Данная книга предназначена строго для людей 18+.

Рассказ «Я не хочу умирать» содержит натуралистично описанные сцены смертей, в том числе смертей несовершеннолетних.

Книга не рекомендована к прочтению людям, которые не уверены в своей способности воспринять подобные сцены без вреда для себя.

Содержание данной книги может вызвать у вас чувство страха, тревоги и отторжения.

Все истории, связанные с персонажами данного рассказа, сконструированы автором с целью раскрытия образов главных героев.

Я понимал, что мир, окружавший меня, изменился и уже никогда не смог бы стать прежним. Но что же оставалось сейчас рядом со мной? Призраки друзей, которые появлялись лишь на мгновения? На столь ничтожные мгновения, что я едва ли понимал, были ли они действительностью или всего лишь выдумкой в моей больной голове.

Воспоминание об ушедшей любви, в которую я верил. А может быть, просто хотел верить. Верить как в волшебную историю, которую сам же и пытался придумать, с самим собой и объектом моей любви в качестве главных персонажей.

Что еще? Разумеется, ночные кошмары! Кошмары, которые заставляют меня в ужасе вскакивать и с безумными криками носиться по квартире. Нет… это не сны. Я уже не сплю, когда вижу их. Это жутко, когда просыпаешься и видишь, как по стенам твоей комнаты течет кровь, или по полу ползают змеи, или прямо в тебя летит нечто. Да, нечто, олицетворяющее собой смерть. Смерть? Так значит, в моей жизни есть еще и страх смерти, выраженный в такой форме! Как бы то ни было, проходит не меньше десяти секунд, прежде чем я осознаю, что это всего лишь видения.

Еще в моей жизни, пожалуй, есть мечты. Мечты? Я ведь так не люблю это ванильно-слащавое слово. Мечты разрушают человека, не так ли? Надо ставить цели и идти к ним, а не мечтать. Почему же я тогда позволяю мечтам появляться в своей жизни? Я ведь пытался жить без них. Пытался. Искренне. Почему же тогда мои мысли сейчас напоминают нелепое оправдание? Может быть, потому что не бывает никакой искренности? А бывают лишь попытки навязать себе и принять за истину сочиненные для собственного временного удовлетворения те или иные жизнеутверждающие парадигмы. Все так неоднозначно. Я бы сейчас рассмеялся, если бы не физическая усталость.

Что же есть еще в моей вялотекущей жизни? Конечно же, пустота! Серая, непроглядная пустота, которую я не могу ничем заполнить. Она сама заполняет собой все, а я просто не в силах совладать с ней. Да и не пытаюсь особенно. Чтобы начать пытаться что-то делать, нужно, чтобы был стимул. А откуда у меня возьмется стимул? Из попыток пройти весь жизненный путь правильно? Это ведь истинный путь. Я ведь всегда был в этом уверен. Вру. Не всегда. Были и минуты сомнения. Они, конечно же, есть и сейчас. На самом-то деле, все это именно из-за сомнений в том, правильно ли я понимаю такие вещи, в частности – истинный ли тот или иной путь. Хм… Так может быть, хотя бы мои сомнения искренни? Возможно. Да! Точно! Значит, искренние сомнения – еще один предмет интерьера моей жизни.

Пока что, я думаю, на этом хватит. Давайте сейчас попробуем представить все это одним списком. Итак.

Призраки друзей,

любовные воспоминания,

ночные кошмары, они же пресловутый страх смерти,

мечты, которые я так стараюсь превращать в жизнестойкие цели,

серая пустота, ну и в завершение списка

искренние сомнения.

Более-менее понятно. Теперь вопрос. Как мне жить? Что я должен делать? И должен ли? Может быть, просто «что я могу делать?» или «что я имею право делать?». Нет. Вопрос однозначен. Именно «что я должен делать?» Подразумевается, что у меня есть некий долг. Но перед кем? Ну что, господа атеисты? Предлагаю не упоминать Его имя всуе. Единый Бог. Единый создатель всего присущего на этой земле и за ее пределами.

Я уже давно отложил в сторону попытки понять Его глубже, чем просто как Нечто, придающее моей жизни смысл. Или, может быть, лучше сказать, Нечто, что проявит этот самый смысл, когда я уйду из этого нелепого мира? Нелепого? Но может ли быть нелепым то, что было создано волей или даже просто самой сущностью того самого Бога? А если я ошибаюсь? Да… Что тогда? А ничего! Если я ошибаюсь, то я не потеряю ничего. Я просто уйду и все. Мы все уйдем. Вы меня воспринимаете?! Да! Все вы умрете! Даже не смейте усомниться в этой вечной истине. Наверно, это одна из немногих вечных истин, доступных пониманию человеческого разума. И значит, все, что нам остается, это просто верить в трансцендентную силу. И даже не пытайтесь меня убедить в том, что что-то будет иметь подлинный смысл, если мы уйдем без следа! Не забывайте, что, помимо вас, так же умрут и ваши дети, и дети ваших детей! Ну, и так далее, пока в один прекрасный момент не погибнет и вся наша Вселенная, точно так же как однажды она и возникла. То, что однажды появилось, рано или поздно должно будет исчезнуть. Но в данный момент наша Вселенная пока еще существует, и я все еще живу и воспринимаю реальность этой самой Вселенной. Я просто потерял все опоры. Мне так нужно на кого-то опереться. Но, к сожалению, я понимаю, что реальных людей рядом со мной не осталось, а моя вера уже не настолько искренняя, как мне казалось когда-то, чтобы я мог опираться на того самого Всемогущего Бога. Приходится опираться на каких-то мимолетных попутчиков в моей жизни. Сегодня ты на них опираешься, не держась больше ни за что, а завтра они сбрасывают тебя, и ты падаешь… Падаешь… Падаешь… все глубже и глубже, пока, руководствуясь зерном надежды, собрав остаток сил, не схватишься за подвернувшийся выступ, чем или кем бы он ни был.

Все. Я больше не хочу думать об этом. По крайней мере, сегодня. Я устал. Я хочу уже уснуть в своей жесткой постели на полу. Я уже не помню, для чего я затеял все эти игры с аскетизмом. Наверное, как раз для того, чтобы моя мысль не летела без контроля, как сейчас, и у меня бы получалось замыкать логические цепи, по собственной же глупости начинаемые мной. И вновь, стоило мне подумать об этом, как меня снова лишили покоя искренние сомнения. А нужно ли вообще замыкать эти самые цепи? Истина. Она линейна и безгранична или замкнута в единой системе определений, исчерпывающих себя в своей же собственной полноте? Эти мысли не позволят мне уснуть. Они взяли в заложники мой разум. Разум? Может быть, просто головной мозг? Синонимичны ли эти понятия? Пожалуй, нет. Где тогда грань? Кто даст мне ответ?

– Хватит задавать вопросы, ответы на которые тебе не дадут ничего. – Голос из пустоты прозвучал спокойно и размеренно. Я не испытал ни удивления, ни страха. Его появление показалось мне само собой разумеющимся. Я прекрасно знал, кто это. Я называл его Странник. Обычно он приходил ко мне в те моменты, когда я был совершенно опустошен. Спокойно и не открывая глаз, я ответил:

– Давно не виделись, – произнес я и тут же задал свой наивный уточняющий вопрос: – Почему ты здесь?

– Вопрос звучал бы не менее глупо, если бы его задал я тебе.

Я немного усмехнулся. Мой собеседник подметил это очень точно. И в самом деле, зачем я задал такой вопрос? Тем более ему.

– Прости, я просто не знал, как начать нашу беседу. Но я должен признать, что ты как нельзя более вовремя.

– Что-то случилось?

Я невольно засмеялся. Он только что упрекнул меня в бессмысленных вопросах и тут же задал подобный вопрос сам. Все так же, не открывая глаза, я окинул взором моего гостя. Я слишком хорошо помнил его облик. В нем все было непринужденно-идеально и не было никакой вычурности. Его не слишком длинные и не слишком короткие черные волосы были незначительно покрыты сединой. Ростом он был, как мне казалось, чуть выше меня, хотя это могло быть лишь видимостью. Одет он был довольно просто: свободный балахон темно-бордового цвета с просторным капюшоном, закинутым за спину, аккуратные темные джинсы и выглядящие дорого походные кожаные ботинки. Он являлся ко мне в разных образах, и мне хотелось найти в его внешнем виде хоть какой-нибудь недостаток, но я должен был признать, что он идеален был во всем.

После небольшой паузы я наконец ответил ему, вспомнив Лермонтова:

– Да. Однажды меня угораздило родиться.

– Однажды тебе предстоит и умереть, – подхватив мою мысль, ответил мой гость и продолжил: – Надеюсь, ты не забываешь об этом?

– Стараюсь ни на мгновение не забывать. Но мне страшно. Ты же знаешь, что я всегда боялся всего, что связано со смертью. Раньше я был хоть в чем-то уверен, а сейчас же вокруг меня один только бред. Бред и сомнения в этом же бреде.

Усмехнувшись, Странник ответил мне:

– Мне кажется, ты сейчас излишне категоричен, к тому же напрашиваешься на жалость к себе.

– Но разве я не имею права на жалость к себе? – начал было отвечать я, но тут же прервался и через секунду понуро добавил: – Хотя… Ты, как всегда, прав.

Я не мог не признать этого. Он был неизменно точен, и казалось, что эта точность была естественна для него. Морщины на его лице невольно наводили на мысль о множестве жизненных перипетий, через которые он, вероятно, прошел за годы своей жизни. Сколько ему было лет? Я не знал достоверно. Но всяко больше, чем мне. Выглядел он лет на сорок пять.

Я решил сформулировать свою проблему как можно более точно:

– Я не знаю, зачем мне жить дальше, и не знаю, где взять уверенности, что хотя бы какой-то путь правильный.

– Искренности больше. Тем не менее вопрос был банален, а значит, мой ответ будет таким же. Жить дальше, просто потому что у тебя нет права отказываться от жизни. А уверенность придет тогда, когда ты не оставишь места для сомнений и прочего вздора в своей голове.

Наконец я открыл глаза и, глядя в потолок, довольно резко прокомментировал его мысль:

– Ого! Признаюсь, я немного удивлен таким ответом. Мне не кажется, что сомнения – это бред. И почему это у меня нет права отказываться от жизни?

– А вот сейчас не верю. Ты все прекрасно понимаешь. Я в принципе не могу сказать тебе больше, чем ты можешь узнать или понять сам по себе.

Признаться, я был немного разочарован. Хотя я и знал, что мой собеседник не из тех, беседы с кем приносят мгновенное просветление или хотя бы некое облегчение, все же я надеялся на нечто вразумительное. Думать самому уже не очень-то хотелось, да к тому же не очень-то и моглось.

– Ты меня утомляешь, если честно, своей холодностью. Я, как обычно, ждал от тебя чего-то большего, – проговорил я.

– Зря.

Он посмотрел на меня несвойственным ему взглядом, в котором проглядывало сочувствие. Быть может, мне это просто так показалось или он намеренно изобразил это.

– Я хочу тебе кое-что показать, – улыбнувшись, сказал мой собеседник.

Внезапно я перестал ощущать какую-либо опору под собой, глаза окутала как бы мутная пелена. Я потерял ощущение притяжения к земле и от неожиданности вскрикнул, однако собственного крика я не услышал. Меня как будто бы перевернуло, я почувствовал ногами опору и снова ощутил свой вес. Меня окружала непроглядная темнота. Через секунду в метре от меня появился свет. Пелена пропала, и я ясно увидел перед собой светящуюся стену, высотой от уровня моих коленей и тянущеюся на несколько метров вверх. Свет был неяркий. Создавалось освещение, в котором я едва ли мог разглядеть собственные ноги. Казалось, что мы находились в неком пузыре тихого света, вокруг которого была кромешная темнота. Под ногами ощущалась некая опора. Почти сразу же рядом со мной появился Странник, возникнув из ниоткуда. Я старался сохранять спокойствие, потому что понимал: пока он рядом со мной, мне не стоит бояться чего-то еще стороннего. Когда я попытался заговорить, мой голос задрожал. Он как бы отразился у меня в голове эхом.

– Что ты затеял?

– Смотри.

Я посмотрел на стену, на которую кивком указал мне Странник. Собственно, кроме как на эту стену, от которой исходил ровный и тусклый свет, смотреть тут больше было не на что. Постепенно стена начинала проясняться и становиться прозрачной, будто стекло, через которое открывался вид, который я не сразу смог идентифицировать, несмотря на то что он постепенно стал абсолютно четким. Я находился в ступоре несколько секунд и постепенно начинал понимать, что за этим стеклом виден тихий дворик возле какого-то девятиэтажного здания. Однако это было скорее фоном того действа, которое и повергло меня в ступор. В полуметре от асфальта, распластав свое тело в воздухе почти параллельно земле, головой чуть ближе к ней, завис какой-то совсем молодой парень. С искренним непониманием глядя на него, я задал вполне закономерный вопрос:

– Что это за постановка?

– Это финал постановки, – ответил Странник и добавил развернутое пояснение: – Это конец жизни созерцаемого тобой подростка. Вернее, стоп-момент за три сотых доли секунды до точки невозврата.

Я мог всякого ожидать от Странника, но признаюсь, что подобное мне даже в голову прийти не могло. Приблизившись к стеклу, я попытался разглядеть лицо подростка. Однако он был повернут ко мне в профиль. Как будто следуя моим мыслям, панорама прокрутилась. Я оказался прямо перед ним. На вид ему было лет пятнадцать. Я смог отчетливо разглядеть его перекосившееся лицо. Его рот и глаза были широко раскрыты и, как мне показалось, они были полны ужаса. Я резко отвернулся, не желая смотреть на это, но вид на парня остался передо мной.

– Я так понимаю, я не смогу на это не смотреть?

– Ты ведь хотел смотреть? Смотри.

– Я посмотрел. Довольно.

– Не выйдет. На самом деле это еще не все. Хочешь поговорить с ним?

– Поговорить?

– Я недостаточно разборчиво говорю?

– Прости. Я не совсем понимаю, что именно ты задумал.

– Тогда просто согласись с тем, что я предлагаю.

Я уже было приоткрыл рот, желая возразить, но поняв, что Странник затеял что-то, что пропустить было бы большой ошибкой, я молча кивнул.

В то же мгновение перед нами, по нашу сторону стекла, предстал тот самый подросток. Он смотрел на нас абсолютно пустыми глазами. Выражение его лица было совсем не таким, как за стеклянным барьером. Несмотря на то что в данный момент он совершал самое отчаянное падение в своей жизни, здесь он был совершенно спокоен. Даже как-то неестественно спокоен.

– Шестьдесят секунд, – проговорил Странник.

Парень посмотрел в нашу сторону и, немного помедлив, пробормотал:

– Я умер?

– Нет. Умрешь через пятьдесят семь секунд, – холодно ответил Странник.

Я невольно взглянул на своего неподвижного компаньона. Я кивнул парню в направлении стекла. Тот растерянно обернулся и посмотрел в ту сторону, где за пределами этого загадочного пространства в воздухе находилось его тело. Он подошел вплотную к рубежу и протянул руку по направлению к нему, однако рука уперлась в невидимую преграду. Переведя свой пустой взгляд на нас, парень спросил:

– Что это значит?

– Я не знаю, что это значит. Для меня, например, ничего. Осталось сорок пять секунд, – немного усмехнувшись, ответил Странник.

– А что будет через сорок пять секунд? – растерянно спросил подросток.

– Мне казалось, я уже об этом сказал. Ты умрешь. Говоря более точно, ты вернешься по ту сторону барьера.

По лицу парня было ясно, что он пытался до чего-то додуматься, и его следующий вопрос прозвучал вполне искренне:

– Как? А что будет потом?

Я с любопытством посмотрел на Странника, где-то в глубине души надеясь, что услышу ответ на этот вопрос, который волновал и меня. Однако он ответил в присущей ему манере:

– Откуда мне знать?

– Но… но…

По лицу парня было видно, что он вот-вот заплачет. Я тихо, почти шепотом спросил у Странника:

– А-а-а… Что с ним произошло?

– Он свалился с карниза.

Ответ прозвучал намного громче, чем мой вопрос. Тело паренька обмякло, и он сполз на колени. Растерянно устремив свой взгляд на нас, он начал бормотать как оправдание:

– Я не знал, что мне еще было делать! Она… Она…

– Она?! Так ты спрыгнул с крыши из-за девчонки?! – прокричал я, не в силах скрыть возникшее чувство негодования.

– Нет. Он упал с восьмого этажа, а не с крыши. Пятнадцать секунд.

– Простите меня… Простите меня! Я не хотел прыгать, я просто оступился! – прокричал он и с какой-то непонятной надеждой спросил нас: – Вы можете дать мне второй шанс? Прошу вас…

Я вопросительно посмотрел на того, кто управлял всем этим процессом. И Странник с ледяным спокойствием в голосе ответил парню:

– Ничего мы не можем. И не надо нас просить ни о прощении, ни о вторых шансах.

– Но… Но это ведь она во всем виновата! Она предала мою любовь! Я любил ее! А она…

Лепет парня прервал громкий крик Странника:

– Время!

Парень исчез. За стеклом все оставалось без движения. Мне было жалко парня, и одновременно меня раздражал тот факт, что он вывалился из окна из-за девчонки.

– Минуты все же маловато, – обратился я к Страннику.

– Это не маловато и не многовато. Это столько, сколько было.

Он как будто бы прочел мои мысли и спросил:

– Тебя подробности интересуют?

– Ну, вообще-то, да. И кстати, все придет в движение?

– Чуть попозже. Тебе не терпится поглядеть на то, как он умрет?

Я хотел было возразить, но понял, что лукавить было нецелесообразно. Ну да… Я действительно хотел посмотреть, как человек разбивается.

– Ну так что там в его жизни-то несчастной произошло? – немного оживленно спросил я после короткой задумчивости.

– Обычный подросток, не успел понять еще, что к чему в жизни. В его душе образовалась пустота. Пустота заполнилась тем, что называют любовью. И он упрямо, до конца и через край верил в свою любовь, даже когда та, которую он как бы любил и с которой, надо сказать, некоторое время благополучно был в близких отношениях, перестала отвечать ему взаимностью, он все равно отказывался заполнять пустоту чем-то иным, кроме своей так называемой любви. Вот и оступился в истерике с карниза.

– Наверно, не с кем ему поговорить было?

– Было ему с кем поговорить. Слушать он просто не хотел, что ему другие говорят.

– А как отреагирует на его смерть, ну… та девчонка?

– Видимо, ей будет все равно. У нее уже есть другой.

Мой собеседник посмотрел на меня весьма мрачным взглядом. Меня передернуло. Он добавил:

– Вы всегда воспринимаете как подарок судьбы смерть людей, докучающих вам. Забавнее всего, когда при этом вы прикрываетесь лицемерными масками траура. Однако этот парень ей стал настолько безразличен, что она даже изображать скорбь не будет.

Я даже не успел обдумать последнюю услышанную фразу, как меня резко приблизило к стеклу (или стекло резко приблизилось ко мне), и несчастный подросток с глухим ударом влетел в асфальт, и от его головы как бы под напором брызнула кровь. От неожиданности я отпрянул. Барьер со всей темнотой, его наполняющей, исчез. Мы стояли посреди двора возле тела несчастного подростка.

– Так удобнее, – коротко пояснил Странник.

Подросток упал лицом вниз. Мне показалось, что видимых повреждений на его теле почти не было. Превозмогая чувство отвращения, я не мог оторвать взгляд от него.

Насколько же хрупко и ничтожно наше тело. И ведь если вдуматься, то, чтобы его разрушить, достаточно было лишь нескольких душевных неувязок. Так может быть, дело не в хрупкости тела, а в непреодолимой власти над ним того, что происходит внутри? Мой собеседник молчал, как бы давая мне время для собственных размышлений. Да я и сам не хотел сейчас задавать ему вопросы. Я все понимал и сам. Бессмысленная смерть. Бессмысленная, глупая смерть. Да, несмотря на презрение, мне было по-настоящему жалко парня. Наверное, потому что я понимал его. Ну, только гипотетически, конечно. Я бы никогда не пошел на подобное. Я сдерживал себя, даже когда мне было очень плохо, вероятно, из-за надежды на тот самый истинный путь, к которому самоубийство явно не относилось.

– Тут что-то еще будет?

– Зеваки, скорая, милиция, родственники. Интересно?

– Если честно, не очень. Ммм… Но я кое-что у тебя уточнить хотел.

– Уточняй.

– Почему ты остановил его именно за три сотых доли секунды до смерти? И… почему шестьдесят секунд на общение с нами?

– Не пытайся все время искать в числах какой-то скрытый смысл. Его часто в них попросту нет.

– То есть ты мог остановить его, ну, скажем, в пяти метрах от земли?

– Наверное, мог. Но я сделал так, как сделал.

Предвкушая мой следующий вопрос, Странник добавил:

– А дать второй шанс я ему не мог. Вот ты мог?

– Ну… нет. Но я ведь не ты.

– А я не ты. Все сходится.

– Да, но ты смог все это затеять. Значит, у тебя и были какие-то варианты, как действовать.

– Ты прекрасно понимаешь, что я мог управлять лишь тем, что происходило по нашу сторону барьера.

– Но сейчас ведь барьера нет.

– Это лишь форма. Мы все еще за барьером, за тем, что ты предпочитаешь считать стеклом. Это в любом случае просто форма, которую ты смог легко воспринять.

Я посмотрел на небо. Солнце медленно выползло из-за большого тяжелого облака и с надменным цинизмом осветило тело. Где-то рядом чирикали какие-то птички. Жизнь беспечно продолжалась.

– Уйдем отсюда, – все так же завороженно глядя на тело, проговорил я.

– Уверен?

Я не был уверен, но я был крайне подавлен, и находиться тут далее для меня было тяжело, поэтому, немного помедлив, я ответил:

– Как никогда.

Невесомость. Постель.

Лениво открыв глаза, я небрежно нащупал телефон рядом с собой. Было полпервого дня. Я выспался. Мне было абсолютно комфортно жить без будильника, особенно когда не надо было ни на работу, ни на учебу. Потянувшись в свое удовольствие, я оторвался от постели и огляделся. Все было, как и положено, на своих местах. Собственно, не было причин для того, чтобы что-либо могло измениться. От вида этой однообразности ко мне сразу же начало возвращаться чувство уныния, преследовавшее меня весь вчерашний вечер. Я не знал, что мне делать. Нет, вовсе не в каком-то глобальном философском смысле, а реально не знал, что делать. Не знал, как коротать свое время. Ну, единственное, что мне пришло в голову, так это пойти и запустить компьютер, и пока он будет запускаться, подняться и совершить путешествие на кухню. Не теряя времени на валяние, я встал и, нажав на кнопку включения на системном блоке, который был недалеко от места моего спального места, пошел на кухню в чем был. Я не имел привычки переодеваться после пробуждения. Я спал в том же, в чем ходил днем. Ну, разве что для выхода на улицу я мог надеть верхнюю одежду и даже одежду, которая была выше верхней. Да уж. В любом случае инстинктивные потребности современного человека несколько видоизменились, по сравнению с предыдущим поколением, но желание поесть осталось прежним, а все остальное заменил Интернет. Паутина, в которую намертво влипли миллионы людей. Но если есть паутина, то должен быть и некий паук? В принципе, это было бы довольно логично. Так, давайте вспомним, кто же плетет эту паутину? А, так это же сами люди ее и плетут, удовлетворяя свою потребность в коммуникации. Тем самым заменяя живое общение. Ну, так ведь намного проще. В этом ведь нет ничего плохого. Или… есть? О! Еще онлайн-игры. Я лично с ними завязал. Хотя вот помню, как не далее чем год назад, во время сессии (мне оставалось сдать один экзамен), друг мне написал что-то вроде: «Во! Классная игра, давай поиграем немного». Это «немного» затянулось по меньшей мере на месяц. Не очень долго, по сравнению с теми, кто гробит на это дело годы. Какая разница, добьешься ты высот в покорении бинарных миров или в создании семьи и выстраивании карьеры, а может быть даже, человеку удастся совместить одно с другим. Итог, так и эдак, для человека будет один. Так или иначе, в моем случае месяца было достаточно, чтобы забить на экзамены. Ну, в самом деле, это затягивает. В играх ведь все проблемы условней и с каждым годом процессы игр становятся все более и более прямолинейно банальными. Точно так же как мы до предела упрощаем общение, мы все жаждем упрощенного имитатора жизни, в котором мы смогли бы общаться. Мы все одиноки и жаждем хоть как-то заполнить эту пустоту в нашей душе, ну или в нашем сердце, какая метафора кому будет более угодна. Вот она, истинная и единственная потребность человека, а все остальное – это всего лишь топливо для функционирования организма. А может быть, я просто пытаюсь спроецировать на все человечество собственные комплексы? Да, я не буду отвечать за всех, но я одинок! Мне плохо! Пусть кто-нибудь пообщается со мной! Пусть кто-нибудь похвалит меня! Пусть кто-нибудь просто побудет рядом со мной! Хотя бы пару минут.

– Остановись уже.

Я обернулся на голос и тут же получил от Странника мощный удар в солнечное сплетение. Его удар сбил мне дыхание, и я непроизвольно согнулся. Странник всегда появлялся неожиданно, с разного рода сюрпризами, но внезапного удара из ниоткуда я ну никак не мог ожидать. Однако это, похоже, было не все. Он подошел ко мне и, схватив меня за волосы, с нетипичными для него эмоциями негодования сказал:

– Что за порнографию ты тут сам с собой разводишь?

– Что ты творишь? Я просто… пытался разобраться в себе.

Я пробормотал это не очень внятно, так что мои слова не прозвучали достаточно убедительно.

Подойдя ко мне чуть ближе, Странник свысока довольно спокойно взглянул на меня и так же спокойно спросил:

– Что это за нытье про одиночество?

– Но мне и вправду одиноко! – насколько мог громко сказал я.

Странник наклонил голову набок и внимательно посмотрел на меня. По его взгляду трудно было понять, он собирается меня выслушать или же снова ударить. Наконец он сказал:

– Продолжай. Только не уходи от ключевой темы. На всякий случай уточню, что ключевая тема – одиночество.

Я, как всегда, понимал, что Странник был прав. Он всегда был прав. Я действительно ныл сам себе. Я умудрялся быть неискренним даже в своих собственных мыслях. И самое отвратительное, что, даже осознавая это, мне трудно было мыслить как-то иначе.

Не желая больше получать ударов, пусть даже и заслуженных, я решил хорошо взвесить следующую фразу. Но делать это нужно было не слишком долго, иначе ее взвешенность плавно перетекла бы в наигранность. Это очень тонкая грань между мимолетным бредом из подсознания и красивой и аккуратной, но совершенно бесполезной фразой, измусоленной сознанием. Определив для себя эту грань в четыре секунды, я, заикнувшись на первом слоге, начал отвечать Страннику:

– Д-да, я действительно одинок и понимаю, что сам в этом виноват, но…

– В чем именно ты виноват? Давай попытаемся обойтись без наигранного комплекса вины, – перебил меня он.

Чуть помедлив, Странник добавил:

– Четыре секунды все же многовато. Начинай говорить чуть быстрее.

– Ну, да… наверное. И все же в этом есть доля моей вины.

– Конечно же, есть! Но только ты не с того конца начал к этому подходить. Почему ты сразу заговорил про вину? Давай начнем с того, как давно и почему ты решил, что ты одинок?

Вопрос был непростым. Но, за пару секунд прокрутив в голове последние полгода своей жизни, я ответил:

– Я думаю, что последние несколько месяцев. Вернее, одиноким я был намного дольше, просто ощущать это стал только после того, как окончательно убедился, что потерял ее.

– Пару часов назад ты наорал на парня за то, что он сходит с ума из-за девчонки.

– Ну, ты сравнил, конечно… Привет! Я все еще здесь! И мои мозги не растеклись по асфальту, – немного выпрямляясь, с неподдельным возмущением довольно громко сказал я.

– Но ты ведь думал о подобном и не раз, хотя и отметал такие мысли, как только они появлялись, – с живой усмешкой проговорил Странник и едко добавил: – Кстати, мозги не растеклись. При подобном падении в основном внутренние повреждения и всякие ссадины. Голову он разбил, и крови из нее немного вытекло, но мозгов на асфальте не было.

Я сделал вид, что не заметил последнюю ремарку Странника, и довольно решительно продолжил развивать свою мысль:

– С ней я не ощущал одиночества. Мне всегда было достаточно одного человека, который был бы рядом со мной. И если такой человек рядом был… человек, на которого я мог бы полностью опереться, то я мог забить на всех остальных.

– Разве это выход? – явно с наигранной озадаченностью уточнил Странник.

Немного подумав, я ответил:

– А разве нет? Ведь если пытаться общаться со всеми, то настоящей близости не будет ни с кем.

– Не будет. Собственно, выхода нет. Ты всегда будешь испытывать чувство одиночества. Просто иногда у тебя будет получаться на время прикрыть его близостью с кем-то. Но это всегда будет лишь миг. Сколько бы он ни длился. Одну ночь или целую жизнь, прожитую вместе, – холодно проговорил он.

– Но разве… если мы сможем укрыться от одиночества на всю нашу жизнь, разве тогда мы все еще будем одиноки? Ты знаешь, я бы хотел прожить с ней всю свою жизнь. И мне кажется, что если бы она была со мной, я не был бы одиноким, ни где-то там, в глубине, ни снаружи.

– Она тебя многим раздражала.

– Ну и что? Это не меняло того, что я не был одинок, пока был с ней. Похоже, что ты сам забываешь про тему разговора.

– Ты конченый эгоист.

– Ты мне об этом часто напоминаешь, и, наверное, это действительно так. И все же мне непонятно, почему ты нарушаешь собственные правила. О-ди-но-чест-во.

Странник отвернулся от меня. Я уже начал жалеть о своей резкой фразе в его адрес, как вдруг повторились недавние необычные ощущения.

Невесомость. Темнота. Опора. Свет. На этот раз я не был в такой растерянности, как ночью. Сквозь ясное стекло барьера сразу же открывался вид на происходящее. Я попытался сообразить, какое же действие открывалось моему взору. Это было несложно. За стеклом было много людей в аккуратных костюмах. Лица у всех были радостные. Когда я осмотрел всех, меня несколько удивил тот факт, что не было каких-либо признаков чьей-либо близкой смерти. Странник не заставил себя ждать и, показав на одного парня, сказал:

– Вон тот, в черном пиджаке. Остановка сердца. У него сегодня свадьба.

Я был сильно удивлен и уточнил:

– Да он же молодой совсем, с чего вдруг у него на ровном месте остановка сердца?

– Кто тебе сказал, что место пустое? Ему двадцать шесть лет, он футболист, и у него синдром WPW.

– Что это?

– Врожденная аномалия строения сердца. В его случае это привело к фатальной аритмии, а именно фибрилляции предсердий, ну и как следствие фибрилляции желудочков, – немного дотошно и слишком развернуто ответил на мой вопрос Странник. Говоря откровенно, меня не сильно интересовали медицинские подробности, да и не понимал я в них. Тем не менее я уточнил момент, который мне казался немаловажным:

– Он профессиональный футболист?

Странник внимательно посмотрел на меня и коротко ответил:

– Да.

– Ну, так он же должен был медкомиссии всякие проходить. Как врачи могли такое пропустить?

– WPW редко диагностируется заранее, это не так просто.

Чуть помедлив, издевательски улыбнувшись, Странник добавил:

– Ты действительно хочешь услышать продолжение медицинских подробностей?

– Нет, мне они не интересны, говоря откровенно. А за сколько секунд до смерти ты его остановил?

– За две. Хотя еще вопрос, что именно считать смертью. Остановку сердца или прекращение импульсов головного мозга. На самом деле я просто хотел, чтобы ты посмотрел на него, пока он смеется. Голова у него уже кружится, просто он слишком возбужден сейчас, чтобы уловить, что с его организмом что-то не совсем повседневное начинает происходить. Буквально через мгновение он начнет терять сознание. Сказать он, разумеется, уже ничего не сможет.

– Ты ведь сейчас вызовешь его на разговор?

– Да. На шестьдесят секунд. И даже не надейся на большее.

– Хорошо. Но одна просьба у меня к тебе будет. Дай мне лист бумаги и что-нибудь, чем можно было бы писать.

– Зачем? – спросил Странник, заинтересованно посмотрев на меня.

– Я хочу, чтобы он что-нибудь мне написал.

Странник, прищурившись, посмотрел на меня и уточнил:

– Ты хочешь, чтобы последние шестьдесят секунд своего существования он потратил на то, чтобы потешить твое бессмысленное любопытство?

– Ой, перестань, ты же сам говорил, что нет разницы между мгновением и целой жизнью. А уж какие-то шестьдесят секунд.

Странник улыбнулся и пояснил:

– Все верно. Просто это еще одно доказательство твоего эгоизма.

– Так и есть! Хорошо! Я эгоист! Давай уже не будем к этому возвращаться?! Ты дашь мне то, о чем я тебя прошу?

В моей левой руке появился планшет с листом белой бумаги, а в правой руке появился маркер серого цвета.

– Подходит?

– Да.

– Начнем?

– Подожди. Ты мне еще не все о нем рассказал.

– Что еще тебя интересует?

– Ну, сейчас он что делает? И сколько осталось до свадьбы?

– Три часа. Во всяком случае, так запланировано. Они сейчас еще продолжают веселиться с друзьями. После мальчишника. Занятная традиция, – улыбнувшись, заметил Странник и продолжил: – Он не спал всю ночь, выпил и сейчас в очень возбужденном состоянии. То, что случилось с его сердцем, это результат. Что-нибудь еще интересует?

– Нет. Давай начнем.

Меня резко развернуло от барьера лицом к Страннику, и буквально через мгновение между нами появился тот самый парень. Как и подросток, он был необъяснимо спокоен, несмотря на то, что за стеклом он был полон эмоций. Он посмотрел сперва на меня, затем на Странника. Он завороженно глядел на него несколько секунд с немного приоткрытым ртом. Странник «приветливо» помахал ему рукой. Наверно, это было таким специфическим проявлением его чувства юмора. Молодой человек, ничего не сказав, вновь перевел взгляд на меня. За моей спиной был радостный вид замерших гуляний. Парень повернулся ко мне. Ну, или к виду веселящихся людей. Я решил, что мне стоит нарушить тишину и внести немного ясности.

– Привет. Наверное, это прозвучит очень глупо, но уже примерно через пятьдесят секунд ты умрешь.

– Через пятьдесят две, – поправил меня Странник.

Выражение лица парня почти не изменилось, а лишь немного приоткрылись глаза. Все так же, не выражая никаких эмоций на своем лице, он спокойно проговорил:

– Как? У меня же сегодня свадьба.

– Придется внести изменения в планы. У тебя сердце вскоре остановится, – холодно подметил Странник.

– Этого не может быть. Кто вы вообще такие? – все с тем же неестественным спокойствием спросил парень.

– Послушай, постарайся просто поверить нам, времени у тебя осталось совсем немного, – обратился я к нему.

Я понимал, что мои слова звучали не очень убедительно, но, как ни странно, молодой человек их воспринял и, давая понять, что принимает нашу «игру», переспросил у Странника:

– Так сколько мне там секунд осталось?

– Тридцать семь.

– Господи, ну что за бред?

С этими словами юноша сел на корточки и, взглянув за барьер, ничего не говоря, взялся за голову. Странник внезапно оказался передо мной и предельно лаконично напомнил мне:

– Планшет.

Я тут же, не теряя ни секунды, подошел к сидящему на корточках юноше и, протянув ему планшет с маркером, сказал:

– У тебя сейчас есть возможность что-нибудь написать.

– Ты шутишь?! – посмотрев на меня, с легким звоном отчаяния в голосе, почти крича, спросил у меня парень.

В ответ я покачал головой и пояснил:

– Просто я думал, что, может быть, есть что-то, что ты хотел бы передать кому-нибудь, ну там, своей невесте, например.

– Вы ей передадите это?

– Я постараюсь.

Услышав этот обман, Странник, искоса улыбнувшись, посмотрел на меня, однако продолжил молча наблюдать за нашим диалогом. Юноша тем временем взял из моих рук планшет с маркером. В его руках маркер сразу же окрасился в насыщенно-синий цвет. Парень не обратил на это внимания и, замерев на несколько секунд, принялся быстро и сосредоточенно прописью выводить надпись на листе бумаги. Парень еще не закончил писать, как Странник громко скомандовал:

– Время!

Парень исчез, а планшет и маркер появились у меня в руках. Маркер снова был серым. За стеклом все еще находилось без движения. Я посмотрел на синюю надпись и вслух прочел ее:

– «Будь счастлива и помни, что я думал о тебе до последней секунды своей жиз…». Видимо, он хотел написать «жизни».

С ухмылкой, не придав значения моей догадке, Странник спросил у меня:

– Зачем ты ему соврал?

– Я… слушай. Я не мог сказать ему, как ты: «Нет. Мы не можем ничего передать. Мы вообще ничего не можем», – проговорил я, гиперболизируя манеру речи Странника.

– А теперь честно. Ты соврал ему, потому что… – интонацией Странник предложил мне закончить предложение.

Сохраняя спокойное выражение лица, я честно продолжил начатую им мысль:

– Потому что иначе я боялся, что он не станет ничего писать. Да, я эгоист! Мы это уже обсуждали ранее.

– Он написал тебе. Ты доволен?

– Ну… да. Судя по тому, что он написал, он любил свою невесту.

– Да неужели? Ты даже сейчас сам себя обманываешь. Ты так не считаешь? Что он еще мог написать? «Переспишь с кем-нибудь, я с небес тебя достану!» Что-то в таком духе?

– Я не о том! Просто он мог бы написать вообще о чем-нибудь совсем стороннем.

– Ты лукавишь. Ты же сам ему сказал, что он может написать послание «ну там, своей невесте». Разве ты не навязал ему это?

Спорить со Странником мне не хотелось. Но почему-то всякий раз соглашаться с ним было очень тяжело. Прямо признавать в очередной раз, что он прав, мне совершенно не хотелось, и поэтому я, вздохнув, перевел тему:

– Ладно. Давай ты мне лучше кое-что объяснишь в происходящем, потому что я не совсем понимаю некоторые вещи.

– Маркер меняет цвет в зависимости от внутреннего состояния человека, который его держит, – ответил Странник на вопрос, который я еще даже не успел ему задать.

– А о чем может говорить синий цвет? – я задал свой вопрос достаточно быстро, чтобы мой собеседник не успел начать отвечать, прочтя мои мысли. Почему-то мне было легче, когда удавалось проговаривать свои вопросы.

Странник внимательно посмотрел на меня и, для чего-то выдерживая паузу, как бы рассуждая, ответил мне:

– Это может указывать на его размеренность и непринужденную верность своим идеалам. Быть может, поэтому он и решил жениться на понравившейся ему девушке, с которой у него были довольно стабильные отношения в течение двух лет. Во всяком случае, он проблем в женитьбе на ней не видел. Уточню, что этот цвет показывал его состояние не в данный конкретный момент, а общую картину его состояний.

Я посмотрел на маркер в своих руках. Серый. Я и не думал, что его цвет может измениться. Казалось, что он именно таким и должен был оставаться. Но почему серый? Этот цвет мне всегда казался пустым, хотя… в то же время я всегда мог укрыться в этой пустоте. Невольно я грустно улыбнулся и посмотрел на Странника в надежде, что он скажет мне что-нибудь по поводу серого маркера в моих руках, однако он продолжал молча смотреть на меня.

– Почему ты не рассказываешь, что значит серый? – наконец спросил я.

– Ты не спрашивал, – спокойно ответил Странник, все так же пристально глядя на меня.

– О! Я честно думал, что это необязательно.

– Необязательно. Так же, как и необязательно отвечать на глупые вопросы, которые ты даже не озвучиваешь.

– Почему же этот вопрос глупый? Про синий цвет ведь ты ответил?

– Про синий цвет ты спросил.

– Хорошо. Что значит серый цвет?

– То, что ты нерешительный эгоист.

– Почему это я нерешительный?

Странник посмотрел на меня таким взглядом, что я почувствовал себя полным ничтожеством и начал жалеть, что спросил его об этом.

– Потому что маркер серый, – спокойно пояснил он.

– Не смешно. Я думал, что маркер серый, потому что я «нерешительный эгоист».

– В данном случае одно другому не мешает, – сказал Странник задумавшись и через пару секунд добавил: – На самом-то деле серый не твой цвет.

– Как так?

– Серым маркер стал потому, что ты запер свой цвет. Ты намного более закрытый, чем сам себе кажешься. Весь этот бред про «серый как граница между черным и белым» лучше забудь, а то ты превратишь свою закрытость в романтическое самооправдание.

Я задумался. Я ведь и вправду полюбил серый, когда устал от всего. Но как мне найти свой цвет? А нужно ли мне это? Может быть, мне и будет достаточно «романтического самооправдания». Я не знал. Я посмотрел на Странника, ожидая от него дальнейших разъяснений, но он молча продолжал несколько оживленно смотреть на меня. Я перевел взгляд на барьер, за которым все еще было без движения. Застывшая радость на лицах людей меня угнетала. Я понимал, что Странник ждет, когда я попрошу все запустить. Смысла тянуть не было, поэтому я просто кивнул Страннику и тихо сказал:

– Запускай.

Барьер стал багровым. Главный герой действия схватился за сердце, его глаза широко раскрылись, и он рухнул на землю лицом вниз. Смеющиеся лица тех, кто находился рядом, застыли в весьма забавном выражении: верхняя часть лица еще выражала радость, а губы опустились в недоумении. Окружающие парня люди начали судорожно двигаться вокруг него, и один, присев возле парня, перевернул его на спину и похлопал по щекам, скорее не чтобы привести его в себя, а в надежде, что тот просто притворяется. Однако главный герой сего действия лежал без движения. Барьер постепенно принимал свой изначальный цвет. По крайне мере тот цвет, который был при моем появлении в этом непонятном пространстве. Странник не поскупился на пояснение:

– Наглядно отметил для тебя время, когда сердце уже остановлено, но головной мозг и многие другие органы еще функционируют.

– Он уже мертв, значит. Забавно, они надеются, что он притворяется… – задумчиво проговорил я.

– Он еще дышит, – улыбнувшись, пояснил Странник.

– Так значит, не мертв?

Странник пристально посмотрел на меня, наверное, пытаясь уловить ход моих спутанных мыслей, и пояснил еще раз:

– Дыхание будет продолжаться еще чуть дольше минуты. В себя он уже не придет. Решай, мертв он или нет.

Я ничего не отвечал на это, а просто вернулся к просмотру происходящего.

Один из парней, стоящих рядом, вынул телефон и торопливо набрал какой-то короткий номер, видимо, желая вызвать скорую. Второй просто смотрел на происходящее, взявшись за голову. Третий пытался нащупать пульс у лежащего футболиста на запястье. Остальные просто стояли замерев. Глядя на это, я сложил руки на груди и спокойно обратился к Страннику:

– Уберешь барьер совсем?

Барьер исчез. Я не мог сказать, что здесь происходило что-то необычное. Атмосфера была какая-то неопределенная. Во всяком случае, для меня она была более неопределенная, чем в случае с несчастным подростком.

– Так все-таки, что у него с его несостоявшейся женой? – спросил я, наблюдая эту не без малого напряженную ситуацию.

– Все столь же прозаично, как и сама ситуация в целом. Невеста скоро должна прибыть сюда. – Ехидно улыбнувшись мне, Странник добавил: – Передать ты ей, естественно, уже ничего не сможешь.

– Скажи, а для чего ты показываешь мне эти сцены? – спросил я моего неуместно довольного собеседника.

– Тебе ведь интересно наблюдать за подобными сюжетами. Смотри и любуйся жизнью, как она есть.

– Это не жизнь, – холодно ответил я, понимая, что в то же время Странник был точен как никогда. В такие моменты люди откладывают свои мелочные программы и хотя бы на несколько минут или даже часов становятся живыми.

Немного помолчав, я добавил:

– Мне интересно разве что посмотреть на ее реакцию.

– В этом я не сомневаюсь. Скоро увидишь. Ты ведь хочешь посмотреть на искренние слезы?

– На самом деле, да. Я их, и правда, не понимаю. Я хочу верить, что они могут быть искренними, но не знаю, как они могут быть таковыми, – озадаченно сказал я.

– Вот и она бежит уже, – сказал Странник, указывая на девушку в белом платье, которая быстро приближалась, фактически бежала, видимо, сбросив туфли, к месту, где как бы находились мы. Лицо девушки было серьезным, волосы уложены, подол белого платья был немного разорван, видимо, от поспешного движения. Слез пока не было видно. Меня немного передернуло от самого себя, когда я поймал себя на отслеживании ее слез. Скорее это была не моя прерогатива. Поймав мою мысль, Странник пояснил:

– Я не столько наблюдаю за слезами, сколько просто отмечаю моменты, которые такому эгоисту, как ты, были бы интересны. – Немного помедлив, он добавил:

– Наблюдаешь за ними сейчас больше ты.

– Девушка до сих пор не плачет, – как будто не замечая мысль Странника, продолжил я.

– Разумеется, не плачет. Она надеется, она надеется, что ее люби-и-имый еще жив, – он протянул слово «любимый», как бы показывая инфантильную наигранность этого понятия.

– Может быть, настоящая жизнь и проявляется в такой надежде? Иногда ведь действительно она оправдывается? – задумавшись, спросил я, скорее адресуя этот вопрос самому себе.

– Я об этом и говорил. Где-то за надеждой до нее доходит. Смотри, потекли слезы, – сказал Странник, указывая на молодую обаятельную девушку, у которой начинали проступать слезы, когда она обнимала еще теплое, но уже фактически бездыханное тело своего возлюбленного.

– Я бы назвал данную картину «Манифестом Надежды». Девушку, и правда, зовут Надя, – сказав это, Странник засмеялся.

Я продолжал молча наблюдать за происходящим, понимая, что нечто забавное в словах моего проводника все же было.

Спустя пару минут, поняв, что находиться здесь далее мне слишком тягостно, я обратился к нему:

– Ну, все, довольно.

Понимая, что я имею в виду, Странник поднял правую руку и звонко щелкнул пальцами.

Невесомость. Темнота. Моя комната.

Было около двух дня. Я сидел за обеденным столом. Хотя кроме пустого названия в нем не было ничего сугубо обеденного. Он был завален разного рода барахлом. Сидя за ним или даже просто возле него, я неторопливо пил свой чай с молоком, правды ради, я пил его здесь, а не возле компьютера просто потому, что мне не хотелось перемещаться по квартире, таща с собой наполненную кружку.

Безумные видения, невольным свидетелем которых я оказался, оставили мне много вопросов. В целом подобные сюжеты, несмотря на свою бескомпромиссность, не вызывали во мне ничего, кроме убеждения в том, что все так высоко воспеваемые идеалы на самом деле бессмысленны. Но что меня более всего интересовало в данный момент, так это тот самый маркер, который становился в моих руках серым. Конечно же, я помнил, что по этому поводу сказал Странник, но у меня отчетливым ярким прострелом в голове засел вопрос, какой же цвет мой. Не сказать, что ответ был для меня очень уж важен, скорее, это было праздное любопытство. Но любопытство было сильное. Истории как первого неудавшегося Ромео, так и второго, судя по всему, довольно успешного молодого человека ничего сугубо нового в мое мироощущение не принесли.

– Продолжаешь быть эгоистом? – усмехнувшись, обратился ко мне Странник.

– Спасибо, что без удара на этот раз. Я пытаюсь назвать вещи своими именами. Меня действительно не столько заботят их судьбы, сколько тот маркер.

– Наверное, это правильно, – неожиданно одобрил мои мысли Странник. Это было странно. Тем не менее я решил сразу же перейти к темам, интересовавшим меня, и спросил его:

– У меня вопрос. Про то, что случилось у барьера.

Странник молчал. Я продолжил:

– Ну да, учитывая твой буквализм, мне стоит просто задать вопрос.

– А тебя удивляет, что я «читаю мысли». Я не их читаю. Я читаю твою неподдельную предсказуемость, – пояснил он.

– Таким, как ты, я уж точно не хочу быть.

– Не придуривайся, быть может, я просто твоя субличность, рвущаяся наружу, или просто проекция твоего отца. – Странник снова засмеялся. Закончив смеяться, он с ухмылкой посмотрел на меня и спросил:

– Какой вопрос?

Проигнорировав измышления Странника, не относящиеся к теме данного момента, я спросил:

– Почему ребята такие спокойные за барьером? И довольно легко верят в то, что я им говорю?

– Ты про то, когда обещал передать тот лист его невесте? – немного наклонив голову набок, спросил Странник.

– Хватит уже возвращаться к теме моего эгоизма! – раздраженно крикнул я на Странника и продолжил: – Я про то, когда я сообщаю им про шестьдесят секунд и смерть.

Пристально посмотрев на меня, Странник ответил:

– На самом деле похоже на маркер. Мы видим лишь отражения их… – Он сделал небольшую паузу задумчивости и закончил мысль: – …души. Наверное, более точной метафоры для столь неоднозначного явления и не подобрать.

Почти сразу Странник риторически спросил:

– Тебя ведь мало интересуют их эмоции. Или я не прав?

– Прав! Прав! Ты всегда прав. Я даже не знаю, что мне интересно.

Странник взмахнул руками, видимо, желая напустить драматизма.

Невесомость. Барьер.

Стоит отметить, что я уже готов был вручать нашему следующему гостю маркер, который, как и планшет, уже был у меня в руках. Я находился примерно в полутора метрах от барьера и сразу же окинул взглядом действие, которое открывалось моему взору. Передо мной за уже прозрачным стеклом был вид на проезжую часть, и, как ни трудно это предположить, все застыло в моменте на грани аварии.

– Пьяный? – небрежно спросил я Странника, указывая на водителя, который находился за рулем машины, которая была прямо перед нами.

– Отнюдь. Трезвый. Вполне трудолюбивый человек.

– Интересно поговорить с тем, кто стремился к чему-то, но внезапно поймет, что все его стремления тлен, – холодно прокомментировал я.

– Почему ты так уверен, что они тлен?

– Ой, перестань! От тебя такие уточнения слышать смешно!

– Но ты не смеешься, – изобразив задумчивость, ответил Странник.

– Ладно. Довольно. Расскажи мне, чем он именно занимался.

– Если коротко, то сейчас он возвращается с одной деловой встречи. Не по бизнесу, а со встречи на тему столь модных сейчас «социальных проектов». Он почти не спал из-за подготовок к свершениям. Вот и заснул за рулем. Во встречной машине семья: отец, мать и братик с сестренкой. Иронично, что социальные проекты связаны именно с семьей, – усмехнувшись, ответил Странник.

– Покажи семью.

Изображение тут же приблизилось к машине, где находилась «счастливая» семья. До столкновения оставались доли секунды. Столкновение уже произошло. Мужчина за рулем, видимо, отец семейства, в диком напряжении еще пытался что-то предпринять для предотвращения катастрофы. Его зубы были плотно сомкнуты, глаза широко раскрыты и мышцы лица конвульсивно напряжены, как будто бы что-то сейчас зависело от их усилия. На лице женщины, которая сидела на соседнем с ним переднем кресле, был написан неподдельный ужас. В этот момент я подумал, что страх смерти и ужас смерти – это разные вещи. Сейчас это определенно был ужас. Дети спали в автокреслах на задних сиденьях. Было заметно, что импульс от удара уже начинал нарушать их размеренный сон. До детей, неизбежность еще не дошла. Брату и сестре, по моим ощущениям, было меньше семи. Меня эта картина угнетала.

– На каких скоростях столкновение? – пытаясь предположить вероятность выживания в подобной аварии, спросил я.

– Сто двадцать четыре у этой машины и сто тридцать девять у встречной. Лобовое столкновение. Думаю, шансов нет ни у кого, – спокойно пояснил Странник и спросил меня: – Ты ведь не собираешься складывать скорости для расчета силы удара?

Я пристально посмотрел на моего компаньона, давая ему понять, что я прекрасно понимаю подобные вещи, и через пару секунд, возвращая тему в нужное русло (хотя я и не был уверен, что подобное русло было нужным вообще), попросил его:

– Верни изображение к машине этого трудоголика.

Вид плавно переместился к первому автомобилю, в котором кроме одного аккуратно одетого юноши не было никого. Юноша уткнулся головой в руль.

– Мне интересно будет с ним поговорить и показать ему перед его смертью цену его свершений, – сказал я, немного озлобленный на этого парня, уносящего с собой четыре жизни.

– Может быть, это просто стечение обстоятельств. Ну, не повезло.

– Кому?! Ему?! – крикнул я.

– Остынь. Если не повезло, то им всем, – улыбнувшись, добавил Странник. – Может, он действительно делал нечто полезное? Это не оправдывает его в твоих глазах?

– Я не осуждаю, просто констатирую бессмысленность. Вызови его на разговор, – немного успокоившись, проговорил я.

Странник взмахнул руками и звучно скомандовал:

– Шестьдесят секунд!

Прямо передо мной, спиной к стеклянному барьеру, почти вплотную к нему, появился ребенок лет четырех, который был абсолютно спокоен и который, как мне показалось, доверчиво смотрел на меня.

– Ты шутишь?! – прокричал я Страннику, не отводя взгляд от ребенка. – Где тот парень?!

Простодушный взгляд мальчика поменялся на несколько растерянный.

– Не пугай ребенка. Кто тебе сказал, что здесь будет тот парень? – абсолютно спокойно ответил Странник.

– О чем я с ребенком буду говорить? – недоуменно спросил я.

– Он тебе что-нибудь нарисует на память. У тебя уже всего сорок семь секунд на это. Да и у него тоже, – с абсолютным равнодушием в голосе проговорил Странник.

После недолгой паузы я аккуратно, пытаясь не напугать ребенка еще больше, обратился к нему:

– Как тебя зовут, мальчик?

Мальчик сделал маленький шаг мне навстречу. Мне показалось, что он доверяет мне, хотя при этом и совершенно не понимает ни где он находится, ни что происходит в данный момент (надо было признать, что я и сам этого не понимал). Спустя несколько секунд довольно быстро и с картавостью, заметной даже по одному слову, мальчик произнес:

– Здравствуйте. Меня зовут Дима. Мне четыре года.

– Не бойся, Дима, – присаживаясь на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с ним, как мог успокаивающе проговорил я. Не выпуская планшет и серый маркер из своих рук, я обнял Диму. Он не сопротивлялся. Видимо, почувствовав мою тревогу, обняв своими маленькими руками меня в ответ, он начал всхлипывать.

– Напоминаю, что цвет маркера показывает общее состояние, а не в данный момент, – цинично подчеркивая мой собственный цинизм, проговорил Странник.

Дима заплакал в голос. Мне не хотелось видеть его слезы, поэтому я сильнее прижал его к себе. На самом деле было ощущение, что это как бы я прижался к нему.

Преодолев чувство отвращения к самому себе, я разорвал объятия и, как бы желая погладить Диму по голове, протянул ему маркер, пусть даже и без планшета, просто как игрушку. Я хотел увидеть, в какой цвет он окрасится. Смотреть в растерянные, плачущие глаза ребенка было правда невыносимо. В какой-то момент, вытирая глаза от слез, Дима все-таки протянул руку к маркеру, но не успел дотянуться до него, как Странник прокричал:

– Время!

Дима исчез.

Я замер, невольно глядя в пустоту, в которой только что передо мной был вроде бы даже живой Дима. Спустя пару секунд я перевел взгляд на картину, застывшую по ту сторону барьера.

Спустя некоторое время созерцания этой бездны я все же спросил у Странника:

– В какой цвет окрасился бы маркер?

– Понятия не имею. Может быть, в оранжевый, может быть, в желтый. Мальчик был жизнерадостный. Мы уже никогда этого не узнаем. А для чего тебе эти игры с маркером?

– Неважно, – спокойно ответил я, продолжая смотреть на лицо еще спящего Димы.

– Интересно. Для тебя это было важно. Ты ведь не забывал про маркер ни на секунду. Не забыл даже во время ваших неразрывных объятий.

– Я обнял его инстинктивно. А, неважно это для тебя, – все так же спокойно, не раздумывая, ответил я.

– Ты его обнимал, как будто бы своего внутреннего ребенка обнимаешь, – прокомментировал Странник, ехидно ухмыльнувшись.

– Возможно. Но мне и правда было его жалко. И было жалко, когда обнимал, и жалко сейчас.

– А трудоголика не жалко? Он полезное дело, может быть, делал. Кстати, довольно искренне. Ну да! Он не вполне корректно поступил, когда сел за руль после бессонной ночи. Но разве он не имеет права на ошибку? – злобно улыбнувшись, явно не ожидая ответа, спросил мой собеседник.

– Мы ведь все умрем однажды. Разве нет? – хладнокровно, продолжая неотрывно смотреть на парня в машине, риторически спросил я.

– Вопрос «как?».

– Ты думаешь, это имеет значение? – неожиданно заинтересовавшись нашей беседой и этой мыслью Странника, спросил я.

– Думаю, что да. Что-то ведь должно иметь значение. Вы все умрете. И в конечном счете, то, как вы это сделаете, и отличит вас друг от друга.

– Но ведь и при жизни люди делают вещи, которые совершенно уникальны.

– Я сказал «в конечном счете», – Странник произнес фразу, которой он цитировал сам себя, немного растянуто.

– Ты ведь тоже однажды умрешь. Какой счет будет у твоей жизни? – дерзновенно спросил я Странника.

– Я не умру, – с ледяным спокойствием проговорил мой собеседник. – Я исчезну.

– Разве это не одно и то же? – неподдельно удивившись, спросил я.

– В этом-то и фокус. Для того чтобы умереть, надо жить, а чтобы исчезнуть, достаточно существовать.

Я задумался над этой мыслью и совершенно забыл как про время, так и про маркер и даже про Диму, чей счет довольно короткой жизни вот-вот будет столь занятным образом подсчитан.

Я вполне осознанно начал рассматривать пейзаж, открывавшийся моему взору. За стеклом все было по-прежнему без движения. Происходило это действие на каком-то обычном загородном двухполосном шоссе, разумеется, без отбойников. Я окинул взором панораму. Вблизи от места происшествия было еще два автомобиля. Один ехал метрах в пятидесяти следом за машиной семейства, а один по встречной им полосе, примерно на таком же расстоянии от места, в котором предположительно и вылетел на встречку трудолюбивый молодой человек. Хотя кто знает, может быть, и отец семейства был подобного рода персонаж. По одну сторону от дороги был виден довольно густой лес, отделенный от дороги белой разметочной полосой. С другой стороны, именно с той, где происходила авария, полоса граничила с широким полем, простирающимся до горизонта, на котором виднелись двух-трехэтажные дачные домики.

Вероятно, люди в других машинах думали о том, как бы самим избежать столкновения и его последствий. Их эмоции, конечно же, не могли идти ни в какое сравнение с тем ужасом, который был запечатлен на лице жены водителя.

– А с чего ты взял, что это семья? Может быть, это парочка злоумышленников, которые похитили двух детей и чем-то их накачали, чтобы те крепко спали, – ни с того ни с сего перебил мое задумчивое созерцание Странник.

– Они – похожи, – медленно, но очень четко на автомате проговорил я.

Тем не менее я задумался. Несмотря на иронию, которая проистекала от Странника, его слова могли претендовать на то, чтобы быть правдой. Это действительно было мое довольно поспешное суждение, что они родственники, да и то, что они похожи вообще. И тут я вспомнил, что говорил Странник:

– Ты же сам говорил, что мать, отец и братик с сестренкой.

Странник тут же ответил в своей невозмутимой манере:

– Ну, может быть, мне так показалось.

Я решил не погружаться в бесконечные демагогии, выслушивая размышления о том, что, дескать, внешняя схожесть вовсе не показатель родства и похитители могли бы специально выбрать детей, похожих на себя, и так далее. Отойдя от подобных мыслей и от погруженного разглядывания мгновения до катастрофы, я хмуро сказал Страннику:

– Запускай уже.

– Не терпится? – не скрывая улыбки, спросил Странник.

– Не терпится уже убраться отсюда, – все так же хмуро глядя на него, заключил я.

– Вижу, общение с ребенком на тебя заметно повлияло.

Я ничего не ответил на эту провокацию, и мой соглядатай добавил:

– В таком случае посмотрим в рапиде.

На этих словах Странник махнул правой рукой в моем направлении, и меня тут же перебросило близко к барьеру, так, что я мог отчетливо видеть лицо Димы, как бы на расстоянии вытянутой руки. Словно подчиняясь воле Странника, все пришло в медленное движение. Было четко видно, как еще не проснувшегося Диму медленно бросало вперед, до тех пор, пока тело не уперлось в ремень безопасности. По его еще живому лицу было видно, что ремень если и не сломал ему ребра, то доставил весьма неприятные ощущения. Следом за резкой остановкой тела энергия импульса передалась голове и рукам. Ноги так же вытянулись вперед. Казалось, что Дима все еще не до конца проснулся. Удар был не на сто процентов фронтальный, поэтому машину тут же начало закручивать, в результате чего она и вовсе опрокинулась на правый бок. Во время переворота было ясно видно, как верхняя часть ремня, которая оказалась у Димы на уровне шеи, почти незаметно придавила ее. Машину начало переворачивать второй раз, и значительная часть энергии от переворота перешла в тело ребенка, что уже явно не оставляло ему шанса.

Я одновременно мог видеть Диму крупным планом и аварию в целом, как бы восприятие с этих двух ракурсов сходилось у меня в голове, но при этом они оба были четко различимы. Несмотря на широту восприятия, я едва ли мог разобрать, что происходило с остальными участниками аварии. Катастрофа заняла около двадцати секунд, по моим субъективным оценкам. В реальном времени, наверное, это заняло всего несколько секунд. Я даже не попробовал отшатнуться. Хотя мне и было тяжко, я не хотел ничего пропустить.

Время вернулось к привычной скорости течения.

Странник убрал барьер.

– Все участники аварии потенциально мертвы, – спокойно констатировал Странник.

Я посмотрел на него вычурно серьезным взглядом и с непониманием спросил:

– Что значит потенциально?

– Ты хочешь снова вернуться к теме, что называть смертью?

Я ничего не отвечал, понимая, к чему клонит Странник. Спустя несколько секунд я задал ему другой закономерно возникший вопрос:

– Почему ремни безопасности никого не спасли?

– Ремни это не спасение от любых аварий. Они лишь повышают вероятность выживания. Но не гарантируют.

Я вновь ничего не отвечал, а просто молча глядел на тело Димы, которое было смешано с металлоломом, образовавшимся в ходе данного столкновения. Я все понимал, и от этого понимания становилось лишь тяжелее.

– Ты недоволен? – на этот раз оживленно уточнил мой собеседник.

– Зачем ты мне все это показываешь? – спросил я с оттенком негодования в голосе.

– Может быть, это все рисунки твоего не совсем здорового воображения. И прыгун, и футболист, и Дима, – сказал Странник и громко рассмеялся. Порой он пугал меня именно неуместностью некоторых своих реакций. Тем не менее на этот раз я задумался. Проверить это было невозможно. Разве что по хроникам происшествий можно было убедиться, что это не просто мои фантазии. Хотя само по себе это бы не отменяло того, что Странник мог быть просто моей проекцией.

– В таком случае, зачем я себе все это показываю? – задал я риторический вопрос куда-то в пустоту, глядя на еще теплое тело Димы. И тут же добавил: – Ни слова. Вопрос не тебе.

Мы стояли некоторое время неподвижно и наблюдали, как люди из остановившихся рядом машин вызывали различные службы и, убедившись, что первую помощь в столь покореженных машинах они оказать не смогут, просто стояли рядом. Я будто бы пытался вновь упиться кровавым зрелищем. Наконец я сказал Страннику чуть ли не командным тоном:

– Довольно. Возвращай меня.

Странник пожал плечами и, как бы покорствуя моему пожеланию, с почтительностью сказал:

– As you wish.

Он согнул обе руки и, держа кисти на уровне плеч, звонко щелкнул пальцами обеих рук.

Невесомость. Темнота. Лифт.

Я стоял в лифте, который, судя по направлениям мельканий в щели между дверями, ехал вниз. Я стоял и понуро пытался осмыслить все произошедшее, ну или, во всяком случае, воспринятое мной. Я должен был признать, что возникали вопросы, ответы на которые могли бы мне что-то дать. Ну, или, по крайней мере, они могли бы дать мне намеки на природу моего собственного существования. Вопрос, что я буду делать с этими намеками, – уже следующий.

Двери лифта открылись на первом этаже. Я вышел и на автомате продолжая свои размышления, даже не глядя по сторонам и не обращая внимания на дорогу, дошел до магазина и зашел в него с целью приобрести продукты на вечер. Сегодня я планировал купить немного картошки, чтобы сварить ее себе в кожуре. Я варил ее в таком виде просто потому, что мне было лень ее чистить. Есть картошку, сваренную в мундирах, было вполне приемлемо для меня. Еще мне нужно было немного огурцов, помидоров, пару луковиц и один болгарский перец, чтобы приготовить салат. Я не любил покупать еду с большим запасом. Чаще всего я покупал то, что планировал съесть до окончания дня. Разумеется, какие-то крупы и консервы были у меня дома, но к ним бы я приступил в случае крайней необходимости. А такой необходимости не было.

Пока шел, я попытался сформулировать вопросы у себя в голове, которые не давали мне покоя. Первый вопрос, который справедливо возникал у меня во время аварии, в которой помимо Димы вроде как погибло еще четыре человека, – насколько реально было все то, что мой загадочный друг мне показывал? Действительно ли эти люди погибли? И существовали ли они вообще?

Я на автомате совершил необходимые покупки и так же на автомате вернулся к дому. Зайдя в подъезд, я дождался лифта и поехал на свой двенадцатый этаж.

Второй важный вопрос, который у меня всплывал: а кто такой Странник вообще? Если он – это действительно просто порождение моего сознания, то в таком случае я начинал потихоньку сходить с ума. Или даже уже сошел, и в данный момент проявлялась во всей красе фаза острого психоза.

– Ты слишком большого мнения о своем сознании, – спокойно проговорил мне Странник.

Я ничего не отвечал, а просто молча смотрел на него, прикидывая, сколько примерно должен ехать лифт до моего этажа. Наконец, поняв, что останавливаться лифт, похоже, не собирается, я спокойно обратился к нему:

– Ты знаешь, какие у меня к тебе вопросы.

– И все же удиви меня, пока мы едем.

– Я догадываюсь, куда мы едем, на новое шоу.

Сказав это и отпустив из рук пакет с овощами, которые рассыпались по полу грузового лифта, который и вез нас, видимо, к основному месту действия, я рванулся к Страннику, желая схватить его за горло, но в последний момент остановился и не посмел этого сделать.

– Не бойся, – немного задрав голову, обнажая шею и как бы свысока глядя мне прямо в глаза, или даже заглядывая куда-то глубже, сказал Странник и, немного помедлив, добавил:

– Я не могу причинить тебе вреда. Собственно, как и кому бы то ни было.

– Как в тот раз, когда ты ударил меня?

– Это было твоим воображением.

– Хорошо. Раз ты не можешь причинить вред, то ты и пользы принести не можешь? – уточнил я.

– Странная логика, – усмехнувшись, сказал Странник и, продолжая лукаво улыбаться, добавил: – Ты поверил мне, что удара не было?

– Ты никогда не врешь.

– С чего ты это взял?

Я молчал. Действительно, откуда у меня взялась уверенность, что тот, в чьей реальности я не мог быть уверен, тот, кто показывал мне людей, чья реальность была под еще большим сомнением, тот, кто демонстрировал абсолютную невключенность в их судьбы, говорил исключительно правду. Внезапно лифт остановился и двери открылись. Перед нами было уже хорошо мне знакомое пространство барьера. Странник, улыбнувшись, предложил мне выйти из лифта первым. Я вышел, и он последовал за мной. Двери лифта закрылись за нами и, растворившись в пространстве, исчезли, как и какие-либо следы присутствия лифта. Темная поверхность барьера была источником слабого освещения. Она была единственным источником света в этом все столь же непонятном пространстве. Недолго думая, я задал Страннику не так давно появившийся вопрос:

– Скажи, все эти твои размахивания руками и подобные телодвижения, они что-то означают?

– А твои? – как обычно улыбнувшись, уточнил у меня Странник.

Я, не двигаясь, пристально продолжал смотреть на него, давая понять, что я жду прямого ответа. Через пару секунд, ухмыльнувшись, Странник сказал:

– Они означают, что мне скучно и я пытаюсь как-то разнообразить свое существование.

– Существование, потому что ты, по твоему, кстати, заявлению, не живешь?

– Цепляешься к словам. И пытаешься находить смысл в формулировках, – усмехнувшись, уточнил Странник.

– Разве в них нет смысла?

– Есть. Но не всегда, – спокойно проговорил мой собеседник и, как-то по-доброму улыбнувшись, добавил: – В этих словах он, наверное, есть.

– Зачем ты тогда начал эту демагогию? – недовольно спросил я больше риторически, хотя и понимал, что на риторические вопросы Странник отвечать-то и любит.

– Ну согласись, что тебя зацепила та мысль.

Я прокрутил у себя в голове ту самую мысль, которую я прекрасно запомнил: «Для того чтобы умереть, надо жить, а чтобы исчезнуть, достаточно существовать». Мысль действительно была интересная, и я уж было задумался о ней вновь, как Странник указал мне на прорисовавшуюся картину. А прорисовывался вид на обычную небольшую спальную комнату, в которой на письменном столе горела не очень яркая лампа, а из окна, наверное, шестого или седьмого этажа открывался вид на небольшой дворик, освещенный лучами солнца, висящего еще довольно высоко над линией горизонта. Окно было занавешено, но не полностью. Солнечному свету удавалась немного проникать лучом в комнату и падать на ковер, который покрывал большую часть пола в комнате. В комнате было относительно светло. Дворик, видневшийся за окном, был похож на тот, где я наблюдал за падением подростка. На кровати, положив левую руку на грудь, укрытая одеялом, лежала, на мой взгляд, симпатичная девушка на вид лет двадцати пяти. Все было спокойно, но я понимал, что пока движения нет, непонятно, что за смерть «для меня» припас мой компаньон. Перебирая в голове, я озвучил один из вариантов, который пришел мне в голову:

– Дом рухнет?

– Слишком глобально копаешь. Передозировка амфетамина. Ну как передозировка, ей и грамма хватило. Друзья ее положили здесь, чтобы не мешала своими конвульсиями, додумались одеялком укрыть, – усмехнувшись, пояснил Странник, сделав ироничное ударение на слове, к которому он и так добавил уменьшительный суффикс.

– Так нельзя? – спросил я, не особо разбиравшийся в данной теме.

– Ты у меня закон о наркотиках спрашиваешь? – как это бывало нередко, сделав вид, что буквально понял мой вопрос, уточнил Странник.

– Прекрати, ты понял, о чем я! – сердито крикнул я ему. Странник молча продолжал внимательно смотреть на меня, ожидая конкретики. В конце концов я, вздохнув, прояснил:

– Нельзя укрывать «одеялком» при передозировке амфетамина, если хочешь помочь?

Странник, улыбнувшись, довольно развернуто пояснил:

– При передозировке амфетамина начинается тахикардия и поднимается температура тела. Согревать не лучшая идея. – Внимательно посмотрев на меня и выдержав небольшую паузу, он, продолжая улыбаться, добавил: – Ну, разумеется, это зависит от того, что ты подразумеваешь под помощью.

Я посмотрел на Странника, ожидая продолжения развернутых разъяснений. Как бы это ни было странно, он продолжил, не дожидаясь реплики с моей стороны:

– Ну, собственно, умрет она от кровоизлияния в мозг, которое произойдет через… – Странник посмотрел куда-то вверх и, изобразив задумчивость, радостно закончил фразу: – В ближайшее мгновение она умрет. Зовем?

Я молча кивнул. Странник, как бы ликуя, крикнул:

– Шестьдесят секунд!

И тут же между нами и барьером, за которым на кровати лежала на вид совсем не умирающая девушка, возникла она, лицом к нам. Как и прежние наши гости, она была абсолютно спокойна. Она быстро посмотрела на Странника и на меня и не очень громко утвердительно сказала:

– Это не сон.

– У тебя уже меньше шестидесяти секунд, и ты вернешься в свою реальность… – я на мгновение замер, поняв, что это, скорее всего, и моя реальность тоже. Тем не менее я продолжил: – …Где тут же умрешь от передозировки, – по возможности быстро и четко проговорил я, указывая на барьер.

Девушка несколько секунд молча смотрела на меня, видимо, что-то обдумывая, после чего перевела взгляд на Странника, который стоял, с одной стороны, отстраненный, с другой стороны, явно со вниманием наблюдая за всем происходящим. Девушка решительно и быстро обратилась к нему:

– Меня зовут Александра.

Александра явно пыталась обдумать что-то очень важное. Я подошел к ней поближе и, протягивая пресловутый маркер с планшетом, предложил ей:

– Ты можешь написать что-нибудь напоследок.

Я понимал, что слово «напоследок» только добавляло неуместности моему маркеру, хотя что вообще в таких обстоятельствах можно было бы считать уместным? Александра несколько секунд смотрела на меня, как бы взвешивая мое странное предложение. Наконец, видимо, решив, что именно она хочет написать, резко взяла у меня правой рукой маркер, который тут же стал в ее руках алым, а левой рукой планшет. Александра сразу же начала быстро, но аккуратно и старательно четко выводить какую-то большую надпись. Секунд через десять она с совершенно серьезным выражением лица внимательно посмотрела на то, что у нее получилось написать. Она аккуратно положила маркер на то, что следовало бы называть полом, и все так же глядя на надпись на листке, который был на планшете у нее в руках, негромко спросила:

– Можно чудик возьмет меня за руку?

Я посмотрел на Странника, он посмотрел на меня и, легко усмехнувшись, пояснил то, что для меня было неочевидно:

– Она имеет в виду тебя. Чудик.

Недолго раздумывая, я подошел к ней и протянул ей левую руку, которую она довольно резко схватила своей правой рукой. Я хорошо видел ее лицо: карие глаза, с какой-то уверенностью все еще смотрящие на то, что она написала, пышные волосы средней длины, с немного растрепанным пробором. Такая прическа подчеркивала ее широкий лоб и довольно мягкие черты лица. В какой-то момент она оторвала взгляд от своей надписи, которую я не мог прочесть, потому что она была повернута к ней, и посмотрела мне прямо в глаза. Ее взгляд был серьезен. И хотя она не улыбалась, мне показалось, что улыбка было запечатлена в чертах ее серьезного лица. Я захотел представиться ей и, уже было начал говорить:

– Меня зовут…

Я не успел договорить, как меня оборвал крик понятно кого:

– Время!

Александра исчезла. Серый маркер появился у меня в правой руке, во тьму, которой был окутан пол, упал планшет с листом бумаги с довольно крупной и яркой надписью, которую можно было разобрать даже в этой тьме. Написано было одно единственное слово – «Спасибо!» Несколько секунд я внимательно смотрел на эту надпись, которая была написана ярко-красным, но совсем не кислотным цветом. Александра выводила свою надпись довольно быстро, но при этом довольно аккуратно. Она вывела ее целиком большими буквами и даже нарисовала два символических светлых облачка контурами над буквами «А» и «И».

Я поднял планшет и, несколько секунд внимательно поглядев на эту надпись, спросил у Странника:

– Кому она это адресовала?

Почти смеясь, с улыбкой, скошенной на левый бок, он ответил:

– Может быть, тебе? За то, что ты руку ей дал, – сказав эту фразу, он в голос засмеялся.

– Не говори глупости. Она так старалась. Мне показалось, что она делала это абсолютно осознанно.

– Ты на ее смерть посмотреть уже не хочешь? – прищурившись, все так же с улыбкой спросил меня Странник.

– Ты отвечать не собираешься? – спросил я с какой-то наивной надеждой, что он все же знает ответ.

– Я похож на того, кто что-то собирается? – съехидничал Странник и тут же со скабрезной улыбкой добавил: – Влюбился, что ли, в Сашеньку?

– Ты знаешь, что я не настолько наивен, чтобы влюбиться из-за романтического взгляда. – Чуть подумав, я добавил: – Но согласись, что что-то необычное в ней все же было.

Странник молча пожал плечами. Несколько секунд мы все так же молча смотрели на Александру. Внезапно я спросил его:

– А ты любил кого-нибудь?

На мой вопрос, не изменившись в лице, Странник сказал то, что, я признаюсь, не ожидал от него услышать:

– Я дважды был женат.

Спустя несколько секунд он добавил:

– Оба раза по влюбленности.

– Ты отождествляешь любовь с влюбленностью? Или намеренно путаешь меня? – спросил я Странника.

Он улыбнулся и проговорил:

– Забавно. Ты уже забыл про умирающую наркоманку.

Я, пристально глядя на Странника, спокойно ответил ему:

– Я не забыл про нее. Просто…

Странник перебил меня вопросом:

– Ты опять думаешь о том, насколько же реален я?

Несколько секунд помолчав, я отвернулся от своего собеседника. Взглянул на мирно лежащую девушку и не желая начинать этот пустой диалог, я сказал:

– Запускай уже.

– Хочешь любоваться ее уже бездыханным телом? Даже судорог уже быть не должно. Тебя ничего не смутит. Друзья, кстати, ее обнаружат не скоро. – Спустя пару секунд Странник с видом задумчивости повторил:

– Друзья?

Проговорив повторно это слово, Странник засмеялся. Я мог его понять, по крайней мере, в данной ситуации.

– Призраки друзей, – холодно подхватил ноту я и тут же задумался над сказанным. Ведь, по сути, умерла Александра, а по квартире летают призраки ее друзей.

Я задумчиво обратился к Страннику:

– Думаю, ты можешь, как обычно, взмахнуть руками или щелкнуть пальцами, и мы сможем увидеть этот момент быстрее. Не так ли?

Странник улыбнулся, легко махнул кистью правой руки, приведя тем самым все «в движение», и негромко сказал:

– Любуйся.

Я ничего не ответил на это. Мне в самом деле было приятно смотреть на неподвижно лежащую симпатичную девушку, лицо которой было настолько умиротворенное, что даже не верилось в то, что это лицо уже мертвого человека. Ничего, и правда, толком не происходило, за исключением разве что интенсивного шелеста занавесок и медленного движения Земли вокруг Солнца. Отображалось это движение в игре оттенков света, довольно легкого освещения комнаты, которые очень гармонично перекликались с лучами заходящего солнца, сменяющегося холодным освещением уличных фонарей. И даже когда стало понятно, что уже нет того света, который мы обычно называем солнечным, комната по-прежнему была наполнена теплом той самой настольной лампы.

Было около трех часов ночи, во всяком случае, если судить по часам, которые висели на стене в комнате. Для меня же и Странника по ощущениям прошло не более двух минут. И вот время снова потекло с привычной для меня скоростью. Дверь открылась. Со смехом в комнату ввалились трое подростков. Два парня и одна девушка. Они довольно звучно пересмеивались. Один из парней громко обратился к остальным:

– Она спать уже завалилась! – затем прокричал Саше: – Просыпайся!

Александра не отвечала. Девушка, стоявшая в дверях, так же громко сказала ему:

– Да пусть спит!

После этого она захлопнула дверь, оставив Александру с самой собой наедине. Ну, или, если уместно было так сказать, в компании двух наблюдателей. Поняв, что ничего особенного происходить не будет, а время уже обрело свое размеренное течение, я немного возмущенно обратился к Страннику:

– Ты мне хотел показать, как они обнаружат мертвое тело. Сейчас не похоже, что до них что-либо дойдет.

– Ты немножко некорректно выражаешься. Не я хотел показать… – Странник указал пальцем на себя и продолжил: – А ты хотел посмотреть, – нарочито указывая на меня, серьезно, якобы немного возмущенно проговорил он.

– Хорошо. Я – эгоист. Сейчас не об этом. Когда они заметят?

– Ты сам-то видишь трупные пятна? Тем более при таком освещении. Тем более что ты в адекватном состоянии, а они под наркотиками. Да и Сашенька лежит одетая. Думаю, что парней даже не смутила бы температура ее тела.

– Ты уходишь от ответа, – серьезно сказал я, строго смотря на Странника.

– Раньше утра они навряд ли что-то обнаружат.

– Навряд ли? То есть ты не знаешь точно? – сообразив, что сейчас прозвучало то, за что можно было зацепиться, уточнил я.

– Мы подобные моменты уже обсуждали. Это наиболее вероятно, но не факт. – Немного помедлив, пристально посмотрев на меня, как бы отвечая на мои мысли, он добавил: – Будущего я не знаю.

Я посмотрел на Александру, которая все так же беззвучно лежала в комнате, залитой теплым светом, и довольно уверенно сказал Страннику:

– Я не хочу ждать до утра.

– Я могу снова ускорить ход времени, – предложил Странник.

– Ну, вот сам и наблюдай.

Сказав это, я взмахнул руками. Уже ставшего привычным чувства невесомости не было.

Двери лифта медленно открылись передо мной.

Я вернулся к себе в квартиру с запасом еды на вечер, которая была в полной сохранности. Отнеся ее на кухню и включив чайник, я не пошел к компьютеру, а усевшись на табуретку на кухне, хмуро смотря по сторонам, принялся анализировать очередной сюжет. Я бросил взгляд на грозно разгоняющийся чайник. Вспомнив старое поверье, что если смотреть на чайник, то он никогда не закипит, я невольно усмехнулся, но все же отвел взгляд, не столько для того, чтобы дать чайнику шанс, сколько из уважения к этой присказке, которая явно несла в себе отпечаток чего-то, что и породило эту присказку.

Меня не так сильно волновала Саша, в которой действительно было нечто мистически очаровательное, как сам факт, что в конце нашего перформанса все завершилось по моей команде.

Все же мне надо было уже признать, что Странник был моим подсознанием и сейчас, вероятно, я был на пути к излечению. Или исцелению?

Я снова усмехнулся. Слово «исцеление» невольно подняло во мне воспоминания о моем христианском прошлом, о том, как я ходил в воскресную школу, и о Евангелии, в коем это слово нередко встречалось. В воскресной школе мы обсуждали разные интересные моменты, которые могли встречаться в Евангелии, да и в Священном Писании в целом.

Нюанс понятия «исЦЕЛение» часто заключался в восстановлении целостности. Получается, что если следовать этой этимологии, то я впитал в себя отколотую субличность, которую я называл Странником.

Что теперь?

Так теперь я сам стал Странником? Ну, во всяком случае, одна природа впитала другую, но какая и какую – оставалось вопросом. Было ли во мне столько холодного равнодушия? А может быть, в этом равнодушии и пребывала подлинная мудрость, царящая над всем? А нужна ли мне вообще была эта мудрость?

Я вспомнил один трюк, который помогал мне успокоить свой ум и, приводя мысли к единому знаменателю, привести в порядок и все, что я увидел и осознал. Хотя, что я осознал-то и понял, собственно? Что люди умирают? Умирают по-разному?

Как умел, я решил помедитировать. Перейдя в комнату, я уселся на пол и, скрестив ноги по-турецки, стал сосредотачиваться на своем дыхании. Я старался ощущать каждый вдох, последовательно проникающий в мое тело. Я представлял себе, как белый поток воздуха с каждым новым вдохом распространялся сперва по моему позвоночнику, а затем растекался до кончиков моих пальцев рук и ног. Я явственно ощущал эту приятную энергию, которой было исполнено все мое тело. Я ощущал тело средоточием этой энергии. Я ощущал гармонию с самим собой.

Внезапно в этой размеренной гармонии я услышал, вернее даже так же явственно ощутил неторопливые хлопки в ладоши где-то у себя за спиной. Спустя несколько секунд я услышал голос Странника:

– Поразвлекался и хватит.

Мне показалось, что он произнес это с типичной для него усмешкой. Я продолжил сосредоточенно медитировать, как бы игнорируя его. На деле же мое сердце начало биться быстрее, как бы активируя мотор перед предполагаемым стартом.

Несколько минут я игнорировал присутствие Странника, но ощущал его скошенную набок улыбку. Понимая, что мои попытки удержания тишины только доставляют ему большее удовольствие, я нехотя обратился к нему:

– Так ты не ушел?

– Куда я должен был уйти? – усмехнувшись, ответил он.

Я молчал и все еще старался остановить ход мыслей, сосредоточившись на полноте собственного дыхания.

Мой собеседник продолжал стоять у меня за спиной, как бы ожидая чего-то. На деле же он не ждал, он просто наблюдал за неторопливым отсчетом течения времени. Он понимал, что я не пробуду в подобном состоянии вечно. Словно уловив мои несформулированные мысли, он как бы задумчиво спросил:

– Скажи, а ты думаешь, время дискретно? Я вот наблюдаю за беспрерывной ровностью его движения.

Его фраза сбила меня с толку, выдернула из колеи, встала палкой в колеса моей размеренной сосредоточенности. Одним словом, ни о какой медитации речи уже быть не могло. Я понимал, что попадаюсь на его уловку, и поэтому как мог спокойно ответил ему фразой, которую я не так давно услышал от него же:

– Зачем задавать вопросы, ответы на которые тебе не дадут ничего?

В очередной раз усмехнувшись, Странник сказал мне:

– Открой глаза.

Я с содроганием начинал понимать, что, открыв глаза, я увижу вновь чарующую своей всеохватывающей пустотой комнату с барьером. Я ничего не отвечал. Я знал, что Странник чувствует мой трепет.

– Я-то уж точно могу подождать, – проговорил он и добавил почти добродушно: – Ты сможешь пополнить свою коллекцию цветных надписей.

Все так же спокойно я проговорил:

– А что если это ты меняешь цвета маркеров?

– Может быть.

Я открыл глаза.

Меня накрыло гнетущее ощущение, когда, открывая глаза, все так же не видишь ничего. На мгновение я понадеялся, что всего лишь ослеп, ослеп даже к восприятию света как такового. Однако в следующий миг свет резко появился. Однако, несмотря на резкость его появления, он не причинил ни малейшего дискомфорта. Сквозь абсолютно незамутненное стекло, которого, как это уже бывало, казалось, и вовсе не было, передо мной предстал довольно очаровательный вид. Чарующая панорама горного пейзажа. Как обычно, светило солнце, только что выглянувшее из-за неподвижно покоящихся снежных шапок.

– Ну и что на этот раз? – хмуро, как бы игнорируя красоту открывающегося мне пейзажа, спросил я.

– Если ты присмотришься, то заметишь уже проступившее неустройство, – невозмутимо улыбнувшись, ответил Странник.

– А если я не хочу этого замечать?

Мой собеседник молча посмотрел мне прямо в глаза. Мне не было смысла в очередной раз пытаться обманывать себя самого.

– Землетрясение, – слегка улыбнувшись, коротко пояснил Странник.

– Печально. Еще один ребенок?

Странник усмехнулся. Изображение переместилось внутрь одного из домиков, который покоился на этой картине. В нем я увидел девушку, сидящую за столом. Напротив девушки стоял молодой мужчина, на вид лет 35. На первый, поверхностный взгляд, атмосфера в этом доме производила ощущение домашнего уюта. Однако, несмотря на это ощущение, дом немного покосился, а прямо над молодыми людьми, большей частью над девушкой, находилась толстая деревянная балка, угрожающая влететь девушке прямо в лицо. Видимо, эта балка падала немного под углом с потолка.

– Это их свадебное путешествие в заснеженные Гималаи, – с легкой улыбкой внимательно глядя на девушку, проговорил Странник.

– Свадьба для тебя больная тема, – едко подметил я, не сдерживая улыбку.

Странник, немного прищурившись, пристально, как он это любил, посмотрел на меня. Я уловил мысль, которую он хотел выразить: мол, не для него, а для меня.

В немой паузе глядя друг на друга, мы простояли секунд пять, наконец, улыбнувшись, он сказал:

– Да, ты не перестаешь читать мои мысли.

Он даже не стал иронично останавливаться на последней фразе, а просто перешел к разъяснению представленной истории:

– Все же есть здесь кое-что занятное. Этот парень довольно активен и кто-нибудь сказал бы, что весьма успешен. Это особого значения не имеет, но мне показалось, что это забавно.

Несколько секунд Странник пристально посмотрел на меня, как бы выискивая мою реакцию, и продолжил:

– Вот решили снежное раздолье покорить. Но в этих краях регулярно бывают сильные землетрясения. Не совсем уж часто, но довольно регулярно.

– Хотели на высоты подняться?

– Подоплека, кажется, глубже.

– Почему «кажется»?

Странник вновь посмотрел на меня взглядом, который как бы показывал мне, что я и так знаю ответ на этот вопрос. Тем не менее я весьма резко уточнил:

– Нет уж, позволь! Это не столь очевидно!

– А что тебе даст ответ? Хочешь докопаться до глубин?

Как это бывало нередко в разговоре со Странником, я осекся. Наверное, действительно хотел в какой-то степени. И я честно произнес:

– Может быть, и хочу, – и тут же добавил уместный, вполне закономерно возникающий вопрос: – Они буддисты?

– Во всяком случае, величают себя таковыми.

– Она, наверное, напишет какую-нибудь защитную мантру, – улыбнувшись, предположил я.

Странник никак это не прокомментировал, а просто коротко спросил:

– Зовем?

Желая самостоятельно призвать эту девушку, я ничего не говоря, небрежно взмахнул своей правой рукой. В тот же миг перед нами появилась она. Странник проговорил немного мрачным тоном:

– Время.

Я обратился к ней:

– Сейчас ты за пределами пространства, но через шестьдесят секунд в мире ты умрешь.

Странник иронично, но довольно торжественным тоном обратился к девушке, произнеся слова, видимо, взятые им откуда-то:

– Соберись и будь внимательна.

Я искоса взглянул на него и хотел уже продолжить разговор с девушкой. Но та, игнорируя наше присутствие, развернулась от нас по направлению к барьеру, за которым виднелся прекрасный солнечный горный пейзаж, и начала делать простирания. Она выразительно начитывала мантру «ом мани падме хунг» на каждом припадании к покрытой мраком поверхности опоры. Девушка совсем не обращала внимания на мои попытки продолжить свои направленные к ней обращения. Странник неподвижно стоял, сложив ладони на уровне груди, серьезным взглядом смотря на нее сзади. Внезапно он возник прямо перед ней, так что, встав в очередной раз, она, на секунду замерев, невольно посмотрела ему прямо в глаза. Странник, не отводя взгляда от девушки, четко проговорил ей:

– И дела ваши осудят вас.

В тот же миг он раскатисто хлопнул в ладоши, и девушка исчезла.

Я задумался, насколько же это было безвыходно иронично – в последнее мгновение перед смертью заглянуть в бездонные глаза Странника.

Мы стояли в тишине. Я искал в пейзаже то, что уже могло бы быть нарушенным в этой горной идиллии. Внезапно Странник спросил меня:

– А почему ты решил, что мы «за пределами пространства»?

– А разве это не так?

– Может и так, но мне интересно, почему ты так решил.

Я не отвечал ничего. Я как будто бы постарался забыть про вопрос Странника, целью которого было лишь подловить меня. Не произнося ни слова, я принялся внимательно изучать великолепие представленного пейзажа. Я обратил внимание, что ракурс мог меняться по моему желанию: не надо было даже хлопать в ладоши. Я решил оставить Странника на время одного. Одним своим намерением я и вовсе убрал давящие границы барьера и спокойно «парил» над горными вершинами, покрытыми снегом. При полете я не ощущал никакого сопротивления встречных воздушных потоков. Хотя, наверное, я и их мог «включить», но мне нравилось перемещаться абсолютно непреткновенно. Я даже мог видеть сквозь объекты.

На некоторое время я забыл про девушку и просто перемещался в свое удовольствие, любуясь пейзажем. Это было чем-то весьма похоже на полеты во сне, с той лишь разницей, что осознанности в этот момент было намного больше, наверное, даже больше, чем в привычной реальности. Это точно был не сон.

Странник в это время сосредоточенно рассматривал что-то в комнате девушки. «Подлетев» к нему, я поинтересовался:

– Что ты ищешь?

– Приведем все в движение? – игнорируя мой вопрос, спокойно ответил он. И немного помедлив, добавил: – Не ищи подоплеку, меня заинтересовало, какой у нее был выбор украшений.

Я промолчал. В принципе, тот факт, что Странник интересовался этим, уже был немаловажной подоплекой в понимании его природы, но в тот момент я не хотел думать об этом. Я лишь, с какой-то тоской взглянув на девушку и ее избранника, сказал:

– Поехали.

Все произошло молниеносно. Бревно, падающее под углом, всей своей массой влетело девушке в голову и придавило ее к полу. В это же время начало складываться и основание дома. Кровать тут же завалили обломки крыши, балки и штукатурка. Все происходило очень быстро, почти единомоментно. Супруг девушки повалился вместе с теми обломками, которые падали отовсюду. В итоге под натиском снежного потока дом начал складываться, хороня под собой новоиспеченную семейную пару. Вся природа вокруг содрогалась. Мне казалось, что я чувствовал и даже видел смещение тектонических плит, провоцирующих это бедствие. Стихия никого не щадила, в том числе и эту девушку, которая так старательно простиралась перед мигом смерти. Было уже ничего не разобрать в беспорядочных руинах. На образовавшийся разгром полетела новая огромная волна снега, которая стерла из вида последние следы происшедшего. Все это заняло около пяти секунд. Мне не было нужды смотреть это в замедленном действии или наблюдать сквозь объекты, что же именно себе поломала наша буддистка.

– The sun is rising, – едко заметил Странник.

– Иронично, – заметил я, вспомнив смысл этой когда-то очень популярной песни. Почти сразу же я продолжил: – Мне кажется, это ценно – осознавать момент своей смерти. – Еще немного помедлив, я колко добавил: – Даже видя твое лицо за мгновение до встречи с ней.

– Ты бы не хотел умереть во сне? – с видимым интересом поинтересовался Странник.

– Конечно, нет! Я хочу осознать состояние наступающей смерти.

– Зачем?

Я задумался, но почти сразу опомнился, понимая лукавство Странника.

– Что значит зачем? Я не хочу просто так уйти.

– Но ты ведь все равно уйдешь. Так или иначе.

– Ты же говорил, что главная разница между людьми не в том, как они жили, а как они встретят смерть.

– И какая же разница? – совершенно серьезно поинтересовался мой призрачный собеседник, как бы экзаменуя меня.

Я хотел ответить, что разница в посмертной участи, но своевременно понял, что, может, никакой посмертности и нет. Несколько секунд я стоял в задумчивости, но, взглянув на Странника, озвучил ему свою внезапно появившуюся мысль:

– Так ты ведь есть! Не знаю, что ты о себе думаешь, живешь ты или существуешь, но ты есть!

– Ну, во всяком случае, ты уверен, что меня видишь и со мной разговариваешь, – улыбнувшись, ответил Странник и следом задал вопрос:

– Тем, что ты меня воспринимаешь, ты пытаешься обосновать посмертное существование?

– Возможно. Быть может, мне просто надо в это верить.

– Надо или хочется? – рассмеявшись, он ехидно добавил: – Ты ведь эгоист, желания в приоритете.

Чуть подумав, я довольно решительно сказал:

– То, что ты прав, не отменяет того, что это чушь. Ты ходишь по кругу.

Тем не менее я задумался в очередной раз о том, что поиск некого спасения и общения с Богом, который сотворил нас по своей любви, может быть абсолютным проявлением эгоизма. Исходя из идеи, которую предложил Странник, следовало, что сама вера являлась не более чем метко спроектированным следствием желания.

Внезапно Странник, с кажущимся упоением глядя на горный пейзаж, спросил меня:

– А может быть, есть лишь безысходный фатум сансары?

– Но я хочу верить, что что-то есть за пределами этой жизни, помимо циклических перерождений.

– Может, и есть, но кто тебе сказал, что ты будешь приобщен к этой запредельности?

– Ну, ведь ты есть! – поспешно, повторяясь в своих измышлениях, необдуманно сказал я.

Странник посмотрел на меня с доброй улыбкой и сказал:

– Сейчас мы вместе ходим по кругу. Кто тебе сказал, что я есть?

– Ну, даже если ты есть только в моем сознании, то, может быть, и я есть во снах какого-нибудь Брахмы? – немного задумавшись, предположил я.

С иронией, но абсолютно спокойно Странник ответил:

– Брахма снится Вишну, ты снишься Брахме, а я снюсь тебе. – Выдержав небольшую паузу, наводящую драматизм, он довольно растянуто добавил: – А Вишну снится мне…

Засмеявшись, Странник закончил:

– Как ни крути, цикличность.

– Ты ведь себя в этой цикличности в основание поставил!

– Ты говоришь не подумав. В этой схеме любой одновременно и творец, и творимое, спящий и снимое.

Немного встрепенувшись, я прокомментировал:

– Это все верно, только при условии, что ты действительно даешь существование Вишну.

– Если не я, то кто?

– Я не знаю кто, но не ты. Я лучше буду верить в триединого Бога, дарующего жизнь, – немного наивно проговорил я.

– Поздний индуизм. Относительно поздний, разумеется: тоже пришел к идее триединого Бога, так называемого тримурти. Шива-Брахма-Вишну.

– По-моему, их называют в другой последовательности, – заметил я.

Немного усмехнувшись, Странник пояснил:

– Я предпочитаю ставить Шиву во главу тримурти.

– О! Видимо, поэтому ты показываешь мне моменты смерти!

– Смерть – это вершина жизни, как ни крути. И Шива не такой уж и разрушитель.

Я ничего не ответил, а лишь немного полюбовавшись горным пейзажем, все столь же прекрасным, обратился к своему собеседнику, начавшему хранить задумчивое молчание:

– Давай убираться отсюда.

– Ты же научился махать руками. Дерзай.

Немного подумав, я вскинул руки и медленно начал опускать их, гася цвета прекрасного пейзажа до тех пор, пока не оказался в окружении темноты своих плотно сомкнутых глаз.

Разрывая тьму, я открыл глаза.

Уже не медитируя, я все еще сидел со скрещенными ногами и выпрямленной спиной. Меня вроде бы начинало сковывать чувство безысходности, но в то же время я ощущал распирающую энергию в своих руках.

Это я завершил спектакль!

Это по своей собственной воле я вернулся сюда!

Это я проецировал все эти фантазии об умирающих людях!

Я был Брахмой!

Я был Альфой и Омегой, Алеф и Тав!

Я породил это глубиной своей данности.

Меня, конечно же, одолевало беспокойство, что в любой момент может возникнуть он, как обычно, со скошенной набок улыбкой, но я гнал эти давящие мысли от себя прочь. Катастрофа на высотах была последним его трюком, сынициированным в обход меня.

Я понимал, что эти сцены смертей хочу видеть только я. Но я не представлял, какая же сцена должна прийти следующей. В том, что она должна прийти, сомнений у меня не было никаких.

Внезапно я вспомнил про продукты и решил, что наконец-то пора перекусить. В конце концов, не едят призраки. Дабы доказать себе свою материальность, я медленно встал, не опираясь на руки, и пошел готовить свою картошку и салат, которые уже явно меня заждались. Я предпочел варить картошку, как и планировалось, в мундирах. Положив вымытые клубни в кипящую воду, я принялся нарезать овощи для салата. Делал я это довольно сосредоточенно. Я вспомнил, как в детстве расстреливал фрукты и овощи пластиковыми пульками, а затем бережно и весьма заботливо извлекал засевшие глубоко в теле фрукта патроны. Я улыбнулся, представив, как я мог бы сшивать разрезанные овощи. Отбросив эти бессмысленные воспоминания и возникшие следом мысли, я довершил готовку и наконец-то благополучно поел.

Настроение было приподнятое. Как ни крути, хорошая (по крайней мере, сносная) еда повышала всякие серотонины и окситоцины, ну или что там еще. В этот момент мог бы появиться мой проводник, колко поясняя, что именно является так называемыми гормонами радости и что именно их повышает.

Я решил, что хватит уже нюней. Пора без него посмотреть, как люди достойно встречают смерть. Я поднял руки и щелкнул пальцами. Разводя руки в разные стороны, я начал медленно и сосредоточенно опускать их. Внезапно, но вполне ожидаемо я перестал чувствовать их. Опора под ногами исчезла и так же внезапно появилась вновь. В этом полумраке теперь, как и прежде, ноги стояли во тьме. В руках у меня уже были маркер и планшет с листком бумаги. Пока еще абсолютно непрозрачное стекло было немного на периферии. Как и раньше, от него исходило ровное и совсем не режущее глаза, несколько мрачноватое освещение. Я щелкнул пальцами и зажег дополнительный свет в пространстве вокруг себя. Свет благополучно появился. Не совсем было понятно, откуда он шел и что было его источником, но создавшаяся теплая атмосфера напоминала таковую в комнате Александры.

Опора под ногами оказалась, во всяком случае на вид, всего лишь аккуратно уложенным бетонным полом серого цвета. Я бросил взгляд на барьер. Он постепенно начинал становиться прозрачным, и я различил, вернее даже, четко увидел аккуратно одетого мужчину лет 40 в военной форме бежевого цвета. Ростом мужчина был ощутимо ниже меня, но довольно крепкого телосложения. На поясе у него висели ножны, из которых торчала рукоять ножа. Стоял мужчина возле какого-то одноэтажного дома, возле которого находилась большая машина под цвет окружающей местности. Местность вокруг была скорее пустынная. Было похоже, что мужчина был непосредственно на каких-то боевых или учебных действиях. Это, конечно, могли быть и просто военизированные игры, но раз уж это был момент смерти, то вполне могло быть и что-то реальное. В любом случае атмосфера была явно не домашняя. Доступный мне обзор был сосредоточен на мужчине, и я не видел, что происходило вокруг. Я принялся внимательно разглядывать все, что было возможно. Мужчина застыл в тот момент, когда внимательно смотрел куда-то в сторону. Разумеется, это могло говорить о том, что что-то начинало происходить там, куда был обращен его взгляд. Однако мне показалось, что его взгляд был слишком спокойным, хотя и сосредоточенным. Ничто не могло дать мне ясного понимания, отчего же этот, скорее всего, военный должен умереть.

Я решил уже позвать его на разговор. Мне интересно было пообщаться с человеком, близким к военной тематике. Я задумался: а что, если он спросит о причине своей смерти? Я уже был готов в манере Странника сохранять невозмутимую неопределенность. В итоге, широко взмахнув руками, я завис в позе распятия и задумался о своих первых словах. Затем я щелкнул пальцами обеих рук, и мужчина возник прямо передо мной, лицом ко мне, примерно на расстоянии одного метра.

Я опустил руки и командным голосом проговорил:

– Время!

Я, все так же стоя с маркером в одной руке и планшетом в другой, начал уверенным голосом говорить уже ставшую привычной для меня фразу:

– Через шестьдесят секунд ты вернешь…

Мужчина сработал молниеносно. Два взмаха, и я ощутил, как что-то полоснуло меня по горлу, и почти в тот же момент мощный удар в солнечное сплетение сбил меня с ног. Мои письменные принадлежности выпали у меня из рук, а из горла сразу же начала хлюпать, видимо, кровь.

В это же мгновение я увидел, как в темном плаще поверх своего темно-багрового балахона возле мужчины возник Странник. Мужчина тут же, без толики промедления, четким поставленным ударом вонзил довольно крупный нож, который был у него в правой руке, Страннику под подбородок, явно, желая повредить тому какие-то жизненно важные органы. Мужчина сразу же выхватил нож и в тот же миг проделал какой-то хитрый молниеносный трюк: присев и оказавшись сбоку от противника он нанес Страннику все так же быстрый и глубокий удар этим же ножом в верхнюю часть внутренней поверхности бедра левой ноги, теперь, вероятно, пытаясь лишить противника возможности ходить. Затем, так же молниеносно встав, военный мощным ударом ноги попытался сбить Странника, но безрезультатно.

Странник уже начинал истекать кровью, но стоял монолитом. Его раны сильно кровоточили, но на вид не вызывали у Странника ничего, кроме усмешки.

Военный замер на несколько мгновений в неопределенности, но следом, заметив, что я лежу в полном сознании и внимательно наблюдаю за боем, резко рванулся в мою сторону и, оказавшись возле меня, нанес довольно глубокий удар своим ножом мне в грудь. Как мне показалось, он целился прямо в сердце. Ударив, мужчина, как и раньше, незамедлительно выхватил нож из раны и сразу же рванулся обратно к Страннику. Тем временем я чувствовал, как из моей груди начала, быстро пульсируя, вытекать кровь. Я поймал себя на мысли, что из горла и из груди кровь вытекает по-разному. Не могу сказать, что из груди она вытекала так же хлюпая. Я понимал, что это, должно быть, была моя кровь, однако, хотя и ощущая, что она вытекает из моего тела, я не чувствовал никакой боли. Я продолжил молча наблюдать за сценой, разворачивающейся у меня на глазах. Странник смотрел на военного, всхлипывая от смеха, наполняющего его легкие кровью. Мужчина нанес ему еще несколько, несомненно, поставленных и точных ударов, но, несмотря на нанесенные раны, военный не мог сдвинуть Странника ни на йоту. Весь наряд Странника уже был пропитан его же кровью, которая жутковато сочеталась с расцветкой его одежды. При освещении, которое появилось по моей команде, это выглядело жутко. Кровь продолжала покрывать одежды Странника, и ее остановка, видимо, и не предвиделась. Вероятно, одной из задач военного было вызвать у нас обильное кровотечение, и у него это мастерски получилось.

Странник продолжал ровно стоять, обливаясь потоками темной и более светлой субстанции, вытекающей из него. В какой-то момент мужчина, видимо, запутавшись в происходящем, со всей силы вонзил нож, вероятно, в сердце себе. Он тут же выдернул нож из раны, и из нее потекла кровь.

Я знал, что смерть от раны в сердце не наступает мгновенно. Мужчина даже не потерял сознание. Он безмолвно, так же как и мы, истекая кровью и хрипло дыша, смотрел на своего стойкого оппонента, который, несмотря на литры вытекающей из него крови, оставался живее всех живых.

Мужчина не терял сознание, а лишь сполз на колени. Покрытый кровью Странник, игнорируя его присутствие, подошел ко мне и с булькающей хрипотой в голосе сквозь смех сказал мне:

– При-гх-знаю-х-сь, меня это по-гх-радовало.

Я сердито ответил, тоже истекая кровью:

– О-рхг-станови к-гх-ровь.

Странник, в очередной раз хрипло рассмеявшись, иронично спросил:

– Тебе не н-гх-равится к-гх-ровь? Во мно-хр-гих к-хр-ульту-гх-рах она нап-фх-рямую связана с ду-гх-шой.

– Мне-х не нравится-х, что в-гх-се вок-гх-ру-кх залито-х твоей ду-хг-шой! – насколько это было возможно, прокричал я.

– Ну, вот ви-хр-дишь, у меня х-есть ду-гх-ша, значит! П-хр-олюбуйся-х, насколько она обильна, – иронично заметил Странник. Затем, не говоря ни слова, он аккуратно провел тыльной стороной ладони по моему лицу. Я почувствовал не обжигающий жар, исходящей от его руки. Изо рта у меня продолжала течь кровь, так что рука Странника, которая и так вся была в крови, обагрилась еще и моей кровью. Затем он слизал ее со своей руки. В этом действии наша кровь перемешалась.

Я взмахнул рукой, заживляя раны Странника. Он грустными глазами, в которых скрывалась бездна, посмотрел на меня.

– Доволен?

Я взмахнул рукой второй раз и залечил свои раны. Крови вокруг было немыслимо много. Пожалуй, один только Странник потерял больше пяти литров.

– Откуда у тебя столько крови? – проигнорировав риторический вопрос моего собеседника и странное действие, которое он проделал с моей кровью, спросил я.

– Может быть, я широкой души человек, – ответил он и громко рассмеялся, на этот раз без противных всхлипываний. Через пару секунд он добавил ернический вопрос:

– Ты следишь за временем?

Я обернулся на мужчину, который все еще абсолютно пустым взглядом наблюдал за нами, видимо, думая, что ему снится безумный сон.

Понимая, что диалог с военным уже едва ли получится, я поднял правую руку вверх и решительно проговорил:

– Время!

Ничего не произошло.

– Прошло только пятьдесят две секунды, – ухмыляясь, объяснил Странник. – Я же говорил, что времени столько, сколько должно быть. Можешь даже руками не махать, – добавил он и, с прищуром поглядев на меня, продолжил:

– Или ты, правда, решил, что это моя придумка?

– Тут все твоя придумка! – прокричал я. – Почему я не могу отправить его обратно?!

– Не суетис-с-сь, – растягивая последний согласный этого слова, тихо прошептал Странник.

Внезапно мужчина исчез.

– Даже махать руками не надо, – улыбнувшись, сказал мой собеседник.

Я молчал. Перед тем как посмотреть за стекло, я оглядел себя и Странника. Кровь больше не текла, но ее следы были повсюду. Моя разношенная кофта была в крови, и я чувствовал эту свежую, имеющую свой специфический запах кровь у себя на своем теле. Странник был невозмутим. Кровь явственно отпечаталась на его черном плаще и на балахоне, который и так был под цвет крови. Не знаю уж, что происходило с ощущениями в этом пространстве, но хотя я и не чувствовал боли, я отчетливо слышал ее насыщенный запах.

Я ничего не говорил Страннику, но он наверняка и безо всяких вопросов ясно чувствовал, что я не понимал, что именно убьет мужчину.

Несколько минут я старательно молча продолжал рассматривать каждый сантиметр пространства, так и не находя подсказок. Мужчина пока еще стоял без движения, в позиции внимательного вглядывания куда-то вдаль. Мне не настолько была важна причина: в конце концов, и раньше она не всегда была очевидна. Мне просто не хотелось признавать свое поражение.

Наконец, сдавшись, я спросил:

– Ну и какая причина смерти?

Немного помедлив, Странник ответил:

– Это же ты его вызвал.

Улыбка расползлась по его невозмутимому лицу.

– Я еще раз спрашиваю, какова причина его смерти? – медленно проговорил я.

– Удар ножом в сердце? – иронично предположил Странник и засмеялся.

Мы постояли секунд десять в тишине. Странник, внимательно понаблюдав, как растет мое раздражение, наконец-то обратился ко мне:

– Ты представляешь себе скорость полета пули, выпущенной из снайперской винтовки?

Так вот, значит, что случилось! – моментально прорезала мою голову мысль. Но я сразу же остановил ее. Я понимал, что Странник может путать.

– Нет, – спокойно ответил я.

– Ты думаешь, что я тебя путаю? Я ведь никогда не обманываю.

– Это не был бы обман, ты же не называл самой причины.

– И все же в этот раз я был ясен, как артериальная кровь, и прям, как точный удар тебе в сердце от этого парня.

Я молча посмотрел на Странника. Через несколько секунд он спросил меня:

– Ты мне поверил? Даже в неозвученную версию? Похоже, что мои мысли предстали пред тобой так же ясно, как предстает кровь, вытекающая из пробитого сердца, – расхохотался Странник, все еще развивая тему крови.

– Ну так запусти его, – недовольно сказал я.

Странник широко улыбнулся и произнес:

– Я ракурс сделаю поинтересней.

С этими словами он, взмахнув руками, резко повернулся влево, так что его плащ весьма эффектно на несколько мгновений поднялся в воздух. Границы барьера исчезли, и ракурс нашего обзора довольно резко поменялся. Мужчина был метрах в пяти от меня, однако я смотрел на него со спины. Вокруг была явно военного назначения техника со стволами, расположенными прямо на ней. Странник щелкнул пальцами, и я услышал резкий шлепок, как бы плетью, возле моего уха. В это же мгновение военный резко всколыхнулся. Несмотря на то, что я был у него за спиной, я видел, как из его груди разлетелась кровь и, видимо, куски плоти. Он упал. Во время его падения я услышал приглушенный звук «пуфф» где-то позади меня. Я обернулся, но кроме однообразного пейзажа поднимающихся склонов холмов не увидел ничего особенного. Трое человек с автоматами также в военной форме быстро выбежали из дома и, крича что-то на иностранном языке, принялись занимать позиции, безопасные с учетом потенциальных выстрелов. Странник стоял с улыбкой, приоткрыв рот явно под впечатлением от представленного действия. Я резко спросил его:

– Что это был за хлопок возле меня?

– Ну разве не чудо? – все так же со взглядом, исполненным радости, ответил Странник.

– Слушай, чудотворец, это твои проделки?

– Отнюдь. Это физика.

Переведя взгляд на меня и все так же восторженно улыбаясь, он риторически спросил:

– Разве она не чудесна?

Я взмахнул руками, вернув нас в пространство барьера подальше от этой физики. Пол был залит кровью. Странник с печалью в глазах спросил:

– Тебе не интересно, что будет дальше?

– Я не хочу там находиться! – прокричал я и, взмахнув рукой, убрал неприятный звук, который шел из-за стекла.

Несколько секунд мы простояли в тишине, и, переведя свой взгляд на тело мужчины за стеклом, я наконец задумчиво спросил:

– Кто был этот мужчина?

– Наемник. Он, видимо, играл какую-то важную роль. Снайпер обычно абы кого не убивает. К тому же мужчина был явно начеку. Ты обратил внимание на точность и быстроту его движений?

– Я видел лишь частично. Он меня очень неожиданно сбил с ног, – немного задумчиво сказал я и, чуть помедлив, спросил:

– А почему он так быстро среагировал с обнуленными эмоциями?

– Мастерства не обнулишь, – улыбнувшись, ответил Странник.

Вспомнив, как мужчина сбил меня с ног, я рассудил:

– Его удар был намного мощнее и, похоже, точнее твоего.

Несколько секунд посмотрев мне прямо в глаза, Странник уверенно произнес:

– Я тебе говорил, что удара не было. Получается, что в твоем воображении я не такой уж и сильный.

– Ты призрак и плод моего воображения! Я сам запустил сюжет, а ты лишь та часть меня, которая позволила мне завершить происходящее, – на одном дыхании выпалил я давно приготовленную мысль.

Усмехнувшись, Странник иронично заметил:

– Как ни крути, а у тебя удар хуже, чем у военного. Полюбовался бы пейзажем. Может быть, снайпера заметил бы.

– Я не хочу. Мужчина умер и умер, и бог с ним.

Странник, изображая любопытство, переспросил:

– Может быть, богиня? Сехмет или, допустим, Минерва?

– Это просто была фигура речи! – рассерженно сказал я на повышенных тонах.

– ЛО ТИССА ЭТ ШЕМ АДОНАЙ ЭЛОХИМ ЛАШШАВ, – выраженно произнес Странник на непонятном мне языке с каким-то странным акцентом.

– Что это было? – немного напуганно спросил я. Это звучало в исполнении Странника как какое-то грозное и устрашающее заклинание.

– Не употребляй имя Господа Бога твоего всуе.

Повисла пауза.

Почти тут же на подобной волне ко мне пришла одна мысль, навеянная воспоминаниями:

– Я вспомнил одну интересную фразу из Евангелия: «И бесы веруют, и трепещут». Ты ведь веришь во что-то, ну или, во всяком случае, допускаешь возможность.

Странник, несколько секунд пристально посмотрев на меня, без каких-либо изменений в лице прокомментировал мое предположение:

– Я не трепещу. Да и к тому же я не бес.

Еще несколько секунд поглядев на меня и немного усмехнувшись, он добавил:

– Да и не из Евангелия это. Почитай на досуге Библию. Интересные истории и размышления с примечательной концовкой.

– Мне это неинтересно.

– Ты же часто задаешься вопросами о богах. Можешь «Бардо тхедрол» почитать. Это из другой оперы, но довольно примечательно движения страстей показаны. – На секунду замолчав, Странник продолжил:

– Или тебе неинтересны ни истории про Бога, ни истории про души?

Полностью проигнорировав рассуждения Странника, я задал ему очередной закономерно появившийся у меня вопрос:

– Откуда у тебя кровь?

– Насколько я знаю, ее печень вырабатывает, – спокойно пояснил Странник и добавил: – Ты не думал, что у меня печень есть?

– Говоря откровенно, я не уверен, что мы с тобой одной природы, – с легким вызовом в голосе проговорил я.

– Может быть, мы с тобой одной, а тот парень был другой.

– Ты хочешь сказать, что мы с тобой какие-то особенные?

– Может быть, просто этот парень особенный, а мы с тобой в общей картине мира.

Я понимал, что Странник начинает путать тропы.

Внезапно он, изобразив удивление, поведал мне о своем неожиданном открытии:

– Я понял, ты лишь часть меня, которая хочет смотреть эти сцены! Ты появляешься в моем существовании, когда мне скучно. Если бы умер один из нас, умерли бы оба, но я, в принципе, могу только исчезнуть, а не умереть, следовательно, и ты не можешь умереть, потому что это бы спровоцировало неизбежность моей смерти! Все сходится!

– Что за бред ты несешь?! – прокричал я. – Это ты часть меня!

– Одно другому не мешает. Мы можем быть частью друг друга, – уверенно проговорил Странник.

Я молча отвел свой взгляд и от Странника, и от барьера, устремляя его куда-то в непроглядную глубину пространства, в котором находились мы. Это была безграничная пустота. Однако эта пустота могла быть заполняема чем-либо по нашему желанию. Немного побыв погруженным в эту пустотную тишину, я спросил у Странника.

– Что происходило с нами? Я имею в виду, когда этот военный мне нож в сердце воткнул.

– Слушай, а может быть, это все сон? Брахмы, например. Во сне обычно не чувствуют боли.

– Не надо. Это все намного реальнее сна. Даже реальнее самой реальности, – возразил я.

– Так может, в самой реальной реальности и нет боли?

Я промолчал. Я понимал, что это ответ. Ну, во всяком случае, частичный. Это была реальность. А в реальности не должно было быть боли. Меня посетила неожиданная и явно безумная мысль. Тем не менее я поинтересовался у Странника:

– Мы можем остаться тут навсегда?

Странник деловито огляделся и спросил:

– С кровью и в крови?

– В крови или с кровью, не важно, главное, вечно живыми и без чувства боли! – немного разгоряченно произнес я.

– Может быть, это я твое чувство боли притупил, – с совершенно серьезным видом уточнил Странник.

– Ну, так ты можешь его и навечно притупить!

– Ты готов пожертвовать общением с людьми?

– Я ведь буду общаться с ними за шестьдесят секунд до их смерти! Думаю, мне этого хватит. Во всяком случае, если я не умру, я буду жить воспоминаниями о них! Я же не буду убийцей, лишь вечным наблюдателем.

– Наблюдатели смотрят, и им все равно, – с видом задумчивости произнес Странник.

Внезапно я содрогнулся, поняв, кем я хотел стать.

Не произнося больше ни слова, я бросил последний взгляд на упавшего военного и взмахнул руками.

Я стоял посреди своей комнаты с ладонями, направленными вверх, просто глядя перед собой. Я опустил руки и, опустив голову, взглянул на то место на своем теле, куда, как мне показалось, был нанесен удар ножом. На моей груди не было ни следа крови. Пропал даже ее запах. Я потрогал рукой свое горло. На нем не было ни царапины. Моя одежда была чистая, во всяком случае, лишена этой самой крови. Это не мог быть сон. Почему же мне не было больно? Скорее, сон была эта недореальность, в которой я ем и задаю себе эти бесконечные вопросы. Я чувствовал, что мои руки были немного затекшими. Может быть, в этой недореальности я стоял с поднятыми руками некоторое время. Хотя это ведь и могло длиться всего лишь миг. Я подошел к включенному компьютеру и посмотрел на время. Было четыре часа дня. Видимо, мы пробыли возле барьера около часа. Здесь я себя чувствовал каким-то сухим, даже полностью выжженным. Несмотря на литры крови, которые я потерял, пусть и без боли, там, возле барьера, я ощущал себя живым. Я вспомнил одну свою мысль: мне казалось, что я осознал, что в реальности не должно было быть боли. Сейчас эта мысль мне показалась очень поспешной и даже поверхностной. Однако все было не столь однозначно. Я и Странник по-разному реагировали на происходящее перед барьером. Меня можно было сбить с ног, а Странника нет. Я не ощущал боли, а он… Может быть, он даже и чувствовал ее, но либо виртуозно скрывал, либо полностью игнорировал. К тому же я не знал, что почувствовал мужчина, когда вонзил себе нож в сердце. Мне показалось, что он почувствовал боль. В любом случае, боль не чувствовал как минимум один из «ведущих» представления. Но насколько я мог называть себя ведущим, а не просто наблюдателем или даже просто зрителем. Или я преувеличиваю и пытаюсь раздуть смыслы на пустом месте? Тем более Странник… Похоже, в наблюдении – его страсть, да что там страсть?! В этом и воплощена сама суть его существования. С этой точки зрения подобная страсть и есть его подлинная природа. Но что тогда есть страсть как таковая? Чем бы страсть ни являлась, она подразумевает некий аффект. Но у него никогда не было аффекта. Во всяком случае, как виделось это мне. Но как он завороженно обливался собственной кровью. Собственной ли? При всем обилии ран его нельзя было сдвинуть с места, а меня можно было. Все-таки кто он, если он говорит, что дважды был женат? Какое отношение он имеет к реальности? К той реальности, в которой живу я и в которой я чувствую боль. К этой недореальности.

Внезапно мне пришла в голову совершенно безумная мысль, но настолько целостная, что подобное безумство не могло быть лишь спонтанным помыслом. Наверное, то, что я испытал, можно было назвать припадком вдохновения. Я взял со стола лист A4 и хотел взять хорошую ручку, однако пишущую ручку было найти не так уж и просто у меня дома. Я перепробовал несколько валяющихся в комнате, но убедился, что ни одна из них не писала. В конце концов, я решил взять карандаш. По крайней мере, карандашом можно было писать. Я вывел строки, описывающее бытие Странника от первого лица, причем в стихотворной форме. У меня ушло на это примерно два часа. Получилось весьма неплохое стихотворение, во всяком случае, точное.

Я перечитал. Получилось довольно мрачновато, как, собственно, и все, связанное со Странником, но, на мой взгляд, это стихотворение было очень хорошим отражением его души (ну, или что там у него было).

Я перечитал написанное несколько раз, поправляя немного корявые слова или формы этих слов, все тем же карандашом. Я даже не искал ластик, потому что даже если он у меня и был, то наверняка валялся непонятно где. Мне ни к чему было тратить время на это.

Интересно, что когда записываешь стихотворение в «припадке вдохновения», получается поймать верную волну почти сразу же. Конечно, даже в таком случае стихотворение необходимо еще шлифовать, но совсем немного.

Я был доволен своей работой и, свернув аккуратно листок со стихотворением, принялся одеваться.

За окном была довольно мерзкая погода: накрапывал дождь и ветер был противный. Я оделся адекватно погоде в непромокаемую и непродуваемую одежду. Я положил сложенный лист в один из внутренних карманов своей потрепанной, но еще исправно служащей мне ветровки.

Я знал, куда я иду. Я даже не пускал сомнения в свой разум. А стоило ли? Я мог игнорировать все помыслы, попросту не придавая им значения и не позволяя им вносить коррективы в мои планы. Нежелание делать какие-то «необходимые» вещи иногда очень поспешно называют ленью, так же как и готовность делать что-то вопреки различным перипетиям могут высокопарно назвать силой воли. Ну, или фанатизмом, конечно, тем самым выставляя нежелание другого делать нечто, что вам кажется необходимым ему, явно в негативных тонах.

Я находил очень ценным, что в любом случае важно было уметь распределять расход своей энергии, правильно расставив свои приоритеты. Вопрос определения правильности этих приоритетов – это уже была отдельная тема, которая сейчас не была актуальной для меня.

Совсем недалеко от моего дома располагался небольшой православный храм. Тут фанатизм, конечно, первое, что могло бы прийти в голову. Но я тратил энергию с намерением получить конкретный результат. Я желал добиться собственного уравновешивания. Идти до храма было около тридцати минут. Пейзаж, окружавший меня на протяжении всего пути, был серым и однообразным. Хотя меня это и не волновало. Я просто шел туда, куда считал необходимым. Переиграв известную фразу, можно было бы сказать, что мне не важен был путь. Только цель.

Дойдя до храма, почти не промокнув, я вошел внутрь и чуть было не забыл снять капюшон и шапку при входе. Я помнил, что нарушение подобных норм поведения в храме может раздражать некоторых людей. Мой вечно непредсказуемый собеседник, пожалуй, не отказал бы себе в удовольствии развлекаться на этом. Но что касается меня, то я определенно не хотел никого раздражать. Все-таки поняв, что забыл, я спохватился, уже оказавшись в притворе. Тем не менее поздно было лучше, чем никогда, и я обнажил голову.

Небольшая церковная лавка была в притворе. Я знал, для чего я шел сюда. Я купил шесть свечей среднего размера. Мне было не жалко денег, просто мне показалось, что свечи потолще будут попросту неуместны, к тому же незачем было сильно коптить своды храма.

Со свечами я зашел в основную часть храма. Буквально в нескольких метрах от входа располагался канунник – панихидный столик, на котором располагалось распятие с позолоченными подсвечниками на единой платформе, куда традиционно, как я помнил, ставили свечи за умерших людей.

Я зажег одну свечу, покапал воском в подсвечник, в который собирался ее ставить, и благополучно осуществил это. Убедившись, что воск в основании затвердел и надежно держит ее, я проделал аналогичную процедуру еще с пятью свечами. Свечи я поставил, насколько это было возможно, в один ряд.

Мне не хотелось молиться, я просто сосредоточенно глядел на пламя свечей и постепенно погружался в медитативное состояние. Я ясно представлял себе всех их: неуклюжего подростка, жениха-футболиста, маленького Диму, загадочную Александру, непоколебимую Буддистку и, наконец, военного, пытавшегося меня убить, хоть и безрезультатно. Я хорошо помнил момент смерти каждого из них. Я прекрасно помнил свои ощущения в каждый из моментов взаимодействия с ними. Прекрасно помнил, что чувствовал, когда наблюдал, как прерываются их жизни. Я сосредоточенно смотрел на пламя ровно горящих свечей, калейдоскопом отображая у себя голове воспоминания об этих людях снова и снова, пребывая в тех ощущениях.

– Решил вернуться? – спросил вполне ожидаемо появившийся Странник.

Я ничего не отвечал на этот ернический вопрос. Поняв, что рядом я никого смущать не буду, я в подобной же манере, немного с раздражением обратился к нему:

– Ты хочешь узнать правила приема?

С легкой улыбкой он ответил:

– Уж я-то давно тут состою. Сашенька тоже недавно вернуться сюда намеревалась. Ну, по крайней мере, попыталась вернуться.

Почти сразу он добавил:

– А почему ты не пошел в буддийский центр, чтобы пхову для них прочитать? Или, может быть, кто-то из них был правоверным иудеем, а ты тут за него перед Христом распятым свечки ставишь.

– Ай, не пори чушь, я поставил свечи за упокой, то есть поступил по обычаю, который я знал.

Не глядя на меня, Странник поставил аналогичною моим свечу в один ряд с шестью, что поставил я. Он принялся устремленно смотреть на пламя, исходящее от этой свечи.

Я, с раздражением понимая, что он ставит авансом за следующего гостя, спросил его:

– Ты ведь понимаешь, что за еще живых людей свечи сюда не ставят?

Он, сохраняя абсолютно неизменное выражение лица, не переводя взгляд от пламени, спокойно ответил мне вопросом:

– Почему?

Я хотел живо сказать что-нибудь проясняющее, но быстро понял, что не смогу внятно назвать причину, да и не знал я ее. В итоге я просто начал столь же сосредоточенно смотреть на свечи.

Неожиданно Странник спросил меня:

– Кто на этот раз будет руками махать?

Я, все с тем же вниманием глядя на пламя, спокойно ответил, не переводя взгляд на Странника:

– Маши ты, рефери-Мефистофель.

Странник усмехнулся и сделал круговое движение ладонью у меня перед глазами.

Я ощутил невесомость и тут же уже привычную для меня опору под ногами. Освещение, которое в прошлый раз было добавлено мной, было неизменным и на полу были видны уже спекшиеся пятна крови. Я допускал, что нашему гостю будет некомфортно в подобных условиях, но не сказал по этому поводу ни слова.

За стеклом на больничной койке лежала женщина, на вид лет сорока пяти, хотя о возрасте было очень опрометчиво делать выводы в подобных реалиях. К женщине было подсоединено множество устройств, в том числе довольно объемная маска, к которой тянулась трубка, видимо, через которую подавался кислород. Возле ее кровати стояло два человека, мужчина и молоденькая девушка, в медицинских халатах. Они сосредоточенно смотрели на мониторы.

Я понимал, что это всего лишь момент ее смерти, и спокойно сказал:

– Ну, думаю, что она не будет на нас кидаться, – спокойно проговорил я и добавил закономерный вопрос: – От чего она умирает, кстати?

– От инсульта. Геморрагического инсульта, – ответил мой собеседник.

Все так же спокойно я поинтересовался:

– А бывают другие?

– Если совсем в общем, бывают ишемические. Правда, от них умирают в разы реже.

– Она умирает от того инсульта, который ты назвал первым?

– Геморрагического. Так или иначе, у нее остановка сердца, никакой активности уже нет. Последние пять минут ее пытались реанимировать. Как видишь безрезультатно.

В палате было еще пять коек, возле каждой из которой были выставлены определенные устройства и какие-то мониторы, на которых отображались различные цифры и, как я понял, кардиограммы. На этих койках находилось еще пять человек, лежащих пока еще в застывшем положении. Вполне возможно, что они не особо-то и двигались даже в потенциале запущенного времени. Однако что-то незримое говорило мне, что их души еще не отлетели. Хотя, может, это все ерунда, как и само существование души вовсе. Чем бы она ни являлась.

– Инсульт же вроде одна из основных причин смерти? – вспомнив какую-то статистику, уточнил я.

– Ишемия сердца обычно почаще, – совершенно спокойно ответил мой партнер.

– Ну хорошо, давай звать ее. Только не хохочи. Ты ее напугаешь, а я с ней поговорить хочу, – строго обратился я к Страннику.

– Слушаюсь, мой повелитель, – сказал он и жестом руки как бы пригласил женщину на разговор.

Женщина предстала перед нами спиной к барьеру. Она была в больничном халате, но без медицинских погремушек.

– Время, – негромко проговорил Странник.

Женщина спокойно, но абсолютно потерянно смотрела на нас. Я начал свою речь:

– Здравствуйте. Через шестьдесят секунд ваша жизнь оборвется. – Было видно, как Странник улыбнулся. Вероятно, его позабавила подобная формулировка. Я, стараясь не отвлекаться на него, продолжал свою речь: – Мы ничего не можем сделать. Сейчас мы в пространстве между жизнью и смертью.

Женщина внимательно слушала ту несусветицу, которую я ей говорил. Я хотел сказать про планшет, но сообразил, что в руках у меня его не было. Странник протянул женщине планшет с маркером и абсолютно спокойным голосом обратился к ней:

– Любезный молодой человек не отказывает нашим гостям в возможности передать послание близким.

Ничего не говоря, женщина взяла планшет и маркер. Маркер окрасился в фиолетовый цвет. Она принялась что-то сосредоточенно писать на листе бумаги, который был прикреплен к планшету.

Мы со Странником хранили мертвенное молчание. Было слышно, как скрипит маркер по бумаге. Наконец женщина посмотрела на нас и с глазами, к которым уже подступили слезы, сказала, протягивая мне лист.

– Передайте моим родным, чтобы следили за собой. Нет ничего лучше здоровья. – Спустя мгновение она проговорила медленно, как бы по слогам: – Нет ничего важнее здоровья.

– Мы постараемся это сделать, – сказал я и посмотрел на Странника, на лице которого расползалась мягкая улыбка. Он посмотрел на женщину добрым взглядом и так же тихо, но с еще более добрым выражением тихо проговорил:

– Время.

Женщина исчезла, а Странник начал смеяться.

Я молча наблюдал за ним. Спустя секунд десять он сквозь уже утихающий смех обратился ко мне:

– Не знаю, что было забавнее, твоя искренняя готовность помочь или ее сакраментальная фраза. – Странник вновь не мог говорить из-за смеха. Наконец он продолжил:

– Все твои размышления – тлен! Нет ничего лучше и важнее здоровья! Посмотри, что она там написала хоть.

Я посмотрел на лист. На нем довольно разборчиво было написано фиолетовым буквами: «Дорогие мои, я вас люблю, берегите себя, храните здоровье! Нет ничего лучше здоровья!»

Странник ернически спросил:

– Передашь?

– Я в этот раз никому ничего не обещал. Это ты сказал ей, что я могу передать, – холодно ответил я.

– Ну, я же не требую, а просто прошу, – слезно посмотрев на меня, сказал Странник.

– Ты демон лукавый! – прокричал я.

– Ну, правды ради, обещать что-то изначально было твоей идеей. И если мы все же часть друг друга, то ты ведь ничуть не в меньшей степени лукавый демон.

– Я, по крайней мере, искренне хочу передать.

– Благими намерениями… – Странник намеренно оборвал фразу. Ее окончание было и так очевидно.

Я грустно взглянул на лежащую женщину, для которой лучшее было здоровье. Интересно, что именно этого сейчас у нее и не было.

– Запускай, – сказал я Страннику.

Странник, как уже бывало не раз, молча пожал плечами. Действие, видимо, запустилась, потому что я четко услышал напряженное пикание различных устройств. Доктор, глядя на один из мониторов, попросил девушку в халате, видимо, медсестру, зафиксировать момент смерти. Та довольно быстро записала на какой-то бумаге, находящейся на планшете у нее в руках, видимо, время смерти, и вместе с доктором они быстро удалились из палаты, оставляя тело пациентки ждать своей посмертной участи.

– И все? – немного удивленно спросил я.

– И все, – спокойно проговорил Странник.

Границы барьера исчезли. Я стоял посередине палаты в нескольких метрах от умершей женщины, смотря прямо на нее. Я подумал о том, что, несмотря на всю бескомпромиссность, был особый шарм в работе реанимации. Больница была в движении, хотя в палату никто и не заходил. Было отчетливо слышно тяжелое дыхание людей, лежащих на соседних койках, на трех пациентов так же, как и на женщину, были надеты маски, к которым тянулись трубки. Наверняка кто-то из них воспринял произошедшее, что подпитало их чувство безысходности, а может быть, и надежду на скорое облегчение. За окном, которое разделяло палату и коридор больницы, было видно, как довольно быстро и решительно по коридорам проходили какие-то люди. Видимо, медработники. Они проходили быстро, но в этой быстроте не было ощущения суеты. Было ощущение безысходности, усталости и обязательности к решительным и быстрым действиям, но никак не ощущение суеты.

– Слушай, – начал я неуверенно, – я тут много думал, и у меня появилась гипотеза о том, кто ты есть и откуда.

– Удиви меня, – изображая заинтересованность, проговорил Странник.

Я начал довольно быстро, но четко говорить Страннику историю, которая зародилось во мне за последний день.

– Ты был человеком, каким-нибудь психотерапевтом. Дважды был женат, и в жизни все вроде бы даже складывалось. У тебя, возможно, даже дети были. Но тебя интересовали совсем другие вещи. Ты хорошо знал легенды о посмертном существовании. Ты намеренно и сознательно при жизни расщепил свое сознание, чтобы в зажизненных обителях встретиться с тем собой и, обрекая ту часть себя на вечные мучения, сам сделался свободным от жизни и смерти. Ты где-то между, ты наблюдатель, у тебя нет цели. Твоя душа расколота, поэтому ты как Странник просто исчезнешь, а не умрешь. Ты знаешь об этом. Но у тебя нет никаких эмоций, кроме ликования при виде крушения жизни. Я написал про тебя стихотворение.

Я высказал все это довольно последовательно и на последних словах протянул моему компаньону сложенный лист, который вытащил из внутреннего кармана.

Странник внимательно, не моргая, смотрел на меня. Листок бумаги он не взял, а лишь спокойно прокомментировал мою теорию:

– Интересная мысль. Ты не думал написать книгу об этом?

– Так я прав?

– Если ты прав от и до, что это поменяет?

Я не знал, что я могу ответить на этот вопрос. Мне неважно было, поменяет ли это что-либо. Я просто хотел знать. Знание было самоцелью.

Взглянув на развернутый листок, хотя Странник, вероятно, и так прекрасно знал его содержание, он спросил у меня:

– Ты ждешь от меня дифирамбов?

– Разумеется, нет! Просто мне кажется, что у меня получилось описать твою бытность. Я не прав?

Странник улыбнулся:

– Еще раз. Предположим, что прав. Ты доволен?

Я вновь молчал, искренне не зная, уместен ли вообще был критерий довольности в данной ситуации.

Мы стояли в тишине, глядя друг на друга. Наконец-то, поняв, что ответа я не получу, я строго сказал Страннику:

– Завершай.

– Слушаюсь, мой господин, – с улыбкой ответил он и медленно свел ладони на уровне груди.

Невесомость. Храм.

Я стоял перед канунником, на котором в ряд горело восемь одинакового размера свечей. Последняя отличалась только тем, что была сделана из красного воска. Видимо, эту свечу поставил Странник за следующего минутного собеседника. А может, и нет, людей было много. Видимо, богослужение только завершилось.

Казалось, что восемь свечей представляли собой законченную картину целого, и мне было тяжело находиться в этой атмосфере удушающей полноты. Я в последний раз взглянул на свечи, которые уже сгорели почти наполовину. Что бросилось мне в глаза, так это то, что красная свеча было наполовину сгоревшая, как и остальные семь.

Я вышел из храма, надел шапку и поверх натянул свой капюшон. Капюшон был весьма свободным и объемным. Дождь уже прекратился, но я чувствовал себя комфортнее в нем. Приятно светило солнце. На дорогах стояли лужи, но они только добавляли уюта в идиллию погоды. Я быстро шел к своему дому и думал о словах, вызвавших бурю эмоций у Странника. «Нет ничего лучше здоровья». Нельзя сказать, что эта фраза не казалась бестолковой и мне. Подобного рода фразы, даже вполне искренние, можно было часто услышать не только в пустых поздравлениях, но даже и во вполне разумных рассуждениях. Здоровье – это хорошо. Вне всяких сомнений. Но не должно ведь оно затмевать собой какие-то вещи, которые лучше или важнее. А что лучше? Что важнее? Как ни крути, мы вновь упираемся в вещи не от мира сего. А если посмотреть на границы материального мира, к которым многие люди прибиты гвоздями, то, возможно, и вправду ценнее здоровья и нет ничего. Только вот если материальными границами все и заканчивается, то разницы ведь никакой и нет, жили вы когда-либо вообще, как именно вы жили, ну и конечно, не имеет значения, как вы умрете.

– Шестьдесят секунд! – оживленно произнес Странник.

Я осознал, что стою лицом к барьеру. Странник стоял у меня за спиной, но я понимал, что это он. Недоумение застыло у меня на лице.

– Ты слишком беспечно переходишь дороги.

Я понимал, что вижу парня в капюшоне, который бежал через дорогу, не глядя по сторонам. В полуметре от парня застыл грузовик, летевший прямо на него.

Наверное, я представлял заранее, во всяком случае, точно задумывался, что именно буду делать в подобной ситуации шестидесяти секунд. Я точно понимал, что времени терять не стану. Я повернулся к Страннику и прокричал ему:

– Дай мне маркер и планшет!

У меня в руках тут же появились планшет с листом бумаги и серый маркер. Я с раздражением взглянул на маркер и, поняв, что его цвет все еще серый, бросил его и планшет перед собой на пол и вновь прокричал Страннику:

– Дай мне нож!

Он изобразил удивление, но у меня в руке мгновенно появился довольно крупный нож. Примерно такой же, как был у военного. Я тут же резко полоснул себя ножом по венам левой руки. Нож был абсолютно тупой, он не оставил ни царапины. Я со злостью взглянул на Странника. Тот продолжал издевательски улыбаться.

У ножа было острие. Я, не теряя ни секунды, перевернул нож лезвием вверх, давая больше потенциала острию, и со всей силы вонзил его в запястье все той же левой руки. Я начал буквально рвать себе вены. Из раны обильно потекла и даже захлестала кровь. Я нанес еще один удар, на этот раз настолько глубоко, что острие вышло с другой стороны руки. Мне было безумно больно, но в столь экстремальный момент это не имело значения. Я сел на корточки перед планшетом, отшвырнул нож в сторону и отвел истекающую кровью руку в сторону, чтобы не заляпать бумагу. Указательным пальцем правой руки, смачивая его кровью из левой, я принялся быстро, но аккуратно выводить надпись. Несколько капель крови все же попали на лист бумаги, но это было не важно – надпись была ясно читаемая. Когда я закончил, то быстро протянул Страннику лист, на котором кровью было написано:

«Я не хочу умирать».

– Ты все равно умрешь.

– Во всяком случае, не исчезну.

– Ты боишься.

– А ты нет. Время.

Дорогой читатель. Я не знаю, что случилось с главным героем в конце. Возможно, как и было ожидаемо, его насмерть сбил грузовик, а возможно, это было лишь завершением цепи его фантазий или безумств (или и того, и другого), порожденных его одиночеством. Не исключено, что это все оказалось лишь галлюцинациями, и в итоге он попросту разодрал собственные вены в состоянии острого психоза и умер от потери крови.

Мне неизвестно, кем были погибшие. Кричащей проекцией скрытых страхов и страстей главного героя или же реальными людьми, за финалами чьих жизней столь цинично наблюдали главный герой со Странником?

Ну и, конечно, для меня осталось загадкой, кем на самом деле был Странник. Была ли версия главного героя хотя бы немного близка к истине? Был ли Странник пустой выдумкой главного героя или действительно он был какой-то третьей потусторонней силой?

Могу точно сказать, что мне просто хочется верить, что у главного героя будет второй шанс.