но я еще не получила роль Джульетты. Твоей напарницей может стать другая девушка.
– Пошли, Веснушка, – прошептал он, качая головой. – Ты была создана, чтобы быть Джульеттой. Тут нет никого лучше.
Новое прозвище мне понравилось. Большинство людей даже не замечали мои веснушки. Нужно было присмотреться, чтобы их увидеть.
Однако я не стала об этом говорить. Я не хотела доставлять ему удовольствие.
Я прищурилась.
– Правда или игра? – спросила я.
– Что?
– Это правда или это просто часть игры? Ты снова пытаешься вести себя мило, чтобы заставить меня в тебя влюбиться?
– А ты как думаешь? – спросил он.
Наши глаза встретились, и его взгляд показался мне таким искренним. С другой стороны, он мог просто дурачить меня, пытаясь пробраться в мои мысли.
Если да, то у него получилось.
Черт возьми, у него и правда получилось. Время от времени он отпускал грубые комментарии, но затем вставлял несколько приятных и нежных слов, и мое сердце таяло как масло. На секунду я чуть не влюбилась, едва не поддавшись его напускной доброте.
Но знаете, что бывает, когда ваше сердце превращается в растаявшее масло?
Закупорка артерий.
Вот, что сделал со мной Лэндон, – закупорил мои чертовы артерии.
Спустя неделю мистер Таймс утвердил окончательный список актеров. Каждый день ожидания ощущался как бомба замедленного действия, и я была уверена, что в конце концов провалюсь. К моему удивлению, все получилось. Несмотря на то, что мое выступление показалось мне недостаточно сильным, Лэндон оказался прав – я стала его Джульеттой. И, как бы трудно ни было это признавать, он был идеальным Ромео.
Узнав об этом, я поспешила домой, задыхаясь от радости. Я знала, что это глупо, но сыграть Джульетту было моей сбывшейся мечтой. Я вложила в это всю душу и первым делом хотела поделиться новостями с человеком, который помог мне подготовиться к прослушиванию.
– Папа! Папа! – закричала я, ворвавшись в дом и бросив рюкзак на пол.
Обыскав все комнаты, я поспешила вниз, в его писательский чулан, где он сидел за своим компьютером и лихорадочно печатал.
– Папа… – Я сделала паузу и приподняла бровь. – Ты снова пишешь?
Он обернулся, чтобы посмотреть на меня, провел ладонью по голове и одарил меня глупой улыбкой.
– Да, пишу.
– Я думала, ты прекратил писать, потому что… знаешь…
– Я знаю, но я почувствовал вдохновение, а когда художник вдохновлен, он должен творить. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой.
Это правда. Без искусства творец обречен на пустую, одинокую жизнь.
– Не хочу отнимать у тебя слишком много времени, но я прошла! – закричала я, не в силах сдержать волнение. – Я получила роль Джульетты!
– Конечно, – сказал он спокойным голосом. – Было сразу ясно, что ты получишь роль. Ты проделала большую работу, потратила время, и это принесло свои плоды.
– Без тебя я бы не справилась. Спасибо, что помог мне с репетицией монолога.
Он дважды мне кивнул.
Он гордился мной.
Он не говорил, но я это видела.
Мои чувства все еще бушевали от волнения, и я подбежала к отцу, чтобы его обнять. Когда я заключила его в свои объятия, он слегка отвернулся от меня, но было уже поздно.
Я почувствовала запах.
Виски.
Мое сердце мгновенно упало, и я сделала несколько шагов назад. Широко улыбаясь, я пыталась сдержать рвущиеся наружу слезы.
– Больше не буду тебя отвлекать. Я просто хотела сообщить тебе хорошую новость.
– С нетерпением жду возможности снова увидеть тебя на сцене. Ты со всем справишься.
Виски. Виски. Виски.
Может, мне показалось? Это ошибка? Или он вернулся к старым привычкам?
– Спасибо. Спокойной ночи. Увидимся утром.
Я поспешила в свою спальню, закрыла дверь и выключила свет. Забравшись в кровать, я натянула одеяло на голову, и слезы сами собой потекли из моих глаз.
Папа снова взялся за старое… Я почувствовала запах – или, по крайней мере, мне так показалось. Достаточно скоро мама и Мима тоже это заметят. Начнется война. Будут крики. Будет ненависть.
Будут слезы. Будет драма. Будет боль.
Так. Много. Боли.
Я так устала оттого, что эта история повторяется каждые несколько месяцев. Я так устала от этого уставать. Я ненавидела себя за то, что часть меня все еще верила, что папа изменит свое поведение, но, судя по всему, даже после тюрьмы он остался прежним. Возможно, люди не меняются. Может быть, это возможно только в сказках.
Я лежала в постели и оплакивала своего отца, который был все еще жив. Я оплакивала того человека, которым он однажды мог стать. Я оплакивала свои мечты о его будущем. Я оплакивала потерю доверия. Может быть, когда-нибудь и мама начнет его оплакивать.
В последующие дни я убеждала себя в том, что не чувствовала запах, который, как мне казалось, я почувствовала. Мама и Мима ничего об этом не говорили, и в последнее время мы жили довольно мирно, так что я не хотела раздувать новую драму.
Может быть, я ошиблась. В конце концов, я не видела, как он пил. Я не видела, как алкоголь попадал в его тело. На его столе не стояла бутылка, его речь была внятной, и мы спокойно поговорили. Это были действительно хорошие знаки.
Поэтому вместо того, чтобы зацикливаться на вещах, которые я не могла контролировать, я сосредоточилась на своих основных целях: «Ромео и Джульетте» и Лэндоне Харрисоне.
С каждой репетицией талант Лэндона становился все более и более очевидным. Меня поразило то, как легко и естественно он выглядел на сцене. Поначалу я думала, что он бросит театральную студию, как только поймет, какой это труд, но Лэндон не уклонился от вызова – он его принял.
Когда его не было на сцене, он сидел в зале, просматривая сценарий пьесы. Он выучил свои реплики уже в первую неделю. Ко второй неделе он точно знал, когда ему следует выходить на сцену и как вести себя в каждом эпизоде. Но тем не менее он с жадностью впитывал знания так, словно его талант требовал усовершенствования.
Часть меня ненавидела то, как легко ему это давалось.
Другая – большая – часть меня была тайно восхищена его способностями.
Я была человеком, ценившим необузданный талант. Необузданный талант – такой, как у моего отца, – всегда меня поражал. Однако мне самой это было не дано. Мне приходилось зубами и когтями бороться за каждую капельку своего мастерства.
Никто не знал, сколько бессонных часов я провела, пытаясь улучшить свой монолог для прослушивания. Никто не знал о том, как я передвигала мебель в своей спальне для того, чтобы воссоздать обстановку сцены, – так я могла отрепетировать свои движения. Никто не знал, сколько часов я стояла перед зеркалом, оттачивая мимику.
Никто не знал, сколько ночей я проплакала, чувствуя себя бездарью, когда я выкладывалась по полной, а этого все равно было недостаточно.
Каждый день мы репетировали по два часа, и Лэндон всегда старался сесть рядом со мной. Если его не было рядом, я чувствовала, как он смотрит в мою сторону. Когда он не штудировал сценарий, то штудировал меня – его второе любимое хобби. Он знал, что сумел проникнуть мне под кожу, но иногда я замечала, как он смотрит на меня с такой нежностью во взгляде, что я невольно задавалась вопросом – помнит ли он о нашей игре?
Пока мы вынуждены находиться рядом друг с другом, я тоже смогу постараться выиграть наше пари.
Мне приходилось ежедневно напоминать себе о том, что ни одна из бабочек, порхавших в моем животе всякий раз, когда рядом был Лэндон, не была настоящей. Я мысленно произносила воодушевляющие речи, убеждая себя в том, что трепет моего сердца был обычной изжогой. Я должна была поверить в то, что все мои чувства были просто выбросом гормонов.
В глубине души я знала, что никогда не смогу влюбиться в Лэндона. Он не из тех парней, которые могут вызвать настоящие чувства. Особенно у меня.
– Мне нужно оружие, Рейн, – сказала я, подбежав к подругам.
Рейн и Трейси стояли у шкафчиков и болтали. Трейси говорила и говорила о Реджи – она была единственным человеком на планете, который не воспринимал реальность и не считал Реджи полным придурком. Я наблюдала за ним, изучая то, как он обращается с людьми, которые выглядели хуже, чем он.
Он издевался над Билли Питерсом из-за одежды. Он поставил Джову Томасу подножку во время урока физкультуры и назвал его жирным телепузиком. Он сказал Рене Миллер, что расстройство пищевого поведения – это нормально, если имеешь такое тело, как у нее.
Я рассказала обо всем Трейси, но она отказалась в это верить.
– Это всего лишь его юмор, Шей. Ты просто не понимаешь, – сказала она мне.
На мой взгляд, в буллинге не было ничего забавного.
Я не стала развивать эту тему, потому что с каждым днем она все больше и больше защищала этого парня. Я не хотела разрушать нашу дружбу из-за кого-то столь ничтожного, как Реджи. Я просто молилась, чтобы Трейси увидела его истинное лицо до того, как он разобьет ей сердце.
Когда я подошла к девочкам, Трейси быстро пробормотала, что ей нужно уйти. Мне следовало найти время, чтобы поговорить с ней и убедиться, что мои слова о Реджи ее не обидели. Но сначала…
– Оружие? Ты что, идешь на охоту? – пошутила Рейн, закидывая учебники в рюкзак. – Уверена, что Хэнк сможет одолжить тебе свою камуфляжную куртку.
– Нет, я серьезно. Мне нужно, чтобы ты дала мне оружие, которое я смогу использовать против Лэндона. Мне нужна информация.
Зеленые глаза Рейн нервно расширились, и она покачала головой.
– Прости, но нет. Хэнк сказал, что мне больше не следует вмешиваться в чужие дела, с тех пор, как я помогла своей бабуле заказать вибратор в телемагазине, потому что она сказала, что мой дедушка уже не тот жеребец, каким был раньше.
Я подняла бровь.
– Но ты мне должна.
– Должна тебе? За что?
– Даже и не знаю – например, за то, что сказала кое-кому о моем прослушивании, после чего этот кое-кто тоже пришел на прослушивание и получил роль в спектакле.
Глаза Рейн загорелись.
– Боже мой! Он получил роль?! Я так им горжусь! – воскликнула она. – То есть я понимаю, что ты терпеть его не можешь, но ты ведь знаешь, что Лэндон мне как младший брат.
– Он старше тебя, Рейн.
– Да, – она с блеском в глазах приложила руку к сердцу, – но он ведет себя как ребенок.
– Ну, раз уж ты помогла ему, значит, должна помочь и мне.
Она вздрогнула.
– Я не могу, Шей. Хэнк убьет меня, если я снова вмешаюсь. Он не разговаривал со мной целых пять минут после того, как я помогла Лэндону, и я не знаю, смогу ли выдержать это снова.
– Отлично. – Я нахмурилась, скрестив руки на груди. – Как скажешь.
– Не делай этого, – сказала Рейн, указывая пальцем в мою сторону.
– Не делать чего?
– Не дуйся. Ты же знаешь, я не выношу, когда мои друзья грустят.
– Ну, видимо, Лэндон нравится тебе чуть больше, чем я, – возразила я. – Ты же решила помочь ему, а не мне. Я думала, что мы живем под девизом «Сперва подруги, потом члены», но, похоже, это не так…
– Ох, – застонала она, хлопнув себя ладонью по лбу. – Хорошо-о-о. Ты не оставила мне выбора. Но это только между нами – Хэнк и парни не должны ничего знать. Они сплетники и все друг другу рассказывают.
– Даю слово.
– Хорошо. Лэндон любит своего пса Хэма. Серьезно, он его обожает. Ты должна пойти с ним в парк для собак – он будет просто счастлив.
– Что? Нет. Я не хочу знать, что он любит. Я хочу знать, что он ненавидит!
– Почему?
– Чтобы я могла раздражать его так же, как он раздражает меня.
– Подожди, разве ты не хочешь, чтобы он влюбился в тебя, чтобы выиграть пари?
– Хочу.
– И ты хочешь сделать это, пытая его?
– Ага.
Рейн подняла бровь и покачала головой.
– Не думаю, что ты понимаешь, как работает любовь.
Может, она была права. Может, я не знала, как работает любовь, но я точно знала, что Лэндон вошел в мой мир и чувствовал себя в нем чересчур комфортно. Театр был моим убежищем, а он проник в него с этой чертовой красивой ухмылкой.
Я хотела раздражать его так же, как он раздражал меня.
– Пожалуйста, Рейн, – попросила я.
Она тяжело вздохнула и застонала.
– Что ж, хорошо. Он боится рептилий.
– Рептилий?
– Да, рептилий. Всех видов. Змей, ящериц, черепах – ах да! И жуки! Он ненавидит жуков. Однажды я видела, как он врезался в дом, убегая от мухи. Бам! Прямо в кирпичную стену. О пауках я даже не упоминаю.
Я ухмыльнулась.
Прекрасно.
– Спасибо, – сказала я, похлопав ее по спине. – Ты сделала доброе дело.
– С этого момента я переезжаю в Швейцарию. О, и на будущее – если твоя бабушка попросит у тебя помощи в покупке вибратора по номеру 1-800, не делай этого. Это сделает ваши разговоры за ужином очень неудобными.
– И еще… что происходит у вас с Трейси? Вы поссорились? – спросила Рейн.
– Я и сама не знаю… но, думаю, она злится из-за того, что я назвала Реджи не самым хорошим парнем.
– Я рада, что хоть кто-то это сделал. Он полный придурок. Ты замечала, что даже рядом с Трейси он пялится на других девушек у нее за спиной? Он абсолютный ублюдок.
– Да, но Трейси по уши в него влюблена.
Рейн выдохнула.
– Она в дерьме по щиколотку. Да уж, запутанная ситуация. Если бы Хэнк относился ко мне так, как Реджи относится к Трейси, я бы отрезала ему яйца и сварила французский луковый суп.
Я рассмеялась.
– Почему именно французский луковый суп?
– Потому что яйца пахнут луком, а Хэнк на семьдесят процентов француз. Если я соберусь кастрировать своего парня, то, по крайней мере, с уважением отнесусь к его культуре.
Я рассмеялась над словами своей сумасшедшей подруги и обняла ее за плечи.
– Ты такая хорошая подруга.
Она улыбнулась.
– Я знаю, знаю. Этот везучий ублюдок меня не заслуживает.
– Итак, раз вы с Трейси в ссоре, как насчет того, чтобы устроить ночевку у меня дома? Как в старые добрые времена. Мы можем делать маски для лица и сплетничать, а я возьму на себя роль доктора Фила[26] и помогу вам двоим помириться.
Я прищурилась.
– Я думала, ты больше не лезешь в чужие дела?
– Что я могу сказать? – она пожала плечами и одарила меня ангельской улыбкой. – От старых привычек тяжело избавиться.
– Идем на свидание в эту субботу.
Я потер глаза руками, чтобы убедиться, что эти слова действительно произнесла Шей. Казалось, что весь день она изо всех сил старалась меня избегать. Если быть точнее, в тот день наш единственный разговор произошел тогда, когда мы были на сцене. Она была нелегкой задачкой, но это не означало, что я собирался прекращать свои попытки.
Когда она подбежала ко мне, я уже выходил из школы. Услышав ее предложение, я удивленно приподнял бровь.
– Свидание? – переспросил я.
– Да, свидание. Ты и я. Согласен?
– Я думал, что не хожу на свидания, а особенно – с тобой, – бросил я.
Она закатила глаза, и ямочка на ее правой щеке ярко осветила сумрачный вечер.
– Ты запоминаешь все, что тебе говорят?
– Мой дар и мое проклятие, – ответил я.
– Так что… в эту субботу? – она в предвкушении приподняла брови.
Я прищурился и строго на нее посмотрел.
– Ты действительно хочешь пойти на свидание?
– Да.
– Со мной?
– Да.
– Зачем?
Она рассмеялась.
– Чтобы ты в меня влюбился, конечно.
Она что-то задумала, потому что на ее губах играла самая глупая во вселенной ухмылка.
Она была похожа на чертовку пятилетку, которая втайне от родителей не почистила зубы перед сном.
– Что ты прячешь в рукаве, Гейбл? – спросил я.
Она удивленно расширила глаза, затем закатала куртку, обнажая руки.
– Ничего такого.
Секунду я изучал ее гладкую, загорелую кожу, прежде чем снова поднять на нее глаза. Я потер нос большим пальцем.
– Что у тебя на уме?
– Это сюрприз. Не волнуйся, я сама за тобой заеду и отвезу нас. Во второй половине дня. Будь готов.
Сказав это, она развернулась и пошла прочь. На секунду она остановилась и, держась за лямки рюкзака, бросила мне через плечо:
– Кстати, Сатана…
– Да?
– Ты отлично справился на сегодняшней репетиции. Не хочу это говорить, но никто не смог бы сыграть лучше. Это твое призвание. Спокойной ночи.
Она пошла к своей машине, а с моим сердцем произошло что-то странное. Оно сжалось? Перестало биться? Оно захотело выпрыгнуть из груди? Я не понимал, что с ним творится. Я не привык к тому, чтобы мое сердце делало что-то, кроме выполнения своих физиологических функций. Затем появилась Шей Гейбл, которая к чертям сбила мой пульс одним-единственным комплиментом. Она иронизировала? Были ли ее слова искренними? Или она просто морочила мне голову?
Я смотрел на нее – и на ее сладкую попку, – пока она удалялась, а мое сердце все еще пыталось понять, что произошло.
Мое сердце екнуло из-за моего заклятого врага?
Что. За. Чертовщина?
Я сидел в машине Шей, когда мы подъехали к назначенному месту. Стоило догадаться, что на свидании с Шей меня будет ожидать какая-то драматичная чушь. Но предположить это я точно не мог.
Представшее перед нами здание носило гордое название «О Ящерах и Людях». Сюда приходили безумцы, желающие повозиться с существами, с которыми никогда не следовало связываться. Через окно я увидел парня, шею которого обвивала змея.
Чертов психопат.
– Что за чертовщина? – рявкнул я.
Моя кожа зудела от одной мысли, что мне придется туда зайти.
– Это контактный зоопарк с рептилиями. Я подумала, что тут будет весело.
Ее тон был таким серьезным. Могу поклясться, что она видела стекающие по моему лбу капли пота.
– Одна маленькая птичка напела мне, что ты любишь рептилий.
– Маленькая пти… – я остановился и застонал. – Я убью Рейн.
– Ой, да ладно. Она была моей должницей после того, как рассказала тебе о прослушивании. Справедливо, что теперь я тоже кое-что о тебе знаю.
– Что ж, рад за тебя. Ты знаешь, что я ненавижу рептилий. Потрясающе. – Я медленно хлопнул в ладоши три раза подряд. – Но ни за что на свете я, черт возьми, не ступлю на порог этого места.
– Что случилось, Сатана? – проворковала она, поджимая губы. – Испугался?
– Нет. Я просто не нахожу удовольствия в игре с существами, которые для этого не предназначены. Это не чертов пудель – это удав, животное, которое может задушить человека до смерти, если ему заблагорассудится.
Она улыбнулась.
– Звучит захватывающе. Пойдем.
Она открыла дверцу машины и вылезла наружу, а я остался на своем месте. Ни в аду, ни в раю, ни в любом другом выдуманном месте я не смог бы отстегнуть ремень безопасности и выбраться из автомобиля.
Увидев меня, Шей расхохоталась.
– Хочешь сказать, что плохой мальчик из маленького городка Рейн в штате Иллинойс действительно до смерти боится маленьких паучков?
– Это тарантулы! Гребаный тарантул – это не маленький паучок, Шей!
Она хихикнула.
– Ты вспотел.
– Нет, – ответил я, зная, что это ложь.
Тыльные стороны моих коленей вспотели, пальцы ног вспотели, а яички буквально плавали в луже моих чертовых нервов.
– Да. Я просто очень впечатлена. По странному стечению обстоятельств, выяснилось, что в наших чертовых отношениях цыпленок не я, а ты.
– Я не цыпленок, – рявкнул я.
Она наклонилась ко мне и иронично поджала губы, прежде чем сказать:
– Кудах, кудах, кудах…
От этих звуков волосы у меня на руках встали дыбом.
Она сводила меня с ума, но – как бы сильно это ни раздражало – она все еще меня заводила.
Я отстегнул ремень безопасности, вылез из машины и захлопнул за собой дверь.
– Ты правда хочешь это сделать? Ладно, но не смей жаловаться, когда тебе придется делать укол от столбняка прямо в задницу, потому что ты решила погладить проклятого волосатого паука.
Она улыбнулась и уверенно направилась к зданию. Казалось, что в попытке меня загипнотизировать она покачивала бедрами даже сильнее, чем обычно.
Это работало – вплоть до того момента, пока мы не вошли в здание и я не почувствовал мгновенное желание развернуться и сбежать. Но я знал, что не могу облажаться перед Шей. Это было именно то, чего она от меня ждала.
– «Лаффи Таффи»? – предложила она, протягивая мне конфету.
Я протянул ладонь, чтобы взять конфету, и она отдернула руку.
– Только не смей засовывать ее мне в волосы.
– Я прекрасно помню, как тогда выглядела твоя прическа. Поверь, я сделал тебе одолжение.
Я выхватил из ее руки конфету, разорвал упаковку, бросил конфету в рот, прожевал и проглотил.
Она стояла с открытым ртом.
– Что это было?!
– О чем ты?
– Ты же съел ее, как животное! Нельзя просто так проглотить «Лаффи Таффи». Ей нужно насладиться. А ты сожрал ее, как голодный хищник.
– Ну извини, красавица. Сжалься и научи меня, как правильно есть «Лаффи Таффи».
Она вытащила из сумочки еще одну конфету и медленно ее открыла.
– Банановый вкус – мой любимый, поэтому мне нравится есть конфету очень медленно, – объяснила она. – Ты откусываешь ее маленькими кусочками, чтобы она не исчезла в одно мгновение. Не нужно торопиться. Просто наслаждайся.
– Ты сумасшедшая. Просто засунь ее себе в рот и съешь.
– Нет. Нельзя спешить. Лучшие вещи в жизни стоят потраченного на них времени – например, «Лаффи Таффи».
– Просто проглоти ее, Цыпа. Уверен, у тебя уже есть небольшой опыт, – пошутил я.
Она закатила глаза и игриво толкнула мою руку. Мне это понравилось. Мне нравилось, когда она прикасалась ко мне, даже если за этим следовали слова:
– Ты такая свинья.
– Да, но я уверен, что ты любишь бекон.
Она улыбнулась, и ее ямочка на щеке стала чуть глубже. Она грызла свою конфету, как маленькая мышка.
– Ну, давай же. Встретимся с нашими друзьями, – сказала она, подходя к стойке регистрации.
Прежде чем нас пропустили к животным, нам пришлось подписать отказ от претензий.
Когда мы оказались в комнате, нам сказали не трогать животных без разрешения.
Затем нам посоветовали снять все украшения из-за того, что некоторые животные могут схватиться за блестящие предметы.
– Это ужасная идея, – поморщился я.
Шей продолжала грызть свою банановую «Лаффи Таффи».
– Ты утрируешь. Мы отлично проведем время.
Я выхватил у нее из рук конфету, скомкал и засунул себе в рот. Она тут же полезла в сумочку за еще одной.
Казалось, что она Вилли Вонка, а ее сумочка – шоколадная фабрика с неограниченными запасами сладостей.
Нашим экскурсоводом был Оскар, и он казался слишком взбудораженным, чтобы доверить ему повесить мне на шею питона.
– Не волнуйся, – сказал он, похлопывая меня по спине, пока мы шли к клеткам со змеями. – Они не кусаются. А если и укусят, то ты умрешь так быстро, что даже ничего не почувствуешь.
Это должно было быть шуткой, но я не засмеялся.
Я был слишком напряжен.
Оскар вытащил одну из этих тварей, и я бессознательно сделал шаг назад. Шей рассмеялась, но и сама не спешила приближаться к змее. Она казалась такой же напряженной, как и я.
– Дамы вперед, – предложил я, указывая на Чарли – подвязочную змею[27].
Шей глубоко вздохнула, скомкала свою «Лаффи Таффи», засунула ее в рот и проглотила целиком.
Шей молча подошла к змее. Я видел, как она вздрогнула, когда Оскар подносил к ней рептилию, но все равно взяла ее на руки. Она напряглась – наверное, из-за странного нового ощущения.
Я даже не хотел знать, на что это похоже. Я все еще смотрел в сторону выхода.
Спустя несколько змей, к которым я отказывался прикасаться, Шей снова начала кудахтать. Она даже добавила к этому движения рук, изображая курицу.
– Ладно, – простонал я. – Дайте мне чертову змею.
Последней змеей была Грета – неправдоподобно гигантский монстр в теле королевского питона. Оскар заставил меня поднять руки.
– Страх ничем тебе не поможет, – предупредил он.
– Слушай, ничего другого ты от меня не добьешься, так что просто положи эту змею мне в руки, хорошо?
Я огрызнулся, и мне стало немного не по себе. Мои нервы брали надо мной верх. Пот стекал по моему лбу, зрение затуманивалось. Но все же я не собирался терять контроль – не на глазах у Шей. Это доставило бы ей слишком много удовольствия.
Он опустил змею в мои ладони, и через несколько секунд все почернело.
– Лэндон… эй, Лэндон. Очнись, вставай, – прозвучал далекий голос.
Я приоткрыл левый глаз и увидел нависшее надо мной лицо Шей.
– О, слава Богу. Я думала, что убила тебя! – воскликнула она.
Я приподнялся на руках, принимая сидячее положение.
– Что сейчас произошло?
– Ты потерял сознание на пять минут, – объяснила она. – Я уже планировала твои похороны, но потом, как Сатана, ты восстал из пепла.
Я застонал и попытался встать. У меня тут же закружилась голова. Я начал терять равновесие, но Шей поймала меня за руку, не дав мне упасть.
– Осторожно, – сказала она низким голосом.
Словно ей было не все равно.
– Наверное, тебе нужно сходить к врачу. Ты упал лицом вперед.
– Я в порядке. Но, возможно, пришло время оставить рептилий в покое.
– О… – Шей медленно кивнула и подняла бровь. – Нам не разрешают вернуться к животным, учитывая, что, когда ты падал, ты зашвырнул Грету в другую клетку, и… да, нам тут не рады.
– О, черт. Какой кошмар. Я так надеялся вернуться и снова потратить деньги на это дерьмо.
– Кажется, сегодня не твой день.
Пока она говорила со мной, я изучал ее губы. Чем дольше я смотрел, тем яснее становились мои мысли. Мой разум был все еще затуманен, но я знал, что всего несколько секунд пристального взгляда на Шей могут это исправить.
– Возможно, нам следует отвезти тебя домой, чтобы ты смог приложить к ушибу лед, – предложила она.
Я провел по лбу пальцами – там оказалась большая шишка. Огромная. Из моего лба рос нос Пиноккио.
Я не стал спорить. Чем раньше я окажусь вдалеке от этих тварей, тем лучше.
Мы ехали молча, но время от времени Шей начинала хихикать.
– Что?
– Ничего, ничего…
Очередное хихиканье.
– Просто… когда ты падал, ты выглядел, как большое срубленное дерево. Остолбеневший и неуклюжий, лицом вниз. Как будто это происходило в каком-то фильме. Побереги-и-ись! – смеялась она.
– Я рад, что смог тебя развлечь.
– У тебя действительно получилось, – кивнула она. – А твоя задница, когда ты падал вперед…
Она захихикала. Я хотел продолжить разговор о моей заднице, но ее смех был раздражающе очарователен, и я не хотел ее прерывать. Я не знал, что можно любить звук, который ты ненавидишь.
– Спасибо за кошмарное первое свидание, – сказал я ей, когда мы припарковались перед моим домом.
Она ярко улыбнулась.
– Пожалуйста! Желаю ужасной ночи.
– Да, да, и тебе тоже.
Я вылез из ее машины и захлопнул дверь. Уже направляясь к входной двери, я обернулся, услышав, как Шей зовет меня по имени.
– Да?
– Комментарий о твоей заднице… – ее улыбка стала шире, а ямочка на щеке – глубже. – Это было не оскорбление.
Я почти улыбнулся ей в ответ, но вместо этого просто кивнул и пошел к своему дому, двигая бедрами из стороны в сторону. Вы все правильно поняли – я тряс задницей перед Шей Гейбл после того, как потерял сознание из-за змеи.
И часть меня была этому рада.
– О, нет, нет, нет! – воскликнула Рейн, когда тем же вечером я стоял у нее на крыльце. – Я больше никогда не буду вмешиваться, – сказала она, скрестив руки.
Она знала, что я пришел за очередной порцией информации о Шей, и, судя по ее поведению, у нее не было никакого желания мне помогать.
– Я потерял сознание из-за змеи, Рейн! – возразил я, потирая огромную шишку на голове.
– Да, я уже слышала. – Она слегка ухмыльнулась, а потом захихикала. – Побереги-и-ись!
Конечно, Шей уже рассказала Рейн о том, что произошло. Мне не стоило удивляться. Несмотря на то что мы с Рейн были друзьями, я знал, что она и Шей тоже были близки. Женская солидарность и все такое.
– Пойдем, Рейн. Ты должна мне помочь.
– Извини, я не могу. Хэнк сказал, что не будет смотреть со мной романтические комедии, если я снова полезу в ваши, ребята, отношения, а видеть, как он морщится, пока мы смотрим романтические комедии, – мое любимое времяпрепровождение.
Я вздохнул.
– Я не смогу выиграть это пари, если у меня не будет ничего против Маленькой Мисс Совершенство, – сказал я.
– Мисс Совершенство? – Рейн выгнула бровь. – Думаешь, Шей идеальна?
– Конечно. Ее жизнь чересчур идеальна. В ней нет ничего плохого, никаких недостатков. В то время как у меня их слишком много, и она это видит. Каким-то образом она может читать меня, и это несправедливо.
– Значит, такой ты ее видишь – мастером чтения людей. Может быть, тебе нужно… может быть, тебе нужно тоже ее прочесть.
– Поверь мне, я пытался. Ее страницы абсолютно чисты.
– О, Лэндон… – Рейн покачала головой. – Ни у кого нет чистых страниц. У всех нас свои чернильные пятна. Я точно знаю, что у Шей тоже есть свои трудности.
Я одарил ее волчьей ухмылкой.
– Ах, да? И какие же?
Она приоткрыла рот, чтобы заговорить, но тут же спохватилась и сурово указала на меня пальцем.
– Нет. Нет-нет-нет. Я – Швейцария. Фондю. Швейцарский сыр. Тебе придется разобраться с этим самостоятельно, без моей помощи.
– Каким образом?
– Просто посмотри на нее, Лэндон, – по-настоящему внимательно. Попробуй понять ее язык любви.
– Язык чего?
– Язык любви… кхм. Секунду.
Она вошла в дом, а затем вернулась на крыльцо с книгой в руке. Она протянула ее мне.
Я посмотрел на обложку и прочел название: «Пять языков любви
– Что за чертовщина? – в недоумении спросил я.
– Это ключ к любви Шей. Это книга, которая поможет тебе понять, что все люди любят по-разному. Несколько лет назад это спасло мои отношения с Хэнком. Видишь ли, я думала, что он старомодный сексист, потому что он постоянно пытался заплатить за меня во время наших свиданий, а я все время говорила: «Пфф, прекрати, я независимая женщина, и я могу заплатить за себя». Из-за этого мы сильно ругались – вообще-то это было довольно мило. В ту ночь, когда мы поссорились, он был одет в ту фланелевую рубашку, которую я ненавижу, – ту, что…
– Мы можем перейти к сути? – вмешался я, зная, что Рейн может превратить короткий рассказ в полноценный роман.
– Да, точно. К чему я клоню? Ах да! Языки. Существует пять языков любви: подарки, помощь, время, слова и прикосновения. У каждого человека есть свой язык любви. Мой – это время с партнером – например, просмотр ромкомов с Хэнком, – а язык Хэнка – помощь, поэтому он всегда меняет мне машинное масло, носит мои учебники в школу и покупает мне обед. Так он показывает свою любовь. Все, что тебе нужно сделать, – прочитать эту книгу, а затем внимательно посмотреть на Шей. У нее есть своя история, тебе просто нужно немного покопаться, чтобы ее узнать. И кто знает? Возможно, в конце концов вы поймете, что у вас двоих куда больше общего, чем вы думаете. Может быть, у вас одинаковый язык любви.
Верится с трудом, но… Я знал, что Рейн больше не будет рассказывать мне никаких подробностей – на кону ее ромкомы, – так что у меня не было причин здесь оставаться.
Я поблагодарил ее за помощь.
Она нахмурилась.
– Лэндон, хорошей отправной точкой будет то, что ты покажешь ей те части себя, которые ты прячешь от мира. Может, это поможет ей открыться.
– Да, хорошо.
– Просто прочитай книгу. Клянусь, это поможет. – Она строго на меня посмотрела. – Но я не вмешиваюсь. Я – вонючий швейцарский сыр. Ваши с Шей отношения меня не касаются.
– Принято, Рейн. Я больше не буду тебя выспрашивать. Клянусь.
– Хорошо. Спокойной ночи.
– Спокойной.
Я спускался по ее подъездной дорожке, когда она прокричала мне вслед: – Стой! Лэнд! Есть еще кое-что!
– Да?
Она прикусила нижнюю губу и застонала, хлопнув ладонью по лицу.
– Шей любит пионы!
– Пенисы? – переспросил я.
Ладно, такие подробности могли мне помочь.
Она застонала еще громче.
– Нет, больной ты придурок. Я сказала «пионы». Это ее любимые цветы. Но я ничего тебе не говорила!
Как, черт возьми, пионы и книга о языках любви могли помочь мне влюбить в себя Шей? Я понятия не имел, но моя тупая задница начала читать книгу сразу же, как я вернулся домой.
Мне бы хотелось наслаждаться пытками Лэндона чуть дольше, но мой дом снова превратился в зону боевых действий. Скандалы продолжались всю следующую неделю, и я была измотана.
В тот день я всеми силами пыталась сконцентрироваться на репетиции, не отвлекаясь на ссоры в доме. До меня доносились крики – казалось, в глазах моей бабушки отец ничего не мог сделать правильно. И у нее были причины так думать.
Кажется, запах виски в его дыхании не был моей выдумкой.
Я была измотана ненавистью, бушевавшей в моем доме, и это влияло на мой сон. Честно говоря, я не могла вспомнить, когда в последний раз я нормально спала ночью. Большую часть времени я задавалась вопросом, в порядке ли папа.
Из-за недостатка сна я запиналась во время репетиций, забывала реплики и отставала. Я чувствовала, насколько затуманен мой мозг, и не знала, как прояснить эту завесу. К концу репетиции я корила себя за ошибки. Мне приходилось репетировать дома, чтобы хоть немного компенсировать свою плохую игру.
– Ты сегодня задала жару, – сказал Лэндон, когда я собирала свои вещи.
Его слова не были правдой. Я ошибалась. Я спотыкалась в словах. Я забыла свою реплику, и все же он хвалил меня за хорошую игру. Наверняка он хотел меня задеть – я не могла думать иначе. Однако в тот момент я была не в настроении с ним спорить.
На самом деле мне хотелось расплакаться.
– Не надо издеваться надо мной, Лэндон. Я знаю, что не справляюсь.
Он поднял бровь и склонил голову, но ничего не сказал. Он просто остановился и уставился на меня, выглядя совершенно сбитым с толку.
– Что? – спросила я.
– Ничего такого. – Он покачал головой. – Просто интересно, всегда ли ты судила себя так строго или это твой первый опыт.
– Мне нелегко.
– Что именно?
– Это. – Я указала на сцену. – Актерство не дается мне так просто, как тебе. Большинство людей не могут просто взять сценарий и запомнить свою роль так, словно это самое простое действие, известное человечеству.
Лэндон выучил текст в разы быстрее, чем остальные. Конечно, я не была уверена, что он полностью понимал, о чем говорит, но слова плясали у него на языке самым волшебным образом, заставляя всех поверить, что он – самый настоящий Ромео.
– Однако ты выглядишь так, словно это дается тебе совсем легко, – ответил он низким голосом. – Ты выходишь на сцену и контролируешь каждый ее дюйм. Ты приковываешь внимание людей. Ты излучаешь уверенность. Наблюдать за тобой на сцене – все равно что наблюдать за сотворением искусства в реальном времени. Это нечто всепоглощающее, нечто уникальное – и ты делаешь это так, словно игра не стоит для тебя никаких усилий.
Он провел рукой по волосам и засунул их в карман джинсов. Бицепсы на его руках мягко двигались под тканью, пока он стоял, покачиваясь взад и вперед.
– Неважно, насколько легко или трудно это дается. Важно, как это выглядит, а выглядит это идеально.
Я хотела придумать что-нибудь язвительное. Я хотела ответить ему дерзко, так, как ответил бы он сам, но я была слишком эмоционально опустошена, чтобы это сделать. Кроме того, его слова заставили мое сердце биться чаще, а в такие моменты я не могла быть язвительной.
– Что у тебя стряслось? – спросил он.
– Ничего такого.
– Чушь. Ты потеряна. Почему?
– Если бы я была не в себе, а это не так, ты был бы последним, с кем бы я говорила о своих проблемах, Лэндон.
– Почему это?
– Потому что я знаю, что тебе все равно. Я знаю, что все, что между нами происходит, – всего лишь часть глупой игры.
Он слегка опустил голову, и его плечи опустились, прежде чем он поднял на меня свои голубые глаза – ирисы, плавающие в ласковом море.
– У тебя дерьмовый день, и ты права – нет причины доверять тому, что я говорю. Я известен своей холодностью и бессердечностью, но у меня бывают непростые дни. В последнее время такие дни длятся неделями или месяцами. Я чувствую себя полным дерьмом. Поэтому я бы никогда не использовал твои плохие дни, чтобы тебя задеть, Шей. Не в этом пари, и не в этой жизни.
Я хотела поблагодарить его, но не успела это сделать.
Он развернулся на пятках своих кроссовок и пробормотал:
– Надеюсь, тебе все же станет лучше. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – прошептала я, даже не будучи уверенной, что он меня услышал.
По дороге домой я изо всех сил старалась отогнать мысль о том, что следующие несколько недель проведу в присутствии Лэндона. Хотя в последнее время я предпочитала проводить время с ним, а не с собственной семьей.
Когда я вернулась домой, стало ясно, что это не лучший вечер для нашей семьи.
Поднимаясь по крыльцу, я услышала гневный крик Мимы. Когда она была очень зла, в ее английском проскакивали испанские слова, а в самые пиковые моменты Мима полностью переходила на испанскую речь.
Я приоткрыла входную дверь и немного постояла, прислушиваясь к голосам, прежде чем все-таки войти в дом. Я знала, что они замолчат, как только я войду, и злилась, что меня не посвящают в подробности.
– Ты не можешь продолжать его оправдывать, Камилла! Я почувствовала запах изо рта, когда вошла в его комнату. Он принял душ и умылся, потому что знает, что я знаю. А ты собираешься сидеть здесь и вести себя так, словно все просто чудесно, пока твой муж снова сорвался и солгал! – Снова?
– Мама, прекрати. Я знаю, что все сложно. Думаешь, я не вижу, что он сломлен и разваливается на части? Думаешь, я не знаю, что он сбивается с пути?
– Конечно я знаю, что ты это знаешь, Камилла. Но ты должна понять, что тебе не нужно в очередной раз собирать его осколки. Он снова и снова приводит своих демонов в этот дом.
– То, что ты срываешься на него по мелочам, не помогает. Ты только все усугубляешь.
– Я не виновата, что он лжец. Это не моя вина, и я бы хотела, чтобы вы перестали придумывать ему оправдания. Таким отношениям ты хочешь научить свою дочь?
Они говорили и говорили о том, что мама должна бросить папу, и, честно говоря, я понимала желание Мимы. Сколько шансов можно дать человеку, прежде чем поймешь, что ничего не изменится? Сколько раз моя мать жертвовала своим благополучием ради него?
Наблюдать за этим шоу становилось все более и более неловко, и с каждым разом я разочаровывалась в том, кем стала моя мама. Я всегда считала ее самой сильной женщиной из всех, кого я знала, и она действительно была такой… кроме тех случаев, когда дело касалось ее любви к моему отцу.
Мы были намного счастливее, когда он был за решеткой.
Я вышла на улицу, не желая оставаться внутри.
Если папа был дома, я не хотела его видеть. Он солгал мне. Он посмотрел мне прямо в глаза и пообещал, что больше не будет попадать в неприятности. Но именно это лжецы умели делать лучше всего – врать. Я ненавидела то, что он снова и снова нас подводил. Я ненавидела то, что мама снова и снова его защищала.
Я ненавидела петлю, в которой мы застряли.
Я вытащила свой телефон и отправила текстовое сообщение Элеоноре.
Я направилась к дому своей кузины, который становился моим убежищем всякий раз, когда отец совершал нечто плохое. Всегда, когда я приходила переночевать, мои тетя и дядя понимали, что папа снова оступился.
Тетя Пейдж открыла дверь и, едва меня увидев, произнесла:
– Шей, мне так жаль.
Она выглядела усталой, но не дала мне возможности себя рассмотреть, сразу же заключив меня в объятия. Пейдж обнимала меня каждый раз, когда я к ним приходила.
Она даже не знала, о чем именно она сожалеет, – ей было достаточно того факта, что все мои незапланированные ночевки означали, что в моем доме идет война.
Я лениво усмехнулась.
– Все в порядке.
– Нет, – твердо сказал дядя Кевин, входя в гостиную. – Все не в порядке.
Было приятно это слышать – слышать, что в нашей семье что-то не так.
Если бы только моя семья могла это осознать. Скандалы сводили меня с ума. Было невыносимо каждый день наблюдать за этой войной между Мимой и папой. Иногда они начинали ссориться по совершенно никчемным причинам. Если в раковине оставалась ложка, они затевали скандал из-за того, кто ее там оставил, и, как настоящий миротворец, мама всегда брала вину на себя. Это выливалось в то, что Мима называла ее сообщницей, а не членом команды.
– Твоя любовь мешает ему поступать правильно, – говорила Мима моей матери. – Почему он должен поступать правильно, если ты всегда прощаешь его ошибки?
Я так часто думала, что Мима была права.
Я так часто молилась, чтобы она ошибалась.
В доме Элеоноры всегда было так спокойно. Я задавалась вопросом, ссорятся ли они вообще? Если они и ссорились, то, вероятно, из-за того, какое телешоу им сегодня посмотреть или что-то в этом роде. Я никогда не видела, чтобы три человека так идеально друг другу подходили. Семья Элеоноры была совершенством. Это были те самые улыбающиеся люди, которых вы видите в фоторамке, прежде чем вставить туда настоящую фотографию.
Безупречная картинка.
Моя семья была эпизодом «Реального мира»[28]. Герои переставали изображать вежливость и начинали вести себя по-настоящему.
Я направилась в спальню Элеоноры, где уже лежал надувной матрас. Она устроилась на нем с книгой в руке. Я бы попыталась возразить против того, что она переместилась на матрас, освободив для меня свою собственную кровать, но она делала так всякий раз, когда я оставалась на ночь.
– Тебе уже плохо. Не стоит усугублять твое положение болью в спине, – говорила она.
Комната Элеоноры была заполнена высокими книжными полками. На них расположились сотни романов, и, будь это кто-то другой, я бы подумала, что многие из этих книг никогда не открывались, но, зная мою кузину, я была уверена – каждая из них была прочитана не один раз.
Я плюхнулась на ее кровать, где меня поджидал оставленный ею пижамный комплект. Я издала самый драматичный вздох в истории вздохов.
Элеонора подняла глаза и закрыла книгу.
Я знаю, что большинство людей не увидели бы в этом ничего удивительного, но для Элеоноры закрыть свою книгу ради человеческого общения было большим делом. Моя застенчивая кузина-интроверт отрывалась от книги только ради тех, кого по-настоящему любила.
– Из-за чего они ссорились? – спросила она, усаживаясь на кровать и скрещивая ноги.
– Без понятия. Я услышала крик и сразу же ушла.
– Кажется, в последнее время это происходит гораздо чаще, чем обычно, – заметила она.
Я ничего не ответила – в этом не было смысла.
Да, в последнее время это происходило гораздо чаще.
Да, я ненавидела это каждую секунду своей жизни.
– Как думаешь, твой папа…
Элеонора замолчала, потому что знала, как иногда даже самые участливые слова могут причинить боль. Она не хотела заканчивать фразу, но я знала, о чем она хотела спросить: мой папа снова торгует?
– Не знаю, – честно ответила я.
В последний раз, когда мы с отцом об этом говорили, он пообещал, что больше не вернется к торговле, но верить в обещания бывшего лжеца было труднее всего. Папа лгал обо всем, пытаясь скрыть свои ошибки. Обычно это работало до тех пор, пока он не напивался до потери сознания или не перебарщивал с дозой. Или пока мама не ловила его на лжи.
Однажды она последовала за ним в дом, где проходила одна из его сделок. Я сидела на заднем сиденье ее машины.
Мне было десять лет.
– Надеюсь, что нет, – сказала Элеонора.
Я грустно улыбнулась, потому что от ее слов у меня слезились глаза. Я так устала плакать из-за человека, который должен был стать моей опорой.
– Я просто хочу, чтобы моя семья была хоть немного похожа на твою. – Я потерла нос. – Вы, ребята, просто идеальны.
Элеонора опустила взгляд и немного помрачнела.
– Мы не идеальны. У нас тоже есть трудности. Своя тяжелая борьба.
– Да, я понимаю. Человеку свойственно бороться, но вы все боретесь вместе… как одно целое.
Все они играли за одну команду, все они хотели одного и того же – счастья. Моя семья была разделена на два лагеря. Конечно, все мы тоже хотели счастья, но у каждого было свое представление о том, где его искать.
– Мы можем поговорить о чем-нибудь другом, – предложила она, чувствуя, как воздух в комнате становится напряженным.
– Пожалуйста, – выдавила я.
Я была готова говорить о чем угодно – о чем угодно, но не о ранах моей семьи, которые с каждым днем становились все глубже и глубже.
Элеонора вскочила со своего места и подошла к письменному столу. Взяв стопку бумаг, она вернулась к кровати и швырнула листы мне на колени.
– Что это? – спросила я.
– Это сценарий, который ты мне прислала.
Я выгнула бровь.
– Элли, я отправила это только вчера вечером.
Когда я не могла уснуть, я писала и посылала свои сочинения Элеоноре. Накануне вечером я наконец закончила рукопись, над которой работала более трех лет, и отправила ее двоюродной сестре для откровенного и беспристрастного отзыва.
– Да, я знаю. Кстати, из-за тебя я проспала свой будильник. Я прочитала это три раза, Шей. Я перечитывала снова и снова, чтобы найти недостатки в стиле повествования, развитии персонажей и сюжетных линиях, но есть одна серьезная проблема.
Я нервно сглотнула.
– Какая?
– Это безупречно.
Мое сердце забилось с сумасшедшей скоростью.
– Шей, я серьезно, это шедевр. Все, что тебе нужно сделать, – как-то поделиться этим с миром.
Мое сердце сжалось, когда я осознала, что единственный человек, с которым я на самом деле хотела бы этим поделиться, вероятно, меня предал. Я не могла разделить свои кровь, пот и слезы с отцом, если он в очередной раз обманывал мое доверие.
Добросовестный отец заслуживал разделить со мной мои увлечения. Отец-предатель – нет.
– И как мне это сделать? – спросила я.
– Иди сюда, – сказала она, торопясь к своему рабочему столу.
Она села, открыла веб-страницу и начала прокручивать ее вниз.
– Я провела небольшое исследование. Существует несколько конкурсов, в которых ты можешь принять участие. Твою рукопись прочитают настоящие профессионалы. Ты даже можешь отправить ее в некоторые колледжи для получения гранта или стипендии. Я знаю, что ты сомневаешься насчет получения образования в области кино и писательского мастерства, потому что для обычного человека это довольно дерьмовая идея, но ты не обычная, Шей. Ты необыкновенная.
– Ты говоришь так только потому, что я твоя любимая кузина.
– Ты моя единственная кузина, – заметила она, подтолкнув мою руку. – Но я бы не стала рисковать финансовой стороной дела. Так что попробуй подать заявку на стипендию и посмотреть, что из этого выйдет. Это могло бы облегчить стресс от потери охренительной кучи денег на обучение.
Я сморщила нос.
– Может быть.
Элеонора всегда подталкивала меня к большему, к достижению своих мечтаний, к тому, чтобы стать лучшим человеком. Я попросила ее отправить мне веб-сайт с предложениями и сказала, что изучу его, когда у меня появится время.
Я не знала, каким будет мое будущее, но было приятно иметь хотя бы одного человека, который искренне в меня верил.
Мы говорили обо всем на свете, пока наши веки не отяжелели. Когда я забралась под одеяло, чтобы уснуть, Элеонора снова меня позвала.
– Я знаю, что мы не говорим о мальчиках, но все же… что у тебя с Лэндоном? – спросила она, и от ее вопроса у меня скрутило желудок.
Элеонора никогда не принимала участие в школьных драмах и умела держать себя в руках. Не считая меня, ее мало заботило происходящее в коридорах нашей школы. Тот факт, что она вообще заметила что-то между мной и Лэндоном, сбивал с толку.
Неужели то, что между нами происходит – что бы это ни было, – настолько очевидно?
– Что ты имеешь в виду?
– Я слышала о вашем пари. Старшеклассники это обсуждали. Конечно, они разговаривали не со мной, но я все слышала.
– Ох.
Это все, что я могла сказать.
– У тебя все нормально? Ты в него влюблена?
– Нет, совсем нет.
Просто несколько сердечных сокращений – ничего, что могло бы выйти из-под контроля.
– Но ты могла бы влюбиться, – возразила Элеонора. – У тебя любящее сердце. Ты могла бы полюбить даже монстра, если бы они, конечно, существовали.
Я хмыкнула.
– Трейси называет это «чувствительным сердцем».
– Да, это так. Я не имею в виду ничего плохого. Думаю, ты чувствуешь больше и глубже, чем большинство других людей. Я просто беспокоюсь, что Лэндон причинит тебе боль…
– Нет, – перебила я. – Я ему не позволю.
– Но что, если он это сделает? Что, если ты влюбишься в него и он разобьет тебе сердце?
– Не знаю, – призналась я.
Я понятия не имела, что буду делать, если Лэндон сумеет пробраться в мою душу. С каждым днем этот вариант развития событий беспокоил меня все больше и больше.
– Просто будь осторожна. – Эленора зевнула, прежде чем перевернуться на бок и обхватить руками подушку. – Я не хочу надирать задницу самому популярному парню в школе, но, если придется, я это сделаю.
Некоторое время я прокручивала в голове эти мысли, прежде чем окончательно сформулировать свое мнение.
Мои губы слегка приоткрылись, и я почувствовала, как дрожит мое тело.
– Если он разобьет мне сердце, я надеюсь, что эти трещины сохранят в себе хорошую историю.
Элеонора полусонно пробормотала мне в ответ:
– Если он разобьет тебе сердце, я сломаю ему позвоночник.
Она уснула раньше меня. Ее храп был низким и нежным.
Я не спала, думая о Лэндоне и о том, как часто мысли о нем приходят мне в голову. Я не спала, думая об отце и задаваясь вопросом, не сорвался ли он снова. Я не спала, думая о двух мужчинах, которые не давали мне спать по ночам.
Около полуночи у меня зазвонил телефон. Я открыла его и увидела текстовое сообщение. присланное с неизвестного номера.
Я перечитывала сообщение снова и снова, совершенно сбитая с толку. Когда я уже собиралась отложить телефон в сторону, он снова зазвонил.
Лэндон. Ну конечно.
Рейн. Очевидно.
Мой желудок перевернулся и скрутился в узел, пока я снова и снова перечитывала его слова. Я ощутила легкое покалывание между бедер и изо всех сил старалась не обращать на него внимания.
Я взглянула на свою спящую кузину и тяжело сглотнула. ЧБСЭ – что бы сделала Элеонора? Ну, во-первых, она бы посоветовала мне идти спать. Она бы сказала, что уставший мозг не способен принять хорошее решение. Она бы напомнила мне о том, каким ужасным был Лэндон, и о том, какие плохие вещи он делал.
Она бы сказала, что я слишком хороша для него. Она бы посоветовала не поддаваться его ухаживаниям. Она бы сказала мне сохранять стойкость и ответить ему «нет». Но в этот момент мудрой Элеоноры не было рядом. Она крепко спала, ни о чем не беспокоясь. Она не могла ничего мне сказать, поэтому я послушала свое сердце, а не разум.
Мое глупое, чувствительное сердце.
Я написала ему адрес и затаила дыхание.
Я прочитал книгу о языках любви. Дважды.
И даже кое-что в ней подчеркнул.
Теперь я изо всех сил старался смотреть на Шей по-новому, и, к моему удивлению, я увидел в ней черты, напоминавшие мне меня самого.
Мне стоило поблагодарить Рейн за то, что она дала мне номер Шей, хотя она и призналась, что сначала хотела поменять в нем несколько цифр. Но желание сыграть роль феи-крестной в истории о Красавице и Чудовище оказалось сильнее ее.
Когда я приехал за Шей по адресу, который она прислала, она была совсем тихой. Я никогда не видел ее такой. Мы ехали десять минут, а она не сказала ни слова. Обычно она в первые же секунды бросала в мой адрес хоть какое-то оскорбление, но в ту ночь она была совершенно немой.
Я хотел спросить ее, все ли в порядке, но тот факт, что было далеко за полночь, а она сидела в машине с парнем, которого ненавидела, говорил сам за себя.
Мне было интересно, что творится у нее в голове. Я задавался вопросом: слышит ли она тот же гром, что и я? Чувствует ли она молнии, поражающие ее душу? Тонет ли она в своих собственных мыслях?
Подъехав к дому, я припарковался и потянулся, чтобы открыть водительскую дверь.
– Нет, – прошептала она низким голосом.
– Что?
– Я не хочу выходить. Я не хочу заходить в твой дом.
Теперь я сам был в замешательстве. Мне было мало известно о том, как устроено женское сознание, но я точно знал, что в их головах творится непонятное дерьмо, которое почти всегда приводит к жуткой путанице.
– Тогда почему ты… – начал я.
Она пожала плечами.
– Я не хотела оставаться наедине со своими мыслями, вот и все.
– Но, – я приподнял бровь, – ты можешь не оставаться наедине со своими мыслями у меня дома.
– Нет. Не могу.
– Ну и почему же?
– Потому что я думала о том, чтобы тебя поцеловать.
Я слегка ухмыльнулся.
– Неужели?
– Не забивай себе голову, придурок. Я имею в виду, что рано или поздно нам придется поцеловаться для спектакля. Я думала именно об этом. Только ради постановки, конечно. Но если я окажусь у тебя дома, то буду думать о том, чтобы поцеловать тебя, потому что я буду знать, что ты думаешь о том, чтобы поцеловать меня, а я не могу думать о поцелуе с тобой, находясь у тебя дома, потому что здесь находится твоя спальня, в которой стоит твоя кровать, а я не хочу быть еще одной девушкой, которую ты целуешь в своей постели, даже если это делается исключительно для совершенствования наших актерских навыков.
Что ж, тут даже я растерялся.
Она опустила голову.
– Можешь отвезти меня обратно, если хочешь. Я знаю, что это не то, на что ты рассчитывал.
– Все в порядке, – пробормотал я. – Мне тоже не хотелось проводить эту ночь в одиночестве.
– Что мы делаем, Лэндон? Это пари, этот глупый спор между нами, эти глупые подначки – что это? Почему мы вообще заморачиваемся из-за чего-то настолько никчемного? Спор, начатый Реджи, который, вероятно, даже не вспоминал о нем со дня вечеринки… что это?
Она вздохнула, ожидая ответа на свой вопрос.
– Не знаю, – сказал я ей.
Я и правда не понимал, что между нами происходит. Единственной вещью, которую я знал наверняка, было то, что, когда я думал о Шей, мои мысли становились яснее, легче и чище. – Это странно, да?
– Да, странно.
– Просто… – я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и сжал руль. – Пока я думаю о тебе и об этом дурацком споре, у меня остается меньше времени на размышления о себе и о том, в какое дерьмо превратилась моя жизнь.
– То же самое, – призналась она.
Когда я открыл глаза, ее голова была наклонена в мою сторону. Эти глубокие карие глаза так легко прожигали дыры в моей душе. Ее глаза нравились мне больше всего. Они умели рассказать полноценную историю, не нуждаясь в словах.
Когда она выступала на сцене, я не мог оторвать от них взгляд. В ее глазах читались самые чистые, истинные эмоции, а в ту ночь они рассказывали мне о чем-то невыносимо душераздирающем.
– Сегодня тебе грустно, – прошептал я.
– Да, – ответила она.
Я заправил ей за ухо выпавшую прядь волос. Я не знал, позволено ли мне к ней прикоснуться, но все равно это сделал – и она позволила. Положив голову на подголовник, я не сводил с нее глаз.
– Могу я задать тебе вопрос? – спросила она.
– Я не буду тебя останавливать.
– Почему ты меня ненавидишь? Почему ты ненавидел меня все эти годы?
– Все просто. Ты всегда казалась такой счастливой – я завидовал тебе. Я завидовал тому, что все вокруг тебя любят, завидовал твоей идеальной жизни. Сколько я себя помню, моя жизнь была кошмаром, а тебя вечно окружала радуга и прочее слащавое дерьмо. Я бы убил за то, чтобы жить так же.
Она сдавленно хихикнула.
– И все? За это ты меня ненавидишь?
– Это не так уж мало. У тебя есть все, о чем я когда-либо мечтал… стабильная жизнь.
Она рассмеялась еще сильнее.
– Если бы ты только знал, почему это так смешно.
– Можешь мне рассказать. Я люблю смеяться.
– С каких это пор?
– С этой минуты.
Она прикусила нижнюю губу и пожала плечами.
– Не существует идеальной жизни. Некоторые люди просто умеют прятать свои секреты лучше других. Ты сказал, что я окружена радугой, но ведь не бывает радуги без дождя, верно? Мою жизнь нельзя назвать простой – а если быть честной, то все совсем наоборот. Я просто научилась прятаться под маской.
Я улыбнулся.
– А ты говоришь, что из тебя получится плохая актриса. Ты все это время меня дурачила.
– Ну и хорошо. Думаю… я не знаю. Иногда мне хотелось с кем-то поделиться, чтобы не оказываться запертой в своем собственном сознании. Чтобы кто-то сказал мне: «Да, это отстой, и мне очень жаль. Давай я тебя обниму». Понимаешь, о чем я? Мне не нужно, чтобы кто-то решал мои проблемы, я достаточно сильная, чтобы справиться с ними самостоятельно. Я просто хочу, чтобы у меня был человек, готовый меня утешить. Но я в порядке. Честное слово, все хорошо. В целом моя жизнь вполне нормальная.
– Тебе необязательно это делать, – сказал я.
– Делать что?
– Говорить, что ты в порядке, когда это не так.
Она опустила голову.
– Если я буду грустной, то перестану нравиться людям.
– Откуда ты знаешь? Разве ты подпускала кого-то так близко, чтобы он смог увидеть твои слезы?
Ее губы приоткрылись, но она ничего не сказала. Впервые в жизни я увидел Шей. Я увидел девушку, которая пряталась за маской, – ту, которая испытывала так много чувств и скрывала эти чувства от мира, потому что ей казалось, что они слишком тяжелы, чтобы возлагать их на чужие плечи. Я видел все ее трещины, и они были так прекрасны, что мое обледеневшее сердце едва не забилось снова.
Я не знал, что печаль может быть так завораживающе красива.
– Расскажи мне свои секреты, а я расскажу тебе свои, – прошептал я ей.
Слова сорвались с языка и вонзились ей в уши. Она на секунду закрыла глаза, а затем снова посмотрела на меня – ее глаза были переполнены чувствами, но она боялась дать волю слезам.
Она не могла подпустить кого-то настолько близко.
– Мой отец – лжец. Он был таким, сколько я себя помню, и сегодня моя бабушка снова обвинила его во лжи. Я вернулась домой после репетиции и услышала дома крики. Поэтому я ушла ночевать к двоюродной сестре. Вот откуда ты меня забрал.
– Отстой. Мне правда жаль.
Я надеялся, что она мне поверила.
– Все это время моя мама позволяет ему лгать. Она слишком его любит. Он может сказать ей, что солнце фиолетовое, и она даже не попросит у него доказательств. Она просто слепо ему доверяет.
– Может, на этот раз все будет по-другому.
– Может быть. А может, и нет.
Она посмотрела на коробку передач и медленно провела по ней пальцем. Затем она нарисовала маленькие круги на рычаге переключения.
– Ты когда-нибудь чувствовал, что бегаешь по кругу? Твое прошлое позади, и ты пытаешься его победить, стать лучше, но затем происходит что-то, что отбрасывает тебя назад. С каждым шагом вперед ты возвращаешься на два шага назад. Кажется, что как бы ты ни боролся за свое будущее, твое прошлое продолжает тянуть тебя ко дну.
– Мне слишком хорошо знакомо это чувство.
– Я хочу, чтобы мои родители вели себя иначе – хотя бы на один день. Я хочу, чтобы они прервали этот цикл. Я хочу, чтобы папа навсегда покончил с ложью. Я хочу, чтобы мама бросила его, если он не изменится. Я хочу, чтобы она знала себе цену. Я хочу, чтобы в нашей жизни было что-то надежное. Я хочу, чтобы все по-настоящему изменилось. Я хочу перестать жить в доме, который вытягивает из меня силы.
Она не дала мне времени ответить на ее слова. Она убрала волосы с лица и села, поджав под себя ноги.
– Итак, теперь ты расскажи мне свой секрет, – сказала она.
Я даже не попытался ей возразить. Я хотел знать все ее секреты и хотел рассказать ей все свои. Но почему? Почему меня так тянуло к девушке, которую я так долго ненавидел?
– Ведь у тебя бывают такие дни, как сегодня? – спросил я.
– Да.
– Так проходит каждый мой день.
Я никогда и никому этого не говорил. Я никогда не признавался, какой груз лежал на моем сердце, с каким трудом мне давался каждый вдох, но она открылась мне, и я подумал, что тоже могу ей открыться. В ту ночь мы были на равных. Нам обоим было грустно.
Я страдал от бессонницы, от чрезмерного одиночества и оттого, что держал все в себе. Я никогда не думал, что Шей будет тем человеком, которому я откроюсь, но я рассказал ей свою тайну в надежде, что она меня не осудит.
Она этого не сделала. Осуждение всегда легко заметить – в словах, движениях, взгляде. Но в глазах Шей не было ничего, кроме искренности. Я не знал, как сильно нуждался в ее искренности, пока она мне ее не дала.
– Почему ты чувствуешь себя подавленным? – спросила она.
– Не знаю, – признался я, и слова эхом отдались у меня в голове.
Я был похож на дядю больше, чем мне бы того хотелось. Часто мне казалось, что некоторые из его темных демонов вселились в меня. Может быть, эта тоска была заложена в моих генах.
Каждый день я чувствовал, как сражаюсь с депрессией.
Я боролся за то, чтобы меня не поглотил мой собственный разум, и это было изнурительной битвой. Я бы хотел, чтобы в школе нам говорили о депрессии. Я бы хотел, чтобы нам давали советы и рекомендации, как не погрязнуть во тьме. Вместо этого мы решали алгебраические уравнения. Не могу дождаться, когда это наконец мне пригодится.
– У тебя депрессия? – спросила она.
Она задала вопрос так, словно это не был заряженный пистолет, направленный прямо мне в лицо.
– Нет, – солгал я.
Я всегда об этом лгал. Люди смотрят на тебя по-другому, если знают, что у тебя депрессия, – особенно когда твой образ жизни создает впечатление, что тебе совсем не о чем грустить. Я знал это на собственном опыте – узнав о депрессии Ланса, я посмотрел на него иначе. Это происходит само собой. Когда человек, которого ты любишь, сломлен, ты видишь его трещины каждый раз, когда он рядом, и единственное, чего тебе хочется, – найти способ их склеить.
– Ты всегда лжешь, когда отвечаешь на этот вопрос?
– Нет, – честно сказал я. – Мне не приходилось лгать, потому что никто и никогда меня не спрашивал.
– Ты не захочешь со мной общаться. Я задаю много прямых вопросов и не люблю подслащивать горькую пилюлю.
– Ну и хорошо. Я бы не хотел заболеть диабетом. К тому же я ничего не приукрашиваю. Мне не хватает на это сил.
Некоторое время она смотрела на меня, наклонив голову и делая мысленные заметки.
Затем она заговорила:
– Я должна вернуться в дом кузины, прежде чем она заметит, что я ушла.
– Да, конечно.
Я хотел, чтобы она осталась еще ненадолго. Нам даже не нужно было разговаривать. Мы могли бы просто посидеть в тишине – этого мне было бы достаточно. Но она мне не принадлежала.
Беспокойство об отце все еще прожигало ее изнутри, и у нее было полное право грустить. Ланс тоже боролся с алкоголизмом, и это стало основной причиной его смерти, так что я знал, насколько это серьезно.
Я не пытался заставить ее забыть о грусти. Я позволил ей в полной мере чувствовать то, что она чувствовала.
По дороге мы проехали мимо парка, и Шей быстро меня окликнула:
– Мы можем ненадолго здесь остановиться?
Я поднял бровь.
– Зачем?
– Хочу кое-что увидеть.
Я остановил машину, припарковался, и мы оба вышли на улицу. Теперь настала моя очередь ей довериться. Мы шли через парк по тропинке, и создавалось впечатление, что Шей ищет какую-то определенную вещь.
Когда мы добрались до места, где росли две огромные ивы, Шей приблизилась к деревьям и провела пальцами по коре. Два дерева соединялись, вплетаясь друг в друга так, словно им было предначертано стать одним целым. Чем ближе я подходил к стволу, тем отчетливее видел множество надрезов на его коре.
– Оно называется деревом влюбленных, – сказала Шей, продолжая что-то искать. – Легенда гласит, что если влюбленные вырезают на коре этого дерева свои инициалы, то их любовь будет длиться вечно. Моя семья делает так уже несколько поколений.
– Это банально, – пробормотал я.
– Мне нравится, – ответила она. – Точнее, нравилось.
Она остановилась, когда нашла инициалы:
Прежде чем я успел задать ей вопрос о том, чьи это имена, Шей полезла в карман, достала связку ключей и начала выцарапывать буквы.
– Воу, воу, воу, полегче, – крикнул я, схватив ее за талию и потянув на себя.
Несмотря на свое телосложение, она была сильной. Она вырвалась из моей хватки и снова принялась кромсать кору.
Я снова схватил ее, на этот раз крепче, и развернул лицом к себе.
– Какого черта ты творишь, Цыпа? Ты не можешь просто взять и разрушить чье-то счастье.
– Нет, я должна. Легенда гласит, что их любовь будет длиться вечно, а не то, что они будут счастливы, а мои родители несчастны. Они попали в эту чертову петлю, и я должна ее прервать.
Это разбило мое холодное сердце. Ее трясло, когда она рвалась к дереву, но я ее не отпускал. Я не мог. Я обнимал ее, а она плакала, разбиваясь на части.
– Это дерево не дар, это проклятие, и моя мама никогда не сможет отпустить папу, пока здесь есть их имена. Так же, как моя бабушка была привязана к моему деду, так же, как мои прадедушки и прабабушки. Это дерево проклято. Я должна стереть их имена, – кричала она.
– Шей, – прошептал я, чувствуя, как дрожит мой голос. – Шей, послушай меня. Даже если ты сотрешь эти буквы, твои родители не станут другими людьми.
– Может быть, это сработает. Может быть, это дерево – часть какого-то проклятия или… может быть… может быть… может быть…
Она уронила ключи на землю и зарыдала в моих объятиях. Я не знал, что сказать. Я не знал, как заставить ее почувствовать себя лучше, поэтому просто стоял и держал ее, пока ее сердце разбивалось на миллионы осколков.
Я так долго ненавидел ее, думая, что она Маленькая Мисс Совершенство. Я ненавидел ее счастье. Я ненавидел ее, потому что у меня были шрамы, а у нее их не было, а теперь, думая об этом, я чувствовал себя чертовым идиотом. Оказалось, что у всех есть шрамы. У каждого есть свои трещины и порезы, кровоточащие каждую ночь. Некоторым людям просто удается их скрывать.
Она схватилась за мою кофту, прижавшись к моей груди, а я держал ее так, словно никогда не собирался отпускать. Она дрожала в моих объятьях, и мое сердце растаяло – из-за нее, из-за ее боли, из-за ее страданий. Наконец, успокоившись, она смущенно отстранилась. Вытерев нос тыльной стороной ладони и несколько раз всхлипнув, она от меня отвернулась.
– Прости, – пробормотала она, вытирая глаза. – За мои сопли и весь этот беспорядок.
Глаза у нее были красные и опухшие, а слезы все еще продолжали течь по щекам – она действительно выглядела как полная развалина. Разрушенная, опустошенная и…
– Ты красивая, – честно сказал я ей. – Ты очень красивая.
Честно говоря, я никогда не видел Шей настолько красивой и настоящей. Ее боль была так прекрасна, что мне хотелось защитить ее от всего мира. Я хотел снова обнять ее, успокоить и дать ей понять, что ее эмоции делают ее настоящей.
– Пора ехать.
Она слегка всхлипнула, потирая усталые, покрасневшие глаза.
– Да, пора.
Я наклонился, чтобы подобрать ее ключи, и, прежде чем передать их обратно Шей, подошел к дереву и стер остатки инициалов ее родителей. Если на этом дереве лежало проклятие, я хотел покончить с ним ради нее. Я хотел разрушить чары вечной любви, которые обрушились на ее семью. Я хотел освободить ее, чтобы однажды в будущем она встретила настоящую любовь.
Она тяжело вздохнула и взяла связку ключей из моей руки. Ее пальцы коснулись моей ладони, и частица моей души, о существовании которой я не подозревал, вспыхнула. Что это было? Что это за чувство, и как ей удалось его разбудить?
– Спасибо, Лэндон, – прошептала она.
– Всегда пожалуйста, – ответил я.
Именно это я и имел в виду.
Мы вернулись к дому ее кузины, и, когда я поставил машину на стоянку и повернулся, чтобы пожелать ей спокойной ночи, я нашел ее губы.
Ее руки легли на мои щеки, и она притянула меня к себе. Я почувствовал вкус соленых слез, смешанных с персиковой гигиенической помадой, и, как ни странно, это стало моим новым любимым вкусом. Сперва я не ответил на поцелуй. Сперва я застыл, думая, что, если я двинусь, этот мираж исчезнет и больше никогда не повторится.
– Лэндон, – прошептала она, закрыв глаза и прижавшись лбом к моему.
Мне это нравилось. Мне нравилось, когда она произносила мое имя. Не Сатана. Не козел. Лэндон.
Мне нравилось, когда эти два слога слетали с ее уст.
Я почувствовал себя увиденным. Уже долго время никто не видел мою душу так ясно, как она.
– Да? – выдохнул я.
Мое теплое дыхание коснулось ее губ – ее мягких, пухлых губ.
– Поцелуй меня в ответ, – приказала она, и я так и сделал.
Сначала я поцеловал ее нежно, пытаясь не обращать внимания на то, как тесно стало у меня в джинсах. Мой член моментально отреагировал на то, что я целую девушку, – и не просто девушку, а ту самую. Я целовал Шей Гейбл, и каждый раз, когда наши губы соприкасались, она забирала часть моего сердца.
Затем я поцеловал ее сильнее и глубже, слегка приоткрыв ее губы, чтобы проскользнуть языком в ее рот. Я хотел целовать ее так сильно, чтобы ее стоны были единственным, что давало бы мне силы существовать. Я хотел переплести свой язык с ее языком, хотел, чтобы мои руки блуждали по ее телу, исследуя каждый его дюйм. Я хотел ее.
Я хотел ее до боли.
Но потом она остановилась.
Она отстранилась, и ее щеки порозовели – как всегда. Она провела пальцами по волосам и смущенно мне улыбнулась.
– Вот, – прошептала она, медленно проводя большим пальцем по нижней губе, прежде чем нервно ее прикусить.
– Вот твой поцелуй, Ромео, – сказала она, открывая дверь и вылезая из машины.
– Спасибо, Джульетта, – ответил я, затаив дыхание.
По крайней мере, мне показалось, что я что-то сказал. Мой разум был настолько затуманен, что я не до конца понимал, что происходит. Я поправил джинсы в области промежности и наклонился в ее сторону.
– Думаешь, нам стоит продолжать репетировать? Только ради спектакля. Хочу показать наилучший результат.
Она рассмеялась, и этот звук заставил меня захотеть ее еще сильнее.
– Спокойной ночи, Лэндон.
Она закрыла дверцу машины.
Она пошла к дому, а я все еще тянулся к ней, как отчаявшийся щенок, жаждущий внимания хозяина. Я поспешно опустил окно.
– Прощай, прощай; минуты расставания исполнены столь сладкого страданья, – крикнул я ей вслед.
Она оглянулась в мою сторону, широко улыбнулась и прижала руки к груди.
–
Мы цитировали Ромео и Джульетту. Я начал реплику, а она ее закончила.
Я с трудом узнавал себя. Вот я сижу в машине в полвторого ночи, цитируя Шекспира девушке, которую когда-то ненавидел. Ненавидел – в прошедшем времени. По правде говоря, я и сам не знал, когда в последний раз испытывал к ней неприязнь. Может быть, когда год назад она сидела в моей спальне, а может быть, никогда. Единственным, что я знал наверняка, было то, что мои губы покалывало от одной мысли о нашем поцелуе и мне нравился ее вкус.
Я немного подождал, убедившись, что она благополучно дошла до дома, а затем плюхнулся на водительское сиденье. Прижав ладонь к груди, я почувствовал, как бешено стучит мое сердце.
Я сидел, ухмыляясь от уха до уха, как обкуренный придурок. И все это только потому, что я процитировал девушке Шекспира, а она процитировала его мне в ответ.
Возможно, все это было частью игры. Может, она просто залезла мне в душу, чтобы я что-то к ней почувствовал. Может быть, все это было обманом, но в тот момент мне было все равно. Это было так реально и так хорошо.
За то, что снова заставила меня чувствовать.
– Доброе утро. – улыбнулась тетя Пейдж, когда я пришла на кухню, чтобы сварить кофе.
К моему удивлению, она меня опередила. У себя дома я всегда вставала первой. Я выпивала свою чашку кофе до того, как просыпалась мама, но Пейдж, как и я, начинала свой день с раннего утра.
– Доброе.
Я взяла кружку и налила себе кофе.
– Будешь сливки?
– Нет, я пью только черный кофе, как папа.
Она поморщилась.
– Ну уж нет. Предпочитаю добавлять в свои сливки немного кофе, – пошутила она.
Тетя Пейдж была красивой. Она занималась живописью, и за ее ухом всегда пряталась кисточка. Ее одежда была покрыта неизменными пятнами краски, а ее улыбка могла осветить собой любую комнату.
Свои волосы она всегда заправляла под бандану, и смотреть на нее было все равно что смотреть на произведение искусства.
Элеонора была неправдоподобно похожа на свою маму. Вероятно, и обо мне можно было сказать то же самое. Похоже, гены моего дяди и отца оказались недостаточно сильными. Видимо, в нашем семействе женщины взяли на себя полную ответственность за генетику.
Пейдж поправила бандану и посмотрела в мою сторону.
– Итак, как прошла твоя ночная прогулка?
Я удивленно распахнула глаза, но она поспешила мне улыбнуться.
– Не волнуйся. Я не скажу твоим родителям – просто хочу убедиться, что ты не попадешь в неприятности. Я люблю тебя и не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Итак, у тебя все хорошо?
Я кивнула.
– Да, я в порядке.
Она слегка мне улыбнулась.
– Ты напоминаешь мне меня в юные годы – тот же мятежный дух. Хочешь совет от старой перечницы? – предложила она.
– Конечно.
– Убедись, что он того стоит.
– Откуда вы знаете, что я гуляла с парнем? – спросила я.
Она хихикнула.
– Потому что это единственная причина ночных побегов. Доверяй своему сердцу, но слушай свой разум. – Она подошла и поцеловала меня в лоб. – Я пойду разбужу Элеонору. Она наверняка снова проспит свой будильник.
– Хорошо. Спасибо, тетя Пейдж.
Ее слова кружились в моей голове и в моем сердце.
Свернув за угол, она оглянулась в мою сторону.
– И еще кое-что, Шей.
– Да?
– Я знаю, что прошу о многом, но… если у тебя когда-нибудь будет возможность взять Элеонору с собой, ты сможешь сделать это для меня? Я знаю, что она интроверт, но я хотела бы для нее настоящей жизни. Она настолько поглощена книгами, что забывает жить сама.
В ее глазах было столько беспокойства, что я занервничала.
– Все нормально? – мягко спросила я.
Она издала тихий смешок – он показался мне слегка надломленным.
– Да. Даже когда что-то идет не так, у Вселенной всегда есть способ это исправить. Просто пообещай мне, что позаботишься об Элеоноре.
– Обещаю.
Она смахнула бегущую по щеке слезу и кивнула.
– Спасибо.
Я не стала продолжать разговор, потому что видела, как тяжело он ей дается. Я знала, что смогу сдержать данное тете Пейдж обещание. Я буду заботиться об Элеоноре так же, как она заботилась обо мне. Всегда и во что бы то ни стало.
Придя в школу тем утром, я открыла свой шкафчик и ахнула, увидев охапку пионов и десятки банановых «Лаффи Таффи». На металлической дверце висела маленькая записка.
Я посмотрела на шкафчик Лэндона. Он, как обычно, стоял с какой-то девчонкой, которая пыталась его окрутить. Однако он не обращал на нее никакого внимания – его глаза были прикованы ко мне.
Я вытащила цветы и вдохнула их аромат. Они были прекрасны. Просто прекрасны.
Я положила их обратно в шкафчик, вытащила «Лаффи Таффи» и засунула в рот, все еще глядя на Лэндона.
Я улыбнулась.
Он почти улыбнулся мне в ответ. Правый уголок его губ чуть изогнулся вверх, и это было моей маленькой победой.
Когда подошло время обеда, я села за его столик.
– Откуда у тебя столько банановых «Лаффи Таффи»? – спросила я из чистого любопытства.
Он пожал плечами.
– Они просто продаются в магазине. Ничего особенного.
На мой взгляд, это было более чем особенно.
– Это было очень мило.
– Да ладно тебе.
Он был тем же угрюмым, мрачным Лэндоном, каким и всегда, но правый уголок его губ предательски изгибался вверх.
– Ты еще не влюблена в меня? – спросил он.
– Нет. Нисколько. Ты все еще не влюблен в меня?
Его взгляд упал на мои губы.
– Никаких шансов.
– Ты все еще меня ненавидишь? – прошептала я, переводя взгляд на его губы… те самые губы, которые я целовала… те самые губы, которые целовали меня.
– Да.
– Хорошо, потому что я тоже тебя ненавижу.
– Хорошо, – повторил он.
– Хорошо, – ответила я.
По спине пробежали мурашки – мы ели в полной тишине, пока сидящие рядом с нами друзья весело болтали между собой.
После ланча мы разошлись в разные стороны, и по какой-то причине я посчитала необходимым взломать шкафчик Лэндона и оставить ему благодарственную записку за конфеты и пионы. Открыв его, я увидела открытые упаковки, наполненные «Лаффи Таффи», – в них были все конфеты, кроме банановых. Он купил огромные пачки конфет только ради того, чтобы достать из них мой любимый вкус.
Кто знал, что такое может случиться?
Кто знал, что сам Дьявол заставит мое сердце замереть?
Когда мы с Лэндоном впервые поцеловались, все изменилось – по крайней мере, для меня. Как будто стена, которую мы возводили годами, наконец рухнула – кирпичик за кирпичиком. После ночи, которую мы провели вместе, после той ночи, когда я показала ему свои шрамы, а он показал мне свои, я попалась в ловушку. Конфеты и цветы стали последней каплей.
Я хотела быть рядом с ним, потому что мне нравилось, как быстро бьется мое сердце. Я хотела быть рядом с ним, потому что мне нравилась его мимика. Но больше всего мне нравилась его улыбка.
Я писала ему СМС, приглашая на репетицию, и каждый наш вечер заканчивался поцелуями. Иногда его руки пытались касаться моего тела, но я всегда его отталкивала. Всего один раз я позволила ему потрогать мои ягодицы.
Мне это понравилось… Пожалуй, даже слишком сильно, поэтому я вновь направила его руки к своей талии.
Однако он никогда не настаивал на большем. Ему было достаточно любого прикосновения. А я? Я жаждала большего. Я тайно представляла, каково было бы поцеловать его, прикоснуться к нему, оказаться в его постели. Но в глубине души я продолжала думать о пари, не говоря уже о том, что Элеонора постоянно мне о нем напоминала.
– Не позволяй ему играть с тобой, – говорила она. – Он втирается к тебе в доверие – старается быть милым. Цветы и конфеты? Так ведет себя каждый бабник. По крайней мере, в книгах, которые я читала.
Я знала, что она может быть права, и, вероятно, я слишком рано ослабила бдительность. Но я ничего не могла с собой поделать. Мое сердце жаждало его, даже если мой мозг говорил мне поскорее одуматься. Я изо всех сил старалась прислушиваться к совету Пейдж, но мое сердце было слишком упрямым. Сердца некоторых людей бьются так быстро, что мозг за ними не поспевает.
Мы не прекращали сыпать колкостями в адрес друг друга. Мы по-прежнему обменивались оскорблениями, но теперь они казались такими беззаботными, такими кокетливыми и веселыми.
Иногда он улыбался мне, и я весь день улыбалась от одной этой мысли.
Я записывала мысли о нем в свой блокнот. Еще до начала пари я заполняла страницы заметками о Лэндоне. Я начала делать это в ночь похорон его дяди. После того случая я не могла выкинуть его из головы и время от времени дополняла свои мысли о том, каким человеком был Лэндон. Вначале записи были не слишком лестными. Я писала о нем с ненавистью и раздражением. В своих заметках я выражала всю свою ненависть и гнев. И даже после начала пари мои мысли о нем балансировали на тонкой грани. Но в последнее время все изменилось. История парня, которого я когда-то ненавидела, менялась всякий раз, когда он показывал мне ту часть себя, которую он тщательно скрывал от остального мира. Он был одним из самых сложных персонажей, встретившихся на моем пути, и я знала: если наша история продолжится, то мое сердце рискует оказаться разбитым – мое, а не его.
Кроме того, Лэндон стал отдушиной в моей домашней драме. Напряжение в моей семье нарастало, и ссоры между мамой и Мимой стали обычным явлением. Они никогда не ссорились, когда папа был за решеткой. Они любили друг друга, когда его не было рядом. Я ненавидела то, что своим присутствием он рушил крепкую связь, существовавшую между мамой и бабушкой.
Когда мне требовался перерыв, я шла к Лэндону и растворялась в нем, в нас – кем бы мы ни были. Он всегда меня принимал. Он всегда говорил мне приходить к нему – даже когда я обращалась к нему в последнюю минуту. Я была благодарна за его готовность меня впустить.
Я говорила, что это всего лишь дополнительные репетиции. Думаю, он знал, что это нечто большее. Думаю, он научился читать меня так же, как я читала его. Он никогда не расспрашивал меня о подробностях. Лэндон как никто другой знал, как важно иногда убежать от своей жизни.
Та суббота ничем не отличалась. Он был рядом, когда я нуждалась в нем.
– Нам действительно нужно репетировать. – Хихикнула я в коротком перерыве между поцелуями.
Я наконец-то осмелилась войти в его дом, чтобы вместе отработать наши реплики, – при этом я все еще запрещала себе заходить в его спальню и гардеробную. Шкафы в доме Лэндона навевали на меня непростые воспоминания.
– Мы репетируем, – пробормотал он, подложив руки под мои ягодицы и притянув меня к себе на колени.
Я обняла его и покачала головой, нежно посасывая его нижнюю губу.
– Я имею в виду, что мы должны репетировать наши реплики.
– Это и есть наши реплики, – пробормотал он, проникая языком в мой рот и заставляя меня стонать от одной мысли о напряженном члене, скрытом под его спортивными штанами.
Мне точно не стоило сидеть на коленях у Лэндона, потому что с каждой последующей секундой желание тереться о его промежность становилось все более и более нестерпимым.
Я слезла и пересела на левую сторону дивана, чувствуя себя немного смущенной. Это был не первый раз, когда я чувствовала возбужденный член Лэндона, – с тех пор как мы начали целоваться, это происходило регулярно, но все равно вгоняло меня в краску. Я подтянула ко рту край рубашки и начала жевать воротник, пытаясь скрыть свое смущение.
– Знаешь, ты часто так делаешь – жуешь что попало, когда нервничаешь, – сказал он, проводя рукой по моим волосам.
– Ты часто так делаешь. – Я кивнула в его сторону. – Гладишь мои волосы, когда ты возбужден.
– Ты все еще меня заводишь.
Он ухмыльнулся, схватил меня и снова притянул к себе на колени. Слегка приподняв бедра, он прижался затвердевшим членом к моим джинсам. Я почувствовала, как мои ноги начинают дрожать, а сердцебиение набирает немыслимые темпы. Черт возьми, он трахал меня через одежду… по крайней мере, мне так казалось. Раньше я никогда таким не занималась – с Эриком мы с трудом добрались до фазы поцелуев.
– Тебя так легко возбудить, – сдавленно прошептала я, чувствуя нарастающее головокружение.
Когда он обхватил мои бедра и еще крепче прижал меня к себе, с моих губ сорвался приглушенный стон. Затем он начал тереться о мои джинсы, и я прислонилась к нему лбом, закрыв глаза от блаженства.
– Да… – прошептала я, заставляя его прижаться еще сильнее. Я сжала пальцами его плечи, впившись в них ногтями, когда он начал слегка посасывать мою шею. – Да… – пробормотала я еще раз, все больше и больше наслаждаясь каждым его движением.
Он тихо застонал, касаясь моей кожи, – его голос стал глубоким и низким.
– Дай мне тебя попробовать, – умолял он, обжигая дыханием мою шею.
Мой разум был затуманен, мне едва удавалось дышать – боже, разве это может быть настолько хорошо?
– Я… я никогда…
У меня никогда не было секса, и, хотя в ту минуту я хотела этого больше всего на свете, меня не отпускал звучащий в глубине моего сознания голос Элеоноры.
– Нет, – поспешно сказала я, слезая с его колен. – Нет, нет, нет.
Я встала и взмахнула затекшими руками.
Он выпрямился и приподнял бровь – стоит заметить, что это была не единственная приподнятая часть его тела. Его член изо всех сил пытался вырваться из плена спортивных штанов.
Пора на законодательном уровне запретить парням носить спортивные штаны рядом с нами, девочками. Это лишает нас возможности здраво мыслить.
– В чем дело? – спросил он.
Я начала нервно ходить из стороны в сторону.
– Это часть пари. Я слишком увлеклась, но это просто наш спор.
Он рассмеялся, качая головой.
– Шей, это не пари. Это мы, прямо сейчас.
– Что такое «мы»?
– Я не знаю, мы – это просто мы. Ты слишком переживаешь.
– Нет. То есть да, но я не знаю, как от этого избавиться. Если бы меня не преследовала мысль о пари, я была бы вольна поступать как угодно, но мы с тобой поспорили – нравится мне это или нет. И я не могу просто переспать с тобой, ясно? Не могу.
– Хорошо.
Он сказал это так легко, что я почувствовала себя совершенно сбитой с толку.
– Погоди, что?
– Я сказал – хорошо. Нам не нужно встречаться или целоваться. Слушай, я понимаю, что мы заключили пари, и я понимаю, что ты должна быть начеку, но, если быть честным – по-настоящему честным – мне просто нравится находиться рядом с тобой. Хочу ли я тебя трахнуть? Да, разумеется. Могу ли я ждать до тех пор, пока ты не будешь готова? Естественно. Особенно учитывая, что ты девственница.
– Что? – я встрепенулась. – Кто сказал тебе, что я девственница?
Он усмехнулся и указал на меня.
– Твое лицо. Я не был до конца уверен, но ты заметно напрягалась, когда я касался твоего тела.
Я чувствовала себя смущенной и незащищенной… как ребенок. Он догадался, что я девственница, а это, очевидно, означало, что я сделала что-то не так. Но что именно?
– Перестань, – сказал он мне.
– Ты о чем?
– Надумывать лишнего и жевать свой воротник.
Я выпустила из зубов рубашку, которая, как выяснилось, все это время была у меня во рту.
– Я просто чувствую себя глупо, вот и все.
– Почему?
– Потому что я неопытна, а ты нет.
– Цыпа. – Он встал и подошел ко мне. Подцепив пальцем мой подбородок, он поднял мою голову так, чтобы видеть мои глаза. – Целовать тебя – все равно что целовать ангела. Ты далеко не неопытна. То, что ты девственница, не отменяет того факта, что это лучшие поцелуи из всех, что когда-либо были в моей жизни. Я мог бы целовать тебя целый день, и мне бы это не надоело. А твоя девственность? Я понимаю, как это важно, и не отниму ее у тебя до тех пор, пока ты сама не захочешь мне ее отдать. Хорошо?
Я застенчиво кивнула.
– Хорошо.
– И еще – просто на будущее, – он приблизился к моему уху, и от его горячего дыхания каждый волосок на моем теле встал дыбом, – есть миллион способов, которыми я могу трахнуть тебя, не лишая девственности.
Мои щеки вспыхнули.
– Буду иметь в виду.
Наконец он откашлялся.
– Хорошо, тогда я сбегаю в ванную и разберусь с этой… э-э, проблемой в моих штанах. Тогда мы сможем поговорить и… черт…
Его голос оборвался, когда он понял, что моя рука скользнула в его спортивные штаны. Я обвила пальцами его возбужденный член и начала медленно двигать рукой вверх и вниз. Мое сердце колотилось с бешеной скоростью, и в глубине души я боялась, что Лэндон это услышит, но, посмотрев на него, я увидела закрытые глаза и расплывшуюся на лице блаженную улыбку. Было ясно, что мое бешеное сердцебиение совершенно его не беспокоило – он был полностью погружен в свои собственные ощущения.
Я не была полностью уверена в том, что делаю. Все знания о том, как ублажать парня руками, я получила от Рейн, Трейси и Cosmopolitan. Черт возьми, абсолютно все свои знания о сексе я получила от Рейн, Трейси и Cosmopolitan.
И все же то, что я делала, явно приносило Лэндону удовольствие – а это, в свою очередь, доставляло удовольствие и мне. Мы переместились на диван, и, когда его ноги стали подкашиваться, он сел, а я встала на колени и продолжила ласкать его – нежно и медленно.
– Больше давления, – сказал он, выдохнув между стонами удовольствия. – Ты можешь обхватить его крепче, Шей. Обещаю, все будет хорошо.
Я сделала так, как он сказал, и его улыбка стала еще шире.
На мгновение вытащив руку из его штанов, я провела языком по ладони и скользнула обратно.
– Да… да… и головку… погладь ее… – выдохнул он, явно наслаждаясь каждой секундой происходящего.
Я приподняла бровь, и с долей сомнения выполнила его просьбу. Я начала гладить его голову свободной рукой, запутываясь пальцами в его волосах и одновременно с этим продолжая ласкать его член.
Через несколько секунд Лэндон расхохотался, заставив меня в недоумении поднять на него взгляд.
– Не голову, Шей. Головку. Головку моего члена.
Это было ужасно неловко.
Я в ужасе выдернула руку из его штанов и закрыла лицо рукой. Затем я поняла, что этой же рукой я только что гладила член Лэндона, и теперь у меня было «херовое лицо», и он, вероятно, смотрел на мое «херовое лицо» и…
От ужаса меня затошнило, и я мысленно продумала план о том, как выскочу из его парадной двери, сменю школу и никогда больше не увижу Лэндона и его дурацкий пенис.
– Все в порядке, – смеялся он.
– Это не так, – выдавила я сквозь пальцы, все еще закрывавшие мое красное лицо.
– Нет, Шей, это так. Такие вещи случаются, когда у тебя мало опыта.
– Сомневаюсь, что с тобой бывало что-то подобное.
– Еще как бывало, поверь мне.
Я осторожно выглянула из-за щелочки между пальцами и прищурилась.
– Расскажи.
Он вздохнул и провел рукой по своим напрочь взлохмаченным волосам.
– Хорошо. В первый раз, когда я делал девушке кунилингус, я вел себя как оголодавший дикарь, чавкал и устроил там чертов пир, а когда я спросил, понравилось ли ей, она ответила: «Э-э, знаешь, ты слегка промахнулся».
– О, черт возьми… – моя челюсть едва не пробила пол. – Ты вылизал ее задницу?!
– Не надо так этому радоваться, – прошипел он, но я ничего не могла с собой поделать.
На меня напал приступ смеха. Лэндон сморщил нос.
– Перестань смеяться, – приказал он, но это было не в моих силах.
Бесконтрольные смешки продолжали вырываться из моего рта – я едва не сгибалась пополам, представляя, как молодой, наивный Лэндон вылизывает попку своей подружки.
– Прекрати, – приказал он снова, но уже с легкой ухмылкой на лице.
Я не смогла бы остановиться, даже если бы захотела, – все это было чертовски смешно и неправильно.
Чем сильнее я смеялась, тем шире становилась его ухмылка. Затем он прыгнул ко мне, обхватив меня руками.
– Хорошо, раз уж тебе так хочется смеяться, позволь мне помочь.
Он начал щекотать меня, а я хохотала, как сумасшедшая. Я дергалась из стороны в сторону, пытаясь вырваться, но он не выпускал меня из своей хватки.
– Сдавайся! – приказал он.
– Ладно, ладно, сдаюсь!
– Скажи, что Лэндон лучший и что Шей зря над ним смеялась.
– Лэндон лучший, и Шей зря над ним смеялась, – послушно повторила я.
– Ну ладно.
Он перестал меня щекотать, и я мгновенно затосковала по его пальцам, бегающим по моей коже.
Тяжело дыша, он прижал меня к стене и опустил свое лицо так, что оно оказалось всего в нескольких дюймах от моего. Положив руки ему на грудь, я почувствовала, как бьется его сердце. Сердцебиение было диким, беспорядочным, неукротимым – таким же, как и мое.
– Поцелуй меня, – прошептала я.
Он выполнил мою просьбу.
– Еще.
Еще один поцелуй.
И еще, и еще, и еще…
Мы стояли, прижавшись друг к другу, и я чувствовала упирающуюся в меня промежность. Воздух, пару минут назад наполненный смехом, теперь был наполнен желанием. Его член снова напрягся, и я бы соврала, если бы сказала, что это меня не обрадовало.
– На диван, – прошептала я.
Он без лишних слов выполнил мою просьбу. Когда он сел, я вернулась в свое положение на коленях.
Его глаза не отрывались от моих.
– Ты не обязана этого делать, Шей, – прошептал он, и я это знала.
Но я хотела это сделать. Я хотела доставить удовольствие ему и его головке – и на этот раз я точно знала, какой именно.
Я снова начала свои медленные ласки, и то, как его член увеличивался в моих руках, заставило меня дрожать от желания куда сильнее, чем я ожидала. Я увеличила скорость, обведя большим пальцем кончик его члена.
– Да, здесь, о боже, да… – простонал он. – Боже, Шей… да, вот так… ох, черт…
С каждым его стоном я чувствовала, что возбуждаюсь все больше и больше. Я начала двигать бедрами синхронно с движениями руки. Вверх и вниз, вверх и вниз, вверх и…
– Детка…
Мне понравилось, как это звучит. Раньше он никогда не называл меня деткой.
– Шей, сейчас…
То, как он простонал мое имя, понравилось мне еще больше – как будто своими прикосновениями я контролировала его разум и сердце.
– Я сейчас… Шей, я собираюсь… кончить, – предупредил он, но я не остановилась.
Я продолжала двигать руками, вверх и вниз, вверх и вниз, сильнее, сильнее… мои бедра приподнимались в воздухе, а ладони ласкали его член.
– Чееерт, – простонал он, когда его тело напряглось, и он кончил в мою руку.
Я продолжала гладить его член, чувствуя радость, жар, возбуждение и гордость.
Было так приятно заставить его почувствовать то же самое.
Вытащив руку из его штанов, я медленно облизала пальцы прямо у него на глазах. Вкус был соленый и отвратительный, но я изо всех сил старалась выглядеть уверенно.
Он рассмеялся.
– Тебе необязательно это делать, – сказал он. – Можешь просто помыть руки. Поверь, ты сделала достаточно. Боже… – пробормотал он, в изнеможении падая на диван. – Это было невероятно. Ты. Просто. Невероятная.
Я пошла в ванную, чтобы привести себя в порядок, и, прежде чем вымыть руки, встала перед зеркалом и тщательно облизала свои пальцы.
Я обнаружила, что мне это действительно нравится. Нравится то, как он ощущается на моем языке.
Закончив, я направилась в гостиную, где обнаружила Лэндона уже в других спортивных штанах. Он мне ухмыльнулся.
– Правда или действие? – спросил он, когда я плюхнулась на диван рядом с ним.
– Правда.
– Я правда прошу тебя снять штаны.
Я рассмеялась и кинула в него подушкой.
Он пожал плечами и вскинул руки в знак поражения.
– Стоило попробовать.
Я повернулась на месте и скрестила руки.
– Могу я внести изменения в правила нашей игры?
Он выгнул бровь.
– О чем это ты?
– Мы должны быть полностью честными. Только правда и никакой лжи. Никаких глупостей. Никаких попыток довести друг друга до обморока или залезть друг другу под кожу просто ради победы. Я хочу, чтобы ты был собой – самой настоящей версией себя. Я обещаю делать то же самое. Тогда, если один из нас влюбится, все будет честно. Так мы и определим победителя.
Он нахмурил брови и несколько раз потер подбородок.
– Только правда?
– Только правда.
Он вздохнул и немного опустил голову, прежде чем снова поднять глаза и встретиться со мной взглядом.
– Я не думаю, что мы на равных.
– Почему ты так говоришь?
– Потому что настоящего меня невозможно полюбить.
Эти слова заставили мое сердце сжаться.
– Думаю, это решать мне, а не тебе, – сказала я.
Сначала он колебался. Он не знал, готов ли показать мне свои темные стороны, открыться так, как он никогда не открывался раньше. Но вот я – протягиваю ему оливковую ветвь и даю шанс стать настоящим впервые за всю его жизнь.
– Давай же, Лэндон, – прошептала я, слегка ему улыбнувшись. – Что может случиться?
Он нахмурился, но затем слегка улыбнулся. Его улыбка была настолько мимолетной, что я чуть ее не пропустила, но, к счастью, за время нашего общения я немного его выучила.
– На самом деле я не умею говорить о своих чувствах. Я закрываюсь, – признался он.
– Хорошо. – Я подошла к своему рюкзаку и вытащила запасной блокнот и ручку. – Если ты не можешь об этом говорить, то запиши свои мысли здесь и дай мне их прочитать.
– Ты всегда таскаешь с собой запасные блокноты?
Я рассмеялась.
– Разве не все так делают?
Я взяла ручку и написала свой вопрос, чтобы Лэндон на него ответил.
– Вот. Просто ответь на вопрос, когда будешь готов, и оставь его в моем шкафчике. Ты тоже можешь спросить меня о чем угодно. Нам даже не нужно обсуждать вслух то, что мы пишем. Мы можем просто читать правду друг друга и двигаться вперед. Договорились?
Я протянула ему руку, чтобы подтвердить наш уговор.
Он пожал мою ладонь.
– Договорились.
Когда наши руки соединились, по моему телу пробежала искра, и я, вероятно, держала его ладонь чуть дольше чем следует… или это был он? В любом случае, мы держались за руки, не отпуская друг друга.
Мне нравилось ощущать, как его кожа касается моей.
Когда чувство достигло предела, я опустила руку.
– Наверное, мне пора домой. Уже довольно поздно.
– Это что-то типа «поматросила и бросила»? Я чувствую себя использованным, Цыпа.
– Ну, может быть, однажды я тоже позволю тебе меня использовать, – парировала я, внутренне удивляясь тому, что эти слова вообще слетели с моих губ. – Проводишь меня до машины?
– Конечно.
Мы вышли, и он, как истинный джентльмен, которым я его никогда не считала, открыл передо мной дверцу машины.
– Подожди, у меня остался еще один вопрос.
– Какой?
Я сморщила нос.
– В ее заднице оставались кусочки туалетной бумаги, и, если да, ты, случайно, их не проглотил?
Он рассмеялся и покачал головой.
– Я тебя ненавижу.
– Я тоже ненавижу тебя.
– А я ненавижу тебя больше всего на свете, – ответил он, а затем наклонился и поцеловал меня в лоб.
Это было куда более интимно, чем все, что мы делали раньше. Поцелуи в лоб официально стали любимой вещью, которую он мне открыл.
– Езжай осторожно, Цыпа, – сказал он, прежде чем повернуться и пойти к дому.
Всю дорогу домой я чувствовала кружащихся в моем животе бабочек, и каждый раз, когда я представляла, как моя рука ласкает его член, каждый раз, когда я представляла его лицо во время пика, все мое тело снова охватывал жар.
Когда я приехала домой, мне казалось, что я парю над землей. Время, проведенное с Лэндоном, заставило мое сердце взмыть в воздух, но все это резко прекратилось, когда я снова столкнулась с реальностью моей домашней жизни.
Было непривычно тихо и спокойно. Я не могла вспомнить, когда в последний раз в моем доме была такая тишина, но это не было похоже на мир и благополучие. Происходило что-то ужасное.
– В чем дело? – спросила я, заходя в гостиную.
Мима стояла в пальто и в окружении трех чемоданов. Рядом с ней было еще несколько коробок.
Мама тут же встала и вышла из-за обеденного стола. Она подошла ко мне, и я сразу заметила ее опухшие глаза.
– Шей… мы думали, ты вернешься чуть позже, но…
– В чем дело? – повторила я, перебивая ее.
Мима улыбнулась мне самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видела. Я понятия не имела, что Мима умеет так грустно улыбаться. Этого было достаточно, чтобы разбить мне сердце.
– Мы подумали и решили, что будет лучше, если я перееду в свое собственное жилье. Я собираюсь поселиться в маленькой квартирке неподалеку.
– Ты не можешь уйти. Это твой дом. Мы – твой дом, – выдавила я, чувствуя, как мое тело начинает дрожать.
Мима не могла оставить нас. Она была жизненной силой нашего дома. Она была якорем, который удерживал нас на земле, и без нее…
– Мима, нет. Разбирай свои вещи. Это глупо, – возразила я, подходя к ее чемоданам. – Это твой дом. Ты не можешь уйти.
– Шей… – вмешалась мама, но я на нее огрызнулась.
– Это из-за папы? – рявкнула я, чувствуя охвативший мою грудь огонь. – Это из-за него? Если это так, то уйти должен он, а не бабушка. Я это почувствовала, мама. Я почувствовала запах алкоголя в его дыхании. Держу пари, ты тоже, не так ли? Он ведь так и не рассказал, как смог купить те серьги? Мама, он снова солгал. Он, а не Мима. Должен уйти он, а не она, – сказала я дрожащим от гнева голосом.
– Шей, пожалуйста, пойми, – сказала мама, и ее глаза наполнились слезами. – Это было непростое решение.
– Это вообще не решение, потому что она никуда не уходит. Скажи ей, Мима, – умоляла я, переводя взгляд на бабушку.
В ее глазах стояли слезы, что еще больше разбивало мне сердце. Мима всегда была сильной. Она не плакала. Она не ломалась. Она была нашим источником силы.
Мима всхлипнула и выпрямилась.
– Это к лучшему, Шеннон София.
Шеннон София.
Она использовала мое полное имя, а это означало, что ее слова были высечены на камне.
Она действительно собиралась это сделать. Она собиралась выйти через парадную дверь и уйти из-за моего отца-алкоголика и его лжи.
Как это могло быть правильным? Как это могло быть справедливым?
– В отличие от него, она всегда была рядом с нами, мама. Как ты можешь так поступить?
Мама заплакала и вышла из комнаты, словно все это было слишком тяжело для нее. Но если это было слишком, то почему она позволила этому случиться?
– Я пойду с тобой, Мима, – пообещала я.
– Нет. Ты останешься здесь. Так положено. Тебе нужно быть здесь, дома.
– Без тебя это не дом. Ты – мой дом, – прошептала я, чувствуя, как слезы катятся по моим щекам. Я бросилась к ней и крепко обвила руками ее тело. – Пожалуйста, Мима. Пожалуйста, не оставляй меня с ним. Я больше не могу. Я не могу смотреть, как он тянет ее вниз.
Она держала меня так крепко.
Так. Крепко.
– Sé valiente, mi amor, – прошептала она.
– Sé fuerte.
– Sé amable.
– Y quédate.
– Оставайся здесь ради своей матери. Ты ей нужна, Шей. Ты нужна ей больше чем можешь себе представить. Не причиняй ей боль.
– Я не понимаю. Почему она такая? Почему она так слаба? Я ненавижу его. Я так его ненавижу, но ее я ненавижу еще больше – за то, что она его любит. Я ненавижу их обоих за то, что они отняли у меня тебя.
– Нет, нет, нет, – проворчала она, кладя руки мне на плечи. – Никогда не говори так плохо о своей матери. Ты не представляешь, через какие трудности ей пришлось пройти. Ты понятия не имеешь, что она сделала, чтобы защитить тебя и быть рядом с тобой.
– Лучшее, что она могла для меня сделать, – бросить моего отца.
– О, дорогая… – она понизила голос и покачала головой. – Мне жаль, что тебе приходится так тяжело. Я тебя понимаю. Этот груз лежит и на моем сердце.
Мне стало трудно дышать, а сердце сжалось в крошечный узел – я осознала правду. Она собиралась уйти. Она собиралась уйти от меня. Я притянула ее для еще одного объятия.
– Мима… – рыдала я, прижимаясь к ее блузке.
Она не плакала. Мима никогда не ломалась; она помогала не сломаться другим.
– Пожалуйста, позволь мне пойти с тобой, Мима. Пожалуйста. Я не справлюсь без тебя.
– Я не оставляю тебя, Шей. Я буду совсем недалеко. Но твоя мама? Она не справится без твоего присутствия. Это чистая правда. Будь снисходительна к ее сердцу. Ее душа разбита и опустошена. Ты единственный свет, который есть в ее жизни. Так что, пожалуйста… останься.
Я плакала у нее на руках, пока она не попросила меня помочь ей загрузить вещи в машину. Перед тем как уехать, она еще раз обняла меня и поцеловала в лоб.
Кто знал, что поцелуи в лоб могут не только лечить, но и ранить?
Я стояла на тротуаре до тех пор, пока ее машина не свернула за угол.
Папы даже не было дома. Вероятно, он был в каком-нибудь баре – выпивал или общался с людьми, с которыми ему не следовало связываться, совсем не беспокоясь о том, как это влияет на всех нас. Каждый его поступок разрывал нити, скрепляющие нашу семью, но все же он продолжал это делать, не думая о нас, не думая ни о ком, кроме себя.
Я в ярости ворвалась в дом, чувствуя, что мое сердце разбито на части. Мне нужно было достучаться до мамы. Она должна была очнуться от кошмарной любовной истории, которая не отпускала ее долгие годы. Я вошла в дом, готовая на нее наброситься, но остановилась. Она закрылась в ванной, и я слышала ее безудержные рыдания. Ее дыхание было тяжелым и измученным. Повернув ручку и открыв дверь, я обнаружила, что она сидит на краю ванны, закрыв лицо руками.
Я все еще была зла, обижена и растеряна. Я все еще собиралась рассказать ей о своих чувствах. Я все еще планировала озвучить ей свои мысли и дать понять, что ее выбор влияет на всех нас, а не только на нее саму… но в тот момент я не смогла.
Она была на самом дне, и я не могла толкнуть ее еще ниже.
Я зашла в ванную. Я села рядом с ней. Я обняла ее.
И я осталась.
В ту ночь я не могла уснуть. Красные светящиеся цифры на моем будильнике словно дразнили меня и мою усталость. Папа так и не вернулся домой. Мама все еще плакала в своей спальне, а Мимы не было. Дом казался темным и пустым, и мне не удавалось заснуть.
Я еще раз взглянула на часы.
12:09.
Слишком поздно, чтобы ему звонить, сказала я себе. Кроме того, какой в этом смысл? Если бы я разбудила его, мне было бы неловко знать, что я прервала его сон, – ему редко удавалось уснуть. Но если бы он не спал… если бы этой ночью он чувствовал то же, я бы хотела услышать его голос на другом конце провода.
Я набрала номер Лэндона. Когда он взял трубку, мое сердце сжалось и я изо всех сил постаралась проглотить образовавшийся в горле ком.
– Ты в порядке?
Это было первое, что он сказал. В его голосе звучала обычная хрипотца – без малейшего намека на то, что он только что проснулся.
Мое сердце забилось с новой силой. Я засунула воротник в рот и сжала его зубами.
– Почему это первое, о чем ты спросил?
– Потому что уже за полночь, а большинство звонков после полуночи – либо плохие новости, либо приглашение переспать. Если это приглашение переспать, то я…
Даже сейчас я могу представить его ухмылку.
– Это не приглашение переспать.
– Проклятие. Что ж, тогда вернемся к моему первоначальному вопросу… ты в порядке?
– Как посмотреть, – рассмеялась я, сжав ткань в зубах. – Сегодня моя бабушка переехала. Вернее, моя мать практически выгнала ее из дома после очередной ссоры из-за отца.
– Что? – его голос стал напряженным. – Где она? Она в порядке? Где она остановилась?
Я почти забыла, какое место Мима занимала в жизни Лэндона. Услышав беспокойство в его голосе, я поняла, как хочу оказаться рядом с ним, чтобы мы вместе могли беспокоиться о моей бабушке.
– Она в порядке? – снова спросил он.
– Она снимает квартиру. Честно говоря, мне трудно сказать, в порядке ли она. У нее твердый панцирь, и она всегда ведет себя так, словно ей все нипочем, хотя я знаю, что это не так. Она никогда не показывает свою слабость, и, если однажды она сломается, я даже этого не замечу. Она была опорой нашей семьи с самого первого дня. Я не знаю, на кого она опирается, когда ей плохо, – всю жизнь она сама была нашей единственной опорой. Я просто боюсь, что ей не с кем разделить свою боль. Она никогда не показывает свои эмоции.
– Люди, которые прячут свои эмоции, чувствуют гораздо глубже, чем остальные, – сказал он.
Что-то в моей груди болезненно сжалось.
– Личный опыт?
– Вроде того.
По тону его голоса было ясно, что он не хочет углубляться в тему.
– Мария очень много для меня значит. Несмотря на то, что она моя экономка, она была рядом со мной в самые трудные дни.
– Экономка? – спросила я, совершенно сбитая с толку.
– Ага. Она приезжает каждое воскресенье уже много лет.
– Лэндон, моя бабушка давно не работает экономкой. Она открыла свою студию йоги около четырех лет назад…
Мое сердце екнуло, когда я подумала о Миме и о том, что она говорила мне о воскресеньях.
– Она говорила, что ее воскресенья предназначены для дорогого друга.
Лэндон замолчал. Я представила, как нахмурились его густые брови. Какие мысли крутились у него в голове?
– Она больше не домработница?
– Нет. Уже очень давно.
Минута тишины.
– Не понимаю… – признался он. – Я не понимаю, почему она такой хороший человек.
– Да, я тоже.
– Поэтому ты не можешь уснуть? Потому что беспокоишься о Марии?
– Да. – Я поерзала в своей постели. – Почему ты не спал?
– Не могу.
– Тебе нужно поспать, Лэндон.
– Я знаю, но некоторые вещи даются не так просто.
– Я могу не отключать звонок, пока ты не уснешь, если это поможет.
– Не знаю, получится ли, но попробовать стоит. Кстати, Цыпа.
– Да?
– Перестань жевать свою рубашку.
Я разжала зубы.
– О чем мы будем говорить?
– О чем ты захочешь… обо всем.
Итак, именно это мы и сделали. Мы говорили о глупостях. О наших любимых вещах. О спорте. Мне нечего было сказать о спорте, но он рассказал о своих любимых командах. Хотя мы жили в Иллинойсе, он болел за Green Bay Packers[29], так что вместо оранжевого и синего его спортивными цветами были зеленый и желтый.
Я назвала его предателем, хотя ничего не смыслила в футболе. В ответ он назвал меня красивой.
Его любимыми конфетами были Reese’s Cups. Любимой газировкой – Mountain Dew. Если бы он мог посетить любой штат, он бы хотел поехать в Калифорнию. Он боялся змей и любил собак.
Его любимым фильмом был «Один дома».
– Мне нравится эпизод, где он включает отрывок из фильма и говорит: «Счастливого Рождества, грязное животное». Клянусь, когда мне было десять, я целый год говорил это каждому встречному. До сих пор думаю, что это чертовски смешно, – объяснил он, посмеиваясь.
Его смех нравился мне больше всего.
Я тоже рассказала ему кое-что о себе. Что моей главной мечтой было увидеть фильм или телесериал, снятый по моему сценарию. Как я мечтала получить ЭГОТ – «Эмми», «Грэмми», «Оскар» и «Тони». Конечно, это было невыполнимо, но если Одри Хепберн смогла это сделать, то, может быть, смогла бы и я.
Хотя я и близко не была так талантлива, как Одри.
Я сказала ему, что она – моя любимая актриса. Я обожала романтические комедии, в которых она снималась, и по этой причине сама полюбила писать романы. Я рассказала ему и о своих любимых писателях.
Я рассказала ему о стольких вещах, которые, скорее всего, многие бы посчитали скучными, но он внимательно слушал и задавал мне вопросы о моих мечтах, моих желаниях и моих надеждах.
– Ты можешь все, Цыпа. Ты сможешь все, – пообещал он. – Ты слишком упряма, чтобы не справиться.
Это не было ложью. Даже если я не смогла бы добиться всего, я бы сражалась изо всех сил, чтобы максимально приблизиться к своей мечте.
– А ты? – спросила я. – Чем ты хочешь заниматься?
– Ненавижу этот вопрос, – пробормотал он. – Он слишком отягощен.
– Отягощен чем?
– Давлением, – пробормотал он в трубку, откашливаясь. – У каждого есть представление о том, чем он хочет заниматься. Хэнк и Рейн хотят открыть свою чертову пекарню. Эрик хочет заниматься инженерией. Грей намерен продолжить семейный бизнес по производству виски. Реджи собирается стать бездомным хером, выпрашивающим у людей деньги на билет домой в Кентукки. Каждый разобрался со своим будущим, а я потерян, как Джон Траволта в «Криминальном чтиве». – Он сделал паузу. – Это еще один мой любимый фильм. «Один дома», а на втором месте – «Криминальное чтиво».
– Я его не смотрела.
– Ах, подумать только, а ведь ты начала мне нравиться.
Я хмыкнула.
– На самом деле, ты тоже начал мне нравиться.
– Правда?
– Да. Так же, как грибок между пальцами.
Он громко рассмеялся, и от этого звука в моем животе взметнулись бабочки. Мне нравилось, что я могу его рассмешить.
– Тебе необязательно определяться прямо сейчас, Лэндон. Так много людей идут в университет, не зная, чего они хотят. Некоторые берут перерыв на год, чтобы понять, чем они будут заниматься. Некоторые вообще никуда не поступают. Ни один из этих вариантов не является неправильным. Здесь нет хорошего или плохого выбора.
– Да, наверное, это так. Было бы неплохо, если бы и мой отец это понял.
– Я начинаю думать, что родителям необязательно понимать нас, детей.
– Как и нам необязательно понимать их, – добавил он.
В тот вечер моя мама выглядела именно такой.
Может быть, родители – все еще дети со старыми, уставшими сердцами, и с каждым ударом пульса на них появляются новые трещины.
Зазвонил телефон – пришло очередное сообщение от Трейси. Они с Рейн всю ночь написывали мне о вечеринке в доме Реджи – меньше всего мне хотелось в этом участвовать.
Облегчение, которое я испытала, прочитав это сообщение, было не описать словами. На долю секунды я задумалась о том, что могло вызвать это озарение. Но, в конце концов, это было не так уж важно. Пока он был вне поля зрения, я была спокойна.
– Кажется, Трейси официально вычеркнула Реджи из своей жизни, – зевнула я в трубку.
– Отлично. Он чертов придурок. Это не пустые слова, учитывая, что даже такой козел, как я, считает его дерьмом.
– Ты не козел, Лэндон, – я снова зевнула, – ты плюшевый мишка, прячущийся в костюме медведя-гризли.
Он захихикал.
– Ты зеваешь, – заметил Лэндон. – Иди спать.
Я потерла глаза, пытаясь избавиться от сонливости.
– Я все еще здесь. Я в порядке.
Зевок.
– Повесь трубку, – сказал он.
– Нет, пока ты не уснешь.
– Ты уснешь раньше меня.
– Тогда оставайся на линии, пока не уснешь сам.
– Хорошо.
Я снова зевнула, мои глаза отяжелели.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Я не знала, держит ли он свои обещания, но надеялась, что это так. Засыпая, я тихо бормотала.
– Ты мог бы стать актером, Лэнд. Ты же знаешь это, да? У тебя так здорово получается. Ты мог бы стать величайшим актером в мире.
– Глупости. Ты просто сонная и бредишь. – Он зевнул вслед за мной.
Прекрасно.
– Спокойной ночи, Цыпленок. Ненавижу тебя.
Он назвал меня Цыпленком, и я не знала, что мне может понравиться прозвище, которое я так ненавидела.
– Я тоже тебя ненавижу, Сатана.
– Да, но я ненавижу тебя больше всего на свете.
Шей уснула раньше меня, но я сдержал данное ей обещание и продолжал говорить по телефону, пока тоже не заснул. Не знаю, что послужило причиной – звук ее дыхания или то, что по какой-то причине мне казалось, что она узнает, если я нарушу слово и положу трубку раньше времени.
Я заснул под лунным светом и проснулся с лучами солнца.
Впервые за очень долгое время я проснулся отдохнувшим. Когда раздался звонок в дверь, я поспешил вниз, заранее зная, что это может означать приход только одного человека. Я распахнул дверь и увидел Марию – на ее лице красовалась знакомая улыбка.
– Добрый день, Лэндон.
Она улыбалась от уха до уха, входя в дом с блюдом в руке. Мясной рулет – по крайней мере, пахло оно именно так. Она передала тарелку мне в руки и оглядела меня сверху донизу. – Ты выглядишь отдохнувшим – это хорошо. Ты наконец выспался.
– Да, выспался.
– Сегодня здесь не так грязно, так что можете просто отдохнуть и посмотреть телевизор.
– Мне не платят за просмотр телевизора, Лэндон Скотт.
Я не был уверен, что ей вообще платят.
– Я ничего не скажу, если вы будете молчать. – Я ухмыльнулся, легонько толкая ее в бок. – Плюс я сделал ваше любимое печенье – овсяное с изюмом и орехами пекан.
Она приподняла бровь.
– Ты испек его для меня?
– Ага. Так что скажете? Как насчет выходного?
Она отвела от меня взгляд – мне показалось, что она хотела скрыть свои эмоции. Мария была слишком гордой, чтобы показывать свои переживания, и я это знал. Поэтому я не хотел заставлять ее открываться. Я просто собирался сделать этот день максимально комфортным и доставить ей немного радости в дерьмовый период ее жизни.
– Ты не скажешь родителям? – спросила она понизившимся от беспокойства голосом.
– Ни за что. Мы можем посидеть в гостиной и посмотреть телевизор. У меня есть DVD-диски с «Друзьями».
– Я никогда не смотрела этот сериал, – призналась она.
– Что ж, сегодня у вас появился шанс это исправить. Идет?
Мы просидели в гостиной весь день напролет и смотрели одну серию за другой. Время от времени Мария смеялась, но большую часть времени качала головой и ворчала: «Dios mío!»[30], реагируя на поступки героев.
Она даже не заставила нас садиться за стол во время ужина. Мы ели мясной рулет, картофельное пюре и гору печенья с мороженым прямо во время просмотра.
– Ты очень похож на этого Джоуи, – заметила Мария, кивая в сторону экрана. – Такой же красивый дуралей.
Я хмыкнул и приподнял бровь.
– Как поживаешь?[31]– процитировал я.
Конечно, Мария не поняла известную фразу Джоуи и пожала плечами.
– У меня все хорошо, но это шоу просто ужасно.
Это заставило меня рассмеяться еще сильнее.
У меня никогда не было бабушки, но если бы она была, думаю, я бы чувствовал то же самое. Горстка случайных моментов, которые складываются в большие воспоминания. В последние несколько лет Мария была для меня именно этим – множеством маленьких моментов, которые превратились в нечто очень важное. В моей жизни было не так уж много важных вещей, но она точно была одной из них.
Как минимум, она входила в мой топ-5.
Ее внучка тоже приближалась к пьедесталу.
Когда наступил вечер, Мария собрала свои вещи и направилась к входной двери.
– Спасибо тебе, Лэндон. Хоть ты и не знаешь, но это было то, в чем я нуждалась именно сегодня. Мне нужен был выходной.
– Я рад, что смог помочь. – Я провел ладонью по волосам, прежде чем засунуть руки в карманы джинсов. – Мария?
– Да?
– Как ваше сердце?
Она слегка улыбнулась, и, к моему удивлению, крошечная слеза скатилась вниз по ее щеке.
– Все еще бьется.
Я обнял ее, не спрашивая разрешения, – Мария была не из тех, кто нуждался в предупреждении. Она просто обнимала тебя в ответ.
В понедельник стало очевидно, что Моника и Реджи – пара. Это было чертовски странно, потому что я был почти уверен, что его интрижка с Трейси закончилась меньше сорока восьми часов назад. За выходные может многое измениться – особенно когда ты подросток. Гормоны бушуют с такой силой, что уследить за тем, кто с кем встречается, практически невозможно. Моника позаботилась о том, чтобы обзавестись ручной копией Эминема, и при каждом удобном случае ослепляла меня злой ухмылкой, означавшей: «
С каждым разом, когда я ее видел, она выглядела все хуже и хуже. Я хотел узнать, как у нее дела, хотел убедиться, что она ест и, по крайней мере, пытается спать, но со временем понял, что я не тот человек, которым она хочет меня видеть. Поэтому лучшим решением было держаться на расстоянии.
Тем не менее меня ужасно раздражало то, что я видел ее рядом с Реджи. Этот дурак не был достоин времени ни одной девушки в мире. Включая Монику. Я отправил ей сообщение о том, что он жестокий проблемный козел, но она велела мне не лезть не в свое дело.
Отвернувшись от этой странной парочки, я подошел к Эрику, стоявшему у своего шкафчика.
– Ты слышал? Моника и Реджи, кажется, вместе, – сказал я, похлопав его по спине.
– Да, они все время тусовались вместе на вечеринке, – сказал Эрик низким голосом.
Он не повернулся ко мне лицом и казался непривычно вялым. Эрик всегда был настоящим жаворонком. Он ходил и распевал песни из «Звуков музыки» в семь утра так, словно это было совершенно обыденной вещью.
– Что с тобой? Ты выглядишь уставшим. Слишком бурная вечеринка? – спросил я.
Наконец он повернулся, и я увидел расплывшийся на его лице фингал. Я поднял бровь, задавая безмолвный вопрос «Какого хрена?». На выходных ребята (и Рейн) забрасывали меня сообщениями о вечеринке у Реджи, приглашая меня прийти и повеселиться, но я их игнорировал, потому что между встречей с Шей и тусовкой у Южной Прелестницы я безусловно выбирал Шей.
Честно говоря, в последнее время я бы выбрал Шей в абсолютно любой ситуации.
– Что, черт возьми, с тобой случилось? – выпалил я, оглядывая его сверху донизу.
Он поморщился и покачал головой.
– Ерунда. Это неважно, – пробормотал он.
– Чувак, у тебя половина лица черно-синяя. Это не ерунда.
– Просто забудь об этом, хорошо, Лэнд?! – отрезал он.
Да, именно так – Эрик, спокойный, непоколебимый Эрик, огрызнулся.
Не просто огрызнулся – он огрызнулся на меня.
В этот момент мимо нас прошел Реджи, обнимвший за плечи Монику, и, увидев Эрика, с отвращением покачал головой.
– Сраный педик, – пробормотал он.
Я напрягся и выпрямил спину.
– Что ты только что сказал? – рявкнул я, заставив Реджи посмотреть в мою сторону.
– Не ты, Лэндон. Остынь, – сказал он.
– Это он с тобой сделал, Эрик? – прошептал я.
Нахмурившись, Эрик кивнул. Кровь в моих венах закипела. В этом мире осталось так мало вещей, которые действительно были мне дороги, и всего лишь крошечная горстка людей, за которых я готов был отдать свою жизнь. Так вышло, что Реджи решил прикоснуться к одному из них, – и это было нехорошо.
Стиснув зубы, я направился к Реджи.
– Что ты сказал? – повторил я.
– Я сказал «педик», – повторил он, указывая на Эрика. – У этого придурка хватило наглости явиться ко мне домой, а потом я обнаружил его бухим и целующимся в моей спальне. Это чертовски мерзко. Миру не нужны такие больные люди, как…
Я заткнул его ударом в лицо. Девяносто девять процентов моих доводов в пользу того, чтобы врезать Реджи, были связаны с Эриком, но один процент я оставил для самого себя. Я хотел дать ему по роже со дня его появления в школе.
Реджи отшатнулся назад, как гигантская неуклюжая горилла. Он провел рукой по губе, вытирая кровь.
– Ты, кусок дерьма, – зарычал он, прежде чем броситься на меня, но мой кулак уже был наготове.
Он толкнул меня к шкафчикам, и спустя секунду мы оба оказались на полу, кувыркаясь, как две злобные обезьяны. Он дал мне несколько затрещин, но мне удалось перевернуться и снова ударить его кулаком по лицу. Я собирался делать с ним то же, что он сделал с моим другом, – бить его до тех пор, пока его лицо не станет черно-синего цвета.
Вокруг образовалась толпа, и потребовалось несколько учителей, чтобы нас разнять.
– Реджи! Лэндон! К директору. Сейчас же! – крикнул мистер Таймс.
Нас обоих уволокли учителя, и мистер Таймс посмотрел на меня с явным разочарованием. Но, черт возьми, я уверен, что в свое время даже Ромео нанес пару-тройку ударов.
Я потер глаз. Реджи сильно ударил меня кулаком – по щеке стекала кровь. Я поднял голову и увидел, что моя любимая пара карих глаз смотрит в мою сторону. Шей испуганно прижимала к груди учебники. Переживала ли она из-за самой драки или из-за меня? Я знал, каким я могу быть. Я знал, что бывает, когда меня охватывает ярость. Я не хотел, чтобы она видела эту сторону моей личности. Я не хотел, чтобы она осуждала меня за моих демонов.
Но потом я посмотрел на ее губы. Они слегка приоткрылись и беззвучно произнесли:
– Ты в порядке?
Она беспокоилась обо мне. Несмотря на то, что я был разбит и ранен, несмотря на то, что я был похож на одичавшее Чудовище, моя Красавица все равно видела меня настоящего и беспокоилась о моем самочувствии.
Я кивнул.
Директор Киф был пожилым мужчиной с бородой – и животом – Санта-Клауса. Я давно не появлялся в его кабинете из-за драки. После смерти Ланса я не чувствовал необходимости выплескивать свою агрессию таким образом. Тем не менее директор Киф, похоже, ничуть не удивился моему прибытию. Как будто он ожидал, что рано или поздно это произойдет.
– Мне уже начало казаться, что вы прошли этот этап, мистер Харрисон, – произнес он низким и строгим голосом.
Реджи сидел рядом со мной, и я с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как его лицо меняет свой цвет. Ему было чертовски неловко.
Он не заслужил ни капли комфорта.
Несмотря на то что Реджи явно проиграл нашу битву, держать язык за зубами он так и не научился. Директор Ким вышел из кабинета, чтобы отнести документы, и мы остались один на один.
Реджи стер кровь с лица и тихо пробормотал себе под нос:
– Ты ведешь себя, как сраный придурок, только потому, что я трахаю твою телку.
Мои кулаки сжались, но я не отреагировал. Я не хотел позволить ему снова проникнуть мне под кожу. Кроме того, Шей хотела, чтобы я стал лучше. Я тоже этого хотел. Хотел стать лучше. Поэтому я не собирался реагировать на его провокации. По крайней мере, я не собирался этого делать до тех пор, пока он снова не заговорил:
– Так и есть, я трахаю твою бывшую телку, и мне не терпится нагнуть нынешнюю. У Шей такой сладкий ротик. Эта дырочка на ее лице будет выглядеть чудесно, когда я заткну ее своим членом. Бьюсь об заклад, хорошая девочка даже скажет мне «пожалуйста» и «спасибо» после того, как проглотит мою сперму, – с издевкой произнес он, и это стало его смертельным приговором.
Мы дрались прямо в кабинете директора – и наша драка заключалась в том, что я прижал его к полу и несколько раз подряд врезал по его безмозглому лицу.
– Лэндон! Что здесь происходит?! – закричал директор Киф, врываясь в свой кабинет с недоумевающим взглядом.
Он поспешил оттащить меня, и Реджи попытался встать на ноги.
– Видите, директор Киф? Он снова напал на меня, – солгал Реджи, поскуливая, как побитая собачонка. – Я ничего ему не сделал. Очевидно, что он не умеет себя контролировать и злится из-за того, что я встречаюсь с его бывшей девушкой. Я никогда ни с кем не дрался. Я не такой. Я слишком уважаю вас и ваших учеников, чтобы так себя вести.
Клянусь, Реджи настолько глубоко засунул голову в задницу Кифа, что еще пара слов, и он стал бы есть его же дерьмо.
Директор Киф на это купился. Может быть, он просто привык, что я являлся причиной проблем. Или у него просто не было опыта общения с такими, как Реджи, – зато был долгий опыт общения с такими, как я. Он знал, что я часто доставляю неприятности, – это был факт. Чего он не знал, так это того, что хрен из Кентукки был куда хуже меня.
– Просто держите кулаки при себе, мальчики, – строго приказал директор Киф, при этом его взгляд был направлен исключительно на меня. – Реджи, я принесу тебе еще один пакет со льдом. Лэндон?
– Да?
– Сиди смирно.
Родители Реджи примчались в школу и подняли обеспокоенный южный гвалт, вызванный тем, что их «милый медвежонок» стал жертвой драки.
– Совсем на него не похоже! – объявила его мать, явно не подозревая, что из себя представляет ее ребенок. – Мой Реджи никогда в жизни никого не ударит. Он хороший мальчик. Должно быть, его спровоцировали, – сказала она, оглядывая меня с головы до ног.
Я не сказал ей ни слова. Достаточно скоро она узнает правду о «мальчике», которого воспитывает. Никто не может вечно держать свои скелеты в шкафу – даже Южная Прелестница.
– В эти выходные он устроил вечеринку у вас дома, – бросил я вслед его родителям, выходившим из кабинета. – Проверьте шкаф с алкоголем.
Глаза Реджи вылезли на лоб – он явно не ожидал, что я его сдам. Да, это был совершенно неуместный удар ниже пояса, ну и что с того? В тот день я чувствовал себя особенным подонком, потому что у такого, как он, хватило наглости причинить вред моему другу.
Я просидел в кабинете директора до тех пор, пока в школу не приехал мой отец. Мама все еще была в Европе и наслаждалась жизнью. Она оставляла мне ежедневные голосовые сообщения, но я ни разу ей не перезвонил. Думаю, она знала, что заслуживает мое молчание.
Однако я все же написал ей СМС о том, что я жив. Я все еще злился, но не хотел, чтобы она сильно волновалась.
Папа закопает меня живьем. Я знал, что он будет зол как минимум потому, что из-за моих неприятностей ему пришлось тащиться сюда из Чикаго в середине рабочего дня. Я не ошибся – он вошел в кабинет с чертовски раздраженным выражением лица. Мой отец никогда не разбрасывался словами – его лицо говорило само за себя.
Директор Киф объяснил, что драка началась по неизвестной ему причине и была прекращена благодаря вмешательству учителей.
– В обычной ситуации нам бы, вероятно, пришлось подумать о временном отстранении от занятий, но, поскольку Лэндон играет главную роль в школьном спектакле, а премьера уже на носу…
Директор Киф замолчал и переложил несколько бумаг из одной папки в другую. Наша школа была известна благодаря двум вещами: баскетболу и искусству. Мысль о том, что театральная студия на несколько дней потеряет своего бесценного Ромео, была чересчур невыносима для его слабого сердца.
– Кроме того, мы думаем, что внеклассные занятия идут ему на пользу. Несмотря на сегодняшний инцидент, мы надеемся, что это разовое нарушение. Кроме того, мы порекомендовали Лэндону и Реджи друг с другом не контактировать.
Папа удивился, услышав, что я участвую в спектакле. Я никогда не проявлял интереса к актерскому мастерству, и мы ни разу не поднимали эту тему. Он нахмурился и извинился за мое безрассудство.
Мы вышли из кабинета, и папа что-то проворчал себе под нос.
Я закинул рюкзак на плечо и слегка встряхнулся.
– Мне жаль, что тебе пришлось сюда ехать. Ничего серьезного не произошло.
– Ты разбил человеку лицо, Лэндон. Это серьезно.
– Да, но…
Он потер переносицу и покачал головой.
– Я не могу справиться с твоими выходками. И что за школьный спектакль?
– Я просто… – я глубоко вздохнул и схватился за лямку рюкзака. – Пап, мне очень нравится играть в театре. Я думал о том, чтобы осенью поступить в школу актерского мастерства.
Он фыркнул и покачал головой.
– Да, ясно, Лэндон.
– Я серьезно, папа. Это то, что мне действительно нравится, и в Калифорнийском университете довольно хороший театральный факультет, и…
Он прервал меня.
– Я запрещаю.
– Что?
– Я сказал, что запрещаю тебе об этом думать. Я не собираюсь платить за идиотские курсы только для того, чтобы ты впустую потратил свое время и мои деньги. Категорически нет. Ты будешь учиться на юридическом факультете, как мы и решили.
– Мы ничего не решали. Так решил ты. Папа, я…
Он меня не слушал. Никогда. Мои слова улетали в пустоту.
По крайней мере, мама бы меня выслушала. Она всегда меня слушала.
Отец взглянул на часы.
– У меня нет на это времени. Мне нужно вернуться в Чикаго и попытаться наверстать упущенное, а это значит, что мне, вероятно, придется работать еще и в субботу. И, кстати, имей в виду, что в следующие выходные я тоже буду занят.
– В следующие выходные? – я насторожился. – Но у меня будет день рождения. Я думал, ты будешь дома, раз мама уехала.
– Я тоже так думал, пока ты не начал размахивать кулаками, как чертов дикарь. Ты пытаешься убедить меня в том, что серьезно относишься к этому театральному дерьму, но в то же время ты настолько незрелый, что решаешь свои ссоры кулаками. Единственный вид актерского мастерства, который тебе нужен, – умение вести себя в соответствии со своим возрастом. Ты уже не ребенок. Перестань вести себя как малолетка. Мы обсудим это позже.
Я скучал по маме.
Он ушел, а я стоял там, как полный дурак, зная, что в мой день рождения его не будет рядом. Я нуждался в нем. Я нуждался в нем больше, чем когда-либо, но он не собирался быть рядом со мной.
После того как папа ушел, я направился к выходу. В моих мыслях была такая неразбериха, что я не мог просто сидеть на истории и думать о каких-то мертвых чуваках.
– Куда ты идешь? – раздался голос у меня за спиной.
Я повернулся и увидел Шей – ее взгляд был таким же испуганным, как во время сегодняшней драки.
– Не знаю. Куда угодно – главное, подальше отсюда, – выдавил я.
Мне не хотелось говорить. Мне не хотелось находиться рядом с людьми – особенно рядом с Шей. Я не хотел, чтобы она видела меня таким. Господь не даст мне соврать – она достаточно на это насмотрелась.
– Хорошо, – ответила она, направляясь ко мне и толкая дверь.
Я поднял бровь.
– Что ты делаешь?
– Ухожу вместе с тобой.
Она сказала это так обыденно, как будто в ее поступке не было ничего странного. Раз я ухожу, она, конечно, тоже должна идти. Очевидно, не так ли?
– Нет, не уходишь. Ты не из тех, кто прогуливает школу.
– Значит, с этой минуты все изменится. Давай же – мы можем пойти ко мне. Сейчас никого нет дома, и я смогу помочь тебе привести себя в порядок.
– Послушай, Шей, я не хочу драматизировать, но…
– И не надо.
– Не надо что?
– Драматизировать. Просто позволь мне это сделать, Лэндон. Уверена, что ты собирался пойти в свой пустой дом, сидеть там в одиночестве и грустить – и, конечно, ты можешь сделать это в любое другое время, но сейчас ты не должен быть один. Пойдем.
Она направилась к моей машине, не оставив мне выбора.
И в глубине души я знал, что, куда бы она ни пошла, я последовал бы за ней.
Мы подошли к моей машине, и я вручил ей ключ зажигания. Я все еще не пришел в себя и знал, что в ее руках ключи будут в большей безопасности.
Так было до тех пор, пока она не села за руль и не начала яростно его дергать.
– Боже, Цыпа, мне только сердечного приступа не хватало.
– Я не думала, что твоя машина на механике, а не на автомате, как у всех нормальных людей.
Мои глаза расширились от ужаса.
– Ты не умеешь водить машину на механике?! – выпалил я.
– Нет. – Она пожала плечами. – Думаю, в сущности это почти одно и то же.
– Останови машину!
– Но…
– Шеннон София! Немедленно останови машину! – заорал я.
Она в ужасе выпучила глаза, но все-таки затормозила.
– Ладно, ладно, успокойся. Ты ведешь себя, как моя бабушка. Я выхожу, выхожу!
– Хорошо.
Мы поменялись местами, и я изо всех сил попытался сосредоточиться на дороге и благополучно добраться до дома Шей.
– Откуда ты знаешь мое второе имя? – тихо спросила она, глядя в мою сторону.
Я потер нос большим пальцем и попытался придумать ответ, который не выставил бы меня полным кретином.
– Когда в детстве ты приходила ко мне со своей бабушкой, она на тебя накричала. Почему-то я это запомнил.
Я чувствовал ее взгляд, и мне хотелось научиться угадывать ее мысли. Знать, о чем она думает. Читать ее так, как она читала меня. Когда мы добрались до ее дома, она провела меня в свою спальню, даже не дав мне времени осмотреться, и усадила на кровать.
– Я принесу что-нибудь, чтобы приложить к твоему глазу. Скоро вернусь, – сказала она.
Я оглядел ее комнату – стены были увешаны страницами из киносценариев и плакатами с фотографиями актеров и актрис. Ее книжная полка была целиком уставлена блокнотами, и я был готов поспорить, что каждый из них заполнен до последней страницы.
Слова давались ей так легко. Моих мыслей не хватило бы даже на одну тетрадь, не говоря уже о десятках.
Шей вернулась с теплым полотенцем и приложила его к моему лицу. Я вздрогнул, но спустя минуту почувствовал, как боль становится слабее.
– Раньше ты часто дрался, – прошептала она, нежно касаясь моей щеки. – Когда был младше.
– Ага.
– Люди, наверное, считали тебя злобным дикарем, но ведь ты дрался только с теми, кто запугивал других… я всегда это замечала.
– Ты замечала мои драки?
– Я заметила все в тебе, – призналась она, и мое обледеневшее сердце немного оттаяло.
Когда она была рядом, это случалось часто.
– Эрик рассказал мне о случившемся. Это было очень смело с твоей стороны.
– Это было глупо. Я мог потерять роль в спектакле. Я поставил под угрозу свой выпускной.
– Да, это было глупо, но глупые поступки тоже могут быть смелыми. Эрик не хотел, чтобы люди знали о его ориентации.
– Поэтому вы расстались?
Она кивнула.
– Я давно об этом знаю. А ты?
Я пожал плечами.
– Я догадывался, но никогда об этом не упоминал. Это не мое дело, и никак не меняет того, что он один из самых важных людей в моей жизни.
– Вау.
Она медленно выдохнула и села на кровать, скрестив ноги. Она снова смотрела на меня этим взглядом, а мое сердце?.. Оно превратилось в лужу.
– Пенни за твои мысли, – сказал я.
Раньше моя мама часто использовала эту фразу.
– Я просто… ты… – она вздохнула. – Ты совсем не похож на того человека, которого я годами представляла у себя в голове.
– Я каждый день ловлю себя на той же мысли – только о тебе.
– Если бы тебе нужно было описать меня всего одним словом, какое слово ты бы выбрал? – спросила она.
– Хорошая.
Она приподняла бровь.
– Хорошая? И все?
– Да. Хорошая. Ты добра ко всем на свете, даже к тем, кто этого не заслуживает, – например, ко мне. Ты уделяешь время тому, чтобы заглянуть в души людей и изучить их с разных сторон. Ты терпелива. Это второе слово, которым я бы тебя описал. Ты не заставляешь людей становиться такими, какими, по твоему мнению, им следует быть. Ты просто даешь им возможность быть настоящими.
– Вау… – она прижала руку к груди. – Это самая приятная вещь, которую можно услышать от заклятого врага, – пошутила она.
Я хмыкнул.
– А что насчет меня? Какое слово мне подходит? – спросил я.
– Хороший, – повторила она.
– Повторюшка.
– Возможно, но это правда.
Я расправил плечи.
– Я слышал о себе много разных слов, но слова «хороший» среди них не было. – Я окинул взглядом ее книжный шкаф, уставленный блокнотами. – Ты действительно их используешь?
– Да. Все это – портфолио с описанием людей, которых я знаю. Эти записи помогают мне придумывать героев для моих историй.
Я приподнял бровь.
– А обо мне ты писала?
Она покраснела.
– Может быть, немного.
– Можно почитать?
Она рассмеялась.
– Ни в коем случае. Можно вопрос?
– Давай.
– Почему мы друг друга ненавидели?
Я пожал плечами.
– Не знаю. Может, потому, что мы были слишком глупы, чтобы смотреть правде в глаза.
– А в чем заключается правда?
Она придвинулась ближе, нежно прижавшись к моим губам.
Наше дыхание смешалось. Ее вдохи принадлежали мне, мои выдохи – ей.
Я приоткрыл рот и провел языком по ее губам.
– Правда в том…
Она прервала меня поцелуем. Ее язык скользнул мне в рот, а я подхватил ее за бедра и поднял в воздух. Она обхватила меня ногами, и с каждой секундой наш поцелуй становился все глубже и глубже. Клянусь, я мог бы провести вечность, прижимаясь к ее губам и наслаждаясь ее вкусом.
Моменты, когда ее губы касались моих, были лучшими моментами моей жизни. Ее поцелуи были на вкус как лимонные леденцы, Sour Patch Kids[32] и Skittles.
Боже, я обожал ее сладкие поцелуи. Мне нравилось, как ее язык скользит по моей нижней губе, прежде чем она приоткрывает рот, чтобы пропустить меня внутрь. Мне нравилось, как ее руки прижимались к моей груди, пока мои спускались вниз по ее пояснице. Мне нравилось, как она тихонько стонала в мои губы. Мне нравилось, как ее позвоночник изгибался от моих прикосновений. Мне нравилось, как я трахал ее своим языком и она трахала меня в ответ.
Я отстранился и посмотрел ей в глаза. Я хотел большего. Я хотел попробовать ее, исследовать ее. Я хотел питаться ее телом и ее душой.
– Могу я?.. – спросил я, как чертов неопытный дурак, но мне было плевать.
Если я и собирался быть дураком, то это того стоило.
– Да. – Она кивнула и перебралась с моих колен на кровать.
Мне нравилось раздевать ее, наблюдая за тем, как ее глаза расширяются от предвкушения. Мне нравилось, как она жаждала, чтобы я взял все под контроль, но, черт возьми, еще больше мне нравилось, когда она сама мной управляла. Мне нравилось, как она дрожала от моих прикосновений, пока ее глаза говорили мне не останавливаться. Мне нравилось, как мои руки дрожали на ее коже, пока мое сердце велело мне продолжать…
Мне нравилось, когда я раздвигал ее ноги и ласкал ее языком, а она стонала от удовольствия. Мне нравилось, когда я начинал подниматься, чтобы поцеловать ее в губы, а она тянула меня обратно, и я возвращался к своему любимому десерту. Мне нравилось, как она поднимала бедра, пока мой язык кружил вокруг ее клитора. Мне нравилось, когда она говорила мне двигаться сильнее и глубже, пока я трахал ее языком. Я любил ее вкус. Она была такой влажной, и это – моя награда, полученная за хорошо выполненную работу.
Ее стоны становились все сильнее и сильнее, мои пальцы трахали ее быстрее и глубже, мой язык входил и выходил из нее, ласкал ее клитор, дразнил каждую ее частичку, пока ее руки запутывались в моих волосах.
– О… боже… Лэнд… подожди… да… продолжай… медленнее… о боже… – стонала она. Мне нравилось, как она стонет.
– Еще, еще, еще…
Мне это нравилось. Мне так это нравилось. Мне нравилось…
Мне…
Нравилось…
– Что тут происходит? – раздался голос, вырвав нас из ошеломленного транса.
Я поднял голову и увидел взрослую женщину, смотрящую прямо на меня.
– Мам, привет, – крикнула Шей, хватая одеяло и прижимая его к себе. – О боже, я… ты… мы…
Она путалась в словах, и я быстро вскочил, осознавая, что прямо сейчас мать Шей стоит здесь… в комнате Шей… спустя несколько секунд после того, как моя голова красовалась между ног ее дочери.
В этой ситуации не было ничего обнадеживающего.
– Что ты здесь делаешь? – нервно спросила Шей, крепко сжимая одеяло вокруг талии.
В ту секунду я мечтал умереть медленной, мучительной смертью, и покрасневшее лицо Шей свидетельствовало о том, что она чувствовала то же самое.
Ее мама подняла тонкую бровь.
– Я пришла с работы пообедать. Что ты здесь делаешь? Ты должна быть в школе!
– Извините, миссис Гейбл. Это моя вина, и я… – я попытался объяснить, но она указала на дверь.
– Уходи.
Я подчинился ее приказу. Что еще мне оставалось делать? Попробовать объяснить ей, почему моя голова лежала между бедрами ее дочери посреди школьного дня?
Я отправился домой и сразу же написал Шей.
Тишина. Я написал ей еще дюжину сообщений, но все они остались без ответа. На следующий день она подошла ко мне, держась за лямки рюкзака и смущенно улыбаясь.
– Наказана? – спросил я.
– Наказана, – ответила она.
– Забрали телефон?
– Ага, и доступ в интернет.
Что ж, ожидаемо.
– Без сожалений? – спросил я, нахмурив брови.
Ее очаровательные щечки порозовели, а губы расплылись в широкой улыбке.
– Без сожалений.
Поздно вечером мне написал Эрик. Он сказал, что сожалеет о случившемся с Реджи и ему очень стыдно. Было печально это узнать. Ему не за что было стыдиться.
Я скучал по нашим вечерним свиданиям с Шей, но понимал, что ее наказание было вполне оправданно. Если бы я был ее отцом, то запретил бы ей общаться с людьми по меньшей мере на месяц. Во всяком случае, мне удавалось видеть ее во время учебного дня и на репетициях.
В тот вторник в мою дверь постучали, и я поспешил открыть, наивно предполагая, что это может быть Шей. К моему разочарованию, там стояла Моника. Она была последним человеком, которого я хотел видеть, но Моника имела дурную привычку появляться в самые неподходящие моменты.
– Что тебе нужно? – спросил я ее, открывая входную дверь.
– Хочу с тобой накуриться, – пробормотала она, явно находясь под кайфом.
– У меня нет на это времени, Моника, – угрюмо заявил я, собираясь вернуться в дом.
Она подставила ногу, не давая мне захлопнуть дверь.
– Моника, правда. Я занят.
– С этой дурой? – прошипела она.
Моя челюсть сжалась.
– Не называй ее так.
– Ага, понятно. Теперь ты защищаешь ее, а не меня?
Я закатил глаза и закрыл дверь. В таком состоянии с ней было невозможно разговаривать. Кажется, КейДжей пообещал больше не иметь с ней дела?
– Она их видела?! – закричала Моника, стоя на моем крыльце. – Вы сблизились достаточно, чтобы ты показал ей свои уродливые шрамы?! Она видела, что ты с собой сделал?!
Ее слова обожгли мою кожу, и я снова распахнул входную дверь. Схватив Монику за руку, я втянул ее внутрь.
– Какого хрена, Моника?! – прошипел я, мое сердце колотилось все быстрее и быстрее.
– Отпусти меня, – захныкала она, выдергивая руку из моей хватки.
– Что, черт возьми, с тобой творится? Почему ты считаешь, что можешь прийти сюда и орать как сумасшедшая?
– Я бы не орала как сумасшедшая, если бы ты меня не злил! – воскликнула она, дрожа всем телом.
Она тряслась, как психованная дура, и было ясно, что она под кайфом. Я поднял бровь.
– Что ты приняла? – спросил я.
– Ничего, – пробормотала она.
В ее словах сквозила боль.
Я ненавидел эту девушку. Я ненавидел ее зависимость, но еще больше я ненавидел то, что в ее разбитых, пустых глазах я видел самого себя.
– Скажи мне, Мон, – приказал я.
– Я уже сказала. Я чиста. Что, думаешь, ты единственный придурок, который может бросить наркоту?
– КейДжей тебе что-то продал?
Во время нашей последней встречи я попросил его не иметь дел с Моникой. Я умолял этого парня оставить ее в покое и рассказал, что с каждым днем ее затягивает все глубже и глубже. Он поклялся, что остановится, но обещания наркоторговца похожи на обещания Санта-Клауса – пустые выдумки.
Мой гнев на Монику за то, что она снова ворвалась мою жизнь – в жизнь, которую я пытался изменить, – исчез. Он сменился тревогой, настоящей тревогой. Я беспокоился об этой чертовой занозе.
Я скрестил руки на груди.
– Когда ты ела в последний раз? Отвечай.
Она пожала плечами.
– Не знаю.
Я вздохнул и указал на столовую.
– Садись.
– О, так теперь ты хочешь, чтобы я осталась? Да пошел ты, Лэндон. Я могу открыть телефон и найти там чертову кучу мужчин, которые мечтают, чтобы я осталась, мечтают, чтобы я прикоснулась к ним, захотела их, раздвинула для них ноги…
– Черт возьми, Моника, сядь! – рявкнул я.
Она испытывала мое терпение, и каждый раз, когда она говорила о том, что с ней делали другие мужчины, я все больше выходил из себя – не потому, что я ревновал, а потому, что на самом деле она была им не нужна. Они использовали ее, издевались над ней, а затем отбрасывали в сторону.
Точно так же, как это сделает и Реджи.
Она лукаво ухмыльнулась, сделала реверанс и села за обеденный стол.
Я пошел на кухню, сделал бутерброд с арахисовым маслом и джемом, налил стакан молока и поставил перед ней.
Затем я сел за противоположный конец стола.
– Ешь, – сказал я.
Она закатила глаза и послала меня к черту. Затем она взяла бутерброд и откусила. С каждым новым укусом я чувствовал все большее облегчение.
Мы с Моникой провели много ночей, поедая сэндвичи с арахисовой пастой, пьяные и под кайфом. Я не скучал по тому времени.
Я не скучал по тому холодному чувству отчаяния, по той пустоте.
Даже в те моменты я чувствовал себя одиноким. Может быть, одиночество Моники заставляло меня чувствовать себя еще более потерянным.
– Это было из-за меня? – спросила она.
– Что именно?
– Драка с Реджи. Ты подрался с ним из-за меня?
Это был тяжелый вопрос, а отчаяние в ее глазах говорило само за себя. Она хотела, чтобы мы дрались из-за нее. Она хотела сводить мужчин с ума. Я никогда не встречал женщину, которая так жаждала быть желанной. Это грустное зрелище. Я не ответил ей по двум причинам. Во-первых, честно сказав «нет», я бы ранил ее и без того разбитое сердце, а во-вторых, я знал, что само мое молчание будет исчерпывающим ответом.
На долю секунды в ее глазах сверкнули слезы, после чего она снова вернулась к своему привычно-злобному выражению лица. Время от времени в Монике проскальзывал образ той израненной девушки, которой она являлась. Его можно было разглядеть в ее глазах, но она так тщательно это скрывала, что никто из окружающих ни о чем не догадывался.
– Ты это сделал? – спросила она.
– Сделал что?
– Показал ей свои шрамы.
– Мы говорим о другом.
Она хихикнула, качая головой.
– Это потому, что она никогда тебя не примет. Она никогда не примет твои шрамы. Она никогда не полюбит тебя таким, какой ты есть на самом деле, Лэндон. Она никогда не полюбит…
– Прекрати, – прошептал я, ударив рукой по столу.
Она сделала то же самое.
– Нет. Нет, нет, нет!
– Моника!
– Лэндон!
– Тебе нужно…
– Почему она?! – закричала она, в отчаянии вскинув руки.
– Что?
– Почему… – ее голос дрогнул, – она?
Слезы текли из ее глаз, ее тело тряслось, и я знал, что на этот раз дело не в наркотиках. Ее эмоции взяли верх, переполнив ее до такой степени, что у них не было иного выхода, кроме слез.
– Почему не я? Почему ты не мог влюбиться в меня?
– Моника, прекрати. Ты знаешь, почему мы никогда не сможем стать парой. Наши отношения токсичны.
– Да, как в «Ромео и Джульетте». Разве ты не видишь? Я хочу быть твоей Джульеттой. Я должна быть твоей Джульеттой, а не она. Она не заслуживает тебя.
Это я не заслуживал Шей. Я не заслуживал ее, и все же я не мог перестать ее желать.
Я не ответил Монике, потому что она была в истерике. Наш разговор не имел смысла. Я просто хотел, чтобы она доела свой сэндвич и отправилась домой. Я устал от американских горок, в которые Моника втягивала меня последние несколько лет. Это вызывало у меня тошноту.
– Вот как, да? Ты просто собираешься молчать? – прошипела она. – Будешь просто меня игнорировать? Ну и черт с тобой, Харрисон!
Она схватила тарелку и швырнула через всю комнату, разбив ее о стену.
Вот она, злая Моника. Сенсация.
– Хорошо, – пробормотал я, вставая со стула. – Тебе пора идти.
Я подошел, чтобы помочь ей встать, но она оттолкнула мою руку.
– Мне не нужна твоя помощь, – шипела она, вставая и едва удерживаясь на ногах. – Мне не нужна ничья помощь.
Она направилась к входной двери, и я последовал за ней, сохраняя небольшую дистанцию.
Оказавшись на крыльце, она повернулась ко мне.
– Просто для ясности, Лэндон, – это не я тебя отравила. Я не была твоим ядом. Ты родился больным, как и твой полоумный дядя, и любой, кто к тебе приближается, заражается твоей болезнью. Так что, иди к черту за то, что осуждаешь меня, потому что именно ты сделал меня такой! – воскликнула она.
Я не сказал ни слова. Она зашла слишком далеко.
Она толкнула меня в грудь.
– В конце концов ты сломаешься. Ты покажешь свое истинное лицо. Ты будешь в ярости, и я надеюсь, что твоя дурацкая Джульетта все это увидит – увидит тебя в твоих худших проявлениях, увидит тебя таким, какой ты сделал меня, придурок. Ваше время почти истекло. Тик-так, козел.
Она снова толкнула меня, и я ей позволил. Ей было больно, она была зла и потеряна – я все это понимал. Если бы меня заставили быть ее боксерской грушей, я бы принял каждый ее удар.
– Дай мне отпор, – требовала она, продолжая бить меня, толкать меня, умолять меня. Она просила меня сдаться, просила упасть вместе с ней во тьму, разделить с ней ее демонов, но я больше не мог этого делать. Я не мог танцевать наш старый танец, не мог быть тем, кем она хотела меня видеть. Я менялся, потому что Шей верила в то, что я могу стать лучше. Она верила в меня.
И я тоже начал в себя верить.
– Дерись, Лэндон!
– Нет.
Мой голос был спокойным и твердым.
Она ударила меня еще несколько раз, но я не сдался. Я не сопротивлялся. Я не ударил ее в ответ.
– Отлично! – наконец она отступила и начала спускаться по ступенькам. – Развлекайся со своим глупым пари и своей чертовой Джульеттой, верь в свою идиотскую выдуманную сказку. Спойлер, Ромео! – закричала она, драматично жестикулируя руками. – В конце вы оба, черт возьми, умрете!
Она устремилась прочь, в свой огромный дом, проклиная меня и пылая от гнева.
Я постоял на крыльце, дожидаясь, пока она благополучно зайдет внутрь.
Этим же вечером я увидел, как мама Моники паркуется у их дома, и подошел к ней. Миссис Коул не очень меня жаловала, и, честно говоря, я тоже был от нее не в восторге. Она была противной женщиной, которая, как мне приходилось слышать, постоянно критиковала внешность Моники. Каждая экстремальная диета, которую Моника испытывала на себе, была связана с комментариями ее матери. Должно быть, миссис Коул было легко судить о телах других людей, поскольку ее собственное тело было стопроцентным продуктом пластической хирургии.
– Миссис Коул, могу я с вами поговорить? – спросил я.
Она посмотрела на меня, по-видимому, обеспокоенная тем фактом, что я вообще с ней заговорил. Она судорожно изучала меня взглядом. Ее глаза метнулись вверх.
– Что такое, молодой человек?
Она знала мое имя. Она просто предпочитала его не использовать.
– Я хотел сообщить вам о том, что, по моему мнению, вашей дочери нужна помощь. Она попала в неприятности, и она страдает. Я просто хотел предупредить вас, чтобы…
– Разве не ты курил и напивался с моей Моникой? – рявкнула она, крепко прижимая к себе сумочку.
– Да, но…
– Не нужно никаких «но». С моей дочерью все хорошо, пока ты держишь свое порочное «я» подальше от нее. Я знаю тебя, юный Харрисон. Я слышала истории о твоей темной душе. Держись подальше от моей дочери, слышишь? Ты ей не пара.
Она вообще слышала, о чем я говорил?
– Слушайте, ненавидьте меня сколько угодно, но Моника больна, и ей нужны родители…
– У нее есть родители. Не смей приходить сюда и рассказывать мне, как воспитывать мою дочь. Она в порядке. А теперь убирайся с моей территории, пока я не вызвала полицию. Если я снова увижу тебя рядом с Моникой, поверь мне, у этого будут последствия.
Она не слушала меня. Она не могла вытащить голову из собственной задницы и увидеть проблему прямо у себя перед носом. Она не могла смириться с мыслью о том, что она хреновая мать. Я ушел, а затем отправил КейДжею сообщение, проклиная его за то, что он продает дурь неуравновешенным маленьким девочкам.
Я вернулся к себе. В гостиной стояли огромные и оглушительно тикающие напольные часы. В одном Моника была права: по мере приближения дня рождения тиканье в моей голове становилось все громче и громче. Однако я изо всех сил старался избежать взрыва.
Той ночью я не мог уснуть, поэтому, наконец, набрался смелости и открыл блокнот, который дала мне Шей.
Я прочитал ее вопрос и, немного нервничая, вписал туда свой ответ. У нее был красивый почерк. Буквы изящно изгибались, сплетаясь друг с другом, их чернильные линии плясали по разлинованной тетради.
Я не стал задумываться над ответом. Я не ломал себе голову, пытаясь не показаться полным неудачником. Я открыл ей свою правду. В каждом слове была частичка меня, и на следующий день я положил блокнот в ее шкафчик.
На следующий день я нашла в своем шкафчике тетрадь.
Схватив ее, я открыла первую страницу, где он изложил мне свои мысли. Я перечитывала его ответ снова и снова, желая проникнуться всем, что делало Лэндона Лэндоном, и с каждой новой строчкой чувствовала, что влюбляюсь все сильнее и сильнее.
Я отправилась на урок, прижимая блокнот к груди, и вместо того, чтобы слушать учителя, снова и снова перечитывала слова Лэндона. Затем я вернула блокнот в его шкафчик, чтобы он мог ответить на другие вопросы, которые я ему оставила. С этого момента мы постоянно передавали его друг другу. Письма Лэндона были пропуском в его сердце, и, судя по глубине его ответов, я поняла, что он впускал меня в самые потаенные уголки своей души. Я надеялась, что этот блокнот помогал ему так же, как писательство помогало мне самой. Иногда справиться с эмоциями гораздо проще, если выразить их на бумаге. Слова помогают не оказаться в плену собственного разума.
Пустая страница. Дай волю своим мыслям.
У нас были правила. Мы никогда не должны были обсуждать вслух написанное в блокноте. Лэндон не мог говорить о своих чувствах, и я изо всех сил старалась держать данное ему слово. Тем не менее в ту пятницу, когда я прочитала ответ Лэндона, я решила его разыскать. Он стоял в столовой, собираясь взять свой поднос с обедом, и я бросилась прямо к нему.
Не говоря ни слова, я обвила руками его тело и заключила его в самые крепкие объятия, известные человечеству. Уверена, все в столовой на нас пялились. Все смотрели, как Шей Гейбл обнимала своего заклятого врага. Все смотрели, как Лэндон Харрисон обнимал меня в ответ.
Он обнимал меня в ответ.
Боже мой, он обнимал меня в ответ, и это заставило меня сжать его тело еще сильнее. Было неясно, где начиналось биение его сердца и где заканчивалось мое. Словно они бились, как одно целое, словно мы были двумя ивами, которые сплелись друг с другом.
В свой день рождения он пах жженым деревом и был одет в черное.
Моя любимая версия Лэндона – настоящая.
– С днем рождения, – прошептала я, положив голову ему на грудь.
Я даже не была уверена, что он меня услышал. Слова почти беззвучно слетели с моих губ.
Он притянул меня ближе, поцеловал в макушку и уперся туда подбородком.
– Спасибо, Цыпа, – сказал он тихо.
Его голос надломился – так, словно ему было трудно произнести эти слова.
– Всегда пожалуйста, Сатана, – ответила я.
Думаю, я имела в виду именно это.
Думаю, я имела в виду «всегда».
Прошло триста шестьдесят пять дней.
За последние триста шестьдесят пять дней Земля совершила полный оборот вокруг Солнца.
В каждый из этих трехсот шестидесяти пяти дней на небе появлялась Луна.
Люди смеялись, плакали, отмечали праздники.
И Ланс все это пропустил.
Он пропустил рассветы, закаты, грозы и ясное небо.
Он пропустил мой день рождения.
Мне исполнилось восемнадцать лет.
Молодой и глупый, но чувствующий себя беспомощным стариком.
Я не помнил, когда в последний раз спал дольше тридцати минут, – за исключением того раза, когда Шей помогла мне уснуть. У нее не было мобильного телефона, чтобы звонить мне по ночам, поэтому прошедшая неделя была для меня особенно тяжелой.
Голова болела от недосыпа, и как бы я ни старался, круги под глазами становились все темнее и глубже.
То объятие в столовой оказалось гораздо нужнее, чем она могла себе представить. Я стоял там, в плену своего разума, и не мог пошевелиться. Затем появилась Шей. Она меня обняла. Возможно, она догадывалась. Возможно, она научилась читать меня так хорошо, что оказывалась рядом всякий раз, когда я был готов сломаться.
К концу учебного дня я нашел в своем шкафчике блокнот со следующим вопросом:
Я оставил страницу пустой.
После школьного дня фантастическая Четверка (и Рейн) пыталась уговорить меня потусоваться дома у Хэнка и отпраздновать мой день рождения. Я отказался, солгав, что уже запланировал встречу с отцом. В ту ночь мне не хотелось находиться среди людей. Меня оглушали мои же мысли, и я не желал становиться обузой для своих друзей.
Я изо всех сил старался не думать о том, что моих родителей нет дома. Мама позвонила утром – в это время в Париже была поздняя ночь. Затем она звонила мне еще и еще.
–
Я не отвечал на ее звонки, и мне не хотелось слушать ее оправдания, но я отправил ей сообщение, потому что, черт возьми, я был жалким слабаком и не хотел, чтобы она слишком обо мне беспокоилась.
Могу поспорить, что это сообщение заставило ее плакать. Вызвать у мамы слезы всегда было простой задачей.
Папа вообще мне не звонил. Он даже мог ничего мне не желать – трудно быть счастливым в такой день, как сегодня, – но простое поздравление с днем рождения было единственной вещью, в которой я нуждался больше всего на свете.
Я сидел дома, тусовался с Хэмом и играл в видеоигры. Что-то ударилось о мое окно, но я не стал раздвигать шторы. Я знал, что это Моника пытается привлечь мое внимание, но в тот день у меня не было на нее сил. У меня не было сил, чтобы отдать ей даже самую крошечную частичку себя.
Когда около шести вечера в мою дверь позвонили, я с ворчанием пошел ее открывать. Я был на сто процентов уверен, что это Моника пришла наорать на меня за то, что я проигнорировал швыряние камней в мое окно, но, к моему удивлению, там стояла Шей с большой коробкой в руках.
– Эй, ты.
Она широко улыбнулась, и я не выдержал.
Я влюбился в нее так сильно, что прямо в эту минуту наше пари должно было закончиться моим позорным поражением.
– Что ты здесь делаешь? – спросил я, приподняв бровь. – Разве ты не наказана?
– Да, но я сбежала.
– Цыпа… – вздохнул я, чувствуя, как внутри меня что-то сжимается.
Она была не из тех девушек, которые сбегают из дома. Она была не из тех девушек, которые нарушают правила, прогуливают школу или лгут. И теперь она делала все эти вещи.
Почему мне казалось, что мои плохие качества слишком на нее повлияли?
– Ты собираешься пригласить меня войти? – спросила она, все еще широко улыбаясь. – Или мне и дальше стоять здесь с коробкой в руках?
Я отошел в сторону.
Она вошла и направилась на кухню.
– Что в коробке? – спросил я.
– Сюрприз на потом, – сказала она, открывая холодильник и засовывая коробку внутрь. – Не подглядывай.
Она развернулась ко мне, а я все влюблялся, влюблялся и влюблялся…
– Я подумала, что мы могли бы потусоваться сегодня вечером, заказать пиццу и посмотреть «Друзей».
– Конечно.
Мой живот скрутился в узел, и я мог поклясться, что она слышала, как бешено бьется мое сердце.
Мы сидели на диване в гостиной, и я был чертовски благодарен за то, что, в отличие от ее бабушки, она по достоинству ценила такое сокровище, как «Друзья». Каждый раз, когда она смеялась над словами Джоуи, я мысленно запечатлевал ее улыбку. Каждый раз, когда она жевала свою футболку, наблюдая за Россом и Рэйчел, я видел лишь ее прекрасные глаза.
– Ты всегда втайне рассматриваешь людей? – пошутила она, снимая пепперони со своего куска пиццы.
– Только тебя.
Она повернулась ко мне, явно удивленная моими словами. Отложив пиццу, она вытерла руки салфеткой и пододвинулась ко мне. Едва касаясь пальцем моих губ, она внимательно изучала мое лицо. Затем она прижалась своим лбом к моему и закрыла глаза.
Она о чем-то думала, но я не мог ее разгадать.
– Пенни за твои мысли, – прошептал я. – Пятак за твое время… четвертак за твое сердце… – я глубоко вдохнул. – Доллар, чтобы ты стала моей.
– Что мы делаем, Лэндон? – спросила она низким дрожащим голосом.
– Я не знаю.
– Это все еще игра?
– Я не знаю…
Это было правдой. Я не знал, что именно заставляет нас продолжать – пари или нечто большее, что начало зарождаться между нами. Я не знал, чувствует ли она то же, что и я. Я не знал, влюбляется ли она, влюбляется ли она, влюбляется ли…
– Меня это немного пугает, – призналась она. – То, что происходит в моем сердце, когда ты рядом… это странно.
– Меня тоже, но одно я знаю точно, – сказал я, приподняв ее лицо за подбородок так, чтобы мы смотрели друг другу в глаза.
– Что?
– Я буду наслаждаться любовью к тебе так же сильно, как наслаждался ненавистью.
Она поцеловала меня, и последняя спящая частица моей души наконец проснулась.
Я прикоснулся к ее раю, познакомив ее со своим адом.
– Мы можем пойти в твою комнату? – спросила она, и я немного напрягся.
– Цыпа, если мы окажемся в одной спальне, то я гарантирую, что…
– Мы сломаем кровать? – она ухмыльнулась.
Я усмехнулся.
– В яблочко. А также…
Она снова перебила меня, прижавшись к моим губам. Не прекращая поцелуя, она прошептала:
– Мы можем пойти в твою комнату?
Одни ее слова заставили меня возбудиться.
– Ты уверена? – спросил я.
– Да, – ответила она.
Я поднял ее на руки и направился наверх. Когда мы подошли к комнате, я поспешил выгнать оттуда Хэма и закрыть за собой дверь. Бонус моей одинокой жизни? Я точно знал, что к нам никто не вломится.
Я положил ее на свою кровать и встал перед ней. Она смотрела на меня широко распахнутыми от удивления оленьими глазами, а я наблюдал за тем, как она изучает мое тело.
– Нервничаешь? – спросил я.
– Да, – честно ответила она.
– Ты еще не передумала?
Она схватилась за край своей футболки и стянула ее через голову, швырнув в угол комнаты.
– Нет.
Почему, черт возьми, я снова надел джинсы? Мой член был готов вырваться из штанов в любую секунду. Она подошла, чтобы снять с меня кофту, но я отстранился.
– Подожди, Цыпа… – замялся я.
Я закрыл глаза. Я резко вдохнул, и она остановилась.
– В чем дело?
– Я, эм… – я отвернулся от нее и сжал кулаки.
В голове звучал голос Моники.
– Просто…
– Эй, все в порядке. Ты можешь со мной поговорить, – сказала она ободряющим голосом.
Я кивнул, понимая, что она имеет в виду. Но словами это было не исправить. Об этом не нужно было говорить; это нужно было видеть.
Я повернулся к ней спиной, поднял край футболки и стянул ее через голову. Я обнажил отметины, сверху донизу исполосовавшие мои руки. Следы моей прошлой боли. Результат работы моего испорченного сознания. Шрамы от моего израненного сердца.
Она резко и громко вздохнула.
– Боже мой, Лэндон. Что с тобой произошло?! – сказала она, подходя ко мне, чтобы осмотреть следы на моей коже.
Каждый шрам соответствовал минуте, когда я терял себя. Каждый шрам отражал боль, вырезанную на моей коже.
Раны зажили, но все же выделялись на моем теле. Все они были направлены в разные стороны. Вдоль, поперек, наискосок – вот они, выставленные на всеобщее обозрение.
Я закрыл глаза, зная, что, вероятно, я ее испугал. Каждый день, когда я принимал душ, мои пальцы касались следов моего прошлого.
Она, вероятно, думала, что я худший из всех испорченных товаров, недостойный любви, недостойный никого и ничего. Разве есть кто-то, способный полюбить настолько темный, сломанный разум, как мой? Разве есть кто-то, кто захотел бы касаться этих уродливых отметин?
– Я, эм… – вздохнул я, все еще не в силах произнести свою правду. – Послушай, я пойму, если ты не захочешь заниматься со мной сексом после того, как это увидела, после того, как узнала, насколько я ненормальный, но я решил, что должен показать их тебе заранее, чтобы…
Когда ее пальцы скользнули по шрамам на моих предплечьях, по моей спине пробежал холодок. Я сгорбился, и она аккуратно провела рукой по следам порезов. Опустив голову, я закрыл глаза. Я никогда не чувствовал себя таким слабым, таким незащищенным… таким настоящим.
– Тебе грустно? – прошептала она.
– Да.
– Насколько?
– Очень сильно.
– Как часто?
Я тяжело сглотнул.
– Всегда.
Сказать эту правду было труднее всего.
– Моему дяде тоже было грустно. Он держал свою боль при себе. Иногда я это видел. Видел, но ничего с этим не делал. Конечно, это было не в моих силах. Но я должен был стараться сильнее. Если бы я старался сильнее, возможно, он бы не… – я перевел дыхание и опустил голову. – Я нашел его дневники после того, как он скончался. Его посещали мрачные мысли. Он был так одинок… Но самое страшное было то, насколько его мысли совпадали с моими собственными. Это меня напугало. Напугало то, насколько мы похожи.
– Ты не он, Лэндон, – прошептала она, и я медленно кивнул.
– Да… но что, если я хуже? Что, если мое сознание настолько испорчено, что я никогда не смогу излечиться? Что, если я закончу так же, как он?
– Этого не случится.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я этого не допущу.
Я закрыл глаза. Я пытался подавить свои эмоции. Я пытался понять, почему она еще не сбежала оттого ужаса, которым я был.
– Могу я задать тебе вопрос, который задавала раньше? – прошептала она низким и спокойным голосом.
– Да.
– У тебя депрессия?
По моим щекам катились слезы, но я даже не пытался их вытирать. Я медленно кивнул, чувствуя, словно в моей груди находится бомба, готовая вот-вот разорваться.
– Да.
– Хорошо. – Она вздохнула и подошла ближе. – Хорошо.
Это все, что она сказала. Она не убежала. Она не сказала мне, что со мной что-то не так. Она не спряталась.
Это было именно то, в чем я нуждался.
Чтобы кто-то остался рядом со мной.
Ее губы коснулись моих шрамов, и она покрыла их легкими поцелуями. Она поцеловала каждый из них, прежде чем перейти к щекам и поцеловать мои слезы.
– Ты больше, чем история, которую рассказывают эти шрамы, Лэндон. Ты больше, чем твой дядя. Ты больше, чем твоя депрессия. Ты добрый. – Она поцеловала мою грудь. – Ты сильный. – Она поцеловала мою шею. – Ты умный. – Она поцеловала мои ладони. – Ты талантливый. – Она поцеловала мои руки. – Ты красивый. – Она поцеловала уголки моих глаз. – И ты нужен этому миру. Я знаю, что это всего лишь слова, и, возможно, ты даже в них не поверишь, но я все равно скажу. Я буду повторять это каждый божий день, чтобы ты всегда об этом помнил.
Она продолжала говорить обо мне, целуя каждый уголок моего тела. За каждый шрам она произносила пять вещей о том, каким человеком я являюсь. За каждое болезненное воспоминание она обещала мне лучшее будущее. Она целовала мои шрамы и называла их прекрасными.
– Лэнд? – тихо позвала она, прижимаясь своим телом к моему.
– Да?
– Ты отдашь мне себя этим вечером?
– Да, но настоящий вопрос в том, готова ли ты отдать мне себя?
– Полностью, – пообещала она. – Я твоя.
Она кивнула без тени сомнения, и от этого мои глаза снова наполнились слезами. Однако я не позволил им выйти наружу, потому что теперь мои мысли были о лучшем подарке на день рождения, которого я мог желать, – о ней.
Я выключил свет, все еще чувствуя неловкость из-за своих шрамов. Теперь комнату освещала только луна, сияние которой пробивалось через оконное стекло. Сначала я раздел ее, а она поспешила снять с меня джинсы. Трудно описать свободу, которую ощутил мой освобожденный член. Она изучала его почти с изумлением, словно до сих пор не понимая, что с ним делать. Ее палец скользнул по ткани моих боксеров, и я вздрогнул от ее прикосновения, закрыв глаза.
– Для тебя, – пробормотал я. – Только для тебя.
Она стянула мои боксеры и начала опускаться на колени, но я ее остановил.
– Нет, – остановил ее я, разворачивая ее и укладывая на кровать. – Сперва ты.
Я опустился на колени, раздвинул ее ноги и вернулся к своему новому любимому занятию – заставил колени Шей дрожать от удовольствия.
Она скручивала простыни, хватаясь за ткань, пока я наслаждался ею, стонала, пока я ласкал ее языком, кричала от желания, пока я доставлял ей удовольствие. Каждый раз, когда она поднимала бедра к моему лицу, я впивался в ее клитор. Каждый раз, когда она пыталась вырваться, я прижимал ее еще сильнее. Я не собирался останавливаться до тех пор, пока она не кончит так, как не могла представить в самых смелых мечтах. Я хотел чувствовать ее вкус на своем языке. Я хотел утонуть в ней и больше не всплывать на поверхность.
– Лэндон!
Она выкрикнула мое имя в мою подушку, дрожа всем телом, и я жадно вылизал ее дочиста, в то время как мой член неистово пульсировал у меня между ног.
– О боже, Лэндон, это было… это было…
Она не могла договорить, и я ухмыльнулся.
– Хорошо? – подсказал я.
– Так. Чертовски. Хорошо.
Тяжело дыша, она притянула меня к своим губам. Я навис над ее телом, мои глаза скользили по ее фигуре – я наслаждался каждым ее дюймом.
Она прижалась своим лбом к моему.
– Теперь я хочу почувствовать тебя – всего тебя – внутри.
На мгновение я заколебался, понимая, как много это для нее значит.
– Ты уверена?
– Да, но…
Она замерла и посмотрела на меня напряженными, полными чувств карими глазами. В ее взгляде чувствовался трепет. Она лежала обнаженная в моей постели – такая уязвимая, такая настоящая. Для нее это было непросто – позволить мне видеть ее в таком состоянии. Я чувствовал, что к этой стороне своей личности она допускала лишь немногих.
– Ты можешь сделать кое-что для меня? – прошептала она, прижимая руки к моей обнаженной груди.
– Да. Что угодно.
Она приблизилась к моим губам и произнесла эти мягкие слова, проникнув прямиком в мое сознание:
– Не спеши.
Я не знал, что именно она имела в виду, – мое тело или мое сердце. Так что я принял решение не спешить в обоих случаях.
В тот момент мы стали одним целым, наши сердца забились в унисон. Когда я вошел в нее, она вскрикнула, и я изо всех сил старался быть осторожнее, не торопиться, отдавать ей всего себя в подходящем ей темпе.
Я любил ее эмоции. Я любил ее тело. Я любил ее стоны.
Я любил ее.
Тогда я не мог этого сказать. Одну вещь я знал наверняка – нельзя признаваться девушке в любви во время первого секса. Как не быть козлом: совет номер 101.
Но я любил ее. Я точно это знал. Разве ее возможно не любить?
Может быть, так было всегда – даже когда я ее ненавидел. Любовь к Шей пришла легко, как ветер. Она проникла в мою душу, превратив меня в бездыханное тело.
Я занимался с ней любовью, а она даже об этом не знала… она не знала о моих чувствах, не знала, что разбудила каждый спящий уголок моего сердца. Она не знала, что одно ее существование делало меня лучше.
Я сделал все возможное для того, чтобы она это почувствовала. С каждым толчком, поцелуем и стоном я подпитывал ее своей любовью. Я наполнял ее изнутри, надеясь, что она узнает, надеясь, что она почувствует мою любовь. И судя по тому, как она открыла глаза и посмотрела в мою сторону, как она коснулась моей щеки, как она прошептала мое имя…
Думаю, она это почувствовала.
Думаю, она почувствовала любовь.
Закончив, мы прижались друг к другу, совершенно голые, незащищенные и настоящие.
– Это… было… – выдохнула она.
– Удивительно. – закончил я.
Какое-то время мы молчали. Мы лежали в постели, и ничто, кроме нашего тяжелого дыхания и бешеного сердцебиения, не нарушало ночную тишину.
– Нам нужно одеться, – наконец сказала она, слегка вздрогнув. – Я немного простудилась, и нас ждет ночной киномарафон.
Я согласился, внутренне желая пролежать рядом с ней до конца своих дней.
Мы вернулись в гостиную и посмотрели еще несколько эпизодов «Друзей», прежде чем переключиться на «Один дома» и «Криминальное чтиво», за которыми последовали «Завтрак у Тиффани» и «Сабрина». Два фильма для меня, два фильма для нее.
Мы много смеялись, и, хотя я думал, что больше никогда не смогу веселиться в свой день рождения, Шей удалось это изменить. Каким-то образом она могла рассмешить меня даже тогда, когда я сам считал это невозможным. Ей удалось вернуть мое беспокойное сердце к полному умиротворению. Она осветила лучами солнца мои самые темные дни.
Было далеко за полночь, и я знал, что ей пора идти домой. Я понимал, что утром у нее будут жуткие неприятности с родителями, но на этот раз я решил побыть эгоистом. Я собирался попросить ее о том, о чем не имел права просить.
– Шей?
– Да?
– Останешься со мной на ночь?
Я задыхался, но все же произнес эти слова – из самой глубины моей души. Я был готов умолять ее остаться. Я был готов умолять ее провести эту ночь со мной. Единственной вещью, которую я знал наверняка, было то, что пока она рядом со мной, я чувствую себя немного лучше. Я чувствую себя не таким одиноким.
Она ничуть не удивилась. Она не покачала головой в знак отказа. Она просто встала, протянула мне руки и заставила меня встать.
– Пойдем спать.
В тот вечер мы больше не сказали ни слова. Но когда мы дошли до моей спальни, я ее поцеловал. Я прижался к ее губам и прошептал самую лживую фразу в своей жизни.
– Я ненавижу тебя.
Она улыбнулась, не отрываясь от моих губ.
– Я тоже тебя ненавижу.
– Хорошо, а теперь целуй меня и раздевайся.
Она сделала, как я сказал, и я тоже поспешил раздеться.
Когда я хотел выключить свет, она остановила меня и покачала головой.
– Нет, Лэндон… пожалуйста… – она встала на цыпочки и поцеловала меня в губы, прошептав: – Я хочу тебя видеть. Я хочу видеть всего тебя. Люби меня при включенном свете.
Наши тела соприкоснулись друг с другом, и мы снова слились в одно целое. Я выполнил ее просьбу – я не спешил. Такого секса у меня еще не было. Секса с эмоциями, с чувствами, с искренностью.
Она увидела те части меня, которые я так долго скрывал, и все же…
Она осталась.
Той ночью я заснул, держа ее в своих объятиях и точно зная, что никогда не буду ее достоин. Но, как бы то ни было…
Она осталась.
Когда я открыл глаза, она уже ушла – это было вполне логично.
Я проснулся позже полудня. За последние годы я впервые так хорошо спал.
Спустившись в гостиную, я обнаружил идеальную чистоту. Коробки из-под пиццы и остатки закусок были выброшены в мусорный бак.
На холодильнике висела записка:
Заглянув в холодильник, я увидел на средней полке большую коробку – ту самую, которую принесла Шей. Поставив ее на стол, я открыл крышку и обнаружил внутри ровно тринадцать покрытых глазурью кексов, на каждом из которых была написана буква.
Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ
Рядом лежала записка, и я перечитывал ее снова и снова.
Я взял один из кексов и откусил большой кусок.
Мама и папа сидели напротив меня на диване в гостиной. Они смотрели на меня так, словно мы не были знакомы, но, если быть честной, я отвечала им тем же. Я скучала по Миме, которая встретила бы меня на пороге, если бы была дома. Я скучала по ее смеху, ее теплу и ее мудрости.
– Ты наказана, – сказала мама.
Ее глаза поблескивали от волнения.
– Расскажи мне что-нибудь новое, – пробормотала я, скрестив руки на груди.
– Не говори так с мамой, – отрезал папа, указывая на меня пальцем. – Ты нарушила все правила, и это нельзя оставить без последствий. С этого момента мы будем куда строже. Ты больше не сбежишь, Шеннон София. Ты не будешь разговаривать с нами таким тоном. Ты не будешь приводить мальчиков в наш дом и уж точно не будешь оставаться у них до утра. Ты меня поняла? Ты меня услышала?
Я не сказала ни слова, и мое молчание, кажется, только его разозлило.
Он встал и подошел ко мне.
– Я спрашиваю, ты меня услышала?
Я стиснула зубы.
– Более чем.
– Почему ты так себя ведешь, Шей? Раньше ты никогда не сбегала. Ты всегда была хорошей девочкой, – сказала мама.
– Да, расскажи нам почему. В твоих поступках нет никакого смысла. Мы не понимаем, зачем ты усложняешь нам жизнь, – добавил папа, и по моей коже побежали мурашки.
Я фыркнула.
– Ты шутишь, да? Это я усложняю жизнь?
– Мне не нравится твой тон, Шеннон София, – прошипел папа, сжав руки в кулаки.
– Да, хорошо. А мне не нравится то, что мой отец – лжец.
– Послушайте… – начала мама, но я ее перебила.
Я расправила плечи.
– Может, обсудим то, что ты снова торгуешь наркотиками? – рявкнула я. – Или мы будем и дальше делать вид, что это не так?
– Шей! – крикнула на меня мама.
– Что? Не понимаю, почему мы избегаем эту тему. Разве Мима уехала не из-за этого? Поэтому ты ее выгнала? За то, что она сказала правду? Если ты хочешь отругать кого-то за плохое поведение, то, может, тебе стоит начать с папы?
Это стало последней каплей. Его кулаки сжались, и он вскочил со своего места.
– Ты слишком далеко зашла, девочка, – рявкнул он, и в его глазах вспыхнул гнев.
Он сделал шаг ко мне, но мама вскочила и преградила ему путь, закрыв собой меня.
Она положила руки ему на плечи.
– Остановись, Курт, – приказала она.
Он скривился, пронзив меня злобным взглядом, и сделал шаг назад.
– Иди в свою комнату, – приказал он. – И не вздумай выходить, пока мы тебе не разрешим.
Я ненавидела его. Я ненавидела его за то, что он выгнал Миму. Я ненавидела маму за то, что она это допустила. Я ненавидела то, что наш дом перестал быть домом. Он все больше напоминал тюремную камеру, и я отчаянно хотела вырваться на свободу.
Я сделала так, как они сказали. Я пошла в свою комнату и легла в кровать, ничуть не сожалея о том, что провела ту ночь с Лэндоном. Я была с ним, когда он нуждался во мне больше всего.
Когда наступил понедельник, все мои мысли крутились вокруг Лэндона. И Моники – я обнаружила ее роющейся в моем шкафчике.
– Что ты делаешь? – рявкнула я.
Она отскочила назад и захлопнула шкафчик.
– Ой, перепутала, – прошипела она, выдавив натянутую улыбку.
– Почему мне кажется, что ты врешь? Зачем ты копалась в моих вещах?
– Остынь, Шей. Здесь в любом случае нет ничего, за что стоило бы переживать. – Она вытащила тюбик помады и начала поправлять макияж. – Я видела, что ты тусовалась с Лэндоном в его день рождения. Это мило. Чем вы двое занимались? Играли в шашки? В «Монополию»?
– Не твое дело.
Она наклонила голову, изучая меня глазами.
– Он показывал тебе свои шрамы?
– Как я уже сказала… это не твое дело.
– Ох, – проворковала она, прижав наманикюренный ноготь к губам. – Конечно, он их показал, и, дай угадаю… ты с ним переспала. Бедному, сломленному Лэндону нужно было хорошенько повеселиться в день рождения, и Шей с радостью это обеспечила.
– Что тебе нужно, Моника? Что я тебе сделала?
– Все просто: ты забрала то, что принадлежало мне, и я хочу это вернуть.
– Лэндон не твой.
Она фыркнула.
– Он принадлежит мне так, как никогда не будет принадлежать тебе, Шей. Я все понимаю. Ты хочешь верить, что Лэндон уже не тот придурок, каким был в прошлом году, что у него новая жизнь, но посмотри правде в глаза. Он такой же монстр, как и его дядя, и я не удивлюсь, если в один день он тоже окажется на глубине шести футов.
– Ты отвратительна, – сказала я ей.
– Ага. – Она снова тряхнула волосами. – Наверное, это так, но, в отличие от Лэндона, я не притворяюсь другим человеком. Это просто игра, Цыпа, и довольно скоро эта игра закончится. Наслаждайся им, пока можешь. Скоро он вернется ко мне. Он всегда возвращается.
Я ненавидела то, что она называла меня Цыпой, – словно она имела право использовать прозвище, которое придумал для меня Лэндон. Я ненавидела то, что она претендовала на нечто, принадлежащее только мне и Лэндону. Я ненавидела то, что слова слетали с ее языка, словно яд, готовый меня отравить.
Я ненавидела ее.
У меня было свое мнение о Лэндоне, но я знала, что никогда не ненавидела его по-настоящему – во всяком случае, до глубины души. Я знала, что в этой ненависти было что-то искреннее, даже кокетливое, но истинное значение этой ненависти было расплывчатым и неясным. Возможно, просто сильная неприязнь.
Но Моника?
Боже мой, я так ее ненавидела. Я ненавидела ее по-настоящему, глубочайшим образом, сильнее, чем кого бы то ни было – за исключением моего отца. Моника была не просто жестокой, она была чистейшим злом. Она вредила людям просто ради собственного удовольствия. Она цеплялась к окружающим, потому что могла себе это позволить. Она разрушала чужие жизни, потому что ей было скучно. Я ненавидела ее самодовольство, ненавидела ее уверенность в своей безнаказанности благодаря деньгам и статусу. Меня до глубины души поражало то, с какой легкостью она умела разрушать жизни и ломать людей.
Она не собиралась прекращать свои угрозы и попытки меня напугать.
Долгое время я старалась держаться от нее подальше – я знала, каким человеком она является. Я знала о уродстве, которое пряталось за ее ухоженными ногтями и накладными ресницами. Я знала зверя в ее душе и то, как он набрасывается на своих жертв.
Теперь я не боялась дать волю ее зверю – выяснилось, что во мне тоже живет монстр. По крайней мере, когда речь шла о том, что мне по-настоящему дорого, – а Лэндон был частью этого списка.
– Ты не старовата для таких разборок? Ты больше не нужна Лэндону, Моника, и я уверена, что он тоже тебе не нужен. Я даже не уверена, что вы хотя бы когда-то друг в друге нуждались. Почему бы тебе просто не оставить его в покое? Не оставить нас в покое. В следующем году ты все равно собираешься в колледж. Почему ты не можешь просто дать людям жить своей жизнью? Мы тебя не трогаем, так почему ты имеешь право трогать нас?
– Потому что ты мне не нравишься, Гейбл. Устраивает? Мне не нравится твой слащавый характер, и долгое время Лэндон тоже его ненавидел. И даже если он мне не нужен, это не значит, что я позволю какой-то дворняге доедать за мной остатки. Так что я собираюсь дать тебе ясное предупреждение: держись подальше от Лэндона, Шей, или ты об этом пожалеешь.
– Ты меня не напугаешь. Ты ничего мне не сделаешь. Я не твоя марионетка и не позволю тебе мной манипулировать, Моника. Если я захочу поговорить с Лэндоном, я это сделаю. Тебе не удастся причинить мне боль.
– О, Цыпа, – прошипела она, наклоняясь ближе. – Ты не представляешь, насколько быстро я могу тебя уничтожить. Не провоцируй меня. Я разрушу всю твою жизнь одним махом.
– Почему ты такая, Моника?
– Потому что я могу себе это позволить, – заявила она, изогнув бровь. – Может быть, и нам стоит заключить пари. Что ты об этом думаешь? Бьюсь об заклад, я могу разрушить твою жизнь до премьеры дурацкого спектакля.
– Хотела бы на это взглянуть.
– Игра началась, Шей. Не жди, что я буду играть, как Лэндон, что я над тобой сжалюсь, – он думает членом, а не головой. С этой минуты твоя жизнь официально в моих руках. Обратный отсчет начался. Готовься сгореть.
Она ушла, а я бросилась к своему шкафчику, открыла его и попыталась найти то, что искала Моника… но, похоже, ничего не пропало. Все лежало на своих местах, и я была ошеломлена и растеряна.
Чья-то рука приземлилась мне на поясницу, и я подскочила от неожиданности.
– Эй, эй, – сказал Лэндон, вскидывая руки в знак поражения. – Ты какая-то нервная.
– Извини. Я просто устала.
– У тебя были неприятности с родителями?
– Ты даже не представляешь какие, но оно того стоило. Никаких сожалений.
Он улыбался, и, черт возьми, мне так это нравилось. Затем он осмотрел коридор и приподнял бровь.
– О чем ты говорила с Моникой?
– О, ни о чем, – сказала я, закрывая свой шкафчик на замок. – Ерунда.
Он посмотрел на меня с беспокойством, но я пожала плечами.
– Проводишь меня на урок?
– Конечно.
Мы шли рядом и смеялись, а мысль о Монике превратилась лишь в мимолетное воспоминание.
– Что это? – спросил я Монику, которая стояла на моем крыльце со стопкой блокнотов в руках.
– Это все, что тебе нужно знать о твоей прекрасной маленькой принцессе. Или, скорее, то, что она знает о тебе.
Она протянула мне блокноты, и я начал листать страницу за страницей, читая слова, явно написанные рукой Шей.
Слова обо мне… слова, полные ненависти. Она считала меня закрытым, подлым чудовищем. Она писала, что я отталкиваю людей и держу все в себе. Она назвала мою жизнь ложью и фальшивкой.
Она писала, что ненавидит меня.
Я ненавижу Лэндона Харрисона.
Подчеркнуто, выделено и написано десятки раз.
Но все эти записи были сделаны до начала нашего пари. Она писала обо мне до того, как я ей открылся, и я не видел в этом ничего странного. С точки зрения Шей, на тот момент я был именно таким.
Я был монстром. Я был злом. Я был фальшивкой. Я жил во лжи.
Однако после пари все изменилось. Она открыла мои глаза и растопила мое сердце. Все, что она писала в этих блокнотах, изменилось, потому что Шей впервые в жизни позволила мне быть настоящим.
– Где все остальное? – спросил я.
– О чем ты?
Я пролистал до конца один из блокнотов и показал обрывки страниц.
– Где остальные страницы?
Она отшатнулась.
– Что это значит? Ты что, не прочитал все дерьмо, которое она о тебе наговорила? Она считает тебя монстром.
– Считала, – поправил я. – Она думала, что я ужасен, и была права. И где здесь ложь?
Моника приоткрыла губы, чтобы что-то сказать, но так и не смогла мне возразить.
Я прочистил горло и пожал левым плечом.
– Забудь о нас, Моника. Что бы между нами ни было, это должно прекратиться. Мы больше никогда не будем вместе, ясно? И пожалуйста, оставь Шей в покое. Во всяком случае, она делает мою жизнь лучше.
– Ты действительно собираешься это сделать, да? – спросила Моника. – Ты действительно собираешься выбрать Шей?
– Я выберу ее, если она выберет меня.
В ту минуту я увидел в Монике то, чего давно не видел. Она не злилась. Она не жаждала мести. Ей было грустно – может быть, даже грустнее, чем мне.
Ее губы приоткрылись, и она тихо прошептала:
– Тогда кто выберет меня?
Я не знал, что ей ответить.
Я не знал, как сделать ее счастливой. Правда в том, что люди сами должны найти свой путь к счастью. Это было самостоятельное путешествие, и мне самому предстояло к этому привыкнуть.
– Думаю, сначала ты сама должна выбрать себя.
Она обвила руками свое тело, и по ее щекам покатились слезы.
– Помни, что каждое мое падение – твоя вина, потому что ты отказался меня ловить. Ты ее погубишь, – пообещала она. – Так же, как ты погубил меня.
– Я не погубил тебя, Моника. Тебя сломала жизнь, а не я. Разрешишь дать совет? – спросил я.
– Совет от Лэндона Харрисона. Как иронично.
Я скрестил руки и кивнул.
– Поговори с кем-нибудь о том, что с тобой происходит. С кем-то, кто может тебе помочь. С терапевтом, консультантом, черт возьми, даже с миссис Леви. Она помогла мне больше, чем она думает. Просто перестань копить все это дерьмо у себя голове, иначе однажды оно превратится в нечто ужасное. Поговори об этом. Найди кого-нибудь, кому ты доверяешь, и впусти его в свое сердце. Я больше не могу быть этим человеком. Мы не подходим друг другу, но ты заслуживаешь помощи. Ты заслуживаешь лучшей жизни.
Ее губы приоткрылись, но она промолчала. Смахнув слезы, она развернулась на каблуках и ушла.
В тот момент я впервые почувствовал, что мы закончили нашу последнюю главу. Она поняла, что я не собираюсь возвращаться к прошлой токсичной жизни, которая нас объединяла.
Прекращая впускать токсины в свой организм, вы неизбежно теряете некоторых людей – они уходят из вашей жизни вместе с ядом. Можно быть зависимым не только от наркотиков или алкоголя. Самые тяжелые зависимости могут быть связаны с людьми, которых вы впускаете в свою жизнь. Я научился быть очень избирательным в отношении своего окружения. Оказалось, для счастья не нужен большой круг общения. Нужны только правильные люди.
Время пролетало незаметно, и, прежде чем я успел это осознать, до конца учебного года остались считаные дни – а это означало, что настала пора «Ромео и Джульетты». За неделю до выходных, посвященных премьере спектакля, мы организовали закрытый показ для родителей – пробное выступление. Своих родителей я даже не предупреждал. Я все еще был обижен из-за того, что они пропустили мой день рождения, и, судя по их поведению в последнее время, я сомневался, что они появятся.
Стоит ли говорить, что все были чрезвычайно взволнованы присутствием публики. Думаю, в какой-то степени я тоже был этому рад. Мы так долго выступали перед мистером Таймсом, что этот показ ощущался глотком свежего воздуха. Я направился в гримерку, чтобы подготовиться к спектаклю, пока все остальные взволнованно болтали за кулисами.
Шей поспешила ко мне, улыбаясь от уха до уха.
– Привет! Как ты?
– Нервничаю как обычно, – ответил я.
Она улыбнулась еще шире.
– Отлично. Мои родители сидят в зале, и папа хочет встретиться с Ромео до начала спектакля – конечно, если ты не против. – Она немного поморщилась. – Он знает, что ты был в моей спальне, но не беспокойся. Он лжец, и нас не должно волновать, что он думает.
– Да, хорошо.
Мы спустились в зал, и когда мы подошли к родителям Шей, мое сердце замерло.
– Мама, папа, это Лэндон, – сказала Шей, представляя нас друг другу.
Меня затошнило. Еще секунда, и меня бы вырвало прямо здесь.
Я смотрел на них, не в силах отвести взгляд – я бы не смог этого сделать, даже если бы захотел. Вернее, я мог отвести глаза от Камиллы, но не от отца Шей.
Ее отца звали Курт.
Для краткости – КейДжей.
Я видел это в его глазах, в охватившей его панике, в каплях пота на лбу.
Могу поспорить, что его руки были мокрыми и липкими, и миллионы мыслей проносились в его голове – так же, как и в моей.
Он прочистил горло.
– Лэндон, верно? – Он протянул мне руку – свою потную, предательскую, виноватую руку. – Я Курт, отец Шей.
Я крепко пожал его руку.
– Надеюсь, ваш спектакль пройдет на ура. – Он отступил назад и скрестил руки. – Я слышал, ты очень много репетировал.
Я не сказал ни слова, потому что мой разум работал со световой скоростью. Я вспоминал свои разговоры с этим мужчиной, анализируя каждое его слово, и один факт не давал мне покоя.
Это была единственная вещь, о которой он говорил почти каждый раз, когда мы встречались.
О своих дочерях.
Шей была полностью уверена, что она его единственная и неповторимая, а я стоял там, понимая, что ее отец – человек, которого она уважала больше всех на свете, – был лживым отморозком, ведущим двойную жизнь.
Меня тошнило. Я хотел кричать. Я пытался осознать то, насколько запутанной была вся эта ситуация. Я хотел вырвать глаза КейДжея за то, что он разрушил нечто, за что многие люди готовы были убить, – за то, что он разрушил свою семью.
Семья.
Я бы, черт возьми, убил за семью.
Шей улыбнулась и шагнула вперед.
– Думаю, нам следует вернуться за кулисы и подготовиться к выступлению, – предложила она, кивнув в мою сторону.
Мои глаза все еще были прикованы к КейДжею, который улыбался так, словно его не поймали на самой большой лжи столетия.
– Лэндон? – тихо сказала Шей, тряхнув меня за плечо и выбив из состояния транса.
Я покачал головой.
– Да?
– Нам пора идти готовиться?
Она произнесла это с вопросительной интонацией, озабоченно наклонив голову. Забота… Шей всегда беспокоилась обо всех вокруг, всегда была такой внимательной, такой щедрой…
Каким образом она, самый добрый, самый щедрый человек в мире, могла быть дочерью такого чудовища?
Я почесал затылок и сделал шаг назад.
– Да, конечно. Пойдем.
Я что-то пробормотал на прощание ее родителям и побрел в гримерку. Шей поспешила за мной и схватила меня за руку.
– Эй, ты в порядке?
Она сказала это, глядя на меня своими чистыми, искренними глазами.
– Да, извини, просто я немного не в себе.
– Это потому, что ты познакомился с моим отцом? Я знаю, что он немного пугающий, но…
Я покачал головой.
– Нет, дело не в этом. Просто нервничаю перед первым выступлением.
Ее губы растянулись в ухмылке.
– О боже, ну конечно. Я такая глупая. Ты ведь первый раз выступаешь перед публикой. Используй эти эмоции, чтобы подпитывать ими свою игру, – я сама так делаю. Хорошо? Используй их с самой первой минуты на сцене. Погрузись в игру, и пусть это будет прекрасное шоу. – Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, прежде чем сжать мою руку. – Запомни, Лэндон. Ты будешь великолепен. Мне нужно готовиться, но сегодня я желаю тебе сломать ногу.
– И я тоже… – Я слегка ухмыльнулся и кивнул. – Желаю тебе сломать обе.
Я подмигнул, и ее щеки порозовели.
Она ушла, и вместе с ней ушел ее свет. Я остался в полной темноте, один на один с информацией – и я понятия не имел, как ей распорядиться. Я не знал, как переварить то, что я видел и знал.
КейДжей, придурок, снабжавший подростков наркотиками, был отцом Шей.
КейДжей, придурок, который обзавелся еще одной дочерью, о существовании которой Шей и не подозревала.
Ее худший кошмар мог воплотиться в жизнь, и я был единственным человеком, владевшим этой информацией.
Спектакль прошел как по маслу. Я успешно произнес все свои реплики, и когда пришло время поцеловать Шей, я нежно коснулся ее губ. Родители одобрительно гудели и аплодировали, бросая на сцену цветы и поздравляя нас с премьерой. Но я думал только о том, как поскорее выбраться из зала. Избежать всех поздравлений и бесед и наконец оказаться дома, где я смог бы собраться с мыслями.
Шей остановила меня, схватив за руку в коридоре, – я понял, что сбежать уже не получится.
– Ты был просто великолепен! – она улыбнулась и приблизилась ко мне. – Мима тоже здесь, и мы собираемся поесть мороженого. Можешь пойти с нами, если хочешь.
Я почесал затылок и сделал шаг назад.
– Думаю, у меня не получится. Я планировал еще немного порепетировать. Хочу освежить в памяти некоторые сцены перед премьерой.
– Ты смеешься? – Шей расхохоталась. – Невозможно сыграть лучше, чем ты сыграл сегодня. Это было безупречно.
Я пожал плечами.
– Ты знаешь, что говорят о художниках…
– Мы – наши злейшие критики, – закончил КейДжей, подходя к дочери.
Мне хотелось врезать ему по лицу.
– Ага. Что ж, было приятно всех вас увидеть.
– Шей, увидимся в школе в понедельник.
Я ушел раньше, чем она успела мне ответить. Я не оглядывался до тех пор, пока не оказался в нескольких футах от своей машины. Шей и ее семья выходили из школы с ярчайшими улыбками на лицах. Шей с воодушевлением о чем-то рассказывала, а КейДжей слушал ее так, словно не был подонком, живущим двойной жизнью.
Я думал, что мой отец – тот еще подарок, но по сравнению с КейДжеем Ральф Харрисон был чертовым святым.
– Лэндон.
За спиной раздался голос, и, услышав его, я напрягся. Обернувшись, я увидел маму, стоящую с букетом цветов в руках. В тот день я был уверен, что запутаться еще больше просто невозможно, но это привело меня в чертово замешательство.
– Что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть в Риме или где-то еще? – рявкнул я, все еще обиженный тем, что она бросила меня в мой день рождения.
– Я прилетела первым рейсом, и миссис Леви рассказала мне о премьере для родителей. Спектакль… ты…
Ее глаза наполнились слезами, а руки задрожали. Она выглядела разбитой. Ей было грустно. И хотя я очень старался ее ненавидеть, мне все равно хотелось подойти и обнять ее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Проклятие.
Я задавался вопросом, когда это прекратится. Я задавался вопросом, когда я перестану быть маменькиным сынком и стану достаточно сильным, чтобы ее ненавидеть.
Я никогда не буду ненавидеть свою мать.
– Ты был великолепен, – сказала она. – Лэнд, то, что ты делал на этой сцене, было просто невероятно. Это не передать словами. Я не знала, что у тебя есть талант к игре, но на самом деле это меня не удивляет. Я всегда знала, что ты будешь безупречен во всем, за что возьмешься. Я так горжусь тобой.
Я ничего не сказал, потому что мой разум все еще сходил с ума. Я все еще хотел обнять ее, как полный дурак. Я все еще хотел ее ненавидеть, но был так счастлив услышать, что она мной гордится.
– Ты пропустила мой день рождения, – бросил я ей, надеясь, что горечь моего тона ее заденет.
– Да, я знаю.
– Я… – я закрыл глаза и глубоко вдохнул. – Я нуждался в тебе, но тебя не было рядом. Я никогда не признавался, что могу в ком-то нуждаться, потому что думал, что это делает меня слабым. И все же я был слаб, сломлен и нуждался в этих чертовых объятиях. Ты была мне нужна, мама, но ты все равно села в тот самолет и улетела. Разве ты не знала? Не знала, что я в тебе нуждался?
– Знала, – сказала она.
Она опустила голову и уставилась на тротуар парковки.
– И все? Это все, что ты можешь мне сказать? Потому что, честно говоря, я хотел бы услышать больше.
– Лэндон… твой отец и я… мы… – она тяжело сглотнула и снова на меня посмотрела. – Твой отец меня бросает.
Стоп… Что?
Она нервно заерзала на каблуках.
– После того как Ланс скончался, у нас начались сложности. Мы много ссорились из-за смерти моего брата, и он винил меня в твоем состоянии – ведь это я позволила Лансу жить с нами все эти годы.
– Это бред.
– Иногда мне кажется, что он прав. Иногда я думаю о том, что позволить тебе расти рядом с Лансом, зная о его психических проблемах, было огромной ошибкой.
– Ланс был хорошим человеком, мама. Он многому меня научил. С ним моя жизнь была лучше. С вами обоими.
Тяжелый вздох сорвался с ее губ.
– Приятно это слышать, Лэндон. Но ты ничего не знаешь. Твой отец больше не любит меня и не хочет сохранять этот брак. Он сказал, что теперь мы не подходим друг другу и поэтому он от меня уходит. Кажется, он уже начал вести бракоразводный процесс. Я боролась, пыталась найти хоть какую-то зацепку. Когда я выходила замуж за твоего отца, я думала, что это навсегда. Поэтому, когда он дал мне брачный контракт, я, не задумываясь, его подписала. Но… он забирает все, Лэндон. Он оставляет меня ни с чем. Поэтому я была на Гавайях – я встречалась с адвокатом, которого посоветовала Кэти. Мне пришлось обратиться к подругам, чтобы они использовали свои связи и помогли мне устроиться стилистом. Вот почему я снова начала работать. Мне нужен хоть какой-то доход.
– Он забирает все?
– Да. До последнего цента. Поэтому я так беспокоилась насчет Эйприл – в брачном договоре прописан пункт об изменах. Если бы отец действительно изменил мне, мне бы досталась хоть какая-то часть денег. Я бы получила сумму, которую могла бы использовать для оплаты твоей учебы.
Я выгнул бровь.
– Моей учебы?
– Да. Я знаю, как сильно ты не хочешь идти на юридический факультет, но твой отец решил, что причина только в твоем эгоизме. Ты не должен идти у него на поводу. Я так долго жила в его тени и не хочу этого для тебя. Я хочу обеспечивать тебя и помочь тебе выбрать специальность по твоему желанию. Вот почему мне пришлось согласиться на ту вакансию. Я знала, что не имею права потерять деньги, которые смогут пригодиться тебе в будущем.
Она думала обо мне. Все то время, когда я злился и обижался, она думала обо мне. Она не бросила меня – она боролась за меня. Она не умчалась в роскошные кругосветные путешествия – она выбивалась из сил, чтобы меня обеспечить.
– Почему ты мне не сказала?
– Адвокат сказал, что будет лучше уладить все официальные вопросы до того, как втягивать в это тебя. Они не хотят, чтобы твое участие спровоцировало отца на еще большую жестокость. Я хотела рассказать раньше, Лэнд. Я ненавидела себя за то, что скрываю это от тебя. Я с трудом держала все это в себе, но…
Ее затрясло, и я накинул на нее свою куртку.
Я не знал, что сказать, поэтому сказал единственное, что пришло мне в голову:
– Мне жаль. Папа – козел.
Она рассмеялась и заплакала.
– Все в порядке.
Недолго думая, я обнял ее и сам окунулся в ее объятия.
– Мне жаль, – снова сказал я.
Она плакала, уткнувшись мне в плечо, и я сжал ее еще крепче.
Немного отстранившись, она нервно хихикнула и вытерла слезы.
– Я не собиралась плакать, клянусь.
– Ты всегда плачешь.
– Не всегда, – улыбнулась она. – Я принесла тебе цветы, – сказала она, протягивая мне смявшийся во время объятий букет. – Изначально они выглядели лучше, честное слово. Я не уверена, что актерам-мужчинам принято дарить цветы, но я твоя мать, так что ты заслужил букет.
Я ухмыльнулся.
– Спасибо.
– Как насчет того, чтобы пойти домой, смотреть глупые фильмы и уплетать вкусности? – спросила она.
– Стопроцентное «да».
На время я отодвинул КейДжея на задний план. Я понимал, что рано или поздно мне придется иметь с ним дело, но пока мама была дома, мне не хотелось тратить на него ни минуты своего времени.
– Я могу что-нибудь нам приготовить, – предложила она.
– Без обид, мам, но, пожалуйста, держись от кухни подальше. До конца своих дней.
Она улыбнулась.
– Справедливо.
Мы вернулись домой, заказали еды и устроились в гостиной. Телевизор так и остался выключенным – весь вечер мы проговорили.
– Итак, театральная студия, – начала мама, улыбаясь от уха до уха. – Тебе нравится играть на сцене?
– Да. Я сказал папе, что подумываю о том, чтобы поступить на факультет актерского мастерства, но он отверг эту идею.
– Твой отец не может принимать решения за тебя. Вот почему я так усердно работала, чтобы дать тебе свободу выбора.
– Я не хочу доставлять тебе неудобства. Ты так много для меня сделала… это слишком.
– Лэнд. – Она покачала головой и положила руки мне на плечи. – Все, что я делаю, я делаю для тебя. Если ты хочешь изучать актерское искусство – ты будешь изучать актерское искусство. Никаких «если» или «но».
Я кивнул.
– Я даже не знаю, достаточно ли я хорош…
– Ты достаточно хорош, – перебила она, – ты всегда был достаточно хорош, чтобы достичь чего угодно. – Она бросила в рот картошку фри. – И, к слову… Между тобой и мисс Джульеттой что-то есть или это просто игра?
Я рассмеялся.
– Это так очевидно?
– Только для матери. То, как ты на нее смотришь… Что у вас за история?
О, если бы она знала.
– Все сложно. Наши отношения складывались так хорошо. Я не смог бы встретить никого лучше, но недавно я узнал кое-что, что может навсегда изменить ее жизнь. Теперь я не знаю, что делать с этой информацией. Я понимаю, что это причинит ей ужасную боль, но скрывать это от нее неправильно.
– Ключ к хорошим отношениям – разговоры, Лэндон. У нас с твоим отцом никогда такого не было. Мы никогда не разговаривали по-настоящему. Лишь о поверхностных вещах, но никогда о чем-то действительно значимом. Может быть, если бы мы это делали, наши отношения оказались бы крепче. Или закончились бы гораздо раньше – это тоже не исключено. Невозможно построить нечто крепкое без тяжелых разговоров – хотя бы время от времени. Эта девушка тебе небезразлична?
– Я люблю ее, – уверенно сказал я.
– Любовь. – Мама выдохнула, прижав руку к сердцу. – Мой малыш влюбился.
– Только не плачь, – пошутил я.
– Постараюсь. Если ты ее любишь, то будь с ней абсолютно честен. Это то, чего хочу я. Это то, чего хочет каждая девушка в мире. Честности.
Я знал, что она права. Но было непросто набраться смелости и сообщить Шей нечто, что разобьет ей сердце.
– Спасибо, мам.
– Не за что. Я люблю тебя, я люблю тебя, – сказала она.
– Почему ты всегда так делаешь? – спросил я. – Почему ты всегда говоришь «я люблю тебя» дважды?
Она улыбнулась.
– Один раз – для твоего сердца. Второй – чтобы эти слова навсегда в нем отпечатались.
Я кивнул.
– Я люблю тебя – дважды.
Ее глаза заслезились, и я рассмеялся.
– Перестань так много плакать.
– Извини. Это было так мило, и ты даже не представляешь, как сильно я нуждалась в этих словах.
– Что ж, в таком случае я постараюсь говорить это чаще.
– Спасибо, Лэнд.
– А что насчет тебя? Как ты себя чувствуешь? Из-за развода, отца и всего остального… – я развернулся к ней и позаимствовал вопрос из справочника Марии: – Как твое сердце?
Она снова заплакала и покачала головой.
– Разбито. Оно разбито уже давно… из-за Ланса, выкидыша, а теперь и из-за этого развода. Иногда мне кажется, что я никогда не смогу встать на ноги. Словно я продолжаю и продолжаю тонуть, – призналась она, закрывая лицо руками. – Мне жаль. На тебя столько навалилось. Тебе не нужно нести и мое бремя. Я в порядке. Я в порядке.
– Ты можешь поговорить со мной, мам, – предложил я.
– Я знаю, милый.
Она вытерла глаза и встала, чтобы подойти и поцеловать меня в лоб.
– Мне просто нужен отдых, вот и все. Поговорим утром. Спокойной ночи.
Она направилась в свою спальню и закрыла за собой дверь.
Я убрал весь мусор, оставшийся после наших посиделок, и, проходя мимо маминой спальни, услышал, как она плачет. Она плакала так, словно ее душа разбилась на миллионы частиц.
Вместо того чтобы сидеть у двери ее спальни, как раньше, я повернул ручку. Я вошел в ее комнату, забрался к ней в постель и обнял ее.
– Лэндон, я в порядке. Я в порядке, – плакала она, но я на нее шикнул.
Ей не нужно было притворяться, что она в порядке. Ей не нужно было лгать и говорить, что она в порядке, когда она находилась в эпицентре одного из самых сильных штормов в своей жизни.
То, что она ломалась, не делало ее слабой. Иногда самое сильное, что может сделать человек, – разбиться на части. Чтобы стать настолько уязвимым, требуется настоящая сила.
– Все в порядке, мам. Плачь. Не волнуйся. Я тебя понимаю.
Она проплакала всю оставшуюся ночь. Я не отпустил ее ни на минуту.
После выходных мама уехала – она получила новое предложение о работе. Она снова и снова повторяла, как ей жаль, что она снова меня бросает, но я сказал, что она не должна беспокоиться – она делает это ради нашего будущего. К тому же, мы договорились созваниваться каждый день. Кажется, это немного ее утешило.
Я до сих пор не рассказал Шей о КейДжее – все выходные я провел с мамой. Но я знал, что в понедельник мне все равно придется с ней поговорить. Я не мог скрывать от нее нечто настолько важное. Она имела полное право знать – даже несмотря на то, что эта информация ее уничтожит.
– Лэндон, привет, – бросил мне КейДжей.
Я выходил из дома и обнаружил его стоящим у меня на крыльце. Я знал, что в какой-то момент он притащит свою лживую задницу ко мне домой. Разве могло быть иначе? После того вечера он не мог делать вид, что ничего не произошло.
Я не сказал ни слова. У меня не было никакого желания приветствовать такого человека, как он.
Он провел руками по лицу и засунул их в карманы. Он очень отличался от своей дочери. Во всяком случае, от Шей. Кто знает, как выглядит его вторая дочь? Может, они похожи, как две капли воды. Для его дочери это было бы большим невезением – ее отец выглядел как полный подонок.
– Слушай… – начал он, но я его прервал.
– У тебя две дочери, – сказал я. – Шей об этом знает?
Он стоял, выпрямив спину. На лице – никаких эмоций. Его спокойствие выглядело почти жутким.
– В жизни есть вещи, которые невозможно понять, когда ты молод.
– Звучит, как дерьмовый ответ дерьмового человека.
– Думаешь, я хотел, чтобы все это произошло? Я не думал, что однажды ты будешь играть на одной сцене с моей дочерью. Я никогда не думал…
– Что тебя поймают?
– Ты ничего им не скажешь, – предупредил он.
– Прошу прощения?
– Ты не можешь. Лэндон, если моя семья узнает, это нас погубит. Почему ты так хочешь навредить Шей?
– Тебе нужно уйти, – усмехнулся я низким и спокойным голосом. – Нам больше нечего друг другу сказать.
Он провел рукой по затылку и покачал головой.
– Просто дай мне неделю, и я сам все расскажу. Дай мне это время, чтобы сказать им правду.
Я не ответил – он не заслуживал моих слов. И я знал, что он лжет. Это было единственным, что он умел делать.
Он развернулся, чтобы уйти, но остановился и снова посмотрел на меня.
– Ты влюблен в мою дочь?
Слова слетали с его языка так, словно ему было больно произносить этот вопрос. Но я не ответил.
Он вздохнул.
– Если она что-то для тебя значит, ты не будешь вмешиваться. Она моя девочка. Мой лучший ребенок.
– Надеюсь, твоя вторая дочь этого не услышит, – выплюнул я.
На его лице все еще не было никаких эмоций. Он просто казался злым и ожесточенным.
– Я знаю тебя, Лэндон. Знаю тебя и ту долбаную жизнь, которой ты живешь, и я не хочу, чтобы моя дочь ввязалась в этот беспорядок.
– Забавно слышать это от тебя.
– Нет, я все понимаю. Я чудовище. Я плохой человек, и я уничтожил свою семью собственными руками. Вот почему я говорю, что ты должен держаться от нее подальше. В жизни Шей уже есть монстр. Второй ей не нужен.
– Что ж, очень жаль, но ты не имеешь права указывать мне, что делать.
– Думаешь, ты лучше меня? Что твои демоны лучше моих? Я наблюдал за тобой. Я вижу твой разбитый на осколки взгляд. Ты никогда не сможешь победить демонов, живущих в твоей душе. Я не хочу, чтобы ты сломал судьбу моей дочери. Пока ты не появился в ее жизни, она была хорошей. Она вела себя правильно и послушно.
– Она не чертов щенок.
– Да, но до твоего появления она была другой. Она никогда не пререкалась. Никогда не прогуливала школу, никогда не лгала, никогда не сбегала из дома. То, что с ней происходит, – твоя вина. Ты делаешь из нее человека, которым она не является.
Я стоял прямо, скрестив руки на груди. Его слова сводили меня с ума, и я изо всех сил старался не двигаться – я с трудом сдерживался, чтобы его не ударить.
– Спасибо за совет.
– Я не шучу, Лэндон. Держись подальше от моей дочери.
– Хорошо. – Я кивнул, засунув руки в карманы джинсов. – Только позволь уточнить, о какой из них идет речь?
– Тебе стоит быть осторожнее, малыш. Я провел на этой Земле больше времени, чем ты, я привык быть чудовищем. Я знаю, как причинить человеку боль. Как заставить его страдать. Не переходи мне дорогу. Поверь, ты об этом пожалеешь.
Больше он не сказал ни слова. Он подошел к своей машине, сел внутрь и уехал. Я же направился в школу, чтобы рассказать его дочери правду.
Я дождался репетиции в театральной студии. Я не стал делать этого днем, потому что не знал, как она отреагирует, и не хотел оставлять ее наедине с этой новостью.
Время шло, а узел в моем животе становился все туже и туже.
– Премьера обещает быть потрясающей, – сказала Шей, собирая вещи. – Ты с каждым днем играешь все лучше и лучше. Это начинает раздражать, – пошутила она.
– Ты потрясающая, – мрачно произнес я, чувствуя вину за то, что собирался ей сказать. – Ты это знаешь? Ты знаешь, что ты удивительная?
Ее щеки немного покраснели.
– Не делай так.
– Как?
– Не заставляй меня влюбляться еще сильнее. Не хочешь пойти и перекусить? – спросила она.
– Разве ты не наказана?
– Да, но это не имеет значения. Я просто скажу, что репетиция затянулась.
Она собиралась им солгать. От одного этого факта по моей коже побежали мурашки. Может, КейДжей был прав. Может, я был плохим вариантом для его дочери. Может, пока она делала меня лучше, я ее портил.
– Не делай этого, Цыпа, – пробормотал я.
– О чем ты?
– Не лги им.
Она подняла бровь.
– У тебя все нормально?
Все остальные уже собрали свои вещи и разошлись по домам – в зале остались только мы вдвоем. Я засунул руки в карманы.
– Да, просто я должен рассказать тебе кое-что важное, и это заставляет меня нервничать.
Она выпрямилась.
– В чем дело? – она подошла ко мне, в ее глазах была тревога. – Как твое сердце?
Я хмыкнул.
– Ты очень похожа на свою бабушку.
– Лэндон, – строго сказала она, положив руку мне на грудь, – как твое сердце?
Меня охватил озноб.
– Все еще бьется.
– Хорошо, – пробормотала она, медленно кивая, – хорошо.
Я поерзал на месте.
– Слушай, я не знаю, как это преподнести, поэтому я просто скажу все, как есть. Потому что, если я буду и дальше держать это внутри, я взорвусь, так что…
– Я люблю тебя, – сказала она, прервав меня.
В ту секунду все мысли вылетели у меня из головы. Каждое переживание бесследно растворилось в воздухе. Мой взгляд упал на ее губы, и на секунду я подумал, что мне это послышалось. Я подумал, что за последние дни произошло столько дерьма, что я и правда потерял рассудок. Должно быть, она уловила мой озадаченный взгляд, потому что подошла ближе и взяла меня за руки.
– Прости, – прошептала она. – Я просто хотела сказать это лично. Я не против проиграть пари, потому что я тебя люблю. – Она остановилась и прищурилась. – Ведь это то, что ты собирался сказать, верно? Что ты меня любишь?
Я нахмурился, и она вздрогнула.
Ее щеки покраснели, и она опустила голову.
– Ой…
Я видел, как эмоции переполнили ее глаза.
– Нет, это не так. Но…
– Все в порядке, Лэндон, потому что я люблю тебя, – повторила она. – Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. И я знаю, что я проиграла пари. Я знаю, что это означает твою победу, но мне все равно, потому что я люблю тебя, а любовь к тебе заставляет меня чувствовать себя победительницей. Я просто хотела признаться, потому что не могла держать это в себе. Тебе не нужно отвечать мне взаимностью. Мне все равно. Я не думаю, что стоит признаваться в любви только ради того, чтобы услышать то же самое в ответ. Я верю, что любовь – это взрыв, пожар в душе. И когда она становится настолько сильной, что пронзает тебя насквозь, тебе неизбежно приходится выразить ее словами. Так что да, – она нервно рассмеялась и пожала плечами. – Это звучит неловко, но я люблю тебя, Лэндон Харрисон. Я люблю тебя ночью и при свете дня. Я люблю тебя и готова произнести это шепотом или криком. Я люблю тебя – в хорошие и в плохие времена. И я… я люблю… тебя. Всего тебя. Каждую твою частицу… – она начала теребить пальцы и прикусила воротник футболки. – И каждый твой шрам.
Я придвинулся ближе и прижался лбом к ее лбу. Закрыв глаза, я тяжело сглотнул, вдыхая ее запах.
– Зачем тебе любить кого-то вроде меня? – спросил я.
– Потому что тебя невозможно не любить.
Я открыл глаза и посмотрел на нее. Я хотел сказать это в ответ, хотел сказать ей, что уже давно ее люблю. Что я почувствовал это первым. Что я проиграл пари еще тогда, в свой день рождения.
Но сперва мне нужно было открыть самую суровую правду, которую ей приходилось слышать.
– Шей… тебе следует кое-что знать о твоем отце.
Она слегка отстранилась, и ее карие глаза встретились с моими.
– О чем ты говоришь? Он… – она выпрямилась. – Он что-то тебе сказал? Он обидел тебя? Он…
– Он врет. Он лгал тебе и твоей матери – о многих вещах.
– О чем ты говоришь? – повторила она дрожащим от замешательства голосом.
– Шей, он, э-э…
Почему слова застряли у меня в горле? Может, потому, что я видел ее боль. Может, потому, что я знал, как сильно она любит своего отца, даже если это причиняет ей страдания. Может, потому, что я знал, что мои слова разобьют ей сердце.
– Он дилер. Он продает наркотики подросткам из нашей школы.
Ее лицо слегка изменилось, но отсутствие удивления в ее глазах меня шокировало.
– Я знаю. Вот почему Мима так злилась. Раньше он торговал… но мы думали, что он с этим завязал. Мы думали, что он наладил свою жизнь. Мы думали, что у него солидная работа и он идет в гору. Но… он лгал. Потому что это единственное, что он умеет. Лгать. И все же моя мама продолжает его оправдывать.
Я поднял бровь.
– И она знает?
– Ага. Мы все знаем.
– Нет, я имею в виду… – я тяжело сглотнул. – Она знает о его второй дочери?
Она рассмеялась.
Я не шучу, она рассмеялась. Очень громко.
– Погоди, что? – с трудом произнесла она, не прекращая смеяться.
Но когда она встретилась с серьезностью в моем взгляде, ее смех начал сходить на нет.
– Погоди. Что?
Было ясно, что она ничего не знала о его темных, темных секретах.
– Шей, у него есть еще одна дочь.
– Это невозможно. Мой отец совершил много ужасных вещей, но он не… у него нет… – ее голос стал хриплым. – Я его единственная… – она всхлипнула и выпрямилась. – Это шутка, Лэндон? Верно?
– Это не шутка. Он продавал мне наркотики, Шей. Он много рассказывал о своей семье. О своих двух дочерях…
– Нет, – выпалила она. – Нет. Я – его единственный ребенок.
– Шей…
– Прекрати, Лэндон. Это уже не смешно, – выругалась она, и ее глаза наполнились слезами.
– Я не пытаюсь шутить, Шей. У него есть другой ребенок.
– Прекрати, – рявкнула она, закрывая глаза. – Прекрати это прямо сейчас. Я не понимаю, почему ты так говоришь.
– Я делаю это, потому что ты заслуживаешь знать правду. Никакой лжи, только правда, помнишь?
Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла произнести ни слова. Она отошла на несколько шагов и посмотрела на меня так, словно я был совершенно незнакомым человеком. Кем-то, кого она не знала. Кем-то, кому она не могла доверять.
Я поступил правильно. Я был искренен и говорил ей правду.
– Я… я не знаю, – сказала она, отдаляясь от меня.
– Шей, подожди! – крикнул я ей вдогонку, но она не обернулась.
Она не оглянулась. Она убежала и ни разу не взглянула на меня. Я даже не успел сказать, что тоже ее люблю.
С того момента, как я сбежала от Лэндона, мое сердце не переставало бешено биться. Его слова снова и снова прокручивались в моей голове – словно кошмар, от которого я не могла очнуться.
Другая дочь.
Другой человек.
Человек, обладающий частицей моей ДНК.
Как это возможно? Как он мог скрывать нечто настолько важное?
Когда я вернулась домой, мои родители сидели на диване – так, словно они были вполне нормальной парой. Словно наш дом не был доверху наполнен ложью. Они смеялись и, прижавшись друг к другу, смотрели какое-то шоу. Как будто они были двумя половинками одного целого. Меня затошнило.
Я встала прямо перед телевизором, загородив им обзор. Смех прекратился. Мама удивленно на меня посмотрела.
– Шей? Что ты делаешь?
– Это правда? – рявкнула я, скрестив руки на груди и пронзая взглядом отца.
– О чем ты? – спросила мама.
Папа выпрямился, сцепил руки и тяжело вздохнул.
Я попятилась назад, чувствуя омерзительный узел в желудке.
– Ты чудовище.
– Шей, может, нам стоит поговорить наедине в другой комнате? – предложил папа.
Его слова больше напоминали угрозу.
– То есть она не знает?
– Не знаю? Не знаю что?
Мама встала с дивана, ее взгляд метался между отцом и мной.
– В чем дело?
– Шеннон София, – предупредил папа низким хриплым голосом.
Мне было все равно. Я не боялась его. Он не мог контролировать меня так, как контролировал мою мать.
– У него есть еще одна дочь, – выпалила я.
Слова обожгли мое горло.
Мама фыркнула и покачала головой.
– Что?
– У него есть еще один ребенок.
– Нет, не может быть, – возразила мама, все еще качая головой. – Это же нелепо. Скажи ей, Курт. Скажи ей, что это просто смешно, – настаивала она.
Но он этого не сделал. Он молчал, а мамино лицо становилось все бледнее и бледнее.
– О боже, – пробормотала она. Ее глаза остекленели, и она прикрыла рот рукой. – Боже мой…
Папа поерзал на месте и опустил голову. Было ясно, что никакая ложь не поможет ему выпутаться, но на его месте я бы попыталась.
– Это было много лет назад, Камилла. Когда я употреблял. Я совершил ошибку и переспал с другой женщиной. Несколько месяцев спустя она объявилась с ребенком, заявив, что родила от меня. Я ей, конечно, не поверил. Но мы сделали ДНК-тест и…
Он посмотрел на маму со слезами на глазах, и мне захотелось дать ему пощечину за этот жалкий фарс.
– Я облажался, Кам, но она ничего для меня не значит. Все, что я делаю, – плачу алименты ребенку, вот и все. Ничего личного.
– Так ты говоришь той женщине обо мне? – рявкнула я ему в ответ. – «Ничего личного»? Или она еще не поняла, что ты за человек?
– Следи за языком, юная леди.
– Мне плевать, я не собираюсь тебя слушать, – ответила я. – Ты мне не отец. Для меня ты никто. Мама, пошли, – сказала я, поворачиваясь к ней.
Она застыла на месте, по ее лицу текли слезы.
Она продолжала смотреть на моего отца шокированным взглядом.
– Я не могу уйти, Шей. Еще не сейчас. Все так запутано. Здесь что-то не сходится…
– О чем ты говоришь? Все ясно как божий день. Он солгал тебе – снова. Он снова тебя предал. Он обзавелся еще одним ребенком у тебя за спиной и признался в этом только тогда, когда его поймали с поличным и у него не осталось другого выхода.
– Как ты вообще об этом узнала? – спросила она.
– Лэндон сказал мне. Он узнал и сказал мне правду.
– И ты так просто ему поверила? – спросила она.
От ее слов у меня закружилась голова.
– Что?! Мама, отец только что тебе признался! Он прямо сказал тебе, что случилось, а ты пытаешься обвинить Лэндона? Ты издеваешься?
– Камилла, пожалуйста, – умолял папа, – просто останься и позволь мне все объяснить.
– Нечего объяснять. Я пойду собирать вещи. Ты должна сделать то же самое, мама.
Я поспешила в свою комнату и схватилась за чемодан. Я не знала, что мне нужно и что следует оставить здесь. Я просто побросала в чемодан столько вещей, сколько смогла, понадеявшись, что позже Мима поможет мне собрать все остальное.
Вытащив чемодан из своей комнаты, я увидела, что мама стоит неподвижно, а папа сидит перед ней на коленях и умоляет ее остаться. Он выглядел жалким манипулирующим лжецом. Он обрушивал на маму целый поток эмоций, заставляя ее поверить в то, что ее уход станет огромной ошибкой.
Я посмотрела на маму.
– Давай, мама. Пойдем.
Она посмотрела на меня, а затем на папу, все еще не зная, как ей поступить. Я знала, что в истории моих родителей было много закрытых для меня страниц. Мамино сердце хранило столько воспоминаний и боли. Я хотела обвинить ее в слабости. Я хотела сказать ей, что она никогда в жизни не выбирала себя, но ей было слишком тяжело. Она страдала столько лет, что давно забыла, каково это – не испытывать этой мучительной боли.
В каком-то смысле страдание было для нее нормой. Она к этому привыкла. Если бы она знала, что за пределами этой тюрьмы ее ждет целая жизнь. Если бы она знала, что может уйти и начать все с чистого листа.
– Мама, – повторила я еще раз, – посмотри на меня.
Она повернулась ко мне, и я ей улыбнулась. Все, что я знала о любви, я узнала от своей матери. Она была первым человеком, который любил меня так безоговорочно. Она была первой, кто рассмешил меня, первой, кто научил меня улыбаться, научил жить. И сейчас ее сердце было разбито. Ей было так плохо, страшно и одиноко, поэтому моим долгом было убедить ее в том, что на самом деле она не одна.
Я подошла к ней, взяла ее за руки и встала прямо перед отцом, загородив от него маму.
Ей было больно – так же, как и Лэндону. Она была так же потеряна, растеряна и лишена уверенности в себе и будущем. Я знала, что должна сказать ей правду – ту же правду, что и ему.
– Мама… ты больше, чем история, связывающая тебя с этим человеком. Ты больше, чем мой отец. Ты умная. Ты смешная. Ты сильная. – Я почувствовала дрожь в ее руках, и мои глаза наполнились слезами. – Ты преданная. Ты невероятная. Ты красивая. И это не конец твоей истории, это только начало. И сейчас ты должна сделать первый шаг. Мы сделаем его вместе – ты и я. Мы выйдем за дверь этого дома. Ты можешь это сделать. Тебе не придется переживать это в одиночку. Я буду рядом.
– Не слушай ее, Камилла. Она не знает тебя так, как знаю я, – вскрикнул папа, вставая с дивана.
Его крокодиловы слезы исчезли, сменившись холодным, ожесточенным взглядом.
– Я твой дом. Я – твоя правда. Ты не можешь меня оставить.
Ее руки все еще тряслись, но я не разжимала ладони.
– Мама, ты можешь его оставить. Ты имеешь полное право повернуться к нему спиной. Ты заслуживаешь большего, и ты никогда не будешь одинока. Пожалуйста, пойдем со мной. Я буду… – мой голос сорвался, по щекам покатились слезы. – Я буду твоей ивой.
В этот миг она разбивалась на части, но я была рядом.
– А теперь мы можем пойти домой? – спросила я.
– Ее дом здесь, – возразил отец, но я знала, что он ничего не понимает.
Правда заключалась в том, что у моего отца никогда не было дома. Дом – это не крыша над головой. Это ощущение тепла. Вся жизнь Курта Гейбла прошла в холоде.
Я его проигнорировала.
– Мама?
– Да, – наконец прошептала она.
Это короткое слово было таким маленьким и деликатным.
– Пойдем домой.
– Хочешь взять какие-то вещи? – спросила я.
– Нет. – Она покачала головой и сжала мою руку. – У меня уже есть все, что мне нужно.
Мы вышли из дома, пока папа кричал нам вслед:
– Ты совершаешь огромную ошибку! Ты вернешься ко мне, Камилла! Ты всегда возвращаешься! Я – вся твоя жизнь! Я тебе нужен.
Его слова были жалкой ложью. Он был эгоистичным и злым, в то время как моя мама… Продолжала идти. Она продолжала держать шаг, пока он изо всех сил пытался сломить ее дух. Она продолжала идти. Каждый шаг делал ее сильнее. Каждый шаг приближал ее к лучшему будущему.
А крошечный уголок в моей душе, предназначенный для отца?.. Он полностью исчез.
Когда мы добрались до бабушки, она открыла нам дверь в ночной рубашке и вопросительно приподняла бровь. Затем ее взгляд переместился на маму с чемоданом в руке.
– Все в порядке.
Она улыбнулась грустной улыбкой и обняла маму, которая наконец позволила себе разрыдаться в объятиях Мимы. Бабушка крепко прижала к себе свою дочь. Свою родную кровь. Свою первую и главную любовь. Она тихо прошептала ей в волосы:
– Все в порядке.
Той ночью мы с мамой обосновались в гостевой комнате. Я приняла душ и приготовилась ко сну. Мама вошла в комнату и улыбнулась. Ее улыбка была грустной, но, по крайней мере, она все еще могла улыбаться.
Ее мокрые после душа волосы были завернуты в полотенце. Она подошла ко мне и села на краешек кровати.
– Ты, должно быть, думаешь, что я глупая и слабая, – робко произнесла она.
– Ни в коем случае.
– Знаешь, я ведь пыталась уйти. Миллионы раз. Но каким-то образом он всегда находил способ вернуть меня обратно. Он настолько уничтожил мою самооценку – я чувствовала, что ничего не стою. Знаю, глупо верить словам такого человека, как твой отец, но я была так молода, когда мы встретились. Я была молода и растеряна, а он оказался рядом в самое тяжелое время моей жизни. Я обязана ему огромной частью своей жизни, и он любил мне об этом напоминать… напоминать о том, что без него у меня не было бы тебя.
– То, что он является частью моей ДНК, не значит, что он имеет право на тебя, мама.
– Нет, ты не понимаешь… Шей… – она тяжело сглотнула. – Я забеременела в семнадцать лет. Я была очень проблемным ребенком. Я часто убегала из дома и пристрастилась к наркотикам. Так я и познакомилась с твоим отцом. Так мы и влюбились.
– Я об этом не знала.
Она кивнула.
– Да. Когда я узнала, что беременна, я была в отчаянии. Мое состояние не позволяло мне иметь детей. Я постоянно была под кайфом, почти не ела и с трудом соображала… Разве я могла выносить ребенка?
Слезы струились по ее щекам, и она схватилась за край матраса.
– Я не думала, что смогу родить. Ради всего святого, я сама была ребенком. Я не знала, что делать, но твой отец оказался рядом. Он помог мне справиться. Он держал меня за руку в самое тяжелое время моей жизни – в тот день, когда на свет появилась ты. В каком-то смысле я понимала, что обязана ему, и он никогда не давал мне об этом забыть.
– Он абьюзер.
– Нет. Он никогда не поднимал на меня руку, – возразила она.
– Мама. – Я покачала головой. – Он подавлял тебя. Он уничтожал тебя морально и эмоционально. Он многие годы кормил тебя ложью, и это не твоя вина. Если бы мне лгали изо дня в день, я бы тоже в это поверила. То, что все эти годы ты оставалась с ним, не говорит о твоей слабости. Это говорит о твоей силе. Но знай, что я здесь только благодаря тебе. Ты вырастила меня – не он. Ты заменяла мне отца, когда его не было рядом. Ты – моя героиня, и у нас все будет хорошо.
Она улыбнулась и толкнула меня в плечо.
– Когда ты успела стать такой умной?
– Вини в этом двух женщин, которые меня воспитали.
Мима заглянула в комнату и приподняла бровь.
– Вы собираетесь ужинать или предпочтете и дальше плакать, как две глупые гусыни? Я кое-что вам приготовила.
– Собираемся, – хором ответили мы с мамой.
Мы встали и направились в столовую. За столом у меня зазвонил телефон.
Я улыбнулась его словам.
Последние сорок восемь часов я постоянно был на связи с Шей: я писал сообщения, звонил и следил за тем, чтобы она не забывала дышать. Ее не было в школе два дня, и, честно говоря, я бы не стал ее в этом винить. Вся жизнь Шей перевернулась. Было понятно, что ей и ее матери нужно время, чтобы прийти в себя.
В среду утром в мою дверь позвонили, и я с удивлением увидел мать Шей, стоящую у меня на крыльце. На ней был длинный коричневый плащ и солнцезащитные очки, а волосы были собраны в небрежный пучок.
– Миссис Гейбл, здравствуйте.
Услышав мои слова, она слегка вздрогнула – словно ее фамилия была проклята.
Она сняла солнцезащитные очки и крепко обхватила себя руками.
– Пожалуйста, зови меня Камиллой.
– Хорошо. Чем я могу помочь?
Под ее глазами виднелись темные мешки, словно последние несколько ночей она провела в слезах.
Опять же, я не мог ее винить. Ее жизнь перевернулась с ног на голову за несколько мгновений. Все из-за эгоизма одного человека.
– Я хотела тебя поблагодарить. За то, что ты сделал, за то, что рассказал Шей правду о Курте. Думаю, ты понимаешь, что последние несколько дней нашей жизни были сущим адом, но мы с Шей съехали, и я подаю на развод… – она замолчала и тихонько всхлипнула, вытирая рукой нос.
Я видел в ней Шей. Те же карие глаза, те же темные волосы, те же морщинки около губ. Я хотел ее обнять, хотел утешить, но это было бы неправильно. В каком-то смысле я был виноват в ее страданиях. Я был их причиной. Если она и нуждалась в утешении, то точно не от меня. Мысль об этом заставила меня задаться первоначальным вопросом: что она здесь делает?
Она поерзала на месте и провела руками по предплечьям. Я поднял бровь.
– Почему мне кажется, что вы хотите сказать мне что-то еще?
– Ты прав, так и есть. Но я не совсем понимаю, как правильно это выразить.
– Можете сказать об этом в любой форме – нам стоит с чего-то начать.
Она сделала глубокий вдох.
– Я хочу, чтобы ты держался подальше от моей дочери.
Этого я не ожидал.
– Подождите, что?
– Мне очень жаль, Лэндон, мне правда жаль, но я вижу в тебе это. Я вижу, что ты сломлен – вижу это в твоих глазах, в твоем сердце, и не хочу, чтобы моей дочери пришлось через это пройти. Не после того, что ей пришлось пережить. Ее сердцу нужен покой.
Я стиснул зубы, чувствуя подступающую к горлу тошноту.
– Вы думаете, что я причиню ей вред?
Как это возможно?
Но все же в глазах Камиллы я был недостаточно хорош для Шей.
– Конечно нет, милый, – поспешила возразить она.
Назвать меня «милым», одновременно убеждая держаться подальше от ее дочери, было совершенно новым уровнем унижения.
– Просто я знаю, что ты не в порядке. Ты прошел через множество личных травм – разумеется, не по своей вине, – но это не должно повлиять на жизнь и счастье Шей.
– А многолетние попытки оправдывать ложь вашего отмороженного мужа не влияли на ее жизнь и счастье? – рявкнул я.
Я не хотел быть таким резким и еще меньше хотел ее оскорблять, но мое сердце разрывалось на части. Мое сознание превратилось в хаос. Я поступил правильно. Я рассказал ей, чем занимается ее муж. Я не солгал. Но тем не менее именно я оказался испорченным.
– Я понимаю, почему ты расстроен. Ты беспокоишься о моей дочери. Так же, как и я. Но, если она тебе действительно небезразлична, ты оставишь ее в покое, Лэндон. Ты ведь все равно уедешь в колледж через несколько месяцев, верно? А Шей нужно сосредоточиться на своем будущем.
– Я могу быть ее будущим.
– Нет. – Она покачала головой. – Ты должен стать ее прошлым. Она заслуживает новый старт. Новую жизнь. Пожалуйста, – взмолилась она, – я умоляю тебе оставить ее в покое. В будущем ты поблагодаришь себя за то, что не взвалил тяжесть своих страданий на ее плечи.
– Вам нужно уйти. Сейчас же, – сказал я, чувствуя, как от ее слов у меня сжимается грудь.
Я выпрямился и расправил плечи. Она нахмурилась и снова надела солнцезащитные очки.
– Уверена, что ты считаешь меня злодейкой, и, возможно, так оно и есть. Может, мой разум настолько искажен, что я до сих пор не могу отличить правильное от неправильного. Но скажи мне… ты бы пожелал своей дочери такую судьбу?
– Вы меня не знаете.
– Нет… но я знаю таких, как ты, – сломанных. Пожалуйста, Лэндон. Умоляю тебя. Не делай с моей дочерью то, что мой муж сделал со мной.
Она ушла, оставив меня наедине со своими мыслями, а это никогда не сулило ничего хорошего.
Я задавался вопросом, сколько раз мне нужно услышать то, что я сломан, прежде чем эти слова окончательно врежутся в мой разум.
Сперва Моника, затем КейДжей и, наконец, Камилла.
После разговора с матерью Шей я так и не смог уснуть. На следующее утро я встал, едва волоча ноги и чувствуя себя зомби, который провел всю ночь, переосмысливая каждый кусочек своей личности.
Каждый недостаток беспрестанно маячил у меня в голове, и я снова и снова прокручивал его в своих мыслях. Несмотря на то что отец Шей был пустым местом, он сказал мне, что я недостаточно хорош для его дочери. Мать Шей сказала то же самое. Знать, что двое родителей считают тебя недостаточно хорошим для их ребенка, – сильный удар. Возможно, они были правы. Может, я был недостоин их дочери. До меня Шей была другой. После того как мы заключили пари, в ней проявились дикость и своенравие. Конечно, я не был уверен, что причина во мне. Может, она чувствовала себя птицей, которой наконец позволили вылететь из своей клетки, но все же мучительные подозрения меня не оставляли.
Я не мог справиться с голосом своего сознания, твердившего, что я слишком сломанный и больной для такой девушки, как Шей. Оно безжалостно топило меня в неуверенности.
–
Это главные особенности депрессии и тревожности: в них нет ничего логичного. Стоило моему мозгу начать плести паутину неуверенности, как я тут же оказывался закрученным в этот кокон. Паника, нараставшая в моей груди, мешала мне сосредоточиться на реальности. Добравшись до школы, я заглянул в кабинет к миссис Леви, чтобы она улыбнулась и накормила меня какой-нибудь чепухой о важности самооценки и о том, что я не полный неудачник. К сожалению, в это время она была занята с другим учеником.
Выходя из кабинета, я услышал, как меня зовет Шей, но вместо того чтобы к ней повернуться, я ускорил шаг. Я был не в том настроении, чтобы с ней разговаривать. Я был не в том настроении, чтобы разговаривать с кем бы то ни было.
Я вышел на футбольное поле и направился прямо к трибунам. Схватившись за перила, я опустил голову, закрыл глаза и изо всех сил постарался заглушить шум в своем сознании.
Иногда мне удавалось. В этот раз – нет.
Я пропустил большую часть учебного дня и появился только на репетиции. Когда я вошел в зал, Шей тут же подбежала ко мне с тревогой во взгляде.
– Привет. Где ты был? – спросила она.
– Просто прогуливал школу, вот и все.
– Почему? В чем дело?
– Мне не нужна причина, чтобы прогуливать. Я делаю это просто так.
Она выгнула бровь.
– Лэндон.
– Да?
– Что-то не так?
– Нет, все хорошо. Давайте просто закончим репетицию, хорошо? Я не хочу разговаривать.
Я пошел к сцене, чувствуя себя полным дерьмом из-за того, что ее оттолкнул, но последние восемь часов я провел, детально обдумывая причины того, почему я недостаточно хорош для Шей.
Список был длинным, подробным и чертовски точным. Что могла бы дать мне Шей, если бы мы были вместе?
Счастье. Радость. Бесконечный смех. Ощущение дома. Безопасность. Надежду. Любовь. Ее разум, тело и душу. Ее свет.
И что я мог дать ей?
Мои шрамы. Мои панические атаки. Мою боль. Мои перепады настроения. Мои страдания. Мою депрессию. Мою тьму.
Это уж точно нельзя было назвать игрой на равных. Она подарила мне мир, а я его у нее отнял. Все были правы – мне стоило оставить ее в покое.
– Лэнд, подожди.
Она обхватила пальцами мое предплечье, и я закрыл глаза. Ее тепло. Ее прикосновения. Она могла бы мне их дать.
– Поговори со мной.
– Успокойся, Шей, хорошо? Успокойся и отпусти меня.
Ее пальцы ослабили хватку, и по моей спине пробежали мурашки. Она отпустила меня меньше секунды назад, а я уже скучал по ее прикосновениям.
Она продолжала смотреть на меня, читать меня, разбирать меня по частям.
– Ты мучаешься, – произнесла она. – Не закрывайся от меня. Пожалуйста, Лэндон. Впусти меня. Что бы это ни было, я справлюсь. Я здесь. Я смогу тебе помочь.
Она была тем самым идеальным человеком, в которого я влюбился. Она заботилась обо мне, она беспокоилась обо мне. Ее широко распахнутые карие глаза были наполнены любовью. Она могла обойтись даже без признания. Я читал любовь в ее взгляде. Шей Гейбл смотрела на меня так, словно я был ее главной наградой. Словно она видела во мне что-то, что мне только предстоит открыть. Мне чертовски нравилось, как она на меня смотрит. И не нравилось то, что я никогда не смогу оправдать ее ожидания.
– Прекрати, – предупредил я ее в последний раз. – Давай покончим с этим дерьмом, хорошо?
Я ненавидел себя за то, что был к ней так холоден. Я ненавидел свой беспорядочный, сломанный разум. Я ненавидел… себя.
Я ненавидел себя.
Занятие подходило к концу, и когда наступила сцена самоубийства Джульетты, впервые за все наши репетиции Джульетта заплакала по-настоящему. Она разрыдалась, произнося последние строки, ее слова смешивались с выплеснувшимися наружу эмоциями.
Я поднял взгляд, чтобы увидеть ее покрасневшие глаза.
Я это сделал. Я разбил ей сердце, а ведь мы даже не начали встречаться. Что бы я сделал с ней за большее время?
– Браво, браво! – аплодировал мистер Таймс.
Он положил руку на грудь, изумленно распахнув глаза.
– Именно поэтому Шей – наша Джульетта, ребята. То, что ты только что сотворила на этой сцене, было просто гениально. Что помогло тебе вызвать такие слезы?
Она одарила его горькой улыбкой и пожала левым плечом.
– Боль?
Мистер Таймс благоговейно хлопнул в ладоши.
– Боль. Да, я это почувствовал. Хорошо, хорошо. Продолжай в том же духе, надеюсь, ты сможешь повторить это на выступлении в выходные. Береги эту боль. Лэндон?
– Да, сэр?
– Держи глаза закрытыми во время сцены ее смерти. Ромео не стал бы пялиться на Джульетту, пока она совершает самоубийство.
– Понял вас.
– В любом случае, вы двое можете собой гордиться. Я никогда не видел такой поразительной химии между актерами. Я буду спать спокойно, зная, что благодаря вам спектакль обречен на успех. Доброй ночи.
Я собрал свои вещи и поспешил к выходу, надеясь, что Шей со мной не заговорит, но, к сожалению, она меня опередила.
– Лэндон, подожди.
Она догнала меня у моей машины. Я уже открывал дверь, но она захлопнула ее у меня перед носом и встала между мной и автомобилем.
Я поморщился.
– Отойди, Шей.
– Нет. Я не уйду, пока ты не скажешь, что происходит. Почему ты ведешь себя так странно? Что произошло?
– Я бы предпочел этого не делать. Отойди.
– Нет. Лэндон, тебе больно, и я это вижу. Скажи мне, как я могу помочь.
– Ты не можешь. Мне не нужна твоя помощь.
Ее глаза наполнились слезами, и она положила руку мне на грудь.
– Что я сделала не так?
Что она сделала не так?
Она винила себя, хотя не была способна сделать ничего плохого… кроме того, чтобы влюбиться в такого парня, как я.
Я смотрел на то, как мой холод с каждой секундой все сильнее и сильнее разбивал ее сердце. Она умела читать меня с самого первого дня, но за последние несколько месяцев я научился читать ее в ответ. В ту секунду я причинял ей боль, терзая ее сердце и оставляя его истекать кровью.
Нужно было покончить с этим прямо сейчас, пока мы не влюбились друг в друга еще сильнее.
– Послушай, я не хотел говорить сразу из-за всего семейного дерьма, с которым ты столкнулась, но, поскольку ты настаиваешь, я скажу это сейчас. Я выиграл.
– Выиграл? В каком смысле?
– Пари. – Я ухмыльнулся ей, чувствуя, как мою душу разрывает на части. – Только не говори, что ты действительно поверила. Эй, Цыпа. Между нами ничего нет. Все это было ложью, игрой, – ни больше ни меньше.
Она отшатнулась, врезавшись в мою машину.
– О чем ты говоришь?
– Все, что было между нами, – игра. И ничего больше. Мне было скучно, а пари оказалось хорошим способом скоротать время. Но теперь все кончено, и я не хочу иметь с тобой ничего общего. После спектакля нам больше не придется пересекаться.
– Нет, – прошептала она, качая головой. – Нет. Это не игра. Это реальность. Я не знаю, что с тобой случилось, Лэндон. Не знаю, почему ты так говоришь, но… я знаю тебя. Я знаю твое сердце и то, как оно бьется. Я знаю тебя настоящего. Помнишь? Только правда. Никакой лжи.
С каждой секундой мое измученное сердце разбивалось все сильнее.
– Все это было ложью. В этом не было ни капли правды.
– Ты… – она закрыла глаза. – Ты показал мне свои шрамы. Ты показал мне всего себя.
– «Как заставить цыпочку в тебя влюбиться»: правило 101. Расскажи ей что-нибудь грустное и придумай слезливую историю. Это всегда срабатывает.
Ее губы приоткрылись, а глаза остекленели. Больше она не сказала ни слова. Она закинула лямку рюкзака на плечо и ушла.
Вечером того же дня я получил от нее сообщение.
Разве такой хороший человек может существовать? Разве он может желать и любить меня? Это сбивало меня с толку.
Я ничего не ответил.
Но каждая частица меня хотела сказать ей, что я люблю ее, в надежде услышать то же в ответ.
Она писала мне каждое утро и вечер. Во время учебного дня и репетиций она подходила и проверяла, все ли со мной в порядке. Она спрашивала меня о моем сердце, хотя я отказывался ей отвечать. Она была полна решимости не дать мне почувствовать себя одиноким, и, черт возьми, это работало. Но я не мог быть с ней, а она не могла быть со мной – по крайней мере, не так, как ей бы того хотелось. Она заслуживала настоящую, полноценную любовь, а моя любовь была сломана.
Итак, я знал, что должен сделать немыслимое. Я должен был пересечь черту, пройти точку невозврата. Я должен был полностью разбить ей сердце, чтобы она больше не смогла меня любить.
Я разослал всем знакомым одно и то же сообщение.
Всякий раз мне требовалось не больше секунды, чтобы пожалеть о вечеринке.
Премьера прошла на ура. Мистер Таймс был вне себя от радости. Шей плакала. Я держал глаза закрытыми. Зал аплодировал стоя.
Было бы здорово, если бы я мог отпраздновать успех вместе с Шей. Если бы я мог отвезти ее к себе домой и показать ее телу то, как я ее люблю. Если бы я мог посмеяться с ней за просмотром «Друзей». Если бы я мог любить ее каждый день до конца своей жизни.
Да, это было бы здорово. Здорово и нереально.
Люди заполонили мой дом. Они пили, сплетничали и говорили о дерьме, которое меня не заботило. Я заметил Шей, как только она вошла внутрь вместе с Рейн и Трейси. Каким образом я мог заметить ее спустя секунду в переполненной комнате? Меня словно тянуло к ее энергии, ее свету. К ней.
Она беззаботно болтала с друзьями, одаривая их своей великолепной улыбкой. Она блистала в каждой компании, умея найти общий язык с кем угодно. Это была одна из тех вещей, которые я так в ней любил. Ее очарование. Ее остроумие. Ее всю.
Она была лучом света, а я собирался ее сломать.
Она взглянула в мою сторону, и улыбка на ее губах сменилась настороженным хмурым взглядом. Она в замешательстве склонила голову. Затем ее губы приоткрылись, и она прошептала:
– Привет, Сатана.
Я одарил ее неосторожной полуулыбкой. Было трудно не улыбнуться, глядя в ее сторону.
Я оторвал от нее взгляд и перешел к менее приятному: к окружающему миру.
– Бутылочка на семь минут, бутылочка на семь минут! – скандировали несколько школьников.
Похоже, это была компания десятиклассников. Или чуть младше. В любом случае, я был в игре.
Я сел в круг, и стоило мне потянуться, чтобы раскрутить бутылку, меня прервал голос.
– Что делаешь? – спросила Шей, заставив меня повернуться.
– Играю, – сухо ответил я.
Она приподняла бровь и села в круг, присоединяясь к игре.
Почему она такая сильная? Почему она до сих пор меня терпит?
Рядом с ней сидело несколько хихикающих девчонок, потягивающих дешевый ликер из пластиковых стаканчиков. Они чертовски меня раздражали. Полная противоположность Шей. Полная противоположность всему, что мне нравилось.
Пора начинать игру.
Я раскрутил бутылку движением руки. Глаза Шей были прикованы к бутылке, а мои – к ней.
– Боже мой! – хихикнула одна из девчонок, когда бутылочка указала на нее. Ее друзья присоединились к нелепому смеху, а Шей молча закрыла глаза.
С ее губ сорвался легкий вздох.
Я встал и кивнул девушке.
– Отлично. Пойдем.
Она поспешила встать, все еще посмеиваясь и краснея, – очевидно, в мире игры в бутылочку она была новичком.
Мы вошли в гардероб, и дверь за нами закрылась.
– Боже мой, я не могу поверить, что буду целоваться с Лэндоном Харрисоном! Типа,
Она ахнула, не скрывая волнения. Она говорила обо мне так, словно я был каким-то древним артефактом, который долго изучали, но никогда не видели вблизи.
– В каком ты классе?
– В десятом. Но через несколько месяцев я буду выпускницей! – добавила она так, словно это могло заставить меня ею заинтересоваться.
Это было не так. Мне было все равно, кто она такая и из какого она класса. Мне просто нужно было исполнить свой план.
– Итак… – она накрутила на палец прядь волос, и, черт возьми, как же я хотел, чтобы на ее месте была Шей. – Мы будем целоваться с языком или…
– Я не собираюсь с тобой целоваться, – прервал ее я.
– Что?
– Ничего личного. Ты красивая, но мое сердце принадлежит другой.
– Тогда зачем ты вообще играешь в эту игру?
– Все сложно. Но мне нужна твоя помощь. Когда мы выйдем отсюда, мне нужно, чтобы ты вела себя так, как будто мы целовались. И побольше об этом говорила. Это беспроигрышный вариант для нас обоих. Ты сможешь сказать своим друзьям, что со мной целовалась.
– И в чем твоя выгода? – спросила она.
– Это не совсем твое дело, но, поверь мне, я получу то, что мне нужно.
Она выгнула бровь.
– Ты ведь даже не знаешь моего имени, да?
– Нет.
– Зачем мне помогать парню, который даже не хочет знать мое имя?
– Я не говорил, что не хочу. Я сказал, что не знаю. Ну, скажи, как тебя зовут?
– Джесси.
– Хорошо, Джесси, приятно познакомиться. Ты кажешься милой девушкой. Так что, по рукам? Наши семь минут скоро закончатся.
Она прикусила нижнюю губу.
– Хорошо, договорились. Но! Я скажу, что мы целовались с языком.
– Обязательно.
Прежде чем мы вышли из гардероба, Джесси пощипала себя за щеки, чтобы выглядеть взволнованной. Выбравшись из шкафа, она произнесла хвалебную речь о том, как мой язык отполировал ее горло.
Шей стояла перед гардеробом, и ее лицо было совершенно бесцветным.
– Серьезно, Лэндон? – спросила она, ошеломленная случившимся.
Я засунул руки в карманы и пожал плечами.
– Как я уже сказал, это было просто пари. Ни больше ни меньше.
Я видел, как это произошло. Я видел, как она отпустила меня. Ее глаза, несколько секунд назад наполненные эмоциями, стали ледяными. Она выпрямилась и расправила плечи.
– Хорошо. Ты хотел, чтобы я забыла о тебе? Поздравляю, Лэндон. Ты победил.
Я ненавидел себя больше, чем когда бы то ни было. Но я собирался сделать ей еще больнее.
– Я знаю, что выиграл, Солнышко. В этом был смысл пари.
– Не называй меня Солнышком, – прошипела она.
– Может, оставишь меня в покое? Я получил от тебя то, что хотел, поэтому было бы неплохо…
Рука Шей ударила по моей щеке, и ее голос надломился.
– Да пошел ты, Лэндон.
В ее глазах тут же отразилось чувство вины. Она отдернула руку, все еще потрясенная тем, что у нее хватило наглости ударить меня по лицу. Ее голос упал, и она опустила голову.
– Прости, – прошептала она, отступая на несколько шагов назад.
Она развернулась и поспешила прочь, оставив меня одного в куче людей. Если вы хотите заставить женщину вас ненавидеть, то все, что вам следует сделать, – унизить ее перед толпой. После этого второго шанса уже не будет.
– Иди на хрен, – пробормотал я.
– Лэндон, что это, черт возьми, было? – ошеломленно спросила Рейн, подбегая ко мне. – Какого черта ты поступил так с Шей?
– Я не в настроении разговаривать, Рейн, – пробормотал я, отворачиваясь от нее.
Она схватила меня за руку и потянула к себе.
– Нет. Лэндон. Я не понимаю… то, что было между вами с Шей… это реально. Это самые искренние чувства, которые я встречала со времен нас с Хэнком, поэтому я не понимаю, почему ты ее отталкиваешь.
– Отстань, Рейн.
– Я не отстану. Вы оба мои друзья, и я не…
– Рейн, хоть раз в своей чертовой жизни, можешь отвалить и заняться своими делами? – рявкнул я.
Она отступила на несколько шагов назад, ошеломленная грубостью моих слов.
– Это не ты, Лэндон. Я не знаю, что происходит, но это не настоящий ты. Я пойду к Шей, проверю, как она.
– Рейн?
– Да?
– Убедишься, что с ней все в порядке? – спросил я.
Мой голос дрогнул.
Она нахмурилась.
– Хорошо. А потом я вернусь к тебе, чтобы проверить, как ты, Лэндон. В этой ситуации Шей – не единственный мой друг. Хоть ты и сволочь, я все равно люблю тебя, тупая ты задница.
Она поспешила разыскивать Шей, и я был счастлив знать, что кто-то за ней присмотрит. Чья-то рука легла мне на плечо, и, обернувшись, я увидел Грейсона.
Он поднял бровь.
– Ты в порядке?
– Не совсем.
– Хочешь, чтобы все эти люди ушли из твоего дома?
– Ага.
Он быстро кивнул и отправился решать этот вопрос.
Вскоре мой дом опустел. Грейсону отлично удавалось разгонять людей, и я был ему благодарен. Когда я вошел в свою спальню, там сидели четыре человека. Все они смотрели на меня.
Фантастическая четверка (и Рейн).
– Что вы, ребята, здесь делаете? – спросил я.
– Когда ты сказал, что хочешь всех выгнать, мы знали, что крутые люди не в счет, – ответил Хэнк.
Я почесал затылок.
– Слушайте, я бы хотел побыть один.
– Мы знаем, – кивнул Эрик, указывая на место рядом с собой. – Вот почему мы не уходим. Мы твои друзья, Лэндон, и мы всегда знаем, когда с тобой что-то не так. Так что, даже если сегодня вечером ты не настроен на общение, тебя нельзя оставлять одного. Потому что ты не одинок.
Я вздохнул.
– Я не заслуживаю вас, ребята.
– Мы знаем. – Рейн подошла и толкнула меня в плечо. – А теперь заткнись и позволь мне обыграть тебя в Mario Kart.
Она схватила геймпад и протянула его мне.
Я взял его из ее рук.
– Рейн… Как она?
Она помрачнела.
– Убитая горем. Сбитая с толку. Опустошенная. А ты?
Я пожал плечами.
– Я в порядке.
Она улыбнулась мне грустной улыбкой.
– Лжец.
После вечеринки Шей перестала со мной разговаривать. Единственные слова, которые я от нее слышал, – реплики Джульетты, обращенные к Ромео. В остальном – полная тишина. Я не мог ее винить. После такого я бы тоже с собой не разговаривал.
Я был подонком, причинившим ей боль из-за собственной неуверенности. Но, так или иначе, разлука была единственным верным решением. По крайней мере, мой мозг повторял это снова и снова.
Учебный год подошел к концу и я наконец получил свою шапочку выпускника. Я до сих пор не знал, что ждет меня в ближайшие месяцы, но понимал, что совершенно не хочу поступать в юридическую академию. Папа по-прежнему был непреклонен в своем решении, в то время как мама упорно настаивала на том, чтобы он позволил мне сделать свой собственный выбор.
– Тебе нужно перестать нянчиться с ним, Кэрол. Он уже не ребенок, и ему нужна настоящая карьера, – сказал папа.
– Это настоящая карьера, даже если ты с этим не согласен, – парировала мама.
Эти разговоры продолжались изо дня в день.
Мне было все равно. Я думал вовсе не о колледже. Я не мог думать о том, какую специальность я хочу выбрать и на какие занятия пойти. Единственное, что приходило мне в голову – Шей.
Я скучал по ней.
Я скучал по ней и ненавидел себя каждый раз, когда думал о том, какую боль я ей причинил. Я решил, что единственный способ очистить голову от этих мыслей – вернуться к своим старым привычкам и к алкоголю.
Все началось с одного глотка на сомнительной тусовке. Несколько парней распивали шоты, так что я тоже взял один из них. Как только алкоголь попал в мой организм, я ощутил себя неудачником. Возможно, Моника была права. Может, люди действительно не способны меняться к лучшему и я навсегда останусь сломанным и изуродованным шрамами – и внутри, и снаружи.
Алкоголь обжигал мне горло, и я ненавидел это чувство, но продолжал пить, думая, что это поможет заглушить воспоминания о Шей. К сожалению, нет. Мысли о ней стали еще навязчивее.
Я столкнулся с ней дважды. Первый раз – на вечеринке у Хэнка. Это была довольно спокойная тусовка, но я все равно сильно напился. Когда Шей вошла, я был чертовски пьян и выставил себя полным придурком перед ее кузиной Элеонорой. Я нес какую-то ерунду, потому что был пьян и несчастен. Вернувшись домой, я десятки раз прокручивал в голове эту ситуацию.
Когда я увидел ее во второй раз, я выпил всего один стакан и издалека наблюдал за тем, как она о чем-то смеялась вместе с Эриком. Без меня она выглядела такой счастливой и довольной.
Я пошел домой и закрылся в своей спальне, разваливаясь на части.
Мой разум надо мной издевался.
Кто знал, что самой тяжелой битвой окажется схватка со своим же разумом?
Я проигрывал. Реальность ускользала от меня день за днем.
Когда я подумал, что хуже быть уже не может, я получил сообщение. Меня затошнило.
Моя голова почти взрывалась, пока я снова и снова перечитывал слово «передозировка».
В сознании вспыхивали воспоминания о Лансе. Как у него случилась передозировка, как он умер и как я не смог его спасти. Затем я вспомнил свой последний разговор с Моникой, когда она спросила меня о том, кто выберет ее. Она спросила, кто будет рядом с ней, и я прямо ответил, что это буду не я.
Я не знал, что делать. Я не мог дышать. Каким-то образом мне удалось встать и схватить ключи. Я отправился в больницу, чтобы быть рядом с ней. Я был почти уверен, что больше у нее никого нет.
Рейн рассказала мне о том, что случилось с Моникой, и в первую очередь я подумала о Лэндоне.
Я знала, что не должна была беспокоиться о нем после того, как он со мной поступил. Я не должна была беспокоиться о его благополучии, но ничего не могла с собой поделать. Любовь нельзя перекрыть, как водопроводный кран. Чувства продолжают изливаться бесконтрольным потоком, даже если ты хочешь их остановить.
Я любила Лэндона, хотя знала, что это неправильно. Я любила его свет и его тьму. Мне нравилась его озорная усмешка. Мне нравился его хмурый взгляд. Я любила его лучшие мгновения. И любила его в худшие из дней.
Я любила его. Даже когда он этого не заслуживал. Даже когда он сломил мой дух.
Мое сердце?
Моя душа?
Моя любовь?
Все еще принадлежали ему.
Я знала, что передозировка Моники станет для него сильным ударом. Нельзя было игнорировать то, что у них была своя история. Я понимала, что сознание Лэндона, вероятно, уведет его в самые темные уголки души, и, хотя я на него злилась, нельзя было оставлять его одного.
Не сейчас.
Я поехала в больницу и обнаружила Лэндона, одиноко сидящего в приемной. Его голова была опущена, а руки сцеплены в замок. Костяшки пальцев покраснели от напряжения, и сам он выглядел разбитым на части. Он сидел там, опустив плечи. Закатанные рукава обнажали шрамы, которые он так усердно скрывал от всего мира.
Я подошла и положила руку ему на плечо.
Он поднял на меня покрасневшие и растерянные глаза.
– Что ты здесь делаешь? – прошептал он, всхлипывая и опуская голову.
– Это, – сказала я ему. Я взяла стул и села прямо перед ним. Разжав его кулаки, я взяла его за руки. Я держала их, чувствуя дрожь в его пальцах. – Я делаю это.
Он приоткрыл рот, чтобы заговорить, но так и не произнес ни звука.
Увидев, как дернулся уголок его рта, я сжала его руки еще крепче.
– Шей… – начал он.
– Все в порядке. Нам не нужно разговаривать. Я просто хочу быть здесь, рядом с тобой.
Он поморщился и откашлялся, по его щеке скатилась слезинка.
– Я сделал тебе больно.
– Я в порядке. Я сильнее, чем может показаться.
– Зачем тебе быть здесь, рядом со мной? После того, что я с тобой сделал?
– Потому что никто не заслуживает оставаться в одиночестве в трудные времена. Даже ты.
Он пробормотал
– Как она? – спросила я.
– Ей промыли желудок. Она еще не очнулась. Больше они ничего не говорят – я ведь не член семьи. Ее родители до сих пор не приехали. Как это, на хрен, возможно? Их дочь чуть не умерла от передозировки, а они даже не спешат в чертову больницу.
– Это ужасно. Разве она не близка со своими родителями?
– Насколько это возможно с такими людьми, как они. Их волнуют только деньги и статус. Ее отец занимается политикой, поэтому передозировка была бы ужасным скандалом для его репутации – учитывая, что ее отец надеется баллотироваться в сенат. Это поставит крест на его перспективах.
– А ее мать?
– Ее мать, вероятно, делает чистку лица или что-то в этом роде. Она – тот еще кадр. – Лэндон тяжело вздохнул. – Шей. Скажи честно… почему ты здесь?
– Я уже сказала. Ты не заслуживаешь проходить через это в одиночку. Я знаю, что по какой-то причине ты думаешь иначе, но все же это не так. Никто такого не заслуживает.
Он посмотрел на меня опустошенным взглядом.
– Я скучаю по тебе, – прошептал он. – Я так сильно по тебе скучаю, что каждый новый день причиняет мне ужасную боль.
Мое сердце сжалось.
– Разве это не просто пари, Лэндон?
– Послушай, Цыпа… – пробормотал он. – Думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос.
Мои руки трясло – или, возможно, это была дрожь его ладоней. Кто знает? Тем не менее я продолжала держать его за руки.
– Почему ты оттолкнул меня? – спросила я. – Зачем ты так поступил?
– Потому что мне нельзя приближаться к другим людям, – признался он. – Все, кто оказываются рядом со мной, страдают. Например, Моника.
– В том, что случилось с Моникой, нет твоей вины.
– Конечно, это моя вина. Все случившееся – моя вина.
– Почему?
– Она попросила меня остаться с ней, но я отказался. Я сказал, что никогда ее не выберу. А потом у нее случилась передозировка, потому что меня не было рядом.
– Нет, – строго сказала я. – У нее случилась передозировка, потому что она сделала выбор в пользу наркотиков. Это не твоя вина. Во всем произошедшем нет твоей вины.
Он слегка вздрогнул и опустил голову, уставившись в пол.
– Я не целовал ту девушку.
Слова слетели с его языка так мягко, что я не до конца поняла, произнес ли он их на самом деле. На долю секунды я подумала, что сошла с ума, но больше всего я надеялась, что он действительно это сказал.
Он снова поднял голову, и когда его прозрачно-голубые глаза встретились с моими карими, он одарил меня своей прекрасной, чуть скошенной улыбкой.
– Почему ты солгал?
– Потому что ты заслуживаешь лучшего. Я сделал это, чтобы ты больше меня не любила.
– Что ж, – тихо рассмеялась я, пытаясь сдержать свои эмоции. – Это не сработало.
Он придвинулся ближе и прижался своим лбом к моему. Я закрыла глаза. Мы были так близки, что до его губ оставалось не больше дюйма. Его дыхание щекотало мне щеку, а мое сердце бешено колотилось в груди.
– Цыпа, – пробормотал он.
– Сатана, – ответила я.
– Скажи мне, что ты меня не любишь.
– Я не могу этого сделать.
– Нет, ты можешь. Скажи мне, что ты меня не любишь. Пожалуйста, – умолял он.
Его губы коснулись моих, и по моей коже пробежала дрожь.
– Нет.
– Тогда соври мне, – попросил он.
– Я ненавижу тебя.
Я прошептала эти слова в его губы, и он вдохнул их так, словно они были единственным источником его жизненной силы.
– Я тоже тебя ненавижу, – солгал он мне в ответ.
По моей щеке скатилась слеза.
– Я ненавижу тебя больше всего на свете, – произнесла я.
– Я люблю тебя, – сказал он, нежно целуя меня в губы.
Так нежно, что это показалось мне лишь фантазией. Чем-то, о чем я писала в своих рассказах. Мечтой, которая наконец-то сбылась.
– Я тоже тебя люблю.
– Я люблю тебя больше всего на свете, – поклялся он, и я это почувствовала.
Я чувствовала его любовь всем телом. Своим сердцем, своей душой, своим разумом. Я знала, чего ему стоило это признание. Я знала, что Лэндону было больно. Больно, грустно, тревожно. И все-таки он любил меня. Вероятно, это пугало его до чертиков.
– Что ты здесь делаешь?! – прошипел чей-то голос, на этот раз вопрос предназначался Лэндону.
Он быстро встал и откашлялся.
– Мистер и миссис Коул, здравствуйте. – Он провел рукой по лбу, не поднимая на них глаза. – Я узнал о случившемся и хотел убедиться, что с Моникой все в порядке.
Что ж, ожидаемо. Моника была совсем на них не похожа, но это меня не удивляло. Думаю, что несколько пластических операций назад миссис Коул имела с дочерью гораздо больше общего.
– Это не твое дело, – рявкнула миссис Коул. – Скорее всего, все это случилось из-за тебя. Ты всегда тащил нашу дочь на дно и теперь дошел до самой грани. Наша бедная Моника оказалась здесь из-за тебя и твоего дурного влияния.
– Ведь это
Его слова были переполнены ненавистью, что заставило меня презирать его еще больше.
– Что? Нет, это не так! – начала я, но Лэндон остановил меня жестом руки.
Это было несправедливо. Его беспрерывно атаковали за вещи, к которым он не имел никакого отношения. В этой истории он не был злодеем, он был героем. Но они явились сюда с факелами и вилами и набросились на него с криками: «Убить зверя!»
Их ненависть была ошибочной и направленной в неверное русло. В первую очередь им стоило винить себя в том, что они оказались паршивыми родителями.
– Ты должен отсюда уйти, – приказал мистер Коул Лэндону. – Держись подальше от нашей дочери. Если когда-нибудь я снова увижу тебя рядом с ней, я надеру твою задницу так, что ты никогда не сможешь вернуться в этот город. Уходи.
– Что с вами, люди? – плакала я, чувствуя ужасную обиду за Лэндона.
Я не могла представить, что происходит в душе человека, которого осыпают подобными обвинениями. Я хотела вступиться. Я хотела защитить его, отразить каждое дурное слово, сказанное в его адрес.
Но он мне не позволил.
Он отказался впустить меня в эту тьму.
– Все нормально, Шей. Я в порядке. Я уйду, – прошептал он, прежде чем повернуться к родителям Моники.
– Мистер и миссис Коул, я сожалею о том, что вам пришлось через это пройти. Надеюсь, что с вашей дочерью все в порядке. Еще раз прошу прощения… за все.
Его голос дрогнул, прежде чем он развернулся и направился к выходу.
Я бросилась за ним, но мать Моники остановила меня, схватив за руку.
– Оставь его, девочка. Разве ты не поняла, что он приносит только проблемы? Разве ты не видишь, что он натворил?
Я вырвала свою руку из ее хватки.
– Разве вы не видите, что натворили вы, миссис Коул? – я посмотрела на двух взрослых, которые вели себя как глупые дети. – Вы ошибаетесь. Он не монстр, он не испорчен… с ним все в порядке. Он хороший, он добрый, он нежный. Но все вы так увлечены своими выдуманными представлениями о его личности, что не способны увидеть его настоящего.
Я побежала за Лэндоном и, заметив его удаляющуюся спину, тут же его окликнула.
Он медленно повернулся, держа руки в карманах джинсов.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Иду с тобой.
– Нет, Шей. Ты не можешь. Разве ты не слышала? Я тебе не подхожу. Я никому не нужен.
– Прекрати. Не позволяй этому дерьму проникать в твою голову, Лэндон. Они неправы. Они более чем неправы. Не дай их словам отравить твои мысли. Позволь мне пойти с тобой. Позволь мне остаться рядом.
Он вздрогнул и потер затылок.
– Я не могу, Шей. Но ты могла бы кое-что для меня сделать?
– Что именно?
– Останься здесь и дай мне знать, если с Моникой что-то случится. Ее родители, вероятно, тут не задержатся – у них есть дела поважнее. Можешь просто держать меня в курсе, хорошо?
– А как же ты?
– Не беспокойся обо мне, Цыпа. – Он слегка ухмыльнулся. – Со мной всегда все хорошо.
– Лэнд…
– Пожалуйста, Шей. Пожалуйста.
И даже эти слова были ничем по сравнению с той мольбой, которую я видела в его глазах.
– Ей не нужно мое присутствие, – предупредила я.
– Поверь мне, раньше я падал так же низко, как Моника. В такой ситуации самое страшное – оказаться в одиночестве. Однако ты не обязана соглашаться. Если ты этого не хочешь.
– Я сделаю это ради тебя. Я сделаю что угодно ради тебя.
Он улыбнулся – своей настоящей улыбкой.
Я молча обвила Лэндона руками. Я держала его крепче, чем когда-либо раньше, отчаянно нуждаясь в том, чтобы он меня почувствовал. Чтобы я почувствовала его. Почувствовала себя желанной.
– Я люблю тебя, – прошептала я ему в шею, когда он притянул меня ближе.
Мне нравилось то, как мы дополняли друг друга. Словно мы были двумя кусочками головоломки, которые наконец соединились.
– Я люблю тебя, – ответил он низким и тихим голосом.
Затем он выпустил меня из своих объятий и поблагодарил за то, что я согласилась остаться с Моникой. Когда он уходил, мне хотелось броситься за ним, но я знала, что не должна этого делать. Я дала Лэндону обещание и не могла его подвести.
Возвращаясь в зал ожидания, я вспомнила слова Мимы, сказанные ею несколько недель назад.
Так я и сделала.
Родители Моники уехали, как только узнали, что ее жизни ничего не угрожает. Они вернулись к своей обычной жизни, оставив свою дочь на больничной койке в полном одиночестве.
Когда медсестры наконец отвлеклись, я пробралась к ее палате и тихонько постучала в дверь.
– Войдите, – проворчала она.
Отдернув занавеску, я почувствовала, как к моему горлу подступает огромный ком. Она выглядела ужасно. Многим не удалось бы даже представить такую степень измученности. Она была смертельно бледной, под глазами виднелись темные мешки – казалось, будто ее тело полностью лишилось жизненной энергии.
Она осторожно села на кровати и немного смущенно заправила волосы за ухо.
– Что ты здесь делаешь? – спросила она, избегая зрительного контакта.
– Я пришла с Лэндоном – хотела убедиться, что с тобой все в порядке. Твои родители выгнали его, как только приехали, и он попросил меня остаться и побыть рядом с тобой.
Она хихикнула и тут же закашлялась.
– Зачем ему это делать? Очевидно, что ему на меня плевать.
– Думаю, мы оба знаем, что это не так. То, что Лэндон не любит тебя, не означает, что ты ему безразлична.
Она фыркнула и закатила глаза.
– Должно быть, ты счастлива, да? Счастлива видеть меня такой?
Я нахмурилась. Она действительно так думала? Что ее боль была моей победой?
– Нет, – ответила я. – Я просто рада, что ты в порядке.
Она отвернулась и вытерла несколько слезинок.
– Я ненавижу тебя. Ты же это знаешь, да?
– Да. Знаю.
– А ты знаешь почему?
– Нет…
Она подняла на меня глаза – по ее щекам струились слезы.
– Потому что ты делаешь его лучше. Я вижу это, когда он на тебя смотрит. В нем есть свет, который я никогда не могла зажечь. Ты его исправляешь. Ты возвращаешь его к жизни после того, как он закрывался от всего мира, и я ненавижу тебя за это. Я ненавижу тебя за то, что ты можешь сделать нечто, на что сама я не способна.
– Моника…
– И за это я тебя люблю, – перебила она. – Я люблю тебя за то, что ты дала ему этот свет. В его жизни было слишком много тьмы. Так же, как и в моей. Мы провели вместе несколько по-настоящему дерьмовых дней. Но ты облегчаешь его страдания. По крайней мере, хотя бы один из нас этого заслуживает.
– Вы оба этого заслуживаете.
Я посмотрела на брошюры на ее столе и взяла одну из них.
– Реабилитация? – спросила я.
Она закатила глаза и пожала плечами.
– Думаю, это предсказуемый шаг после передозировки. Очередная хиппи-тарабарщина о важности моей жизни вместе с пошаговой программой, которая поможет мне встать на путь истинный.
– В этом нет ничего плохого, Моника. Тебе это необходимо. – Я поерзала на месте. – Если ты захочешь, чтобы кто-нибудь навестил тебя, пока ты будешь…
– Не надумывай, Гейбл, – отрезала она. – Мы не подруги.
Я тихо рассмеялась. Справедливо.
– Хорошо, тогда отдыхай. Я просто хотела навестить тебя и сообщить, что мы о тебе думаем – Лэндон и я.
– Да, хорошо.
Она повернулась лицом к окну, и я направилась к выходу, но уже у двери голос Моники заставил меня остановиться.
– Он в порядке? – спросила она.
– Честно? Я не уверена. Мне кажется, что он снова ускользает.
Она кивнула, все еще лежа ко мне спиной.
– Ключ от моего дома лежит под ковриком на заднем дворе. Найди его, зайди в мою комнату и возьми бумаги с моего стола. Отдай их Лэндону. Думаю, это может ему помочь.
– Хорошо.
– Спасибо, – пробормотала она.
Она повернулась ко мне, и я увидела самый искренний взгляд, который когда-либо получала от Моники.
– Правда, Шей. Спасибо.
Я кивнула.
– И, раз уж на то пошло, – пробормотала она, – если этим летом ты решишь заглянуть в реабилитационную клинику, думаю, я не стану тебя выгонять.
– Договорились.
– И еще. Я все еще тебя ненавижу.
– Не волнуйся, Моника. – Я улыбнулась. – Я тоже.
Выйдя из больницы, я направилась прямо к дому Моники. Когда я поднялась в ее комнату и увидела вырванные из моего блокнота страницы, на долю секунды меня охватил гнев. Она украла важную для меня вещь, но все же тогда она думала, что поступает правильно. Кроме того, в ту минуту Лэндон беспокоил меня куда больше.
Прежде чем поехать к нему, я зашла к Миме и взяла еще несколько блокнотов. Я собиралась отдать их Лэндону. Я не знала, насколько это для него важно, но понимала, что в тот вечер он нуждался в любви, а не в ненависти.
Я постучала в дверь Лэндона, чувствуя тянущий ком нервов у себя в животе. Когда дверь наконец открылась, у меня вырвался вздох облегчения.
– Хей, – улыбнулась я. – Разрешишь войти?
Он отошел в сторону, пропуская меня внутрь.
– Моника чувствует себя хорошо. Она проведет в больнице еще двое суток, после чего ее переведут в реабилитационную клинику.
– Реабилитация? – спросил он, подняв брови. – Отлично. Это хорошо.
– Она просила передать тебе это, – сказала я, протягивая ему страницы из моего блокнота. – И я подумала, что стоит отдать тебе и их тоже.
Я протянула ему еще три записные книжки.
– Что это?
– Самое подробное портфолио, которое я когда-либо создавала. Предполагаю, что ты уже прочитал первую часть, но, по моему мнению, нет ничего хуже незаконченной истории. Так что тебе следует дочитать до самого конца.
Он потер пальцем нос.
– Ты останешься со мной, пока я буду их читать? Просто… мой разум вытворяет ужасные вещи, и сегодня вечером я не хочу оставаться один.
– Я никуда не уйду, Лэндон. Я здесь. Я всегда рядом.
Мы подошли к дивану и сели. Я подтянула колени к груди и сжимала зубами воротник футболки, пока Лэндон читал строки, которые я написала о нем. Некоторые абзацы заставляли его громко смеяться, а при чтении других он с трудом сдерживал слезы. Каждое слово было наполнено любовью. Восхищением. Желанием.
Уважением.
– Думаешь, все эти хорошие слова – я? – спросил он дрожащим голосом, складывая блокноты на кофейный столик.
– Нет. Я думаю, ты – гораздо больше.
Я подошла ближе и обвила его руками. Он обнял меня за поясницу, удерживая меня на месте.
– Мне жаль, что тебе плохо, Лэндон.
– Мне очень плохо. Это слишком для тебя.
– Когда речь идет о тебе, для меня не существует «слишком». Я люблю твои радости и твои печали. Я люблю твой свет и твою тьму. Я люблю тебя. Каждую главу, каждую страницу, каждую правку, каждый твой черновик.
Он прижался к моим губам и закрыл глаза.
– Сегодня ты была нужна мне, и ты пришла. Я никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты была рядом там, за то, что ты рядом сейчас. За то, что ты… это ты. Ты озаряешь даже самые темные ночи. Я люблю тебя, – выдохнул он. – Я люблю тебя. Я… тебя… люблю…
Мы были двумя детьми, заключившими глупое пари несколько месяцев назад. Двумя детьми, которые ставили друг другу подножки. Двумя детьми, которые спорили, отпускали грубые замечания, дрались не на жизнь, а на смерть. А затем, где-то в суете нашей ненависти, мы влюбились.
– Ты готова отдаться мне этим вечером, Шей? Могу ли я отвести тебя в свою комнату и попробовать на вкус каждый дюйм твоего тела? – пробормотал он, медленно покусывая мои губы. – Готова ли ты принять меня?
– Да. Каждый мой дюйм принадлежит тебе.
Он отнес меня в свою комнату и медленно снял с меня одежду.
В ту ночь мы занимались любовью дважды. Первый раз был деликатным и нежным – он двигался аккуратно и медленно, наслаждаясь каждой частичкой меня. Во второй раз я попросила его показать мне свои шрамы. И он это сделал. Наш секс был грязным. Его поцелуи были грубее, толчки – глубже, а стоны – громче. Он упирался своими бедрами в мои, прижимая меня к комоду, к кровати, к своему пульсирующему сердцу. Он занимался любовью, словно дикий зверь. Он стонал и рычал, двигаясь внутри меня, открывая мне свои страдания, свою душевную боль, свои шрамы.
Когда наступило воскресное утро, он проводил меня до входной двери и заключил в объятия.
– Спасибо, что осталась со мной.
– Я всегда буду с тобой.
Он одарил меня кривоватой улыбкой.
– Ты – лучшее, что есть в этом мире. Ты это знаешь?
– Могу сказать то же самое о тебе.
Он посмотрел в мою сторону, и я попыталась его прочитать. Он что-то недоговаривал, что-то держал в себе, и я была в полной растерянности оттого, что не могла этого расшифровать. Эта часть его души была от меня закрыта. Словно он воздвиг стену, скрывающую от меня следующую главу его истории.
– Что происходит? – спросила я.
– О чем ты?
– Что происходит у тебя в голове?
Он хмыкнул и постучал себя по виску.
– Практически ничего, – пошутил он.
– Лэндон, правда. В чем дело?
– Не волнуйся так сильно, Цыпа. Я в порядке. Мы поговорим позже, хорошо?
Он притянул меня к себе и поцеловал в лоб.
– Я тебя люблю.
– Я тоже тебя люблю.
Однако то, как он произнес эти слова, не давало мне покоя. Почему его «я тебя люблю» было так похоже на прощание?
Шей уехала в воскресенье утром, и я был благодарен Марии за то, что в тот день она снова ко мне пришла.
Я знал, что не должен оставаться один. Даже несмотря на то, что прошлую ночь Шей провела со мной, я чувствовал тяжесть, от которой не мог избавиться. Я боялся остаться наедине со своими мыслями. Я боялся остаться один на один с собой и своим разумом.
– Сегодня ты молчишь, а это значит, что ты слишком много думаешь, – заметила Мария за ужином.
– Просто в моей голове происходит слишком много всего, – ответил я, ковыряясь ложкой в картофельном пюре.
– Может, поделишься своими мыслями?
Я хотел с ней поговорить. Я хотел открыться и показать ей весь происходящий в моем сознании хаос, но все было не так просто. Одного разговора было недостаточно для того, чтобы ужасные мысли покинули мою голову. Она бы попросту их не поняла – так же, как не понимал их я.
Я очень устал. Каждый день ощущался тяжелым грузом, все сильнее и сильнее прижимавшим меня к земле.
Она сжала руки в замок и наклонилась ко мне.
– Не спеши, Лэндон. Твой мозг на пределе, поэтому ты должен дать ему передышку. Не торопись. Дай себе время разобраться со своими чувствами.
Как бы я хотел, чтобы все было так просто. Чтобы депрессия была похожа на машину, и я мог просто нажать на тормоз и остановить поток своего сознания. Я хотел бы заглушить двигатель и хотя бы немного побыть неподвижным. Но депрессия работала по совершенно иному принципу. Когда мой разум начинал свое движение, педаль газа прижималась к полу и я на полной скорости мчался прямо в кирпичную стену.
Я мог разбиться в любой день.
Я мог потерять себя в любую секунду.
Я слабо улыбнулся Марии:
– Все в порядке. Я в порядке.
Она прищурилась и положила свою руку поверх моей.
– Ты не в порядке, и это нормально. Но не замыкайся в себе слишком сильно – иначе рано или поздно ты уже не сможешь выбраться. Мне знакомо это чувство. Я прожила с депрессией многие годы. Я знаю, что разум может поглотить человека целиком.
Я удивленно приподнял бровь. Невозможно было поверить в то, что у Марии была депрессия. Она была самой счастливой женщиной, которую я когда-либо встречал. Она была совсем как ее внучка – само воплощение радости.
– Невозможно… – начал я.
Она улыбнулась, и, черт возьми, ее улыбка была так похожа на улыбку Шей, и, черт возьми, черт возьми, черт возьми, я скучал по улыбке Шей больше всего на свете. И по ее смеху. По ее глазам. По тому, как она забавно откусывала конфеты.
– Всю свою жизнь я работала над тем, чтобы побороть депрессию. Это была долгая битва за подбор правильного лечения и поиска подходящих людей. Я до сих пор посещаю терапевта раз в неделю. Некоторые считают, что депрессия делает человека недостойным некоторых вещей. Лэндон Скотт, это – полнейшая ложь. Ты заслуживаешь большего. Большего, чем ложь, которую тебе внушает твой разум. Большего, чем сомнения, которыми наполнены твои мысли. Большего, чем боязнь того, что у тебя никогда не будет нормальной жизни. Ты заслуживаешь большего.
Я опустил голову.
– Я боюсь, – признался я.
– Чего ты боишься больше всего?
– Быть одиноким. Я не могу впускать людей в свою жизнь из-за беспорядка в моей голове.
– А как же моя внучка? Ведь ты впустил ее. Я знаю, что ты это сделал. Я никогда не видела тебя счастливее, чем с ней.
Я кивнул.
– Шей потрясающая. Она лучшее, что когда-либо со мной случалось. Но я не заслуживаю ее. Честно говоря, я хотел бы стать для нее лучше… но я не могу. Я – это просто я.
– И этого достаточно, – прошептала Мария, сжимая мою руку.
– Ваша дочь считает иначе.
Мария подняла бровь.
– Камилла что-то тебе сказала?
– Да. Она пришла сюда и попросила меня держаться подальше от Шей, потому что я слишком травмирован. Она сказала, что я недостаточно хорош. Что я недостоин любить вашу внучку.
– Нет… – Мария потрясенно покачала головой, откинувшись на спинку стула. – Нет. Нет. Нет.
Я пожал плечами.
– Все в порядке. Она права.
– Нет, Лэндон. Она неправа. Я люблю свою дочь, но она была совершенно не в себе, когда говорила тебе все эти вещи. Сейчас Камилла переживает свою собственную трагедию. Ее жизнь перевернулась с ног на голову, и я уверена, что в ее мыслях не меньше беспорядка, чем в твоих. Но она совершила ошибку, когда пришла к тебе. Вместо того чтобы говорить с тобой, ей стоило поговорить со своим сердцем. Она должна была посвятить время самоанализу, но она этого не сделала. Страдающие люди часто пытаются задушить свою грусть, причиняя боль другим. Зачастую это происходит не специально, но так бывает. В тяжелые периоды бывает непросто здраво мыслить и принимать верные решения. Иногда ружье направляется в сторону людей, которые не заслуживают расстрела. Ты этого не заслуживаешь, Лэндон. Любая женщина была бы счастлива, если бы ее любил человек с таким сердцем, как у тебя, – включая мою внучку. Ты не понимаешь, каким сокровищем являешься для этого мира, для окружающих тебя людей. Но мы хотим видеть тебя в нашей жизни. Ты нам нужен. Так что, пожалуйста, перестань прятаться. Крепко встань на ноги и примирись со своими демонами. Прекрати бороться с ними и научись их удерживать. Ты не сломан, ты просто сложнее, чем другие. А среди самых прекрасных вещей в этом мире нет ни одной простой.
Я не ответил, потому что не знал, что сказать. Мне было плохо.
Так плохо, что я не верил, что смогу с этим справиться.
– Сделаешь мне одолжение, сынок? – обратилась ко мне Мария.
– Да?
– Пообещай мне одну вещь. Пообещай, что, когда тебя снова охватят темные мысли, когда ты почувствуешь себя ненужным и опустошенным… когда тебе будет казаться, что разум выходит из-под контроля и поглощает тебя целиком… пообещай, что ты к кому-нибудь потянешься. Необязательно ко мне – просто к кому-то, кому ты доверяешь всем сердцем. Не замыкайся в себе, Лэндон. Не отказывайся от помощи. Потому что этот мир нуждается в тебе. Мы нуждаемся в тебе. Я нуждаюсь в тебе. Поэтому не смей думать, что ты ничего не стоишь. Не смей позволять этим мыслям травить тебя. Обещай мне это.
Я кивнул, вытер нос рукой и всхлипнул.
– Обещаю.
– Еще раз, пожалуйста, – попросила она, пронзая меня взглядом.
– Обещаю.
Когда мы закончили ужинать, я помог Марии убрать со стола, после чего направился в свою комнату и взял письмо, которое написал еще до ее прихода.
– У меня есть небольшая просьба, – обратился я к ней. – Вы могли бы передать Шей это письмо?
– Конечно, милый. Я сделаю все, что ты попросишь.
– Спасибо.
Она собрала свои вещи, и я проводил ее до входной двери.
– Спасибо за сегодняшний день, Мария.
– Спасибо за каждый наш день, Лэндон, – ответила она.
Слегка поерзав на месте, она взяла меня за руки.
– Я могу помолиться за тебя перед уходом? – спросила она.
Я немного поморщился, но кивнул. Держа ее руки, я чувствовал ее тепло. То же тепло, что жило в душе Шей. Когда Мария начала молитву, я решил к ней присоединиться. Я не знал, правильно ли поступаю и есть ли в этом хоть какой-то смысл. Но на этот раз я сделал нечто, чего не делал никогда раньше. Во время ее молитвы я закрыл глаза.
После того как Мария ушла, я направился к бассейну и поднялся на трамплин для прыжков в воду. Я сел на самый край, обеими руками держась за его бортики. Опустив взгляд, я посмотрел вниз, на почти неподвижную водную гладь.
Последние несколько недель были тяжелыми. Тяжелее, чем я предполагал. Мне было интересно, испытывал ли Ланс те же чувства, прежде чем покончить с собой. Мне было интересно, как далеко зашел его разум, прежде чем он решился на этот шаг.
Когда я сел на трамплин, меня охватила тянущая, липкая тревога. Я не поднимался на него с тех пор, как Ланс совершил самоубийство. На этом самом трамплине мой дядя провел свои последние минуты. Здесь он сделал свой последний вздох. Здесь он сдался.
Я не хотел быть таким, как он.
Я не хотел сдаваться.
Но мне было так плохо, что мое сердце словно пыталось вырваться из моей чертовой груди.
И все же я все еще не хотел сдаваться.
Слезы сами собой потекли по моим щекам, пока я сидел там, думая о Лансе, думая о себе и о параллелях, проходящих через наши жизни. Потом я подумал о Шей. О вещах, написанных в ее блокнотах. Как она называла меня своей половинкой. Как она клялась, что я уникален, как она убеждала меня не следовать по стопам моих близких.
Затем я подумал о Марии и об обещании, которое я ей дал.
– Я – не он, – сказал я себе. – Я не Ланс. Я не он. Я не он… я… не… он…
Я закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов.
Затем я открыл глаза, залез в карман и вытащил мобильный телефон. Быстро набрав номер, я услышал знакомый голос и облегченно выдохнул.
– Привет, мам.
– Привет, Лэндон. Ты в порядке? – тут же спросила мама.
Должно быть, что-то в моем голосе показалось ей странным.
– Я, эм… – я прочистил горло и почесал затылок. – Нет. Я не в порядке. Я… Ты мне нужна.
Ее голос моментально стал встревоженным.
– Хорошо, хорошо. Я еду, милый. Я еду. Ты дома?
– Да.
– Оставайся там, милый. Я сейчас же забронирую билет на самолет. Я еду к тебе.
– Спасибо, мама.
– Не за что, детка. Я всегда буду рядом. Всегда, всегда, всегда. Я люблю тебя, я люблю тебя, – сказала она мне.
– Я люблю тебя, я люблю тебя, – ответил я.
Мама позвонила Грейсону, попросив его посидеть со мной, пока она не вернется домой. Грейсон позвонил Эрику. Эрик позвонил Хэнку. Хэнк пришел вместе с Рейн.
Я спустился с трамплина, и все четверо крепко меня обняли. Я рыдал в их объятиях, как чертов ребенок, но они не смеялись над моей слабостью.
Они просто обняли меня еще крепче.
Меня поражало то, что совсем чужие люди оказались для меня настоящими братьями и сестрами. Не по крови, а по сердцу. Настоящими друзьями, которые не покинули меня даже в самую страшную и дикую бурю.
– Простите, ребята, я так облажался, – произнес я, смущенный своими слезами.
– Эй, чувак. – Эрик похлопал меня по спине и пожал плечами.
Затем он произнес то же, что я сказал ему несколько недель назад:
– Кем бы ты ни был, ты останешься нашим другом.
Я их не заслуживал. Я не заслуживал их любви.
Но они отдавали ее мне без всякой платы.
– Лэндон попросил меня передать тебе это письмо, – сказала Мима, вернувшись домой.
Я была рада, что бабушка заглядывала к нему каждое воскресенье. Думаю, он очень в этом нуждался.
Она протянула мне сложенный вдвое лист бумаги.
– Заранее признаюсь, что прочитала письмо, потому что я любопытная старая дама и очень беспокоюсь за вас двоих. Ты – моя вселенная, милая, и Лэндон тоже. Он хороший мальчик. Местами его края чуть обтрепались, но он все равно заслуживает любви.
– Он действительно сломлен, да, Мима?
– О, дорогая… все мы немного сломлены. Если ты думаешь, что ни у кого в этом мире нет своих трещин и шрамов, значит, ты смотришь на людей недостаточно внимательно. Мы пришли в этот мир не для того, чтобы быть идеальными; мы здесь, чтобы быть людьми. Чтобы жить. Чувствовать. Причинять боль. Любить. Плакать. Существовать. И все это невозможно без страданий. Не нужно быть совершенством, чтобы любить или быть любимым. Достаточно иметь смелость показать миру свои шрамы и увидеть в них красоту.
– Я люблю его.
– Да, и когда ты прочитаешь это письмо, я думаю, ты поймешь, что он тоже тебя любит. Я хочу тебя предупредить. Некоторые из этих слов будет трудно принять, но я прошу тебя продолжать чтение. Концовка стоит того, чтобы прочитать непростую середину.
Она оставила меня наедине с письмом. Я подошла к дивану, села и, скрестив ноги, погрузилась в мысли Лэндона.
Мое сердце сжалось. Я заставляла себя продолжить, хотя и боялась того, что последует за этим словом. Боялась того, что откроют мне его слова, боялась его правды.
Я откинулась на спинку дивана, чувствуя, как во мне бушуют эмоции. Самым важным было то, что он собирался обратиться за помощью. Одно это заставило меня плакать. Нужно огромное мужество, чтобы признать, что тебе нужна протянутая рука.
Я взяла свой телефон и отправила ему сообщение.
Потребовалось несколько часов, чтобы он ответил, и, когда ночью мой телефон наконец зазвонил, я почувствовала огромное облегчение.
Лэндон: Все еще бьется.
Шей: Встретимся у ив.
Я перечитывал ее сообщение снова и снова. Мама приехала ко мне несколько дней назад. Я решил не поступать в колледж в этом году, чтобы посвятить время своему психическому здоровью. Папа взбесился, когда услышал эту новость, но мама была на моей стороне.
– Мам, я немного прогуляюсь. Если ты не против, – сказал я маме, когда она сидела за обеденным столом и копалась в документах.
Она чрезвычайно опекала меня с тех пор, как вернулась, и ни на минуту не позволяла мне оставаться в одиночестве. Дело дошло до того, что она попыталась перетащить свой матрас в мою спальню, чтобы я не ночевал один.
– Куда? Ты с кем-то встречаешься?
– В парк. Хочу увидеться с Шей.
Она приподняла бровь, и на ее губах появилась легкая улыбка.
– Шей? Это девушка?
Я кивнул.
Она закусила нижнюю губу и прищурилась.
– Ты уверен, что сможешь пойти туда один? Я могу поехать с тобой и подождать в машине…
– Мам. Я в порядке. Клянусь.
Ее волнение было мне понятно. Последние несколько дней выдались непростыми. Я не мог представить, каково быть родителем, чей ребенок страдает от депрессии. На ее месте я бы чувствовал огромный груз вины. Но правда заключалась в том, что иногда одного ее присутствия было достаточно, чтобы успокоить самые сильные бури в моей душе. Мне повезло, что мама была рядом.
Но она, вероятно, считала, что мое психическое состояние – хуже некуда.
Чтобы немного ее успокоить, я решил пойти на компромисс и пожал плечами.
– Но будет славно, если ты меня отвезешь.
С ее губ сорвался легкий вздох.
– Да, конечно. Конечно я тебя отвезу.
Она взяла ключи от машины, и мы вышли из дома.
В первый раз мы с Шей были у ив еще зимой. Сейчас все пестрило цветами, деревья окутывала ярко-зеленая листва и солнечные лучи ласкали землю. Мир выглядел по-настоящему живым.
Я направился по тропинке к двум деревьям и улыбнулся, увидев там Шей.
– Привет, Цыпа, – ухмыльнулся я.
– Привет, Сатана.
Через несколько секунд мы сжимали друг друга в объятиях. Я вдыхал ее аромат, желая больше никогда ее не отпускать. Она прижалась к моей шее, и ее нежное дыхание щекотало мою кожу.
Я был почти уверен, что проведу остаток жизни, улыбаясь всякий раз, когда она будет рядом. Она умела делать меня счастливым.
Мы сидели прямо под деревьями, смотрели на чужие истории любви и думали о том, что делать с нашей собственной. По правде говоря, нам предстояло многое узнать друг о друге. О том, кем мы являлись – и вместе, и по отдельности.
– Я читала твое письмо уже миллион раз, – сказала она. – И до сих пор каждый раз плачу.
Я хмыкнул.
– Это забавно, потому что я тоже миллион раз перечитывал твои блокноты. – Я выпрямился. – Но не плакал, потому что я брутальный мужчина, – пошутил я, хотя плакал, как чертов ребенок в кресле у стоматолога.
– Мима сказала, что твоя мама вернулась в город, – сказала Шей.
– Ага. На самом деле, сейчас она ждет меня в машине. Она больше не позволяет мне исчезать из ее поля зрения.
– Похоже, она хорошая мама.
– Лучшая.
Я поднял глаза на две сплетенные ивы, на их танцующую листву. Сцепив руки в замок, я произнес:
– Несколько лет назад я был на какой-то дурацкой экскурсии – мы ездили на ферму. Наверное, я был под кайфом и не слишком хорошо соображал, но я помню, как увидел курицу с кучкой цыплят. Они были такими маленькими. Такими чистыми и красивыми. Было в них что-то такое… что-то, что меня привлекло. Что-то, что напомнило мне о тебе. На следующий день, уже в школе, я назвал тебя Цыпленком, и ты всем сердцем возненавидела это прозвище. Но мне оно нравилось, потому что всякий раз, когда я называл тебя Цыпленком, я знал, что какая-то часть меня называет тебя чистой и красивой.
Ее щеки слегка покраснели, и она наклонилась ко мне.
– Знаешь, почему я называла тебя Сатаной? – спросила она.
– Нет. Почему?
– Потому что я думала, что ты чертов Дьявол.
Я громко рассмеялся.
– Справедливо.
– Итак, каков план? Что ты собираешься делать?
Этой части разговора я боялся больше всего.
– Моя мама ищет варианты лучшего лечения. И мы собираемся сменить антидепрессанты, чтобы подобрать для меня более действенный курс.
– Это хорошо, Лэндон. Замечательно.
– Ага. Она нашла прекрасного терапевта, к которому я, возможно, начну ходить. Конечно, это не миссис Леви, но тоже сойдет.
Шей широко улыбнулась.
– Я так горжусь тобой за то, что ты обратился за помощью. За то, что ты решился на этот шаг. Многие люди боятся даже говорить о своей болезни.
– Ага. Это сложно, но я стараюсь. – Я поморщился и опустил голову, перебирая пальцы. – Но есть одна проблема.
– Какая?
– То, о чем я говорил – терапевт, лечение и все остальное – находится в Калифорнии.
Она чуть приоткрыла рот, и я съежился, увидев охватившее ее разочарование. Повернувшись к ней лицом, я взял ее руки в свои.
– В Калифорнии у нее есть друг, который разрешил у него остановиться, но, если нужно, мы можем поискать врача и здесь. Я могу найти способ вылечиться и по-прежнему быть рядом с тобой, Шей. Просто скажи мне остаться, и я останусь.
Ее губы приоткрылись, и она покачала головой.
– Я так хочу сказать тебе эти слова. Я так хочу быть эгоистичной и сказать тебе остаться со мной, но не могу этого сделать. Если ты останешься, я буду любить тебя. Если ты уедешь, я буду любить тебя только сильнее. Потому что ты наконец сделаешь что-то для себя. Нет ничего важнее твоего выздоровления, Лэндон. И если в Калифорнии есть лучшие врачи, то тебе следует ехать именно туда. И ты сможешь проводить больше времени с мамой.
Я опустил голову, зная, что она права. Сейчас мне нужна была мама. Вероятно, больше, чем когда бы то ни было. И для того, чтобы стать тем, кем я хотел быть для Шей, мне нужно было разобраться со своими демонами. Мне нужно было узнать, как работает мой собственный разум.
Шей поднесла мои руки к губам и поцеловала мои ладони.
– Это правильно, хоть и немного грустно.
– Я не знал, что хорошие вещи могут быть грустными.
– Да… – она мягко мне улыбнулась. – Но я всегда знала, что грустные вещи могут быть хорошими. Ты – живое тому доказательство. Давай дадим друг другу обещание. Когда ты снова найдешь себя, возвращайся сюда, – сказала она, приложив руку к сердцу. – Возвращайся ко мне. Но, пожалуйста, не спеши. Я буду ждать тебя, клянусь. Я хочу, чтобы ты нашел меня, не рискуя потерять самого себя. Не спеши. Выздоравливай. Найди себя, потеряй себя, а потом вновь найди свою правду. Займись самоанализом, Лэндон. Углубляйся в собственную душу. Смейся, плачь, открывайся. Но не смей торопиться. Не смей даже пытаться пропустить несколько шагов в своем лечении, чтобы поскорее вернуться ко мне. Я буду здесь. Я буду здесь сегодня, и я буду здесь завтра. Лэндон, пожалуйста… – прошептала она, положив руку мне на щеку. Ее лоб прижался к моему, и мои губы коснулись ее губ, когда она произнесла самые важные слова прямиком в мою душу:
Грейсон решил устроить для Лэндона прощальную вечеринку – стоит заметить, довольно интимную. Пришла только основная команда Лэндона – фантастическая четверка (и Рейн) – и я. Не считая Мимы и матери Лэндона. Нашей общей любви было достаточно, чтобы заполнить ей целый стадион.
Вечеринка была беззаботной, наполненной смехом и улыбками.
Мима приготовила еду и помолилась. Уже во время ужина Рейн встала, чтобы произнести речь.
– Ладно, ладно, я постараюсь быть краткой и милой – я накрасилась и не хочу, чтобы тушь растеклась по лицу. Я поднимаю этот бокал за Лэндона Скотта Харрисона – за одного из самых сложных и загадочных парней, которых я когда-либо встречала. Я знаю, что мы не родня, но я всегда смотрю на тебя как на младшего брата.
– Я старше тебя, Рейн, – сказал Лэндон.
– Да, но ты всегда вел себя как маленький говнюк, – ответила она, после чего кивнула Миме и маме Лэндона, – прошу прощения за мой французский. Но, в любом случае, я хотела сказать, что очень тобой горжусь. Мы все тобой гордимся. И хотя я не из тех, кто вмешивается в чужие жизни…
– Кх… ложь… кх, – закашлялся Хэнк, заставив всех рассмеяться.
Рейн закатила глаза.
– И тем не менее я бы хотела дать тебе несколько советов насчет твоего путешествия в Калифорнию. Номер один: не делай пластическую операцию, твой подбородок уже идеален. Номер два: если ты столкнешься с Джорджем Клуни, дай ему мой номер. В отношениях с Хэнксом он – мой запасной вариант. Номер три: не превращайся в пляжного бездельника. Я видела тебя на солнце. Ты моментально обгораешь. Номер четыре… – Рейн откашлялась, слегка помрачнела и ее глаза наполнились слезами. – Не забывай звонить своей сестре и братьям, если мы тебе понадобимся. В любое время дня и ночи. Мы ответим. Ну, может быть, кроме Эрика, – он ужасно крепко спит. Номер пять – не растеряй свое чертово обаяние. Это то, что делает тебя… тобой. Номер шесть – и это самый важный совет – не забывай, что мы тебя любим. Я знаю, что иногда жизнь выходит из берегов и все мы заняты своими проблемами, но помни, что мы всегда будем рядом. Мы всегда будем с тобой. Даже если нас разделяют сотни миль. – Она вытерла глаза и подняла бокал. – За тебя, Лэнд. Мы любим тебя, мы гордимся тобой, и в этой жизни тебя ждут великие дела.
Все мы присоединились к тосту, вытирая слезы.
Когда все разошлись, мы с Лэндоном поехали к нему домой, чтобы попрощаться. Мой разум изводил меня целый день – я знала, что с каждой минутой этот момент становится все ближе и ближе. Перед тем как зайти в дом, я взяла с заднего сиденья завернутый в упаковочную бумагу подарок.
Мы зашли в гостиную, сели на диван и какое-то время молча смотрели друг на друга. Не зная, что сказать, не зная, как начать.
– Я не хочу всю ночь сидеть здесь и плакать, – пошутила я, толкнув его в плечо. – Давай просто сделаем этот момент счастливым, хорошо?
– Хорошо.
– Держи. – Я протянула ему подарок, и он удивленно приподнял бровь.
– Тебе не стоило ничего мне дарить.
– Стоило. Открой его.
Он разорвал бумагу. В ней лежали десять новых блокнотов.
– В каждой записной книжке около двадцати разных вопросов. Я подумала, что это сможет помочь тебе немного прояснить мысли.
– Это идеально, – сказал он с искренней улыбкой. – Ты идеальна.
Он поцеловал меня, и я растворилась в его поцелуе.
Я любила его.
– Знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас? – спросил он.
– Что?
– Посмотреть несколько серий «Друзей» с тобой в обнимку.
Я улыбнулась.
– Лучше не придумаешь.
Когда мы лежали, прижавшись друг к другу, Лэндон вытащил из своего кармана две «Лаффи Таффи» и протянул мне одну из них.
Банановую, конечно же.
Мы смотрели сериал, с каждой секундой влюбляясь все больше и больше, и мне с трудом удалось примириться с мыслью о том, что пора идти домой.
Он проводил меня до машины и придержал для меня дверцу.
– Я не хочу прощаться, – сказала я. – Я никогда не хочу прощаться.
– Тогда давай просто пожелаем друг другу спокойной ночи. – Легкая ухмылка скользнула по его губам. – «Прощай, прощай, а разойтись нет мочи!»
Моя улыбка стала еще шире, и бабочки, порхавшие в моем животе, затрепетали с новой силой.
– «Так и твердить бы век: спокойной ночи», – закончила я строчку из «Ромео и Джульетты».
Он наклонился и поцеловал меня.
– Без сожалений? – прошептал он мне в губы.
– Без сожалений, – ответила я.
Я ехала домой, чувствуя, как по моим щекам катятся слезы. Это не были слезы печали. Это были слезы надежды, слезы веры в Лэндона. Он вылечится. И он вернется ко мне.
Несколько дней назад Лэндон уехал в Калифорнию. Он и его мама собрали вещи и направились навстречу будущему выздоровлению. Пока его не было, я работала над своим собственным исцелением. В нашей с мамой жизни были травмы, которые стоило обсудить. Нам пришлось открыть друг другу сердца, чтобы справиться с той болью, которую причинил нам отец.
Мы были готовы попытаться восстановить то, что нас связывало, – наша любовь была сильнее наших ран.
Лэндон заставил меня пообещать, что я продолжу жить полной жизнью. Так я и сделала. Каждый божий день я старалась работать над своими рукописями. С помощью Элеоноры я подала заявки на несколько стипендий. И каждый день я находила новый повод для улыбки.
Последние несколько месяцев научили меня тому, что жизнь не всегда бывает легкой, но в любой ситуации можно увидеть что-то прекрасное.
Время от времени я получала сообщения от Лэндона. Он спрашивал, как мое сердце, и я отправляла ему свой ответ. Затем он делал то же самое.
Я изо всех сил старалась не бояться нашей разлуки. Я старалась не думать о том, когда он вернется и вернется ли он вообще. Часть меня знала, что наша история еще не закончена. Часть меня знала, что все это – только начало истории Лэндона и Шей.
У меня оставался лишь один путь. Мне пришлось последовать тому же совету, который я дала Лэндону возле двух сплетенных ив. Я двигалась по жизни не спеша, принимая во внимание каждую мелочь и не пытаясь обогнать саму себя. И мысль о том, что мы с Лэндоном составляем единое целое, всегда жила в моем сердце.
Хотя мы не вырезали свои инициалы на ивах, я знала, что его инициалы навсегда вырезаны в моем сердце. И всякий раз, когда оно билось, оно билось для него.
Банши – существо из ирландского фольклора, фея, предвещающая смерть пронзительным криком.
Аксидент (англ. «Accident» – «случай») – город в штате Мэриленд, США. Известен своим необычным географическим названием. Человека из Аксидента называют «accidental» – «случайный».
«Girls Gone Wild» – развлекательная франшиза для взрослых, где девушек снимают на видео во время вечеринок.
Мауи – второй по величине остров Гавайского архипелага.
Энчила́дас – традиционное блюдо мексиканской кухни, тонкая лепешка из кукурузной муки с овощной или мясной начинкой.
Туше́ (фр. Touché) – положение борца в спортивной борьбе, при котором его сопернику засчитывается чистая победа. В словесной дискуссии слово используется как способ признать правоту собеседника.
«Зачарованные» – американский телесериал, созданный телекомпанией Spelling Television и впервые вышедший на экраны в 1998 году.
Бирпонг (англ. beer pong) – популярная в среде американских студентов игра, в которой нужно закидывать шарики от настольного тенниса в стаканы с пивом противника.
«Care bears» – американский мультсериал о вымышленной вселенной, где обитают мишки.
Эбенизер Скрудж – персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе», скупердяй и брюзга.
Super Mario Sunshine – видеоигра из серии игр о водопроводчике Марио, разработанная Nintendo.
Блюграсс – жанр американской музыки кантри родом из штата Кентукки.
Билл Клинтон – Уи́льям Дже́фферсон Кли́нтон, при рождении – Уильям Джефферсон Блайт III – американский государственный и политический деятель, 42-й президент США от Демократической партии.
Biggie Smalls – американский рэпер, актер и основатель рэп-группы Junior M.A.F.I.A. Широко известен как один из величайших рэперов всех времен.
1 фут – 30, 48 см., 1 дюйм – 2, 54 см.
«Соседство мистера Роджерса» – американский образовательный детский телесериал.
«10 причин моей ненависти» – художественный фильм, вольная экранизация пьесы Уильяма Шекспира «Укрощение строптивой».
Кэри Грант – англо-американский актер и артист водевилей. Икона популярной культуры, кинозвезда.
Чад Майкл Мю́ррей – американский актер.
Дамбо – главный герой одноименного мультфильма Уолта Диснея о цирковом слоненке с необычайно большими ушами.
Швейцарская политика придерживается нейтрального курса. Швейцария не вступает в военные союзы и не занимает какую-либо сторону в международных вооруженных конфликтах.
Круэлла Де Виль – главная антагонистка анимационного фильма студии Disney, «101 далматинец».
Spark Notes – сайт, содержащий учебные пособия по различным предметам.
«Суперкрошки» (англ. «Powerpuff girls») – американский мультсериал о девочках-супергероях, созданный аниматором Крейгом Маккракеном для телеканала Cartoon Network.
«Break a leg» – английский аналог идиомы «ни пуха, ни пера». Дословно – «сломай ногу», означает искреннее пожелание удачи.
Фил Кэлвин «Фил» Макгроу – американский психолог, ведущий телевизионной программы «Доктор Фил».
Подвязочные змеи, или садовые ужи – род змей семейства ужеобразных.
«Реальный мир» – американское реалити-шоу телеканала MTV, рассказывающее об остросоциальных проблемах молодых людей.
Грин-Бей Пэ́керс – профессиональный клуб по американскому футболу из города Грин-Бей, штат Висконсин.
«Dios mío!» – исп. «Черт возьми!»
«How are you doing?» – коронная фраза Джоуи Триббиани, одного из персонажей телесериала «Друзья».
Sour Patch Kids – жевательные мармеладные конфеты.
«Чикаго Буллз» (англ. Chicago Bulls) – профессиональная баскетбольная команда, базируется в городе Чикаго, штат Иллинойс.