Облезлый телефонный аппарат с крутящимся диском надрывно задребезжал. Я поднял трубку, которая раньше была белая, а теперь напоминала слоновую кость с эффектом старения. Телефон стоял в моем кабинете еще со времен царя Гороха. Берег я эту реликвию, как монашка невинность, не смотря на косые взгляды коллег-оперов.

— Розыск, слушаю, Нагорный, — недовольно пробурчал я неизвестному абоненту, который так не вовремя оторвал меня от важных и никому ненужных (кроме штабистов, конечно) оперативных отчетов.

— Алло, Андрей Григорьевич! Это дежурный Иващук, у нас труп с признаками удушения, группа собирается выезжать. Спускайтесь, пожалуйста.

— Что за труп? — я еле сдержался, чтобы не плюнуть от досады прямо в трубку: вечер пятницы обещал быть долгим и насыщенным.

Если по горячим не раскроем, то рабочие дни плавно перетекут на выходные. Но я уже привык. За тридцать лет в органах кожа стала, как у носорога, а рабочий горб вырос как у верблюда.

Темнухой меня не напугать, а работой и подавно. Просто планы были на сегодня. Следачка у нас новенькая объявилась. Только что после института МВД. Хорошенькая, как Гурченко в молодости. Глазками стреляет круче, чем молодняк из пистолета. В десяточку сразу.

Договорились с ней сегодня кофе выпить. Как на самого молодого сотрудника нашего управления, на «Гурченко» свалили интересное, но крайне безнадежное дело о хищении наркоты из камеры хранения муниципальной аптеки. Я это дело когда-то курировал по оперчасти. В курсе немного. Вот ей и посоветовали с матерым опером все обсудить. В кабинете я обсуждать рабочие дела с хорошенькими девушками не люблю. Договорились в кафешке встретиться. Она очень даже была не против неформальной обстановки. А я тем более: все работа, да работа… Скоро забуду, для чего мужчине хвост нужен.

Но бессовестный Иващук повесил на отдел глухаря. Вечно в его смену всякие убийства и прочие изнасилования случаются… Притягивает он к себе преступления, как портовая путана изголодавшихся моряков. Про таких дежурных мы говорим, что грешен. Уже бы давно в церковь сходил, да свечку поставил. Ну или на пенсию бы свалил, дачей и курицами занялся.

— Я на своей поеду, — ответил я дежурному. — Говори адрес и обстоятельства.

— Парк на набережной, — ответила трубка, — труп девушки предположительно двадцать пять-тридцать лет. Личность не установлена, очевидцев нет. Время смерти еще не знаем. За судмедэкспертом только машину отправили.

— Ясно, — я грохнул трубку о корпус телефона, в надежде, что он рассыплется.

Вдруг неожиданно захотелось его поменять. И не только его. В жизни что-то. Но чтобы построить что-то новое, надо разрушить старое. А телефон оказался крепким… Не судьба…

Я подошел к массивному серому сейфу довоенной эпохи, больше напоминавшему поставленный вертикально гроб для толстого карлика. Воткнул в скважину ключ с разлапистыми бородками (замков таких уж не сыщешь и единственный ключ я берег) и попытался открыть. Но сейф-старик вредничал. На погоду, наверное, сегодня стояла не по-сибирски жаркая майская благодать. Нормальные люди к отпуску готовятся, а я с сейфом воюю. В воспитательных целях пнул его даже и пожурил:

— Что же ты, паскуда кособокая, пистолет мой не отдаешь. А мне на происшествие ехать срочно надо. Снова душегуб проявил себя. Уже третья жертва за полгода.

Сейф пристыдился своего поведения (а может пинок в «живот» его напугал) и раскрыл скрипучую створку. Я засунул руку в черноту пасти и извлек потертую кобуру оперативки с вороненым пистолетом внутри.

— Привет, Макарыч, — я отстегнул магазин, щелкнул флажком предохранителя, передернул затвор и проверил наличие патронов.

Все норм. Можно на войну даже. Хотя для войны бы я ТТ-шник выбрал.

— Вы с кем там разговариваете, Андрей Григорьевич? — в открытую дверь кабинета просочился скудоусый паренек в подстреленных и зауженных, как у танцора штанишках и в тенниске в обтяжку. Если бы не его серьезный вид и пытливые глаза, можно было бы подумать, что он не из наших, а из тех, кто на парады в Европе ходит с цветастым флагом. Но молодежь сейчас вся так одевается.

Я хотел было по-стариковски ругнуться, мол, в нашу бытность, но вовремя себя осек. Не стар я еще, полтинник только разменял (хотя, по-оперским меркам — это старее дерьма мамонта). Но душой я молод, как Пугачева, когда в пятый раз замуж выходила. И Моргенштерна могу послушать и даже не пристрелить его после этого. Наверное…

— Да ни с кем, Боря, — отмахнулся я. — Пистолет я так свой называю.

— Жениться вам надо, Андрей Григорьевич, — по отечески покачал головой молодой напарник. — Уже с сейфом и пистолетом разговариваете…

Мы вышли в коридор управления и направились к выходу.

— Да какие мои годы, Боря? Вот поймаем душителя и сразу в ЗАГС. Ах да, невесту надо еще найти. Да только ладную и складную, а то перед женой бывшей неудобно будет. Она у меня еще та стерва.

— Что по трупу говорят? Опять душитель? — вздохнул опер, поправляя поясную кобуру. — Главк с нас головы снимет.

— Нет, Боря, головы наши им ни к чему, они задницами воспользуются. Время сейчас такое. Все через одно место решается. И любовь и наказание. Тьфу, блин! Эх… было же раньше времечко… Ни наркоманов, ни Моисеевых. А теперь каждый второй штанишки в обтяг носит.

Я покосился на напарника. Тот заметил мой взгляд.

— Да они сели просто, а жена на утро других не погладила, — поспешил меня успокоить парень.

— Фу-ух, — я театрально схватился за сердце, — пронесло, думал не уберег бойца. Провалился он в голубую яму.

— Нагорный! — окрикнул меня в коридоре пухлобокий крепыш на коротких гномьих ножках. Мешковатый пиджак и непомерно широкий галстук смотрелись на нем, как седло на гончей корове. — Ты еще здесь? Кто у тебя сегодня дежурит?

— У меня сегодня дежурит я, — улыбнулся я толстяку.

— Мухой давай на происшествие, там комитетские подъехали, а оперов до сих пор нет. Какого хрена, Нагорный, ты так долго собираешься? — начальник уставился на меня въедливыми глазками, словно готовящаяся к броску жирная кобра (интересно, почему не бывает толстых змей?).

— Петя, — продолжал я улыбаться. — Все норм будет, мы с товарищем лейтенантом (кивнул я на напарника) через десять минут там будем. Еще дежурку обгоним.

— Кокой я тебе Петя? — прошипел толстяк и, сверкая глазами, стал полировать мокрую лысину измятым платком.

Жара такая, а он в пиджаке. Ну начальник, положено ему…

Мы подошли к КПП и приложили пластиковые штуковины к окошку считывателя. Датчик турникета, признав своих, приветственно пикнул и разблокировал хромированную трубу. Расплывшийся жирной тушкой по продавленному креслу постовой, проводил нас сонным взглядом кастрированного кота, еле заставив себя оторваться от экрана смартфона.

Эх… Нормальный же парень был год назад, пока в ментовку не пришел. Стройный, улыбчивый. А щас с такой мордой только в регистратуре работать. Ну или в другом каком-нибудь ЖЭКе.

— Зачем вы так с Петром Сергеевичем? — спросил Борис. — Вот поэтому вы до сих пор не начальник, а всего лишь старший опер. Не молодой ведь вы уже, а бегаете за преступниками, как охотничий пес.

— Это для тебя он Петр Сергеевич, а для меня Петька-балбес. Сколько я ни учил его оперативной работе, толку ноль. Он потом в штаб перевелся и по бумажной линии в гору пошел. Писульки строгал со скоростью отбойного молотка. Такие в системе нужны.

— И теперь он ваш начальник, — поморщился Борис.

— А ты что не рад, что я опер и твой наставник?

— Рад, конечно, — лейтенант зажевал нижнюю губу, словно хотел ее медленно съесть. — Но мне кажется, что вы, Андрей Григорьевич, достойны большего. С вашей хваткой вы бы могли…

— Кабы у бабушки были яйца, то она была бы дедушкой, — прервал я сетования подопечного. — Боря, ты пойми. Каждый должен заниматься своим делом. Кто-то бумажки писать, а кто-то преступления раскрывать. Не уйду я с «земли» в кабинет с портфелем. Не мое это, дрочить на приказы, распоряжения, решения коллегий и прочую крайне нужную и важную мудоту. Я лучше пойду лишнюю кражонку раскрою. Ну или заведу себе нового информатора на перспективу, а лучше двух.

— Ясно, — кивнул летеха и, усевшись за руль служебной Приоры, врубил свой любимый Роллинг стоунз.

Я развалился на заднем сиденье и ушел с головой в бзыкающий телефон. Писала бывшая, опять трясла деньги на срочные покупки для нашей дочери. Песня старая: алиментов ей не хватает, а я скотина такая на бюджетной зарплате всю жизнь просидел и на работе пропадал. А она на меня всю молодость угробила, и Ваське рыжему отказала, а он сейчас перец модный: два магазина и ларек на рынке держит. Раз в год семью в Турцию вывозит, а по выходным в боулинг берет. Что же она, дура-то со мной связалась. Ну в одном я с ней согласен. Что дура.

Бывшая супружница приправила сообщения фотками доченьки. Знает, как меня зацепить. Я полистал экран, зашел в приложение банка и скинул почти последнее. Мне не жалко. Если знать, что для дочери…

Приора вырулила на набережную. Раскидистые тополя уже начали посыпать улицу пухом. Рабочий день подходил к концу, и люди спешили затариться пивом, закуской и презервативами. Возле новой шаурмячной даже образовалась небольшая очередь за роллами. Сейчас их все катали. Скоро бабушки на остановках, что семечки продают, тоже роллами торговать будут. А нет… Нет сейчас тех бабулек. Супермаркеты их вытеснили. Теперь кулек семок можно на каждом углу купить. С солью простой, морской и высушенной из слез розового единорога. Все есть, только бабосики отстегивай.

Тормоза скрипнули, и я чуть не припечатался лбом в спинку переднего сиденья:

— Боря! Кто тебя парковаться учил?

— Извините, Андрей Григорьевич, засмотрелся.

Я перевел взгляд в окно. По набережной, виляя ягодицами, плыла длинноногая барби с губами утконоса.

— Ну ничего так, — одобрительно кивнул я. — Особенно если губы накрыть чем-нибудь. Скотчем там…

— Да я не на девку засмотрелся, — налился краской малец. — Там народу собралось сколько. Видите?

— Пошли скорее, — я распахнул дверь. — Проверяющие с главка набежали. Вперед нас приехали. Нехорошо это.

— Попадет нам? — обеспокоенно спросил Борис.

— Да не-е, — следы затопчут.

Я приподнял полосатую оградительную ленту, которую подпирала толпа, и нырнул под ней. Борис юркнул за мной. Мы приблизились к зарослям ивы, в которых роилась разнокалиберная толпа. Пара мужчин в солидных костюмах (прокурорские), еще двое в жилетках со свето-отражающей надписью «Следственный комитет» (а то так не видно, что следаки, надо же жилетки одеть), проверяющие, ответственные от руководства и другие важные писи из Главного краевого управления.

Я раздвинул их плотные ряды своими широкими плечами и очутился в центре места происшествия. На примятой траве под раскидистой ивой лежала девушка с пунцовым лицом. Шея неестественно вывернута, глаза открыты. Коротко платье чуть прикрывает бедра. На шее багровая полоса. На талии красная лента, похожая на поясок. Губы небрежно накрашены ярко-красной помадой.

— Что скажешь, Никитич? — обратился я к седовласому мужичку в старомодном пиджаке и огромных очках, напоминающих глаза всезнающей совы.

Судмедэксперт перестал ощупывать труп. Поправил латексные не по размеру большие перчатки и обернулся:

— А-а-а, Григорич. Да все то же. Смерть от асфиксии. Видимых следов полового насилия нет. Кости целы. Ушибы и царапины, что на теле есть — в ходе борьбы образовались. Странгуляционная борозда на шее скорее всего вот этим поясом оставлена, что на убитой. Время смерти — несколько часов. С ночи здесь лежит. Заросли густые и тело только сейчас влюбленная парочка обнаружила. Хотели в кустиках уединиться, а тут уже занято.

— Как всегда, — выдохнул Борис. — Красный пояс на каждой убитой девушке. Он же орудие преступления.

— Да Боря, — кивнул я. — Маньяк у нас объявился. Душит красной лентой, которую потом на поясе жертвы оставляет.

Я повернулся к ботанического вида парнишке в нелепых очках и узких джинсах с лейблом «Коллинз». Парняга усердно елозил флоковым зондом (палочка, похожая на ватную) по запястьям трупа.

— Коля, — окликнул я криминалиста. — Ты что там ищешь?

— ДНК преступника, Андрей Григорьевич, может оставаться на теле жертвы в местах их плотного контакта.

— Так ты не там, Коля, мажешь.

— Нет, Андрей Григорьевич. Полового контакта не было, а за запястья, преступник ее хватал, однозначно. И рот рукой закрывал. Потому что никто ничего не слышал.

— Ну давай, Коля, на тебя надежда. Ты эту ДНК по базе геномной регистрации пробей. Там уже много жуликов числится. Особенно убийцы и другие извращенцы. Их сейчас на зоне поголовно типируют.

— Да знаю, я Андрей Григорьевич, сделаю все как надо. Завтра к вечеру будет результат.

— Нет, Коля. Сегодня надо.

— Ну… Если начальник прикажет, то я постараюсь. Но анализ ДНК — процесс не быстрый. Вообще он месяц делается.

Вот поколение пошло. Не хочет работать за идею. Все только через пинок, окрик начальства или левую денежку.

— Я тебя, Коля, попрошу сегодня провести анализ.

— Это долго, — замотал перегруженной академическими знаниями головенкой на тонкой шее эксперт.

— Ты мне не рассказывай. Я в вашем отделе два года проторчал, когда меня из оперов турнули и спрятали в экспертах. Ты еще в то время в школе тройки получал и курил втихаря в туалете. Знаю я вашу эту амплификацию-шмалификацию. Когда надо — вы за день сделаете. Тем более один объект. Ты уж постарайся, с меня пиво.

— Хорошо, — поджал губы эксперт, он совсем забыл про мое недолгое криминалистическое прошлое, когда я трудился экспертом, прячась от прокурорского гнева (сынка зама прокурора принял с наркотой и отпускать не захотел).

Сынка в итоге оправдали, дело развалилось. Нашелся человек, который на себя все взял. А я приобрел бесценный опыт работы в самой интеллигентной и научно-подкованной службе полиции. Нравилось мне там в следах и окурках копошиться. Вот только адреналина не хватало. И начальство не по ментовски спокойное, аж бесит. Не матерится и не увольняет каждую планерку.

— Ты еще, Коля, поясок на анализ возьми, — дал я указание криминалисту. — Эту вязочку душегуб с собой припер. Не в первый раз уже трупы с такой меткой находим. И помада у всех жертв на губах красная. Но намазюкана, будто уже посмертно убийца им макияж делал. И ленточки все красные почему-то. Два раза это совпадение, а три — система.

Я плюхнулся в скрипучий продавленный диван и ткнул облезлым пультом в потускневшую плазму. Наконец я дома. Пахло недельным мусором (завтра, бляха, точно вынесу, Макарычем клянусь) и магазинными пельменями. Поужинал я на славу: тридцать штук с бульончиком, перчиком и кетчунезом. Целый день, как гончий хомяк в колесе, зато вечером оторвался. Ударил по поджелудочной покупными полуфабрикатами.

На первом канале в кадр выпрыгнула девица. Она усердно втягивала и без того плоский живот, выпячивая при этом силиконовые вложения. Вертела бедрами, утянутыми в мини, когда показывала направление движения циклона из Новосиба в Хакасию. Передачи с прогнозом погоды потихоньку превращались в стрип-шоу. Пузатенькие мужчинки в роговых очках канули в лету. С ними я хоть мог реально уловить завтрашнюю температуру, причем сразу в нескольких регионах страны. А с этой, я так и не понял, завтра дождь будет или опять соврет.

Я вытащил из холодильника бутылку ячменного. На запотевшем коричневом стекле этикетка зазывала элитной рецептурой, разработанной аж от десятого колена времен сотворения яйца из курицы в старых добрых традициях пивоварен индейцев майя. Я почитал состав и поморщился. Раньше пиво одно было — «Жигулевское». А теперь много говна развелось. Я свернул пробку и сделал несколько глотков. Для порошкового ничего так.

Телевизор внезапно громко заиграл. Началась реклама самых нужных вещей на свете. Светящаяся и скачущая от счастья Бузова мелькала в белом, выставляя напоказ белые выпуклости. Я потянулся за пультом, когда зазвонил мобильник. Драматичный саундрек из «Профессионала» возвестил, что меня домогается работа. Такой звонок стоял на все контакты с Управления.

Я со вздохом сожаления отставил бутылку на обшарпанный журнальный столик (который в прошлой жизни был детским с росписью под хохлому с петушками) и нажал на кнопку приема. Да, да, кнопку. Не люблю смартфоны (хотя служебный у меня смартфон). Через них за мной америкосы следят. И бывшая с ними… Не зря она от Хемингуэя прется и «Титаник» пересматривает. А еще она знает кто президент США. Я после Моники Левински сбился.

— Алло, Андрей Григорьевич? — вопросительно проговорила трубка.

— Нет, бляха, это его соседка, а Андрюша в ванной пипирку моет, — проговорил с раздражением. — Че надо?

— Андрей Григорьевич, ну я ж не просто так звоню, — обиделась трубка. — Это Коля-криминалист. Я тут ДНК по базе пробил.

— Ну? — сердце мое замерло.

— Вы не поверите!..

— Говори, Коля, не томи!

— На красном пояске, что был на жертве, обнаружены следы ДНК лица мужского генетического пола.

— Ну, и…?! — мне вдруг дико захотелось придушить эксперта прямо через трубку. — По базе пробил?

— В том-то и проблема, — замялся Николай.

— Говори уже! — я чуть не добавил слово «сука очкастая», но пока сдержался.

— Наверное, это какая-то ошибка, — добивал меня Коленька. — Этого не может быть. Я, конечно, все перепроверю, но на это нужно еще время. Не исключено, что объект исследования был загрязнен чужеродной ДНК, поэтому проверка по базе выдала ложное совпадение…

— С кем совпадение? — сердце мое неприятно екнуло.

Коля стал говорить сбивчиво и постоянно ссылался, что скорее всего это ошибка. По мере его рассказа я мрачнел.

— Адрес запишете? — спросил Коля.

— Знаю, где он живет, — буркнул я. — А ты домой не ходи, прямо сейчас займись и переделай все. Такого человека опорочил…

— Да я-то что? И такое иногда бывает, когда на месте преступления посторонние лица присутствуют. Они могут оставлять следы. Но его же вроде там не было. Он уже полгода, как не у дел…

— Разберемся, — ответил я. — Держи меня в курсе.

— Вы что задумали, Андрей Григорьевич? Давайте подождем до утра, я постараюсь заново провести исследование.

— Из-за твоих исследований я теперь хер усну. Все, давай, мне еще кое-что проверить надо.

Я отключился от разговора, оделся и вышел на улицу. Старенькая приземистая тойота ждала меня на дворовой парковке под деревом. Она удивленно посмотрела на меня пожелтевшими фарами, мол, куда это хозяин на ночь глядя? Обычно на ночные вылазки за мной приезжала служебка, и моя старушка мирно дремала во дворе.

Вот и знакомый двор. Сейчас он был особенно пуст: ни алкашей на их излюбленной лавке, ни дерущихся котов, ни всевидящих бабулек с ядовитыми взглядами. Все казалось мертвым, даже из окон света не видно. Лишь одно окно светилось желтизной. Он еще не спит. Странно…

Я отпер подъездную дверь универсальным ключом для домофонов и очутился в полумраке занюханного подъезда. Единственная целая лампочка болталась где-то на верхних этажах на заскорузлом проводе. Воняло мокрыми тряпками, дымом дешевых сигарет и крысиным хвостом.

Я поднялся на четвертый этаж (лифт в пятиэтажной панельке времен Хрущева не предусмотрен) и очутился возле потертой двери, небрежно сляпанной лет двадцать назад из листового железа.

Я знал, что звонок не работает, и тихо постучал. Звук разнесся по пустому подъезду слишком гулко. Ночь усиливает громкость. Заскрежетал замок, дверь приоткрылась.

— Привет, — сказал я и шагнул внутрь квартиры. — Что не спишь?

— Не могу уснуть, кое-что мне не дает покоя, — ответил хозяин квартиры. — У меня всегда так…

От этих слов у меня пробежал по спине холодок:

— Что случилось?

— Я не хочу об этом говорить.

— Твоя ДНК обнаружена на ленточке, которой задушена девушка, личность мы ее установили. Мать-одиночка, такая же, что и предыдущие жертвы… Как ты это объяснишь?

— Бред какой-то…

— Скажи, что эксперт ошибся. У тебя, как у бывшего сотрудника, твоя ДНК в базе есть… Вот он придурок и напортачил.

— Устал я, — мой бывший сослуживец сел на обшарпанный табурет на маленькой кухонке с истлевшими от времени обоями.

На его седых висках выступили капли.

— Будешь? — спросил он откупорив запотевшую бутылку водки.

— Наливай, — кивнул я подсаживаясь, — и рассказывай.

Олег достал дешевую колбасу и банку соленых огурцов. Порезал закуску и оставил ее на истерзанной разделочной доске.

Мы чокнулись и выпили. Олег зажевал огурец. Хруст разнесся на всю кухню:

— Кто еще знает? — спокойно спросил он.

— Только я и Коля криминалист… Твою мать! Объясни мне! Каких хером твоя ДНК попала на место преступления?!

— Ты же тертый опер, — усмехнулся друг. — Сам догадайся…

— Нет, — замотал я головой. — Я не верю… Это в тебе тот псих говорит, которого выперли из органов. И теперь ты пытаешься привлечь к себе внимание. Но зачем?

Олег открыл окно и протянул мне сигарету. Я взял дешевый «Петр» и и чиркнул зажигалкой. Мы подошли к окну…

— Старый я уже стал, — Олег сказал это с какой-то грустью. — Совсем потерял хватку. Забыл, как следы не оставлять.

— Ты что, твою мать, несешь?! Ты понимаешь, что если официально дать ход совпадению по базе, то ты главный подозреваемый? Какого хрена ты творишь?

— Андрей, — Олег потушил сигарету прямо об облезлый подоконник. — Я перегорел. Ты знаешь, что я не сумасшедший. Система кого хочешь сломает. Я не виноват.

— Фу-ух… — я вытер лоб рукавом. — Слава богу, а я уж подумал… Ну рассказывай…

— Я не виноват… Что стал таким. Но этих девушек убил я…

— Что?!

— Прости… Я не пойду в тюрьму. Жаль, что так все вышло…

Я стоял раздавленный и охреневший. Мой друг — серийный убийца, на счету которого минимум три трупа. Глаза застилал туман, а мозг отказывался воспринимать происходящее.

Я даже не увидел, как сильные руки толкнули меня. Я перелетел через низкий подоконник и кувыркнулся с четвертого этажа. В голове мелькнула последняя мысль: «Бл*ть! Меня убил собственный друг!»…

— Он живой? Что с ним? — будто сквозь сон слышал я голоса.

Попробовал разлепить веки, но ничего не получилось.

— Скорее, вызовите скорую! — надрывно звучал раскатистый женский голос. — Кто-нибудь, вызовите скорую!

Каждый ее вопль отдавал в голове ударом молота. Да что ж ты так орешь? Возьми мобильник и сама набери 103, делов-то. И все-таки я живой… Но я боялся пошевелиться. Боялся, что не смогу даже согнуть палец.

После падения с такой высоты, наверняка вместо костей и суставов — месиво. Позвоночник по-любому переломан. Но я еще мыслю… Меня подлечат, и я приду за Олегом, пусть даже на каталке. Я сам возьму своего бывшего друга. Он убил этих женщин и меня. Надеюсь красный поясок не повязал…

Я, наконец, собрался с силами и открыл глаза. Надо мной склонилась полная холеная тетка с «праздничной» ракушкой на голове.

— Петров! — воскликнула она, тормоша мое лицо пухлыми руками. — Ты как? Сможешь встать?

— Да сможет, что этому дистрофику будет? — насмешливо проговорил голос подростка.

— А ты, Быков! — тетка гневно бросила на него взгляд. — Если узнаю, что причастен к этому, — пойдешь во взрослую жизнь с такой характеристикой, что тебя даже на слесаря не возьмут учиться.

— Да я-то, что? Марь Андревна? — оправдывался все тот же голос. — Он сам с лестницы грохнулся. Я наоборот, пытался поймать его…

— Что-то слабо верится, Быков. Знаю я, как ты Петрова достаешь. И сегодня, даже в такой день. Это же ваш последний вечер в школе. Выпускной. Он на всю жизнь запомнится.

— Ну ему-то точно запомнится, — скривился в гаденькой улыбке парень в кремпленовом костюме цвета мышиных ушей.

Я с удивлением разглядывал его. Где ж ты откопал такую одежду? У дедушки в чулане? Хотя костюмчик сохранился хорошо для чулана. Непомерно толстая шея парня еле умещалась в воротнике белой рубашки. Цветастый галстук смотрелся на его шее тонкой веревочкой. Здоровый старшеклассник. Только какого хрена я здесь делаю?

Я встал при помощи Марь Андревны. Директриса оказалась раза в три шире меня. Голова кружилась, а ноги подкашивались. Стоп! Откуда я знаю, что это директриса? И почему я такой худой? Будто из Освенцима только сбежал. И где двор, в который меня выбросил из окна Олег? А я вообще кто?

Я огляделся. Крашенная бетонная лестница. Стены казенного здания зеленого цвета немного облупились. Побеленный потолок с серыми разводами и выпуклостями штукатурка. Все такое совдеповское и простое, как мой родной РОВД лет двадцать назад. Пол и перила выкрашены в один цвет. Пюрешно-коричневый.

— Ты как, Петров? — директриса участливо заглянула мне в глаза, чуть подперев мое тельце огромной грудью, утянутой в белую кружевную блузку. Пахло от нее приторными духами с гвоздикой. Сейчас такие явно не делают.

А-а-а… Все ясно! Я сплю… Ну или в коме. Лежу в реанимации и под действием препаратов смотрю киношные глюки. Но какой правдоподобный сон. Аж самому интересно.

Я опустил глаза вниз и осмотрел себя. Серый мешковатый костюм не первой свежести явно с чужого плеча. Белая хэбэшная рубашка и странный галстук из скользкой на ощупь ткани в незатейливый ромбик.

Затылок горел огнем, в моем сне я упал с лестницы и приложился им о бетон. Я пощупал голову. Шишка знатная будет.

— Все нормально, Марь Андревна, — выпалил вдруг неожиданно я и охренел от своего молодого и незнакомого голоса. — Не надо скорую, я себя чувствую отлично.

Собравшиеся вокруг старшеклассники, наряженные в костюмы с широкими брючинами и нелепыми галстуками, потеряли интерес к происходящему и стали расходиться.

— Ты уверен, Петров? Может, домой пойдешь? — директриса заботливо потрогала мой лоб. — Взгляд у тебя какой-то странный. Словно пустой. Будто не ты это.

— Да нормально все со мной, — уже с раздражением поморщился я. — Подумаешь упал.

— Ладно, — кивнула женщина. — Если что, я в столовой. И не подходи сегодня к Быкову. Я, конечно, понимаю, что ты не скажешь правду, но уверена, что это он тебя с лестницы толкнул. Опять Косичкину поделить не можете?

— Какую Косичкину? — пытался соображать я.

Но директриса вздохнула и пошла по длинному коридору в сторону зала, где гремела музыка. Там, наверное, была школьная столовка — место, где праздновали все выпускные когда-то. Но когда это было? Сейчас без ресторана, салюта, фаер-шоу и прочих кавер-групп ни один выпускной не обходится. Это раньше в столовках, да спортзалах отплясывали под бобины с Антоновым. Однако, далеко меня закинуло. Такие сны мне еще не снились. Ну максимум девяностые снились, тогда время было поярче и в память много чего врезалось. А детство, которое прошло в семидесятые, вспоминалось, как в тумане. Давно это было.

А еще этот голос и тело задохлика. Тембр мой вроде ничего, но подростковые нотки еще проскальзывают. Не заматерели связки. Вот бляха! Почему в своем сне я подросток? Не мог в Халка превратиться, или в другого могучего чебурашку из Марвела. Ну или в мужика взрослого, на худой конец… Что мне в школе делать? Я ж не педофил какой…

Но сожаление мое тут же улетучилось. Мимо пропорхнула стайка выпускниц в разнокалиберных длинных платьях со старомодными оборками и кружевами. Их стройность и наливные формы не смогла скрыть даже несуразная одежда. Под балахонами угадывалась девичья стать. Я провожал их задумчивым взглядом. Они спешили по коридору туда, откуда громыхала странная музыка.

Нет, песня, конечно, классная, но сейчас такое никто не слушает. Самоцветы тянули свой хит семидесятых: «Не повторяется такое никогда». Ретро-сон какой-то… А что? Мне нравится. Не Макдональдсом единым… Похоже на то время, когда все Советское было, и даже еда и музыка.

— Повезло, тебе Петров, — лыбился на меня бык (черт, откуда я знаю его погоняло? Хотя сон же мой, как хочу, так и придумываю). — Живучий ты. Только смотри… К Катьке на пушечный выстрел не подходи. А то в следующий раз лестницу повыше найду.

Глаза Быкова на квадратном, словно вырубленном из камня лице, сузились. Не сказать, что в новом теле я был маленький, где-то роста среднего или даже чуть выше, но по сравнению с быком я смотрелся ребенком. Широкий скуластый мордоворот никак не выглядел на возраст выпускника школы. Раньше быстрее взрослели что ли? Или второгодник? Хотя таких до десятого класса не держат. А я точно знал, что закончил десятый.

Катька, Катька… Что за Катька? Мысли роились в голове, как мухи на свежей нетонущей субстанции: беспорядочно и не продуктивно. В мозгу вплыл неясный образ одноклассницы. Улыбчивое лицо, смуглая кожа и небесного цвета глаза. Красивая, даже без косметики и прочего ботокса.

Чуть пошатываясь, я направился туда, где орал из динамиков Антонов старую песню, которая почему-то не смотрелась здесь чуждо. Никто не удивлялся, почему воет не Крид или другой Билан. Судя по всему, молодой Антонов заходил всем на ура.

Я поднялся по затертым до полированного блеска бетонным ступенькам и очутился в школьной столовой. Пахнуло пирожками и компотом. Но сейчас это была не столовая, а школьный ночной клуб. Стулья и столы сдвинуты в сторону и составлены друг на друга, вытаращившись вверх рогами ножек. На крашеных стенах надувные шары и плакаты, нарисованные подвыцветшей гуашью. Над огромной импровизированной сценой (сколоченной из досок и обтянутой черной тканью) висит длиннющий плакат: «Выпускники 1978 года, в добрый путь!»

Чего? Блин! Я перенесся во сне в семидесятые? Так вот почему я одет, как жених на деревенской свадьбе. Так вот почему музыка такая нормальная играет.

Нарядные выпускники зажигали и веселились под музыку. На их трезвых лицах светилось безудержное веселье. Я вот так скакать без пива и текилы не умею. Мне сначала разогреться нужно.

Девушки в широких платьях. У кого-то гнездо на голове, у других замысловатая корзинка с ленточками. Простых косичек я не увидел. Каждая заморочилась и создала шедевр, на который я не мог смотреть без улыбки. Парни все в мешковатых костюмах, цвета детдомовской жизни и в отцовских галстуках в разный горошек и другие ромбики.

Музыка стихла. Выпускники недовольно загудели.

— Минуту, пожалуйста! — из-за шторки на сцене высунулся местный ди-джей. — Мне надо бобину переставить!

Из всех присутствующих он выглядел самым модным. Цветастая рубаха в индийский огурец, и никак не сочетающиеся с ней джинсы.

Пара девиц нырнули к нему за шторку и о чем-то его просили. Ага. Песенку заказывают. Через некоторое время из вегавских динамиков, расставленных по углам, полились мелодичные слова: «Там, где клен шумит над речной волной…»

Парни поспешили расхватать самых статных девушек. Парочки закружились в медляке, который был смесью вальса и обычного перешагивания вокруг оси на пионерском расстоянии друг от друга.

Я стоял и хлопал глазами, с интересом разглядывая обстановку. В зале учителей почти не было. Они, наверное, уединились где-нибудь в учительской и праздновали по-взрослому, оставив для порядка в столовке пузатого мужика в синей олимпийке и свистком на шее. Но судя по его красному носу и осоловелым глазкам, физруку уже и так было хорошо. Он стоял у прохода и наблюдал за танцующими девушками, то и дело смахивая с лысинки выступающие капли мятым клетчатым платком.

— А ты почему меня не приглашаешь? — передо мной неожиданно выросла миловидная смуглолицая девушка в белом, как у невесты платье.

— Катя? — с интересом уставился на нее я.

— Ну а кто же еще? — хохотнула она, и схватив меня за руку, потащила в гущу зала.

Я приобнял ее немного сильнее, чем по-пионерски. Она уткнулась в меня упругой грудью, чуть залилась краской и немного отодвинулась, чтобы не смущать народ и себя. «Как легко краснеют девушки» — подумал я. — «Будто в старом кино».

Мы медленно кружились под напевы «Синей птицы». От ее накрученных бигудями волос пахло сиренью. Я с наслаждением вдыхал аромат и готов был вот так кружиться целую вечность. Но песня кончилась. Катя нехотя от меня отцепилась, и глядя в глаза, проговорила:

— Рассвет встречать пойдешь? Уже скоро.

— Конечно, пойду, — не задумываясь ответил я. — Я на свой выпускной тоже ходил. Эта старая традиция.

— На какой свой? — вскинула черную бровь на меня Косичкина.

— Ну в жизни своей. Это же сейчас сон. Во сне я еще не ходил.

— Ты что, Андрюша? — девушка наморщила маленький носик и потрогала мой лоб. — Говорят, ты сегодня с лестницы упал?

Кто-то толкнул меня в спину плечом. Как бы нечаянно, но ощутимо. Я чуть подался вперед, но устоял. Я обернулся. Мимо протискивался Быков.

— Бык! — гневно крикнула Катя. — Смотри, куда прешь!

Громила не обращал на нее никакого внимания, он уставился на меня, сузив глубоко посаженные глазки, и большим пальцем провел по своему горлу.

— Пойдем, Андрей, — девушка потянула меня за руку. — Не связывайся с этим придурком.

— А что ему от меня надо? — поинтересовался я, что бы прояснить ситуацию. — Он смотрит на меня, как Навальный на президента.

— Чего? — девушка непонимающе на меня уставилась.

— Я говорю, как бык на красную тряпку. Я ему что, по рогам когда-то надавал?

— Ты? — девушка удивилась еще больше, видно я совсем не боец. — Нет конечно, он просто тебя не выносит.

Об отношениях с рогатым спросил я не из любопытства. Нужно уже определиться: либо «валить быка», либо, может, я сам когда-то накосячил. Просто не помню. Такое ощущение, что мой сон начался с середины истории про советского школьника-неудачника по фамилии Петров. И основные действия я уже пропустил.

Почему неудачника? Потому что я явно не спортсмен и не отличник. Судя по костюму, из семьи простой, как советские пять копеек. Хотя у девушек популярностью некоторой как ни странно пользуюсь. Во всяком случае у одной точно, а другие меня, будто не замечали.

Парни тоже немного сторонились меня. Я почему-то это начал вспоминать. Вот и сегодня, пацаны бегали за школьный уличный туалет покурить и приложиться к стеклянной бутылочке с мутноватой жидкостью. Меня при этом никто с собой не звал. Задротов никогда с собой не зовут.

Мы спустились в фойе. Дощатый пол, покрытый десятками слоев краски сегодня сверкал, как дворцовый паркет. В полумраке он не выглядел таким облезлым. Мы сели на лавку возле расписания. Огромные листы, засунутые под стекло на стене, испещрены рукописными записями. Красной пастой выделены заголовки.

Катя щебетала, что-то мне рассказывая, а я пялился в висящее напротив затертое зеркало. На меня смотрел молодой парнишка. Темноволосый с умными глазенками, правильными чертами лица и немного оттопыренными ушами. Хотя, уши норм. Просто кажутся такими из-за моей худобы. Не сказать, что я дистрофик, кости норм и плечи есть, но мышц поднабрать не мешало бы. С жирком. Хотя, жирок не надо. Он — дело наживное, всяко прилепится с возрастом. Я так рассуждаю, будто всю жизнь в этом сне собрался прожить. Вот выведут меня из комы и…

Стоп! А с какого перепугу я решил, что это сон? Любой «лунатик» знает, что во сне невозможно разглядеть свое отражение. Увидеть силуэт, конечно, можно, но детали рассмотреть нельзя. По спине пробежал неприятный холодок. Я почувствовал, как зашевелились волоски на теле.

Я посмотрел на свои руки. Розовая кожа без мозолей. Тяжелее стула за всю жизнь ничего не поднимал. Папиллярные бороздки четкие и не стертые, образовывают завитки и дуги. Это у меня профессионально — узоры кожные разглядывать. А вот и еще одно доказательство, что это ни хрена не сон. Во сне невозможно увидеть свои ладони, как ни старайся. Если это не сон, тогда что? Галлюцинации от больничного наркоза? Не похоже. Все вокруг такое реалистичное. Или все гораздо проще. Я сошел с ума?

— Андрей? — фыркнула Катя. — Ты почему молчишь?

— А что? — непонимающе взглянул я на нее.

— Я спрашиваю, ты за билетом когда пойдешь?

— Каким билетом? — я пригладил непослушные волосы, после падения одна прядка стояла хохолком удода.

— Как каким? — девушка всплеснула руками. — За билетом на поезд в Москву.

— За билетом на поезд в Москву? — повторял я, как гастарбайтер из «Нашей Раши».

— Ну да… Уже экзамены скоро. Или ты передумал со мной на медицинский поступать?

— На медицинский? Я?

— Ох, Андрей, — вздохнула Косичкина. — По-моему у тебя сотрясение, ты сам не свой. Иди домой лучше…

— А как же рассвет? — попробовал возмутиться я.

— Какой тебе рассвет, ты белый, как мел и плохо соображаешь. Домой тебе надо.

— А где я живу? — осторожно спросил я.

— Тебе в больницу надо, — на лице Кати промелькнул испуг. — Ты даже не помнишь где живешь.

— Да помню я все, — отмахнулся я. — Просто все как в тумане.

Я напряг память. В голове всплыл образ хрущевской пятиэтажки. Небольшая простенькая квартира. Женщина с седыми висками, стоит и улыбается на маленькой кухне.

— Я тебя провожу, — Катя решительно встала и потянула меня за руку.

— Спасибо! — расцвел я.

Мне вдруг мучительно захотелось спать. Я почувствовал усталость (во сне человек не устает) и некоторый страх за свое непонятное состояние.

— Эй, Петров, — мимо проходила толпа парней, среди которых выделялась рослая фигура Быкова. — Пойдешь курить?

Бык чуть приостановился и с ехидной улыбкой смотрел на меня. На его виске пульсировала жилка. Немалых усилий ему стоило изображать улыбчивость.

— Не курю, — ответил я.

— Ха! Пацаны! — бык театрально развел руками, обращаясь к дружкам. — Андрюше мама курить запрещает.

Он повернулся ко мне и добавил со скрежетом в голосе:

— А с девочками танцевать она тебе разрешает?

— А пойдем, покурим, — я встал и решительным шагом направился к выходу, где ждала нас толпа.

Быков опешил, но в следующий момент обрадовался:

— О, Петров, да ты не такой очкун, как выглядишь… Ну пойдем, покурим-ка, пойдем.

Он хищно улыбнулся и положил на плечо мне руку, увлекая к выходу из школы.

— Андрей! — крикнула вслед Катя. — Не ходи!

— Я не долго! — обернувшись, бросил я.

— Конечно, не долго, — вторил довольный громила. — Мы быстро все сделаем.

— Я позову директора! — Катя кинулась по лестнице наверх.

Ночной воздух встретил на крыльце запахом травы. Вроде город, а выхлопов не чувствуется. Даже машин почти не слышно. Будто в деревне.

— Пошли за школу, — пропел Быков. — а то физрук увидит и сигареты отберет. Он сам никогда не покупает их, гад.

— Пошли, — кивнул я и зашагал в темноту.

Быков с толпой приспешников семенили следом.

Удар в спину был чувствительным. Я, конечно, не курить шел, но такой подлости от противника не ожидал. Я завалился мордой в траву. Полумрак немного рассеивался хилой луной, которая с удивлением уставилась на группу советских выпускников, учинивших за школой разборки.

— Ну что, Петров! — Быков демонстративно засучил рукава. — Я же тебя предупреждал…

Я еле поднялся. Почка ныла, отдавая в ногу. Блин! Больно-то как. Теперь ясно, что это ни хрена не сон и не глюки. Такая боль не может привидеться.

Быков шагнул вперед и предсказуемо выбросил кулак мне в лицо. Я чуть отклонился и ударил боковым в ответ. Бил не слишком сильно, чтобы челюсть не свернуть, но в итоге не рассчитал. Не привык к своему новому телу и новой массе. Со всей дури лупить надо было.

Удар получился смазанным и слабым. Но и его хватило, чтобы высечь из глаз противника искры. Быков с удивлением уставился на меня. Он никак не мог понять, почему не попал мне в морду. И как я, тварь дрожащая, посмела залепить ему тумака?! Ему! Самому сильному человеку в школе.

— Ах ты, сука! — бык, словно на корриде, кинулся на меня.

Я шагнул в сторону, чуть присел и ударил его кулаком в живот. Быков пролетел мимо, получив спазм диафрагмы. Он сложился пополам и хватал воздух ртом, как рыба на льду. Что-то мычал, проклиная меня.

— Хватит? — я подошел к нему и участливо положил руку на его плечо.

Бык зарычал и, распрямившись, попытался залепить кулаком мне по уху. Я, конечно, этого ожидал. Не просто так подошел по наивности своей. Хотел воспитать. Занятия в секции бокса в молодости очень пригодились. Хотя тело сейчас было не боксерское, но и не самое хилое. Не как у геймера со стажем.

Уклон с поворотом туловища, и двоечка в нос быка. Тот завалился назад, схватившись за разбитый нос.

Его подручные помогли ему подняться.

— Как ты это сделал? — таращился на меня бык. — Ты же всегда задротом был! Ты кто вообще?

— После удара головой, — улыбнулся я. — Я забыл, что был задротом. И теперь навряд ли вспомню… Так что, спасибо тебе, Быков, что с лестницы меня спустил.

— Вали его ребята! — заорал бык и уже с опаской наступал на меня.

Его шайка из четырех человек обступила меня полукругом. Да, хреново! Даже если я был бы мастером спорта по всем видам спорта (как славный товарищ Бадюк), в уличной драке против стольких человек мне ничего не светит. Тело у меня не такое тренированное и крепкое, как у терминатора.

Придется использовать подручные средства. Я подобрал с земли увесистый камень и угрожающе покрутил его в руке.

— Эй, Петров! Ты чего? — залепетал Быков. — Брось камень дурак.

— Брошу, — спокойно ответил я. — Брошу в голову первому, кто ко мне подойдет. Убить — не убью, но череп могу проломить. Кома, операция и инвалидность этому счастливчику обеспечена.

Второму, кто приблизится — откушу ухо. Вцеплюсь в него, как бульдог и откушу, как Тайсон (интересно, Тайсон уже тогда дрался, наверное еще нет). Ну а остальным повезет. Они смогут меня запинать, если не будут обращать внимание на крики тех, у кого ухо откушено и череп проломлен. Я проиграю, но двое из вас тоже. Я предлагаю вам самим выбрать этих двух счастливчиков, кто первый ко мне приблизится…

— Да ну его ребята, — бык опустил руки и попятился. — Он с ума сошел. Пошли отсюда. А то убьет еще кого.

Стайка приспешников с облегчением выдохнула и скрылась за углом. Я остался один… Смотрел на луну и офигевал. Теперь я точно знал, что попал в прошлое в тело семнадцатилетнего парня (по моим подсчетам ему должно быть именно столько).

Что или кто сотворил со мной такое? А может, судьба дала мне второй шанс? Изменить свою никчемную жизнь? А кто сказал, что она никчемная? Жил, как все… Ну да, в начальство не выбился, потому что перечил много кабинетным крысам. На тачку крутую и на квартиру в центре не заработал. Жена ушла. С дочкой по воскресеньям только виделся. На работе допоздна, стрессы и прочие язвы имеются. И что такого? Да так треть страны живет.

И какого рожна (при этих словах я опасливо посмотрел в звездное небо) кто-то решил, что мне нужен второй шанс? Или я здесь по другому поводу? Ладно, разберемся. В принципе, в семидесятых в СССР мне нравилось. Я родился в это время когда-то. Это лучше, чем сдохнуть в своем времени, выброшенным из окна. А тут еще и тело молодое. И не такое уж оно никчемное, как показалось на первый взгляд. Просто надо над ним немного поработать.

Итак, что мы имеем? Я Андрей Петров (имя, ура, тоже самое осталось, хоть привыкать на придется) вчерашний советский школьник. Обычный, как канцелярская скрепка. Собираюсь поступать в мед. Буду лечить людей и других животных.

Ну нет… Лечить — это не мое. Бесят меня люди многие. Вот в тюрьму их за преступления сажать — это другое дело. Всю жизнь этим занимался и даже обзавелся десятком латунных медалек и наградными часами за славные заслуги перед родным отечеством. Не густо, конечно, но ни о чем не жалею. И большего ничего не умею. А тут такие возможности… Заново начать жизнь и выучиться на… Агронома? Не… Инженера? Не, математику не сдам. Экономиста? Тоже не мое, я даже зарплату в рассчетке не мог никак проверить и понять, что это за столбики диковинные и чего они означают.

Кем я мечтал стать в детстве? Ну космонавтом, это понятно. Вот блин… А еще в детстве я мечтал стать милиционером…

— Вот ты где? — из темноты выплывала знакомая фигурка в белом платье. — Ты зачем с Быковым пошел? Я думала, он тебя прибьет. Это хорошо, что он в темноте споткнулся и лицо разбил. Сейчас ему в учительской вату в нос напихали и йодом царапины мажут. А ты чего здесь застыл?

— Да так, — улыбнулся я. — Стою, размышляю… Хорошо тут у вас. Спокойно.

— У кого это у нас? — Катя потянула меня за руку. — Пошли, я тебя домой отведу. Странный ты сегодня, Петров…

Мы шагали по пустому ночному городу. Деревянные фонарные столбы освещали серую гладь асфальта. Редкие лупоглазые автомобили, похожие на замысловатые мыльницы, вольготно разъезжали по дороге. Старинные, купеческих времен дома перемежались с безвкусными панельными постройками и потухшими на ночь киосками. Никаких горящих вывесок и неона. Вместо рекламных экранов повсюду натянуты красные баннеры: «Да здравствует рабочий класс — ведущая сила нашего общества», «Слава КПСС» и т. д.

Огромным монолитом нависло над нами здание, украшенное советской мозаикой в виде изображения могучего рабочего и не менее мужеподобной с толстенными ручищами крестьянки. Женского в ней было только передник и косынка.

На фоне ночного небо угадывались очертания железных красных букв, прикрученных на крыше этого здания: «Гостиница „Октябрь“». Только теперь я узнал свой родной город. По этой гостинице. Но раньше он назывался… Новоульяновск. Областной центр на пятьсот тыщ рыл. А раньше не знаю, сколько было…

— Ну что, — игриво посмотрела на меня Катя. — Вспомнил где живешь?

Я мысленно представил себе дорогу домой. Вначале в сознании появились очертания двора с бельевыми веревками, натянутыми на крашенные железные конструкции, и со старой скрипучей вертушкой-каруселью на детской площадке. Затем тенистый тротуарчик, ведущий по аллее с раскидистыми и ломкими тополями. Затем вот эта самая улица, по которой мы сейчас шли. Удивительно, но я вспомнил дорогу домой. Как такое может быть? Ведь я ни разу там не был? Но там жил школьник. Я занял его тело, и его некоторые воспоминания мне помогают. И слава богу. Так мне проще будет адаптироваться. Мне ж еще в мед надо поступить.

При мысли об этом меня передернуло. Врачей я, конечно, уважаю, особенно бесплатных и старых, но работать в этой сфере, пипец, как не хочу. А почему я должен, собственно, работать или учиться? Неужели со знаниями из будущего я не смогу себе на жизнь с маслом заработать?

Так-с… Крипты пока нет, инвестиций тоже, компьютер я изобрести не смогу, книгу написать (Гарри Поттера или Пятьдесят оттенков бестыжего, например) и прославиться, тоже не сумею. Не помню я ни одной книги на память. Ставки на спорт делать? Или как это сейчас называется? Лотерея? Беспроигрышный вариант для любителя спорта. Только я не любитель диванных матчей. В спортзал очно ходил, а по телеку не смотрел. Так что, этот вариант тоже отпадает.

Остается только одно… По проторенному пути. Придется поступать в школу милиции. Осознав это, мне вдруг стало намного легче. Будто с души упал камень, размером с задницу борца сумо. Хотя где-то в глубине сознания моя гаденькая темная сторона нудела и скрипела голоском Голлума: «Опять в ментовку, опять заново жизнь профукать. Пока твои одноклассники бизнес строили и коттеджи покупали, ты в задах сидел и всухомятку чебуреки трескал. Ты этого снова хочешь?».

— Мы пришли, — вздохнула Катя и остановилась возле серой, как стандартная мышь пятиэтажки. — Ну, до завтра…

— До завтра, — улыбнулся я.

— Квартиру сам найдешь? Вон смотри, у тебя свет в окошке горит. Мама твоя не спит еще. Не ждет она тебя так рано…

— А отец где? — нахмурился я.

— Ты что? — Катя изменилась в лице. — Нет у тебя отца…

— Да шучу я, — соврал я. — Знаю, что нет, тебя проверял… Ну все, я пошел.

Я наклонился вперед и чмокнул Косичкину в губы. Та налилась краской и немного отпрянула.

— Ты что? — выдохнула она.

— А что такого? — я непонимающе на нее уставился.

Не привык, чтобы на мои поцелую так реагировали девушки, с которыми я под ручку по ночному городу брожу.

— Это же… Неприлично…

— Так, я не понял, — уже нахмурился я. — Мы с тобой дружим или нет?

— Дружим! — закивала девушка.

— А в чем тогда дело?

— Мы, как комсомольцы дружим, как одноклассники…

— А-а-а, — скривился я. — Понятно, что у вас… У нас все по-комсомольски. Ладно, пока.

Я развернулся и побрел в сторону своего подъезда. Косичкина проводила меня мечтательным взглядом и растворилась в глубине улицы.

Неплохая девчонка, но странная. Хотя, сейчас все девушки такие. Эгоцентричные шаболды еще не народились. Их принесет поколение нулевых…

Я шагал по пустому подъезду. Пахло жареной рыбой и беломором. Поднялся на второй этаж и остановился перед неказистой, обитой потрескавшимся дермантином дверью. Вот и мой новый-старый дом. Я вспомнил эту дверь, с истертой до зеркального блеска дверной ручкой и прилипшей к стене под многочисленными слоями зеленой краски круглой кнопкой звонка.

Но звонок не работает. Я это помнил. Тихо постучал. За дверью послышались шаги. Щелкнула щеколда и дверь распахнулась.

— Привет, мам…

Передо мной стояла женщина лет сорока с усталым взглядом и тронутыми сединой густыми волосами, скрученными в тугую шишку на голове. Ситцевый подвыцветший халат скрывал крепкую, но чуть сгорбленную фигуру. Наверняка в молодости она была красавицей, но сейчас ее что-то надломило.

То, что это была моя мать я ничуть не сомневался. Лишь только я ее увидел, в голове всплыли знакомые образы, и я ее узнал. При виде ее по жилам приятным теплом разлились эндорфины. В той жизни родителей я не знал. В детдоме вырос. А теперь вот самому интересно. Как это… Иметь семью в детстве. Хотя какое детство? Лоб уже семнадцати лет (раз закончил десятый, значит, столько мне) под метр восемдесят вымахал. Ну лучше поздно, чем ни никогда и ни с кем.

Мать удивленно вскинула тонкие дуги бровей:

— Андрюша? А ты почему так рано? Случилось чего?

— Все нормально, мам (мне почему-то было приятно ее так называть, хотя фактически, она не моя мать, а лишь моего биологического тела). — Устал просто…

— Все ясно, — вздохнула она. — Опять тебя Быков со своими дружками доставал? Эх… Ну в кого ты у меня такой тихоня? Друзей бы завел, глядишь, в обиду тебя не дали…

— У меня что? Нет друзей?

— А ты, будто не знаешь, — мать посмотрела на меня с укоризной. — Сидишь дома целыми днями, как сыч, да в книжки пялишься. Ну хоть толк будет с этих книг и то ладно. Вот поступишь в медицинский, комнату в общежитии дадут, стипендия будет. И мне легче станет.

Я разулся и очутился в крошечной двушке с потертыми высохшими обоями из красноватой бумаги и старой мебелью югославской полировки. Здесь нельзя было заблудиться, и я сразу нырнул в ванную вымыть руки.

Крашенные в общажно-синий цвет стены ванной оказались лишены кафеля. С побеленного потолка грустно свисала лампочка на черном проводе, измазанным высохшими каплями известки.

Медный потемневший кран натужно заскрипел, выдавая порцию воды. Да-а… Небогато мы живем.

Я вышел из ванной и направился на кухню. Деревянное окно открыто и в воздухе летали хлопья тополиного пуха. Они перекатывались по столешнице старинного буфета дореволюционных времен. Я уселся за стол, накрытый потрескавшейся клеенкой в зеленую клетку.

— Есть будешь? — не дожидаясь моего ответа, мать плеснула в тарелку красного еще дымящегося борща с запахом наваристой говядины и чеснока. Достала из неказистого ЗИЛовского холодильника с выпуклой дверцей, больше напоминавшего капсулу криосна, кусок замерзшего сала и порезала на затертой почти до дыр разделочной доске. Борщ и сало… Я чуть слюной не подавился. Еще бы пятьдесят грамм холодненькой. Но, не надо забывать, что я вчерашний школьник. Да еще и советский.

— Знаешь, мам, — пробубнил я с набитым ртом. — Я передумал поступать на врача. Не мое это, людей щупать и давление мерить.

Тишина повисла в воздухе. Слышно, как оглушительно тикают висящие на стене маятниковые часы с кукушкой. Хотя кукушка давно сдохла.

Мать пришла в себя и вздохнула. Села рядом, подперев голову руками.

— Как? Ты столько готовился, я работала на двух работах, чтобы достать тебе все учебники, чтобы ты ни в чем не нуждался, чтобы смог спокойно готовиться… И вся зря?

Голубые глаза матери потухли и превратились в серые. Еще немного и в них появится блеск капель. Я поежился.

— Не мое это, лечить людей, — как можно более мягче проговорил я.

— И кем же ты хочешь стать? На завод пойдешь? Я думала в люди выбьешься. Хирургом станешь, ну или стоматологом. А если продвинешься до завотделения, то госдачу и квартиру дадут. Зарплата неплохая. Так и будем без телевизора жить? Наш «Рассвет» сломался, а на новый денег так и не скопили.

— На завод точно не пойду, — замотал я головой, — а учиться буду (мне всего лишь диплом нужен, но в советское время его не купить).

— И на кого?

— На милиционера.

— Пришла беда, открывайте ворота! — всплеснула мать руками. — На них что? Учат разве?

— А как же… Высшая и средняя школы милиции есть. Можно сразу, конечно, пойти работать со школьным образованием, но там в армии надо отслужить вначале, и возьмут тебя только на сержантсткую должность. ППС-ником каким-каким нибудь или в комендантскую группу на ключах сидеть. Не мое это. Мне звание надо нормальное получить. После средки оно быстрее будет — два года учебы, и ты — младший лейтенант. Потом вышку можно заочно добить. Два года, считай, сэкономлю. Опять же гособеспечение, не общага, конечно, а казарма, но в штат сразу зачисляют в должности слушателя учебного заведения МВД СССР. Зарплата почти как рядовому капает, а это побольше, чем стипендия в меде. Стаж службы сразу идет. Так что не переживай, нормально все будет.

Мать сидела с раскрытым ртом и хлопала глазами:

— Ты когда это все узнал? И говоришь так странно. Будто не ты это. Не мямлишь, а все четенько разложил по полочкам.

— Вчера все узнал, — соврал я. — Как передумал на медика поступать, так узнал.

— У кого?

— Да там с параллельного класса один тоже туда собрался поступать. Не помню его фамилию. Он мне все и рассказал.

— А в город какой ехать надо?

— Никуда ехать не надо. У нас средку открывают в этом году (это я точно помнил, потому что на практику к нам в РОВД много потом балбесов с этой школы милиции приходило).

— У нас в Новоульяновске? — глаза женщины расширились.

— Да, потом планируют на ее базе сделать высшую школу милиции. Помнишь новые корпуса построили и территорию огородили в районе центрального парка?

— Ну.

— Это и есть школа милиции.

— Ничего я об этом не слышала.

— Ну правильно, — усмехнулся я. — Телевизор же сгорел, а газеты ты не читаешь.

Я это тоже почему-то помнил, видать бывший хозяин моего сегодняшнего тела, каким-то образом влиял на мою память и мироощущение. Я даже чувствовал себя более спокойным и более, так сказать, «ботаническим». Школьник немного осадил прожженного мента. Старый матерый опер обсуждает поступление в учебное заведение со своей матерью. Скажи такое кто мне раньше, в глаз бы плюнул. А сейчас мне казалось это совершенно нормальным. Как говорится, по Сеньке и фуражка. Не зря считается, что не мозгом единым руководствуется человек. Есть еще гормоны, сердце и другие более важные органы, которые часто участвуют в принятии жизненно-важных решений. Особенно когда эти органы подпитываются горячительным.

Кстати… Сегодняшнюю дозу вечернего пивка я так и не допил. Меня убили (теперь я в этом не сомневался, никакая это ни кома). А в новом теле бухать не хочется. Почти не хочется. Странно… Может я еще и курить брошу?.. Ведь сейчас совсем не тянет.

— А как же Катя Косичкина? — уставилась на меня мать, будто я в чем-то провинился.

— А что Катя? — я отставил пустую тарелку, по телу разлилась сытость.

— Вы с ней вместе собирались поступать в Москву. Из семьи она хорошей.

— Ну мне как-то все равно на Катю, — честно ответил я. — Вижу, что девушка она хорошая, но жениться мне пока рановато. А для остального и других девушек полно.

— Как ты можешь так говорить? Она же будет переживать!

— Так мы вроде бы просто друзья? Разве нет?

— Друзья, — закивала мать. — Но она так смотрит на тебя…

— А я?

— А тебе со своими книжками интереснее…

М-да-а… А я не только лузер, но еще и импотент. Тьфу, тьфу, не дай бог… Такая деваха за мной бегает, а я не знаю что с ее телом делать. Да что с ее, со своим наверное тоже… Ни с девкой замутить, ни гирю потягать не могу. Это еще хорошо, что компьютеров в этом времени нет. А то бы совсем превратился в комнатного червя.

Мать вздохнула и, махнув рукой, встала из-за стола:

— Ладно, поступай в свою школу милиции. Но обещай, что станешь потом генералом.

— Это можно, — улыбнулся я.

— Долго до такого звания служить-то? — спросила мать.

— Генерал — это не звание, это счастье, во всяком случае в будущем так будет.

— Откуда ж тебе знать что дальше будет?

— Да все это знают, — пожал я плечами. — Мировой коммунизм распространится по всей Земле и по всем странам. Денег не будет. Каждый будет брать столько товаров и продуктов, сколько ему надо. Так вроде нас в детстве учили.

— Так, — кивнула мать. — Спать ложись. Поздно уже.

Утро ворвалось через открытое окно лаем собак и свежестью росы. Воздух казался чистым, как в деревне. Не открывая глаз, я привычным движением свесил с кровати руку и потянулся к полу. Поводил по заскорузлому линолеуму пальцами и ничего не нашел. Блин! Где этот чертов телефон? Будильник на нем не прозвонил. Надо срочно посмотреть время. Наверняка уже обед или того хуже — утро… Опять его оставил на зарядке на тумбочке. Сколько раз зарекался так не делать — батарея от таких забывалок дохнет…

Открыл глаза и с удивлением понял, что мобильника, интернета, мировых новостей и прочего треша в ближайшее время не предвидится. Я — выпускник средней школы и живу с матерью в обычном советском городе. Меня не заботят крипта и курсы валют, у меня все гораздо проще — надо поступить в школу милиции и найти своего сослуживца (ему сейчас наверное лет десять, не больше), того что убил меня в 2022 году.

В глубине души я порадовался, что это не сон. Все дороги открыты. Можно начать жизнь заново. Но почему, черт побери, я опять пытаюсь выбрать прежний путь? И ничего с собой не могу поделать. Может, судьба закинула меня сюда не просто так? Может, есть какое-то предназначение.

Я не верю в избранных и прочих блаженных, которых провидение (или сценаристы в Голливуде) назначило спасти мир от сил зла (или русских). Но в свете последних событий, учитывая, что я переместился в прошлое, уже не так категорично к этому отношусь.

Я встал с кровати. На мне была чуть растянувшаяся белая майка, висевшая на острых плечах, как флаг сдающегося в плен солдата. И черные хб-шные трусы-паруса. Все как в советских фильмах.

Я потянулся и, приняв упор лежа, попробовал отжаться. На пятый раз чуть не зарюхался носом в пол. Руки мои дрожали, как ноги проститутки после двойной смены. Да-а… Надо браться за это тело всерьез. Даже отжиматься нормально не умею. А мне еще на вступительных физо сдавать. Бег, прыг и другие турники.

Надо, кстати, узнать, что за экзамены там принимают. В своем времени я истфак закончил, так как совсем не собирался служить в органах внутренних. Но друг меня завлек и завертелось. А потом этого друга списали на пенсию и он стал маньяком. И убил меня, гад, исподтишка. Зачем? Все равно ему не скрыться. Наверняка Коля дал ходу справке о совпадении ДНК по базе.

С отжиманиями не срослось, и я решил поприседать. Выгнул спину в пояснице, как тиктокерша перед зеркалом, которая собралась сэлфить свой попец. Расправил плечи, и присел. Колени по-стариковски хрустнули. Раз, два, три. Через пару десятков раз хруст исчез. А я вывалил язык на плечо, как сенбернар посреди пустыни, одышка тоже присутствует. Вот блин. Я на физру вообще что ли не ходил. Вроде в советских школах со спортом все по фэн-шую было. Наверное, я тот еще прогульщик.

Я оглядел свою комнату, чтобы узнать себя получше. Простенькие обои в безвкусный горошек, массивный чуть кособокий шифоньер, письменный стол с выдвижными ящиками и панцирная скрипучая кровать с ватным матрацем. Все…

Даже магнитофона нет. Но зато на стене висит гитара. Ух! Неужели я играть умею. В той жизни мне по уху (даже по обоим) пробежало стадо медведей. Больших таких, белых наверное, ну или минимум гризли. А в этой?

Я снял гитару и сдул с желтого, чуть потертого корпуса пыль. Левой рукой зажал струны, а правой ударил по ним. Дребезжащий звук разнесся по комнате. Ударил второй раз. Звук повторился, только стал еще более противным. М-да-а… А я думал ща как польется песня дивная. Очи черные, ну или утки на худой конец. И два гуся с ними. Хотел, как лучше, а получилось как у Бузовой. Ну, ту хоть куча народа слушает. А у меня даже воробьи с подоконника смотались после такого концерта. Даже нагадить успели в знак своей признательности.

В дверь постучали, я не успел ничего ответить, как в комнату вошла мать. Вид у не был обеспокоенный:

— Андрей, там к тебе пришли…

— Кто? — удивился я.

— Из милиции. Поговорить хотят.

Я быстро натянул трико с вытянутыми коленями и незаметной дырочкой на бедре и вышел из комнаты.

— На диване под настенным ковром с изображением пятнистого оленя сидел, похожий на него человек в милицейской форме старшего лейтенанта. Только вместо рогов кустистые усы. Глаза хитрые, как у Бармалея. Нос красный, как у Санты, покрыт сеточкой капилляров. Однако, любит служивый выпить.

— Андрей Григорьевич Петров? — милиционер вопросительно уставился на меня.

О, круто, отчество у меня, оказывается, как в прошлой жизни. Вот так совпадение. Или это не совпадение?

— Да, — кивнул я и уселся на стул напротив.

Мать, заломив руки, прислонилась к стене и вздыхала. Интересно, что он ей уже наговорил? Ладно. Разберемся сейчас с коллегой.

— Я участковый инспектор милиции Осинкин. Жалоба на вас поступила, Андрей Григорьевич.

— Какая жалоба? — непонимающе уставился я на него.

— Ну как же, драку на выпускном затеяли. За школой. Человека чуть не покалечили…

— Какого человека? — включил я Ваньку.

— Одноклассника вашего, Быкова.

У матери отвисла челюсть.

— Все нормально с Быковым, — невозмутимо ответил я. — Он сам упал и нос разбил.

— А у нас другие сведения… — загадочно проговорил Осинкин.

В голове прокрутились все возможные варианты событий. Что-то темнит коллега. Быков меня не сдал. Он даже в учительской ничего не сказал, когда ему в нос затычки вставляли. А тут вдруг целый участковый пожаловал. Конечно, в советское время побои в общественном месте карались серьезнее, чем сейчас. Как злостное хулиганство квалифицировались. Но Быков-то меня не сдал. И я вспомнил этого мента. Ну как же! Он всех местных алкашей в вытрезвитель регулярно забирал. А потом сам же их выпускал за пузырь или за червонец. Что ж ты, гнида честь советской милиции позоришь? Даже мне за державу стало обидно.

— Покажите мне заявление.

— Какое заявление? — опешил участковый.

— Которое написал на меня Быков. О причинении телесных повреждений из хулиганских побуждений.

— Заявление… Э-э… Я же говорю, жалоба…

— Его нет, так?

— Но есть жалобы от других участников инцидента, — хриплый голос участкового растерял нотки уверенности.

— Каких?

— Вот, выпускник Зинченко сообщил, что вы вели себя неподобающе комсомольцу. Затеяли драку с одноклассником и разбили ему нос.

— Зинченко? Это дружок Быкова? — память реципиента постепенно ко мне возвращалось (главное, чтобы его мозг не вернулся, а то буду, как Билли Миллиган, с толпой разных ублюдков в голове жить). — А не у него ли случайно отец в горкоме партии работает? Это он вам звонил? И потом, если потерпевший Зинченко, тогда должен быть акт судебно-медицинского освидетельствования его бренного тельца с фиксацией побоев и определения степени тяжести причиненного вреда здоровью. А так получается, что вы превышаете должностные полномочия.

Осинкин не ожидал такого напора от пацана-тихони и заерзал под моим проницательным взглядом.

— Это не важно, — пробормотал он. — Но я должен принять меры…

— В общем, так, товарищ участковый. Я так понимаю, что письменного заявления или обращения нет. Соответственно, вы не можете меня привлечь к административной, а тем более к уголовной ответственности. Есть некая устная жалоба, скорее всего телефонный звонок. Но слова к делу не привяжешь. Это обращение не зарегистрировано, а значит ваше присутствие здесь не совсем законно. Вы, конечно, можете реагировать на устные обращения граждан, но только лишь с целью проведения профилактических бесед с нарушителем. То есть со мной. Считайте, что беседу вы уже провели, я вас больше не задерживаю. Всего хорошего.

— Да ты! Да я! — пыхтел участковый, но не находил подходящих слов.

— Дядя Петя, иди уже на обход своего участка, — тихо проговорил я. — Алкаши тебя заждались. Сегодня ты какой-то хмурый с утра. Видать, никого еще в каталажку не упек.

— Как ты разговариваешь с сотрудником милиции, щенок?! — дядя Петя снял фуражку и смахнул крупные капли со лба.

— Не шуми, — улыбнулся я. — А то соседи милицию вызовут. И не приходи больше. А то некоторые пьянчуги из третьего подъезда, что на втором этаже живут, помнишь? Захотят вдруг в прокуратуру обратиться. И рассказать следователям, сколько стоит свобода в медицинском вытрезвителе.

— Ты кто? — тихо выдавил участковый и пулей вылетел из квартиры.

Даже фуражку забыл.

— Дядя Петя, фуражку забери! — крикнул я в догонку. — Мне она великовата будет. Я вам еще не говорил? Тоже в милицию собираюсь. Скоро вместе работать будем…

Горе-милиционер торопливо вернулся, схватил фуражку и вновь исчез. Я посмотрел на мать. Она подпирала стену с открытым ртом и круглыми, как у мадагаскарского лемура глазами.

— Андрюша, — пробормотала она. — Это что сейчас было?..

Скрипучий лупоглазый ЛиАЗ с шипением раздвинул створки дверей и выпустил толпу народа из своих недр. Остановка «Первомайская» примостилась у городского парка. Я вышел вслед за потоком людей из желтого автобуса, с немного пожамканными от времени боками, и направился прямиком к огромному бетонному забору, который прерывался шлагбаумом с будкой КПП. За забором возвышались новенькие корпуса.

Вот оно мое учебное заведение. Что я там забыл? Хрен его знает. Как сотрудник я подкован лучше любого советского генерала. Знаю такие фишки в расследовании, которые им и не снились. Но мне диплом нужен. Странно, но почему-то зазорным не считаю, окунуться в курсантство, с нулевыми как моя сегодняшняя жизнь, погонами. Такое ощущение, будто раньше мне этого не хватало. Курсантом я никогда не был. В ментовку пошел работать после гражданского ВУЗа.

Из будки высунулась молодая выбритая морда в погонах рядового. Очевидно, курсант. Но первого набора еще не было. Сюда, наверное, перевели местных из числа слушателей из Воронежа или Волгограда. Самые крупные школы там были.

— Что хотел? — сонно проговорил постовой.

— Я поступать, — ответил я. — Узнать хочу, какие документы нужны и какие экзамены сдавать.

— Нужны письменные рекомендации из горкома комсомола, военный билет с характеристикой из военной части, где проходил службу, школьный аттестат и характеристика со школы, — выдал заученную фразу рядовой.

— Чего? — у меня отвисла челюсть. — Какие рекомендации, какой военник? У меня только аттестат и паспорт.

— Без службы в армии и рекомендаций горкома никак нельзя, — замотал головой курсант. — Я в прошлом году поступил в Волгоград. А до этого, мне еще пришлось год после армии в ППС-никах рядовым пробегать, чтобы рекомендации получить. Потому что комсомольцем я не был тогда.

— Да ты издеваешься! — внутри меня все вскипело. — Тут школа милиции или набор в академию высшей партийной номенклатуры (знаю, что такой нет, но интересное название). — Пропусти, — категорично кивнул я. — Хочу с начальником курса переговорить.

— Не положено, — курсант бочком отошел к будке. — Он вам ничего нового не скажет.

— Посмотрим, — сказал я и шагнул к крутящейся вертушке-калитке.

— Стоять! — курсант схватился за поясную кобуру.

Ну кого ты хочешь напугать? Я уже давно срисовал, что пистолета в ней нет. Так, тряпьем каким-то для вида набита. Для местных проверяющих наверное прокатывает.

— Что за шум? — зычный голос раздался у меня за спиной.

Следом за голосом появился седой полковник с выправкой солдата.

— Да вот, товарищ начальник курса, — пожаловался курсант. — Гражданский хочет внутрь прорваться.

— Зачем? — возрастной полковник сверлил меня проницательным взглядом.

— Поступать, товарищ полковник, пришел, — с деланной бравадой отчеканил я. — А товарищ курсант рекомендации из комсомола спрашивает какие-то.

— Правильно спрашивает, — кивнул полкан. — Учиться в школе милиции СССР достойны только лучшие и сознательные граждане.

— И где мне взять эти рекомендации?

— Вы же состоите в комсомоле, молодой человек? — начкурса вскинул на меня кустистую бровь.

— Наверное, — пожал я плечами.

— Как это? Шутите? Такими вещами не шутят. Если я об этом доложу секретарю вашего отделения, исключение из рядов ВЛКСМ вам обеспечено.

— Я ему тоже самое сказал, товарищ полковник, — с ехидной улыбкой распушил хвост курсант. — Не нужны нам такие в советской милиции.

— Ну, ну, Савельев, — одернул его полкан. — Не накручивай. Каждый может ошибаться. Главное, не каким ты был, а каким стал…

— Хорошо сказали, товарищ полковник, — я тоже напустил ехидства на свою рожицу и посмотрел с хитрым прищуром на курсанта. — Вот товарищ Савельев, например, сегодня тоже ошибся, когда вместо пистолета на дежурство тряпья набил в кобуру.

— Что? — полкан нахмурился. — Курсант Савельев, немедленно предъявите табельное оружие для осмотра.

— Товарищ полковник… Я-а-а… — заблеял тот в ответ.

Я молча развернулся и побрел прочь по направлению к остановке, слушая доносившиеся крики полковника.

Вот, бляха, и кончилась моя карьера мента. Это получается надо в армии вначале оттрубить, потом год на рядовых должностях помыкаться в райотделе, потом, если ВЛКСМ сочтет меня достойным, меня направят в школу милиции. Бред какой-то. Я поступал на службу в начале девяностых. Тогда все проще было. Брали всех с улицы, лишь бы судимостей не было. Вот и получили потом ментов нулевых. Полубандитов-полуоперов.

А здесь многоступенчатая система отбора. Хотя не сказал бы, что работа престижная, не как в прокуратуре или по партийной линии если грести, но отбор проводится прям как в КГБ СССР, только чуть по упрощенной схеме.

Я погрузился в грустные мысли и не заметил, как добрался до дома.

— А я тебя уже полчаса жду! — со скамейки возле моего подъезда вспорхнула девушка в приталенном платьице в красный горошек.

— Катя? — обрадовался я. — Привет!

— Ты как? — она уставилась своими ясными глазами на меня, словно искала следы хвори. — Отошел от вчерашнего? Говорят, отец Зинченко позвонил директрисе и участковому. Что ты там устроил за школой?

— Ничего особенного, — пожал я плечами. — Проехали. А ты чего пришла?

— Как чего? — надула розовые щечки девушка. — Мы же сегодня готовиться к экзаменам должны. Ты меня по общей биологии обещал подтянуть. Да органическая химия у меня хромает.

— Э-э… Тут такое дело.

— Ты что не можешь сегодня? Мог бы и предупредить!

— Как? У тебя ни вайбера, ни ватсапа, ни другой тиктоковской ерунды ведь нет, да и у меня тоже…

— Что?

— Я говорю у нас в квартире телефона нет. Мать говорит на очереди уже два года стоим, а толку нету.

— Я знаю, что у вас телефона нет. Но мог бы сбегать до автомата и позвонить мне.

— А какой у тебя номер?

— Ты издеваешься?! — девушку фыркнула и, демонстративно развернувшись, зашагала прочь.

— Катя, — я подбежал и схватил ее за руку (она не торопилась ее выдергивать). — Подожди, мне надо с тобой кое-что обсудить. Чаю хочешь?

После некоторых ломаний она согласилась посетить мою квартиру. Мы поднялись на этаж, и я извлек из-под коврика ключ от двери. Как же мне нравился этот коммунизм, когда все знали, где ключи от квартиры лежат.

Матери не было, опять пропадала на работе. Днем работала кассиром в сберкассе, а вечером там же мыла полы на ставке уборщицы.

Мы зашли в пустую квартиру, как заговорщики. Заниматься мы не собрались, и Катя чувствовал себя чуть ли не преступницей. Вот времечко… Даже за ручку чтобы подержаться, и то надо было с месяц сначала подружить.

Мы расположились на кухне, я разлил по фарфоровым чашкам чай. Их я принес специально из серванта, что занимал пол стены в зале. Не хотелось угощать Косичкину из эмалированных с отколотыми краями железных кружек. Поэтому пришлось временно разукомплектовать элемент декора каждой советской квартиры.

Индийский чай из квадратной, дешевого вида пачки, больше похожей на разукрашенную ребенком туалетную бумагу, оказался божественным. Аромат его напоминал запах весеннего луга после дождя, отдавал дымком костра. С таким чаем и кофе не нужен. Я взял в руки пачку и повертел: «НЕТТО 50 г. Цена 38 коп».

Надо запомнить, раз мне тут еще долго жить. Хотя чаев тут наверняка выбор небольшой: индийский, цейлонский и грузинский. Других не припомню.

— О чем ты со мной хотел поговорить? — уже расслабленно улыбнулась Катя, взяв из хрустальной вазочки ириску.

— Я передумал поступать в мед, — сказал я.

— Что? Но почему? Ты же всю жизнь об этом мечтал.

— Со мной кое-что произошло. Я хочу работать в милиции, но для этого мне надо получить рекомендации из горкома комсомола. Так просто не поступить.

— Рекомендации? — всплеснула руками Косичкина. — Да тебя чуть не исключили из комсомола полгода назад.

— За что? Расскажи мне, я после вчерашнего падения плохо соображаю.

— А ни за что!

— Так разве бывает?

— Конечно, бывает! В слетах ты не принимал участие, в спортивных мероприятиях и в художественной самодеятельности тоже, в агитационной работе ты ноль. Ты нечего не делал, как комсомолец. Тебя не исключили только потому, что я за тебя поручилась. А ты даже этого не помнишь.

— Ты? Поручилась?

— Ну да, секретаря школьного комитета комсомола послушали. И на совете тебя не исключили.

— Ты главная комсомолка в школе? — вытаращился я на Косичкину.

В моих глазах она выросла на два порядка.

— Ох, Петров, ты придуриваешься или просто от мединститута откашиваешь? Мы с тобой по целевому поступаем вне конкурса. На нас документы все готовы. Что мы скажем в гороно? Что молодой строитель коммунизма вдруг передумал выполнять возложенные на него партией задачи? Что поддался веянию буржуазных идей и не хочет учиться, а хочет наживаться на рабочем классе, используя мошеннические схемы спекулянта и фарцовщика.

— Ты что, Косичкина? — я чуть чаем не захлебнулся. — Я ж ментом хочу стать, а не бизнесменом.

— Каким еще бизнесменом?

— Это потом так спекулянтов называть будут.

— Когда потом? — с подозрением уставилась на меня девушка.

— Не скоро, сама увидишь, все равно сейчас не поверишь..

— Подожди, Петров! Ты что? Веришь, что паразитирующих на рабочем классе, будут называть красивыми иностранными словами? И считаешь, что партия это позволит?

— Не будет партии.

— Что?

— Вернее будет, но не одна, как сейчас, а много. А толку от них будет, как от хромого козла кислого молока.

— Думай, что говоришь, — зашипела Катя. — Да за такие антисоветские слова могут…

Меня достала эта политическая перепалка и я решил заткнуть ей рот в прямом смысле этого слова. Губами. Я обхватил руками ее затылок и резко притянул к себе, накрыв ее губы поцелуем. От нее по прежнему пахло сиренью, а от губ чувствовался вкус ирисок.

Косичкина несколько раз дернулась и обмякла. Я приобнял ее поудобнее. Моя рука заскользила по ее бархатистой шее ниже, по плечу, по спине, по талии, по упругой ягодице.

Только тогда девушка дернулась и вырвалась из моих объятий. Она налилась краской и опустила глаза.

— Все нормально, — успокоил я ее. — Только жаль, что в СССР нет секса.

— Об учебе думай, Петров, — бросила на меня гневный взгляд Косичкина.

Ну хоть по морде не зарядила, как это в фильмах советских бывает, и то ладно. А девка хороша. Только сейчас я ее разглядел основательно. Даже в моем ботаническом тельце заиграл тестостерон. Только толку-то что. Как говорится, до свадьбы все сам… Эх… Что за время такое. Ни выпить, ни закусить.

Уже вечерело, мать еще не вернулась с работы, и я бродил по летним улочкам города, размышляя о своей судьбе. Может и правда в мед податься? Ну и что, что это не мое. Не все же врачи лечить умеют. Многие так, числятся. Если сейчас отучусь, в девяностых можно будет свою свою клинику сколотить. Бизнес раскручу. Потом в предвыборную кампанию вложусь основательно и в депутаты пролезу. А дальше в министерство и в правительство. Ну или в их друзья. В олигархи подамся.

От таких мыслей плечи мои невольно передернулись. Все мое существо противилось такому раскладу. Ну почему я такой непутевый? Ни взятку взять, ни по головам пройтись… Все мои сослуживцы (кто не дурнее ржавого паровоза был) уже давно минимум в полковниках ходят, еще и бизнес мутят. Хотя некоторых уже отправили в места не столь отдаленные. А я в свои пятьдесят с хвостиком — вечный товарищ майор. Как терминатор. Времена меняются, а он остается…

Солнце неожиданно быстро завалилось за горизонт, и на город опустились сумерки. Улицы вмиг опустели. Тусклые фонари бросали желтоватые тени на брусчатку царских времен. Сам не заметил, как очутился в старом и глухом районе города. Здесь много было заброшенных и полуразрушенных еще войной старинных домов. На их реконструкцию денег не было, а разобрать и новые построить, минкультуры не разрешало. Все-таки памятники архитектуры.

Не по летнему зябкий ветерок неприятно лизнул спину. Моя простенькая одежда из трикошек и футболки стала совсем не по погоде.

Я побрел в сторону дома, но мое внимание привлек огромный особняк из потемневшего от времени кирпича. Он смотрел на меня черными глазницами пустых окон и, будто манил. Интересное здание. Я его вспомнил. В моем времени его отреставрировали, и там будет располагаться дом детского творчества (бывший дом пионеров). Я часто отвозил туда свою дочь и ждал, пока у нее закончатся занятия. А сейчас это просто развалины.

Мне захотелось взглянуть на них поближе. Я шагнул вглубь подворотен и вскоре оказался возле дома в глухом дворе. В окнах мелькнула тень. Я замер. Показалось, наверное.

Но оперская чуйка подсказывала, что дело неладное. Я укрылся за раскидистым вязом и стал ждать. Через пару минут из заброшенного дома вышли двое. Широкие мятые брюки без стрелок, рубашки с закатанными рукавами, кепки а-ля Грузия. Типичные советские работяги, ну или гопники. Одевались они раньше одинаково. Что они там делали?

Движения мужичков были суетливы. Они явно торопились. Быстрым шагом спешили прочь. Что они там напакостили? Сразу видно, что дело пахнет уголовкой.

Я ускорил шаг. Мужички меня заприметили и прибавили ходу.

— Стоять! Полиция! — по привычке гаркнул я (милиция ж тут, во лоханулся).

Но оба слова звучат почти одинаково, особенно если орать громко и с раскатами по подворотням. Окрик стегнул незнакомцев, как бич пугливых бычков. Они рванули с места, словно беговые страусы. Вот, черт! Я рванул за ними, сработал инстинкт гончей. Я рефлекторно похлопал себя по правому боку, где не оказалось кобуры с пистолетом. Но уже вошел в азарт и останавливаться не собирался. Припустил, что есть мочи.

Мужички свернули в подворотню и пытались скрыться, петляя переулками. Но заброшенный переулок неожиданно оборвался огромной решеткой, отгородившей кирпичную арку от проулка.

Один из убегавших подергал толстенные прутья. Решетка в ответ презрительно громыхнула, чуть отклонилась, но не поддалась.

Я догнал беглецов и, запыхавшись, встал чуть позади них. Они были в ловушке. Только, почему-то мне казалось, что в ловушку попал я. С таким подростковым телом, как у меня против двоих жлобов в темном переулке — это то же самое, что с мопсом на крокодилов охотиться. Но оружие мое не в мускулах.

— Ты что фраер? — хмыкнул один из них с рябым, как у Фреди Крюгера лицом. — Какой же ты мент. Вот напугал, сука!

Гопники разглядели, что перед ними простой пацан и расслабились.

— Мамку потерял или сигареты нам принес? — гоготнул второй, потолще в плечах и морде.

— Что бегаете мужички? — я оценил обстановку и сделал шаг назад, не давая им меня окружить. — На спортсменов вы не похожи.

— Ну как же? — лыбился рябой. — Мы шахматисты. Можем шахом и матом крыть. Хочешь, покажем. Иди сюда.

Ну вот бляха. Из охотника я превращался в дичь. И чем только думал, когда рванул за двумя гопниками в темном переулке? Рефлекс опера пересилил инстинкт самосохранения.

Я запустил руку в карман, чуть оттопырив его. Пусть думают, что у мне там что-то лежит. Пусть гадают: нож или пистолет. Эх… Щас бы самый простой алиэкспрессный складишок с гнутым лезвием. Ну или хотя бы баллончик газовый. Никогда такие штуки не использовал, всегда кулаками справлялся. А тут…

Гопники напряглись. Улыбки сползли с их потертых, как кирзовый сапог, лиц. Рябой выхватил нож.

— Мочи его, Кастет! — заорал он и бросился на меня с ножом.

Я встретил Рябого ударом ноги в пах. Почувствовал, как хрустнули его бубенцы. Удар усилила инерция тела врага. Нападавший сложился пополам и с воем завалился на землю. Широкомордый подлетел ко мне и с разбегу махнул кулачищем по направлению к моей голове.

Но за долю секунды до встречи кулака с моей челюстью я поднырнул под локоть и выбросил ответную двоечку в бульдожью морду. Щелкнули зубы «бульдога», но он устоял на ногах. Силы удара не хватило повалить матерую тушу.

Я отскочил назад, увернувшись от его цепких лап. Туша бросилась на меня, размахивая кулаками. Еще секунда, и он сметет меня и раздавит. Я встретил его ударом ноги, но стопа скользнула по брюху, а я потерял равновесие и завалился. Отморозок накинулся на меня сверху, вцепившись в горло руками и пытаясь задушить.

В голове загудело. Только бы не потерять сознание! Я схватил его за правую кисть обеими руками и вывернул сустав. Хруст костей и крик возвестили, что приемчик удался. Я с трудом оттолкнул вопящее тело от себя и вскочил на ноги. Широкомордый, прижав свернутую кисть к груди, блажил и пытался встать на ноги, но адская боль не давала ему этого сделать. Я потушил его потуги ударом ноги в висок. Хрясь! И его туша расстелилась на земле без сознания.

Резкая боль обожгла бок, а в глазах потемнело. Я сразу ничего не понял. Зашатался и сполз на землю. По коже под рубахой струилось что-то теплое. Я поднял глаза, надо мной навис второй гопник с окровавленным ножом. Он лыбился и явно намеревался пырнуть меня второй раз.

— Ну что, сучонок? Готов сдохнуть? — прошипел он в ядовитом оскале.

На хрена такое спрашивать? Чтобы упиваться своей властью над жертвой? Я истекал кровью и не мог встать, но мои руки лихорадочно шарили по земле в поисках камня.

Рябой опустился на колено, вдавив ногой мою грудину в легкие. Еще немного, и хрустнут ребра. Он приставил нож к горлу:

— Спокойной ночи, фраерок!

Хрясь! — обломок кирпича впечатался ему в висок. Моя ослабленная рука не смогла проломить кость, но и этого хватило, чтобы вырубить Рябого. Он упал прямо на меня. Уже плохо соображая, я словно сквозь сон слышал, как завопила какая-то тетка:

— Убили! Милиция! Убили!

Просыпаться не хотелось. Тяжелая голова прилипла к подушке намертво. Блин! Видать, опять вчера отравился печенькой. Сколько раз зарекался не мешать беленькую с пивом! И на работу, наверное, уже опоздал. Или сегодня выходной? Ни черта не помню. Не открывая глаз, я пытался сообразить — почему не прозвенел будильник? Судя по громкому щебетанию воробьев и звуку автомобилей за окном уже давно белый день на дворе.

Протяжный звук пионерских горнов резанул по ушам. Вслед зазвенел задорный детский голосок:

— Здравствуйте, ребята! Вы слушаете пионерскую зорьку!

И тут я все вспомнил. Открыл глаза. Все немного в тумане.

— Панов! Выключи радио! Ты не один в палате! — отчитывал кого-то сварливый женский голос.

Я огляделся. Лежу на пружинной кровати под капельницей в просторной комнате с крашенными до уровня плеч стенами и побеленным потолком. Кроме моей кровати здесь еще пять таких же. На некоторых сидят люди в больничных пижамах и читают газеты. В проходе, уткнув пухлые руки в бока, стоит наливная тетка в белом халате с «гнездом вороны» на голове. На вид ей лет тридцать-сорок. Точнее не могу определить. Такая дородная дама может оказаться как и молодой, так и чуть забальзаковского возраста. Еще эта дурацкая завивка на голове. Напоминает кудрявого льва или Пугачеву. Не пойму, кого больше.

— Очнулся? — она приблизилась ко мне и потрогала лоб, затем повернулась в сторону выхода и крикнула. — Виктор Петрович! Студентик очнулся.

В палату зашел врач. Седые, давно нестриженные волосы выбивались из-под примятого белого колпака. На грудном вырезе халата проглядывали пиджак, рубашка и галстук. Как ему не жарко летом в тридцати одежках?

Виктор Петрович поправил круглые очки и присел рядом на табурет. Щупал, слушал и что-то еще делал с моим ослабленным тельцем.

— Ну что, герой? — улыбнулся не по годам белозубой улыбкой врач. — Как себя чувствуешь?

— Как в морге, — ответил я. — Но только жрать хочется.

— Шутишь! Это хорошо. Значит, недельки три еще, минимум, протянешь.

— Как недельки три? — встрепенулся я. — А потом что?

— А потом выпишу тебя.

Я с облегчением выдохнул. А старик тоже умел прикалываться.

— Ты сейчас находишься в отделении хирургии городской больницы. Ранение у тебя проникающее колото-резанное в брюшную полость, неглубокое, и органы не задеты, — продолжал врач. — Операцию я провел, все заштопал. Крови ты потерял чуть лишнего, но организм молодой и здоровый. Заживет все, как на бездомном псе. Считай, будто мы тебе аппендикс вырезали. Почти то же самое. Прописываю покой, обильное питье и капельницы с антибиотиками, витаминчики в уколах. Вот все твои потребности в ближайшие несколько недель.

Я попробовал встать.

— Тише, — подскочила ко мне пухлобокая медсестра и попыталась всучить утку. — Сможешь сам или помочь?

— Все нормально… — процедил я, борясь с болью. — Я до туалета сам дойду. Типа аппендицит же всего лишь вырезали.

Но в этом я немного ошибся, боль не дала мне сделать и шагу. Пришлось воспользоваться услугами тетки со сварливым голосом. Ей, конечно, не привыкать управляться с уткой. А у меня чуть травма детства не приключилась. Все-таки я привык делать такие дела в одиночку и без тесного контакта с другими людьми.

— Лежи, Петров, — приказала медсестра. — Не дергайся. К тебе скоро из прокуратуры придут. Они просили позвонить, как очнешься. Так что сил набирайся… А вместо мамки я теперь буду за тобой присматривать. Меня Леной зовут.

Лена, виляя дутыми бедрами, вышла из палаты. Надо мной тут же нависла косматая небритая морда, напоминающая Машкова в запое. Такие же худые плечи с висящей на них майкой-алкоголичкой. Я вздрогнул.

Морда приветливо улыбнулась:

— В шахматы будешь играть?

Я помотал головой. Какие на хрен шахматы? Я чуть боты не завернул. Мне нож в бок воткнули. Лежу ловлю отходняки с пенициллиновым вкусом во рту. А этот с шахматами лезет.

— Просто со мной никто играть не хочет, — глаза «Машкова» превратились в грустные маслины, как у кота-подлизы из Шрека.

— Не до шахмат мне, — буркнул я. — Мне даже сесть трудно.

— Это ничего, — оживился больной. — Я буду переставлять фигуры за тебя. Ты только мне клетки называй, куда их ставить. Меня Леня зовут, легко запомнить. Так же, как его. — шахматист гордо вытянулся в струнку и показал указательным пальцем вверх.

Я сначала не понял, но потом дошло, что речь идет о целователе всех времен и народов. Говорят, что и война холодная с пиндосами началась только потому, что американские президенты не хотели целоваться с нашим генсеком.

— Ну, что сыграем, а? — назойливый Леня не отходил от меня.

— Это твой транзистор? — кивнул я на белую крашенную тумбочку, на которой примостилась малогабаритная «Орбита-2» в кожухе из коричневой кожи.

— Ага.

— Включи музычку, тогда сыграю, только сразу предупреждаю — в шахматы не умею. Придется тебе сначала научить меня.

— Музыку нельзя, — вздохнул Леня. — Ленка что-то сегодня злая, как моя теща с похмелья. Ругаться будет.

— А ты попотихонечку. — я обвел взглядом других больных. — Никто же против музыки не будет? А, мужики?

Кроме нас в палате было еще трое: тихонький дедок и два, ничем ни примечательных мужичка. В ответ они вяло кивнули. Видать, шахматист уже и их успел достать.

— Смотри, — Леня поставил тумбочку между нашими кроватями и положил на нее шахматную доску. — Пешка ходит только прямо на одну клетку, но первый ход может на две. Конь буквой «Г» ходит, слон по диагонали. Понял?

— Вроде, — кивнул я.

— Давай попробуем, а там по ходу научишься. Сразу все фигуры все равно не запомнишь. Ходи первым, говори куда ставить фигуру. Клетки пронумерованы как в «морском бое». Играл в школе?

Я чуть приподнялся на локте и застыл в более-менее удобном положении:

— Конечно, играл. Поставь мою пешку с Е2 на Е5.

— Так нельзя, — нахмурился учитель.

— А как можно?

— На Е3 или Е4.

— Ну, поставь там куда-нибудь, — кивнул я.

Леня походил за меня и выбросил навстречу моей пешке свою черную. Я попросил передвинуть моего коня так, чтобы тот сразу проскакал через все поле и подставил под удар его короля.

— Да нельзя так! — раздраженно проговорил шахматист.

— А как можно? — состряпал я недоумевающую рожу.

— Ну… Сюда можно, или сюда, или сюда.

— Ну, давай сюда, — будто бы наобум сказал я, соглашаясь с одним из предложенных вариантов.

И так почти каждый свой ход я делал не по правилам. Заставлял Леню показывать мне возможные варианты. Выбирал самый лучший, делая вид, что тыкаю пальцем в небо, и рубил его пехоту и кавалерию. Потом добрался до ферзя и загнал короля в угол.

— Ну что сопишь? — с недоуменным видом спросил я гроссмейстера. — Ходи уже, а то устал я.

— Не могу, — сокрушенно пробормотал он, лихорадочно сканируя глазами доску и ища выход из игровой ситуации.

— Это почему? — хитро прищурился я.

— Мне мат…

— Жаль, — поморщился я. — А так хотелось поиграть еще. Так, что получается? Я выиграл?

— Да! Но как? — всплеснул руками Леня. — Как ты это сделал? Ты же даже не знаешь, как ходят фигуры?

— Новичкам везет, — улыбнулся я (а про себя подумал: «Это ты еще в покер со мной не играл»). — Еще партейку?

— Да ну тебя, — отмахнулся Леня, сгребая фигуру в кучу. — Странный ты какой-то… И мужиков, говорят, покалечил.

Больше Леня меня не доставал. И даже музыку выключил в знак кровной обиды. А я только «Песнярами» заслушиваться начал. Пуща их Беловежская — огонь, конечно. В наше время таких не пишут… И Пущи больше нет, наверное.

— А ну, мужички! — в палату, брякая медицинским столиком на маленьких колесиках, ввалилась медсестра Лена. — Быстро легли все воронками вверх и заголили пятые точки!

На двухярусном столике с чуть облупившейся белой эмалью сверкали серебристые лотки с многоразовыми стеклянными шприцами.

От одного вида их плечи мои передернулись. Не люблю уколы. Лучше пулю в плечо или нож в бок. А уколы с детства не уважаю… Тем более, советские иглы казались огромными, как вязальные спицы.

— Тебе Петров не надо, — снисходительно бросила Ленка. — Ты пока на капельницах. Антибиотиков и витаминов тебе уже сегодня достаточно влили.

Я с облегчение выдохнул и с торжествующим видом посмотрел на кряхтящего Леню. Он вздоргнул и ойкнул, когда игла впилась в его худосочный зад, похожий на облезлый кокос.

— Здравствуйте, — за спиной медсестры раздался приятный, но в то же время, твердый девичий голос. — Мне нужен товарищ Петров.

Я выглянул из-за Ленки. В проходе стояла подтянутая девица в костюме «летчицы». Двубортный синий китель чуть подчеркивал талию и был немного тесен для выпирающей груди. Юбка из такой же ткани опускалась чуть ниже колена. Хотелось бы ее чуть укоротить, но прокурорская форма такого не терпит. Это в наше время ляльки с накачанными, как у утконосов губами и раскосыми лисьими глазищами перешивают на себя прокурорские мундиры, чтобы задницу ботексную лучше видно было. А здесь естественная красота. Да еще и в форме. Я засмотрелся…

— Девушка! — всплеснула руками Ленка. — Почему без халата?

— Я из прокуратуры.

— Да хоть из КГБ СССР, правила для всех едины. Возьмите халат у постовой медсестры и приходите.

Через минуту прокурорская вновь появилась в палате в белой бесформенной накидке.

Я поморщился. Люблю девушек в форме, а в простынях они не очень выглядят. Она подошла к моей кровати и села на табурет. Уже определила по возрасту, что я и есть ее объект допроса.

— Здравствуйте, гражданин Петров, — начала она официальным тоном. — Меня зовут Федорова Галина Владимировна. Я следователь городской прокуратуры. Буду вести дело по факту причинения вам тяжких телесных повреждений.

— Ого, — я сделал усилие и сел на кровать. — А почему не милиция этим занимается? Обычная уличная драка.

— Вы не все знаете, — на белом, словно выточенном из мрамора лице девушки (наверное, работает много и не загорает), скользнула еле заметная улыбка.

Она тут же попыталась ее спрятать за маской официоза. Такая молодая, а уже следак в прокуратуре. Явно по кумовству прошла. Сама, наверное, ни фига не смыслит в тонкостях расследования. Как статист работает и фиксирует факты, а ее покровители направляют потом по нужному руслу. В мое время так было, и раньше так оказывается. Эх, страны разные, а люди одинаковые…

— Вот, возьмите, — девушка протянула мне газету.

Это был сегодняшний номер местной газеты. От нее пахло типографской краской и целлюлозой.

Поймав мой недоумевающий взгляд, следователь кивнула:

— Там статья про вас, на второй странице в первой полосе.

Я развернул газету. Заголовок кричал: «Комсомолец Андрей Петров задержал и обезвредил валютчиков».

— Ого! — приствистнул я и начал читать.

В ней говорилось о том, как комсомолец Андрей Петров, прогуливаясь по родному городу, наткнулся на подозрительных людей, выходящих из заброшенного дома. Почувствовав неладное, комсомолец отважно бросился преследовать подозрительных личностей. Догнал их в тупиковом проулке и вступил с ними в неравную схватку. В результате стычки отважный комсомолец получил ножевое ранение, а оба преступника доставлены в больницу с черепно-мозговыми травмами. Благодаря смелым и грамотным действиям Петрова бандиты были задержаны. В их карманах обнаружили доллары США. Проводится расследование.

— Так я что? Герой? — я отложил газету.

— Так точно, товарищ Петров, — кивнула девица. — Вы проявили настоящее мужество. Вы столкнулись с валютчиками. В заброшенном доме у них был тайник. Но это все для газеты и для публики. А мне, пожалуйста, расскажите, как все было на самом деле…

— Да так и было… — пожал я плечами. — Как все написано. Подумал, что типы подозрительные, окрикнул их, а они деру дали.

— Там была свидетельница, — нахмурилась следачка. — Женщина, которая видела, как подозреваемые выходили из полуразрушенного здания, а вы крикнули им вслед слово «полиция». Что это значит, Андрей Григорьевич?

А следачка-то не простая оказалась. С мозгами куколка. А я думал, пустышка. Ошибся на ее счет. Надо ухо востро держать, а то припаяют антисоветщину. Полиция у фашистов была, да у буржуинов сейчас. А у нас советская милиция. Самая народная и родная. Нравится мне название…

— Свидетельница ошиблась, — категорично заявил я. — Я крикнул слово «милиция». Они схожи по звучанию.

Следачка скептически постучала ухоженным ноготком, покрытым бесцветным лаком по планшету с прищепкой, под которой виднелся листок бланка протокола допроса.

— Вы же не из милиции? — вопросительно уставилась она на меня. — Зачем вы так крикнули и зачем вы за ними побежали? Это было опасно. Вы знали, что они занимаются валютными операциями?

— Все побежали, и я побежал, — включил я Алешика. — А что я должен был кричать? Горгаз! Или стоять, справочная! Типы подозрительные. Вышли из заброшенного дома и по сторонам зыркают. На окрик «милиция» среагировали неадекватно. Рванули в переулок. Я за ними. Не знал, что там тупик. Сам в ловушку попал. Деваться мне было некуда и пришлось биться за свою жизнь насмерть. Я же не знал, что у них нож и они не прочь меня пришить. Улицы советских городов обычно безопасны для граждан…

Следачка почесала коготком носик и задумалась. Вроде поверила. Естественно я знал, во всяком случае, предполагал, что они опасны. Видя, как эти гаврики улепетывают, сразу понял, что бандюги. А бежал не комсомолец Петров за ними, а старший оперуполномоченный убойного отдела майор полиции Нагорный Андрей Григорьевич. Но этой пигалице я так не могу сказать. Либо в психушку упекут, либо того хуже… Из комсомола выгонят.

— Галя, что вы так на меня подозрительно смотрите? — улыбнулся я. — Обычное дело, побежал, подрался. Повезло не сдохнуть. Про валюту я не знал. Про то, что они рецидивисты тоже. Иначе ни за что бы на рожон не полез.

— Называйте меня, пожалуйста, Галина Владимировна, хорошо? — девушка нахмурилась. — Вот… Распишитесь здесь и здесь. А здесь напишите: «С моих слов записано верно, мною прочитано».

— Окей, — кивнул я. — Только дайте-ка я сначала протокольчик прочитаю…

Галя поморщилась (то ли так среагировала на мою просьбу, то ли на слово «окей») и протянула мне кожаный планшет.

Такой неудобный и громоздкий. Он же и полупортфель. Неужели нельзя сделать легкие твердые планшеты, чтобы писать на весу. Пластик вроде уже изобрели давно.

Я пробежал глазами протокол. Вроде все верно написано. Барышня странноватая, но честная. От себя ничего не приписала. Ей бы волосы распустить, платьице покороче и в клуб. Цены бы ей там не было. А тут сидит и смотрит на меня, как Шапокляк на чебурашку. Того и гляди, из ее портфеля Лариска выскочит. Я расписался и протянул планшет хозяйке.

— Спасибо Галя, — я широко улыбнулся. — Надеюсь, еще увидимся.

— Увидимся тогда, когда я признаю вас потерпевшим по делу официально и когда обвинительное заключение составлю. Там ваши подписи нужны будут. А пока из города в ближайшее два месяца попрошу не уезжать.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому и говорю.

— Откуда вы знаете? — опять с подозрением уставилась на меня молодая «Шапокляк». — Вы раньше проходили по другим делам? Я запросы на вас еще не делала.

— Не проходил, в кино видел, про милицию, — улыбнулся я, а про себя подумал: «Как же все у вас долго, нет компов и сетей с базами, все через бумажку с печатью и ответку несколько недель ждать».

— До свиданья, Андрей Григорьевич, — сухо бросила следачка и зашагала к двери.

— До свиданья, Галя, — мой взгляд невольно зацепился за перекаты упругих ягодиц, утянутых синей тканью униформы.

После пригожей гостьи мордатая Лена, что опять заперлась в палату, казалась разбухшей белой каракатицей. Ни разу не видел каракатиц, но наверное, выглядят они именно, как сварливая медсестра.

— Там к тебе мать пришла, Петров, и девица какая-то, — сообщила Лена.

Только я собрался выразить свой щенячий восторг по поводу визитеров (девица, что пришла ко мне — это, наверное, Косичкина), как медсестра обрезала:

— Посетителей мы не пустили, посещения тебе пока противопоказаны.

— Ты что, Лен? — я резко встал с кровати (хотелось показать, что я живее всех живых) но скрючился от боли и плюхнулся обратно. — Прокурорскую же пустили.

— Это другое, у нее служба, а мамка подождет. И девка твоя подождет.

— Нет у меня девки, — хитро улыбнулся я. — Пойдешь за меня, когда на ноги встану? Остальное у меня все работает. Хоть щас в бой…

— Да иди ты! — засмеялась и замахала дутыми ручонками медсестра. — Жених нашелся. Стручок еще не оперился, а все туда же.

— А ты, что проверяла? — подмигнул я. — Пока я без сознания был? Да?

— Ох, Петров, дождешься ты у меня! Уговорю доктора уколов тебе прописать. С самым огромным шприцем к тебе приду.

— Да, ладно, — миролюбиво проговорил я. — Шучу я, Ленок. Не буду на тебе жениться. Ты слишком хороша для меня. Королева прям… В белом вся. Белая королева.

— Спасибо, хоть не снежная.

Потянулись однообразные дни… Без телека, и ноута болеть реально плохо. День сурка, я бы даже сказал, день спящего сурка. Хотя, телевизор в больнице имелся. В холле коридора на тумбочке расположился черно-белый «Рекорд» с бухающей при каждом повороте круглой переключалкой каналов.

Советские МИГи и танки самые лучшие в мире, а пульты для телевизоров до сих пор не научились делать. Но смотреть по такому ящику было нечего. Каналов всего два: первый и второй. Иногда на обоих одновременно вещал бровастый вождь о достижениях советского народа в области сельского и другого важного для экономики дружественных стран, хозяйства. После Леонида Ильича непременно показывали балет из Большого театра или выступление симфонического оркестра. Вечером, на экране мелькали вести с полей и репортажи про героев сталеваров и других шахтеров.

Выходил я к телеку не часто. Репортажи о лучшей на свете стране звучали как-то немного фальшиво. Я знал эту страну изнутри, а не из выпуклого экрана. Не все так радужно, как вещают дикторы. Но с другой стороны, не все так плохо.

У нас нет бедных, но мы с матерью живем от зарплаты до зарплаты. И многие так, но никто не жалуется. Не принято жаловаться. Потому что скоро настанет то самое будущее. Мы построим его упорным трудом под руководством КПСС. Эх… Какие мы были наивные.

Соседи по палате попались мне неразговорчивые. Шахматист больше со мной не играл, а пытался найти соперников из соседних палат. Лена заходила теперь не так часто. Только с капельницей и уколами. Кризис для моего здоровья прошел, и необходимость меня ежечасно проверять отпала. Как-то даже скучно без нее стало. Хорошая девка, но ворчит много. По должности ей положено…

Мать и Катю пропустили ко мне только через два дня. Обе повсхлипывали и попричитали, намочив пижаму на моей груди теплыми каплями. Повздыхали и посетовали на то, какой я безрассудный, что ввязался в драку со взрослыми мужиками, да еще и с настоящими преступниками.

Знали бы они, что это еще не совсем настоящие. Продавали баксы за рубли, что такого? И то, скорее всего, это были не сами барыги, а их подручные. Курьеры, что выполняли грязную работу. Валютчики в эти времена занимали вершину пищевой цепочки среди спекулянтов. По внешнему виду и одежде их легко было спутать с высшей чиновничьей прослойкой. И хоть за их делишки была предусмотрена даже смертная казнь, жилка предпринимателя и жадность брали свое, и они продолжали совершать преступления. Хотя, какие это преступления? Скажем так: нарушение советского законодательства. Не более. Здесь все операции с валютой разрешены только соответствующим госструктурам. Но на гопников я зуб точил не за валюту. Они меня пришить пытались, и это — реальная статья.

Сейчас, как следствие повернет: либо покушение на убийство, либо умышленное причинение тяжкого вреда здоровью группой лиц. Не успел сюда попасть, как меня чуть не убили. Надо будет поаккуратнее здесь. В том времени меня убил друг, а в этом я пожить хочу. Тем более, молодой еще, нецелованный.

В том, что я умер в своем мире, я больше не сомневался. Мое сознание плотно обосновалось в теле комсомольца и уже научилось использовать его память. Теперь меня из его тела метлой поганой не выгонишь. Жалко, конечно, комсомольца, но судя по всему, он погиб, когда упал с лестницы. А моя энергия каким-то образом оживила тело. Когда я очнулся на лестничном пролете в школе, было такое ощущение, что затылок проломлен. Но боли не было. Я лишь чувствовал тепло, и непонятное покалывание в затылке. Будто кости срастались. Каким-то фигом переселение моего сознание воскресило тело с проломленной головой. Так что я не виноват в гибели Андрея Петрова. Его, по сути, убил по неосторожности Быков.

Спасибо, конечно, ему. Не хотелось бы мне в аду сейчас париться. В рай меня точно бы не взяли. Из семи смертных грехов я совершил девять. Всяко фейс-контроль бы не прошел в богоугодное заведение. Тем более, за всю жизнь не молился ни разу. С богом у нас как-то сразу не заладилось. Он в мою жизнь не лезет, я ему не мешаю…

Однажды утром в нашей палате нарисовался заведующий хирургическим отделением. Его выпученные, как у Голума глаза суетливо бегали по сторонам. Он подошел к моей кровати, шумно выдохнул и ослабил галстук на взмокшей шее.

Неприятный тип. На врачей любил покрикивать и с пациентами через губу разговаривал. К больным относился с профессиональной прохладцей и цинизмом. Поговаривали, что подарки очень любил. В основном в виде купюр. Иногда за некоторые особые услуги родственники пациентов приносили эти подарки ему в конвертах.

— Петров, — наконец выдохнул он. — Зайдите, пожалуйста, в ординаторскую. Вас там ждут…

— Кто ждет? А сюда они не могут прийти? — спросил я.

От моей наглости главврач заерзал на месте.

— Это второй секретарь горкома, товарищ Зинченко Сергей Сергеевич. И к тому же, он не один. Пройдите в ординаторскую, срочно!

Зинченко? В голове крутилась эта знакомая фамилия. А-а-а… Вспомнил. Это шишка из горкома. Отец одного из одноклассников, что из шайки Быкова. Это с его подачи участковый Осинкин приходил и пытался мне на мозг капать. Интересно, а этот чего приперся? Не к добру.

Судя по всему, Зинченко — шишка видная. Второй секретарь, это получается второй человек в городе по партийной линии.

Я встал с кровати, отложив журнал «Крокодил», который еще утром стрельнул у соседа. Веселенький журнальчик. Карикатуры в нем, как живые. Особенно капиталисты круто нарисованы. Пузатые человечки с хищными мордами людоедов и непременно во фраках, цилиндрах и с золотыми цепями на шеях. Когда у нас капиталисты появятся, цепи у них будут, а вот фраков не предвидится.

Мы шагали с главврачом по просторному, пахнущему хлоркой и йодом коридору. Он бубнил, давая мне наставления по поводу встречи с важными гостями:

— Вы, Петров, пожалуйста, с Сергей Сергеичем соблюдайте субординацию.

— Хорошо, — кивнул я. — Не дурнее паровоза.

— Вот видите, Петров, — забрюзжал врач. — Даже сейчас вы разговариваете с человеком, который старше вас два раза, как с ровней.

«Эх дядя, знал бы ты, сколько мне на самом деле лет» — подумал я, но вслух ничего не сказал. Хватит портить с ним отношения. А так хочется…

— За вами не раз была замечена такая особенность, — продолжал воспитывать белохалатный. — Вы со старшими на ты и позволяете себе вульгарные высказывания. Товарищ Зинченко человек очень важный. Даже председатель горисполкома его слушает (это по нашему мэр города, наверное). А мне здесь еще работать и работать. У меня семья. Дети…

— Не беспокойтесь, док, — улыбнулся я. — Все норм будет.

Врач дернулся и схватился за грудь. Раскрыл рот, чтобы выплеснуть в мой адрес тираду нравоучений, но не успел. Мы уже пришли. Створки двери ординаторской обе распахнуты. Внутри жужжание и гудение, будто собралась толпа народа.

Я шагнул внутрь первым и застыл. Там действительно оказалась толпа. Несколько журналистов с «Зенитами» наперевес и с громоздкими вспышками. Какие-то люди в строгих костюмах. Пара девушек с цветами.

— Товарищ Петров, — вперед выступил небольшого роста пузатый дядька в дорогом, советского кроя костюме в полоску и черном галстуке с золотой прищепкой. На его круглом лице сияла фальшивая улыбка. Он мне напоминал фашиста. Такие же подстреленные усишки а-ля Гитлер.

Я узнал Зинченко. Его фото нередко печатали в местной газете «Городские вести». Я чуть приосанился, чтобы не быть похожим на выходца из концлагеря (несуразная больничная пижама напоминала робу узника).

— Андрей Григорьевич, — торжественно объявил Зинченко. — Я прибыл по поручение партийного руководства, — чтобы вручить вам заслуженную награду.

— Награду? — я опешил.

— От имени Президиума Верховного Совета СССР за проявленное мужество и самоотверженность, проявленные при поимке преступников-рецидивистов, разрешите вас наградить медалью «За отличную службу по охране общественного порядка».

Огни фотовспышек осветили ординаторскую так, что даже фикус на окне засверкал. Чиновник широким жестом протянул мне руку, картинно повернувшись вполоборота к корреспондентам. Он застыл с улыбкой на лоснящемся лице, потрясая рукопожатием со мной.

После небольшой паузы (дождался, пока камеры успеют запечатлеть его) раскрыл маленькую коробочку, отделанную красным шершавым бархатом, и извлек оттуда серую медальку со стандартной пятиугольной колодкой, обтянутой красной муаровой лентой.

Ленточка с тремя синими продольными полосками. Я сразу узнал эту медаль. В той жизни у меня была точно такая. Многие медали, учрежденные еще в советскую бытность, оставались в ходу. Такую медаль давали за подвиги и заслуги, проявленные в охране общественного порядка и борьбе с преступностью не только сотрудникам милиции, но и членам добровольных народных дружин и другим гражданам за активное участие и проявленную при этом храбрость.

Стычка с валютчиками начинала приносить свои плоды. В голове у меня сразу созрел «корыстный» план.

Сергей Сергеевич торжественно и не спеша прицепил мне на пижаму медаль, не забывая при этом широко улыбаться в пыхающие фотокамеры. После он наклонился ко мне и с улыбкой на лице тихо проговорил, его голос слышал только я:

— Не обольщайся, Петров. Мне известно о твоих хулиганских выходках. Про драку в школе я не забыл. Говорят, ты в милицию хочешь пойти работать. Эта медаль тебе не поможет. Так, вот. Я сделаю все, чтобы тебя не взяли в органы. Такие, как ты — не достойны чести сотрудника советской милиции.

— Спасибо, Сергей Сергеевич! — громко воскликнул я, широко улыбаясь.

Я схватил его руку и тряс с таким восторгом, будто это была рука генсека.

— Я очень благодарен, за ваши теплые слова!

К нам подскочили корреспондентки. Кто-то всучил мне охапку цветов. Напомаженные и накрученные на бигуди девицы тыкали в нас пластмассовыми микрофонами, шнуры от которых тянулись к висящим на их шеях портативным магнитофонам:

— Скажите, товарищ Петров, что вы чувствовали, когда бесстрашно в одиночку бросились задерживать опасных преступников? Какие мотивы побудили вас сделать это?

Я церемонно обвел взглядом присутствующих и торжественно произнес:

— Спасибо, товарищи! Как комсомолец и будущий коммунист я твердо для себя решил, что хочу поступить на службу в ряды советской милиции. Это мечта моего детства. Я уверен, что смогу принести пользу своей стране в почетном деле борьбы с преступностью. Советский народ должен чувствовать себя защищенным. И пользуясь случаем, я хотел бы попросить высокопоставленного гостя — товарища Зинченко Сергея Сергеевича, дать мне соответствующие рекомендации от имени горкома партии на поступление в среднюю школу милиции в нашем городе. Я понимаю, что вначале нужно отслужить в армии и проявить себя на боевом посту, заручившись характеристиками командиров. Я готов к этому. Но так моя мечта оттянется еще на два года. Я прошу Сергея Сергеевича посодействовать о принятии меня в школу милиции на общих основаниях, но без прохождения воинской службы. Это будет для меня лучшей наградой. Спасибо…

Когда я закончил воцарилась секундная пауза, а затем раздались аплодисменты. Хлопала свита Зинченко, представители больницы (и даже завотделением), корреспонденты и прочие господа присяжные-заседатели.

Зинченко насупился. На его виске запульсировала жилка. После моих слов его атаковали журналисты, наперебой засыпали вопросами.

— Что скажете, Сергей Сергеевич? Считаете ли вы достойным Андрея Петрова стать на стражу правопорядка? Вы можете сделать исключение из правил?

Второй секретарь горкома достал клетчатый платок и медленно полировал взмокшую лысину. Казалось, что у него намокли даже усы.

— Этот вопрос находится в ведении министерства внутренних дел. Мы можем лишь давать рекомендации, — уклончиво ответил Зинченко.

— Скажите, Сергей Сергеевич, — к чиновнику подскочила бойкая девица с фотоаппаратом. — А может ли общественность как-то повлиять на решение этого вопроса? Если мы напишем про это в газете.

— Я пока ничего не могу сказать, — Зинченко скомкал платок и сунул в карман пиджака, его лицо становилось все краснее. — Мы обсудим этот вопрос на городской партийной конференции. Она состоится завтра.

— Но как же? — вцепились журналисты (вот за что я люблю прессу, что хватка у них, как у крокодила, ну или у матерого опера, зацепят и не отпустят, пока на дно не утянут). — Вы думаете, кто-то будет против? Неужели Петров не достоин звания сотрудника советской милиции?

Зинченко пыхтел, надувая щеки. Его твердая и выверенная речь превратилась в лепет с ужимками.

Я знал, что для меня никто поблажек делать не будет. Школа милиции — госструктура и процедура поступления туда закреплена законом. Но так хотелось посмотреть, как выкрутится уважаемый гость из каверзной ситуации.

Как говорил один мошенник: «Лед тронулся, господа присяжные заседатели». Под натиском прессы Зинченко пришлось пообещать журналистам и тысячам советских читателей газет и радиослушателям, что по факту поступления в школу милиции комсомольца Петрова Андрея Григорьевича будет решаться вопрос на самом высоком уровне.

Интересно, это на каком? Не в Москве — это точно, значит здесь. В местном горкоме. Конечно, Зинченко постарается спустить все на тормозах, но мы еще пободаемся. Я ничего не теряю, кроме того, что могу загреметь в армию.

В конце нашей «теплой» встречи под аплодисменты присутствующих мы еще раз пожали друг другу руки. Зинченко попытался стиснуть мою кисть сильнее обычного. Но я тоже даванул в ответ не слабо. Насколько позволяла моя нынешняя физическая оболочка. Мы оба поморщились друг на друга фальшью прощальных улыбок и разошлись, как айсберг с Титаником в фильме с альтернативной концовкой.

Зинченко нацепил шляпу и скрылся со своей свитой в недрах коридора. Я побрел в палату, а главврач еще долго рассказывал под магнитофонную запись журналистам, как продуктивно и быстро проходит лечение молодого комсомольца в лучшей больнице города. Какие замечательные здесь работают врачи и младший медперсонал.

О больнице ничего плохого не скажу. Просто завотделения мне не по душе… И кормежка местная.

— Я завтра уезжаю, — со вздохом проговорила Катя.

Мы сидели на больничной лавочке в тени раскидистого вяза. Она пришла меня навестить. Полуденное солнце спряталось за облако, будто грусть девушки передалось и ему.

— Удачи тебе в поступлении, — сказал я.

— Но ведь если я поступлю, я останусь в Москве, — Катя пытливо смотрела мне в глаза, пытаясь уловить в них сожаление.

Но я ни о чем не сожалел. Фактически я знал ее всего несколько дней. Девчонка вроде хорошая, но жениться я не собираюсь, а для потрахушек она не подходит. Не в той эпохе выросла. Не буду девке голову морочить. Пусть идет своей дорогой, а у меня свой путь — одинокого волка. Непреклонного и беспощадного. Как из «Ну погоди». Не хочется сразу навешивать на себя обязательства, а потом разрываться между семьей и карьерой. Как говорится: «Первым делом самолеты, ну а девушки за борт».

— Я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, — улыбнулся я. — В нашем Мухосранске таких ВУЗов нет. Тебе надо ехать.

— Где? — не поняла девушка.

— В Новоульяновске. Москва, есть Москва. Если поступишь — через несколько лет мне еще спасибо скажешь, что я тебя отговаривать не стал.

— А как же поцелуй? — голос Косичкиной дрогнул. Ее глазенки заблестели влагой.

— Какой поцелуй?

— Ты не помнишь? На кухне у тебя…

— А что поцелуй? — пожал я плечами. — У тебя таких поцелуев еще будет знаешь сколько. И не только поцелуев.

— Дурак! — Катя вскочила со скамейки. — Ну и оставайся в своем Мухосранске.

Девушка развернулась и решительно зашагала прочь. Я не стал ее останавливать и окрикивать. Опухоль удаляется не кусочками, а одним движением. Иначе все зря. Уверен, что все нее получится, и она станет отличным хирургом. Учить на врачей у нас умели… Пока. А такие целеустремленные и усидчивые, как она составят в будущем цвет советской медицины. Которая конечно потом погибнет, разбившись о безденежье, о платные клиники и эмиграцию врачей. А пока у нее все впереди…

— Петров, — из-за куста показалась габаритная Лена. — Тебе что, на обед особое приглашение нужно? Ноги в руки — и бегом в столовую. Ты время видел?

— Не люблю я часы Лена, спасибо что напомнила, — я встал и хотел уже направиться в строну корпуса.

— Погоди, — Лена вытащила из кармана халата конверт. — Пляши, письмо тебе!

— Письмо? — я остановился, а мои брови попытались залезть на лоб.

— Пляши говорю, а то не отдам.

— Плясать не умею, а давай я тебя лучше поцелую.

Я подскочил к медсестре. Моя рана уже почти не болела, и я мог себе позволить скакнуть пару метров козликом велкопоповицким (блин, что-то пива захотелось…).

Я чмокнул в дутую розовую щеку Ленку, схватив ее одной рукой за маститую талию (вернее то место, где она должна была быть), а другой ловко выхватил у нее конверт.

На лицевой стороне конверта, оклеенного маркой с улыбающимся Гагариным, в графе «Откуда» стоял прямоугольный штамп красного цвета. Тест которого гласил: «Новоульяновская средняя школа милиции МВД СССР».

Я разорвал конверт и извлек серый лист бумаги с машинописным текстом. В левом верхнем углу красовался угловой штамп с гербом СССР и регистрационными исходящими данными, вписанными от руки.

В письме, напечатанном от имени начальника школы милиции полковника Рокотова П.С., говорилось о том, что, учитывая мои недавние заслуги в обеспечении правопорядка и твердую гражданскую позицию, связанную с намерением служить трудовому народу, методический совет Новоульяновской СШМ совместно с горкомом КПСС приняли решение о предоставлении мне права поступления в ведомственное учебное заведение без прохождения службы в ВС СССР. Но, учитывая состояние моего здоровья, длительность периода реабилитации, и упущенные сроки подготовки личного дела (на меня, как на кандидата на поступление) со всеми необходимыми проверками и запросами мне рекомендуют поступать в Новоульяновскую среднюю школу милиции на следующий год. Либо в любое другое ведомственное учреждение системы высшего профессионального образования, где служба в армии не требуется.

Я поскреб макушку. Сложил письмо и засунул в карман. Ну что ж… Кто говорил, что будет легко?

Профессия милиционера здесь не слишком престижна. Работа опасная и не из легких, денег не особо много. Тракторист в колхозе больше зарабатывает. Но милицию уважают. Считают ее народной. Я застал немного антураж этой эпохи, когда пришел в органы на заре девяностых. А потом начался бардак и упадок. Рухнул СССР и не только. Пострадало не только МВД. Многое в нашей жизни обесценилось.

Но все, что не делается — все к лучшему. Возможно, у меня есть шанс изменить не только свою жизнь, а нечто большее. Хотя, считается, что систему изменить нельзя. А сломать? Но пока рано об этом думать, я еще даже в милиции не работаю, а уже собрался ее реформировать.

В больницу мне стали приходить коллективные письма от пионерских школьных дружин. Ребята желали мне скорейшего выздоровления и присылали свои рисунки. На них смелый комсомолец волочит по земле по направлению к зданию с надписью «МИЛИЦИЯ» двух злодеев с рожами бармалеев. Приятно, конечно, но слава вещь такая своеобразная. Как палка о «трех» концах. Не знаешь, потом откуда и что прилетит.

Сегодня ты на вершине, а завтра падать высоко будет. Неважно, какие у тебя заслуги и сколько пядей во лбу отрастил. Как только становишься ненужным системе, тебя быстро заменяют другим винтиком. Более ладным и складным.

Я пока оказался нужным. В нужном месте и в нужное время молодой строитель коммунизма проявил отвагу и предотвратил незаконные вливания в советскую экономику буржуазной валюты. Это яркий пример превосходства советского человека перед меркантильным буржуазным населением загнивающего и неблагополучного Запада.

Выписали меня из больницы чуть ли не с оркестром. Как говорится, провожали и порвали два баяна. Медперсонал вздохнул с облегчением (кроме Ленки, та чуток взгрустнула даже), особенно радовался завотделением. Непросто ему с таким пациентом было. Сам виноват. Не люблю я таких скользких людей. Нехорошо это — леваком при такой должности промышлять. Меня от этого немного коробит. Ничего не поделаешь — издержки бывшей профессии.

Медаль мою мать повесила на стену в зале на самое видное место. Прицепила на подушечку для игл, а сами иглы убрала в коробочку. Показывала награду нашим редким гостям и с гордостью рассказывала историю, прочитанную ею в газете.

Из гостей у нас бывали лишь две ее подруги, что работали в той же сберкассе, да соседка тетя Клава. Старая, но еще крепкая женщина с прищуром на один глаз. Говорят, она во время войны снайпером была. Не любила про это рассказывать. Потому что крестик на шее носила. По вере нельзя ей людей убивать. Фашисты, конечно, не люди, но для боговерующих, каждая тварь в человеческом обличье — человек.

Со школой милиции я пролетел, но надежды не терял. Дождусь следующего года, а там видно будет. Может, на вышку замахнусь. Просто не хочется терять несколько лет и учиться в высшей школе. Средка в самый раз была бы. Учить меня — только портить. А вышку ради диплома потом заочно добить можно.

Прошел месяц после моей выписки из больницы. Мать так и вкалывала на двух работах, чтобы прокормить такого бездельника, как я. А жрал я за двоих. Потому что совсем пошел на поправку, и «растущий» организм запустился на полную катушку. Я даже пытался делать лайтовую зарядку по утрам.

Если поступить не получилось, то задача номер р-раз на ближайшую жизнь — это устроиться на работу. Без образования (вернее, без диплома) особо не разбежишься: работягой на завод или на стройку.

Я все у соседки тети Клавы разузнал. Ее рабочий стаж на фабрике перевалил далеко за сорок, и в этом вопросе она разбиралась как никто другой.

В это спокойное и вялотекущее время подростков брали учеником везде: на любую рабочую специальность (при наличии мест и потребности). Полдня помогаешь мастеру-наставнику (принеси подай, пошёл, не мешай…), полдня посещаешь школу, которая тут же на заводе функционирует. Как правило, полгода — и разряд. Экзамены на разряд принимает комиссия из наиболее опытных рабочих. Если знания и навык фактически имеются, только корочек нет — порядок тот же, но экзамен примут раньше. Для одного комиссию собирать не будут, она раз в месяц проводится, а то и реже. Даже когда после ПТУ парень (или девушка) приходит со вторым-третьим разрядом, всегда начинает свой трудовой путь только под руководством наставника. И он несёт солидарную ответственность за качество работы и безопасность подопечного. Именно тогда родилась шуточная фраза «забудь всё, чему тебя учили». Зачастую специфические знания конкретного технологического цикла, которые передавал наставник, превышали в объеме академическую начитку многократно.

Но чтобы устроиться на завод, нужно пройти медкомиссию. После ранения — это проблема. Временная, конечно, но проблема. Пока не закончится период реабилитации, никто со мной даже разговаривать не будет. Можно, конечно, попробовать договориться с врачами, но на это нужны вливания. Придется немного подождать.

Спустя еще неделю я стал приобщатся к самому распространенному советскому спортивному снаряд: к перекладине. Турники здесь в каждом дворе были. А где не было, пацаны сами их мастерили, прикрепляя лом между близко растущих тополей. Чувствовал я себя совсем здоровым. Но почему-то негодным пока для медкомиссии. Хотя зажившая рана, отдавала иногда фантомными болями.

Я предпочитал заниматься на школьном стадионе. Лето сейчас. Тихо и спокойно там. Среди зарослей некошенной лебеды торчали разнокалиберные турники для всех возрастов и размеров, рукоход и столб с гимнастическими кольцами.

По первости получалось, как сосиска на шпажке, но через недельку уже дорос до начального уровня панды из мультика про кунг-фу. Он там тоже сначала полумертвым был. А потом так навалял барсу по щам и хвост ему прищемил, будь здоров.

Будем брать пример с бамбукового мишки. Только нет у меня мастера Шифу и других Угвеев, кто бы пинал мою ленивую жопу. Но зато есть целая телега жизненного и боевого опыта. В студенчестве боксировал, потом в ментовке рукопашкой баловался. Звезд с неба не хватал, по спорту по Динамовской линии не пошел, все работа, да работа, но КМС-а выполнил. Потом, естественно, забросил. Это ж надо было в зал ходить и на соревнования ездить. А как без меня райотдел выживет? Кто преступления раскрывать будет?

На молодняк надежды нету. Молодые опера напоминали мне худых тюленей. Вроде жира еще не нажили, а потюлениться любили. По темнухам ножками лишний раз тропку не топтали. Ждали, когда изъятые с места происшествия пальчики по базе стрельнут, ну или другие ДНК-анализы совпадут.

Благо, базы крим-учетов росли, как грибы в Чернобыле. Было с чем работать. Особенно ДНК-учет радовал. Крайне перспективное направление. Жулик чихнул на месте происшествия или окурок бросил, или волосок обронил. И все… Приедет Коля или другой эксперт-биолог, изымет все по фэн-шую и в лабу снесет. Если дежурный следак не затупит и вовремя экспертизу назначит (до того, как с суток сменится и материалы другому отпишут), то раскрыть по биологическим следам можно в течение двух недель плюс-минус. Срок производства экспертиз просто такой в экспертном центре — пятнадцать дней. А если сильно надо (начальник полиции слишком топотит, или дело резонансное какое-нибудь, или серия прослеживается), то можно и гораздо быстрее. Вот как я, например, Олега нашел…

А то, что агентуру надо заводить и информаторов напрягать, знали молодые про это, но, зачастую, делали все лишь формально, на бумажке. Оттого и результаты по оперативным позициям были не ахти. Раскрытия держались на «пробить по базе», да «проверить телефонные звонки».

Были, конечно, и матерые опера (честь им и хвала). Но в основном это были зубры из прошлого века, что держались за неблагодарную работу хрен знает зачем. Ждали, когда язва желудка откроется, сердце шалить начнет или другие почки откажут. Традиционный букет, с которым выход на пенсию казался не таким скорополительным.

Я новое поколение не виню. Мы сами виноваты. Обмельчал опер, завалили его бумажками разными. С каждым годом их все больше и больше. Одной только нормативки ведомственной столько валит, что всю жизнь можно только ее и изучать (с изменениями всякими). А на каждую бумажку еще три накатать надобно, чтобы первую с контроля списать. В самой горячей бухгалтерии в период отчета столько бумаги не марают, сколько в МВД.

Но бумажка — вещь важная. Можешь хоть сдохнуть на работе, радея за результаты и отчизну, но если на бумажке это красиво не покажешь, то ты ни хрена не делаешь. А можешь напропалую курить молодые побеги средиземноморского бамбука, но грамотно отчет составить и со статистами в ИЦ «правильно» карточки забить. В шоколаде будешь. Бюрократия задавила здравый смысл. Надеюсь, здесь в органах советских она еще не так разрослась.

Настал момент, когда тело мое решило, что готово к полноценным физическим нагрузкам. То состояние, в котором пребывала моя оболочка (а-ля ботаник-зубрила), меня категорически не устраивало. Куда с таким телом? Ни в морду дать, ни девушку охмурить. Поэтому я взялся за себя всерьез пока было время. Пол дня возился на школьном стадионе: бегал, подтягивался и отжимался на брусьях, а вторую половину дня пропадал в библиотеке. Я хоть и историк по образованию, но после поступления на службу ни одной книги в руки не брал. Только аудио иногда в командировках слушал. Винокурова и других Каменистых фантастов. Чтобы въехать в местные реалии, пришлось с головой погрузиться в подшивки местных и центральных газет. Память реципиента — это, конечно, хорошо, но многих нужных нюансов он не знал. И смотрел на мир глазами розового пони, что кушают радугу и какают бабочками.

Огромный просторный зал городской библиотеки вмещал себя бесконечные ряды столов с настольными лампами в зеленых колпаках. Стены, высотой с двухэтажные дома заставлены старыми стеллажами под самый потолок, полки которых заставлены невзрачными книгами с потертыми корешками. Настоящий кладезь информации. Потом все уместится в одном ноуте.

На верхних ярусах стеллажей расположились особо статусные элементы антуража: на посетителей смотрели суровыми взглядами (в которых читалась некая укоризна) портреты Маркса, Энгельса, Ленина и других великих писателей.

Я корпел над учебниками по истории и географии, пришлось немного позаниматься. Многие города в эту эпоху назывались по другому. Знать обязательно надо было, что Тверь — это Калинин, а Самара — Куйбышев.

Через пару недель я уничтожил месячный запас нашего с матерью провианта, научился пробегать, не задыхаясь, пять километров и подтягиваться чуть больше десяти раз. Для начала неплохо, но и не хорошо.

А с продуктами надо было что-то решать. До зарплаты еще целая неделя, а холодильник наш безнадежно опустел. Мой обмен веществ перестраивался с режима ботаника в режим, пока что лайтового спортсмена. На это уходило много каллорий. Восполнять их теперь стало нечем. Мать хотела занять у соседки, но я ее отговорил. Видел как-то на вино-водочном магазине объявление, что требуется грузчик. Решил попробовать отработать несколько смен, пока на завод не приткнусь. Если проситься без документов неофициально (типа калым), то заработок ниже, но зато ежедневный.

Пришел туда как-то днем, даже паспорт с собой на всякий случай взял. Просторный магазин состоял из единственного длинного прилавка, за которым в несколько рядов возвышались деревянные полки, забитые жигулевским, пшеничной, и портвейном «Три семерки» (его в народе еще прозвали три топора). Было еще креплёное вино «Солнцедар». Судя по всему, бормотуха та еще. Крепость 20 %, а цена всего 1 руб. 25 коп. Покупатели называли ее в шутку «краской для заборов». Поменьше стояло бутылок портвейна «Ркацители» по 2 руб. 50 коп. Народное название — «Раком к цели». Еще пара каких-то сортов низкопробных вин и советское шампанское. Ассортимент небогатый, но количество каждой единицы продукции зашкаливало. Полки ломились под тяжестью бутылок.

Грузинских вин и армянских коньяков я здесь не увидел. Хотя страна одна пока.

Ежедневно в магазине роились толпы мужичков с авоськами разных цветов и с пачками измятых купюр, которые они с трепетом извлекали из широких брючин. Видно было, что эти заветные бумажки они вынашивали и прятали от своих благоверных не один день. А может, и не один месяц. Заначка — дело святое. Пластиковых карт еще не изобрели, вот им и приходилось прятать деньги в укромных уголках интерьера. В надежде, что генеральная уборка еще не скоро…

Рожей я выглядел моложе, чем на восемнадцать, поэтому, когда я туда просочился, жаждущая напитков братия, что образовала нестройную, небритую и отдающую перегаром и куревом очередь, покосилась на меня с недоумением.

— Тебе чего, мальчик? — из-за прилавка свесилась дородная продавщица в белом халате, пуговицы которого с трудом удерживали ее грудь. Казалось, что она подставила туда трехлитровые банки. Верхняя из пуговиц безнадежно сдалась, обнажив вожделенную для очереди глубокую щелку между «трехлитрушками». Каждый покупатель непременно пас там свой бестыжий взгляд, когда его очередь приближалась к прилавку на расстояние двух-трех человек. Тетка это прекрасно понимала, но казалось, что ей нравилось такое внимание. Рыжая толстуха чувстовала себя здесь королевой бала. Бала, на котором больше нет других королев и принцесс. Есть только принцы на белом «Москвиче». Иногда на белой «Волге», а так в основном пешком.

— У вас объявление висит, — ответил я. — Грузчик требуется.

По залу пробежал смешок.

Дама (на вид ей было лет тридцать с хвостиком) скептически меня оглядела и поморщилась:

— Тебе восемнадцать-то есть хоть?

— Я же не бухать пришел, а работать, — ответил я.

— Ладно, — вздохнула она. — Зайди в подсобку — переговорим.

Продавщица выставила на прилавок картонную табличку с накорябанной надписью: «УЧЕТ».

Мужики загалдели, как согнанные с любимой лёжки тюлени.

— Пять минут перерыв! — гаркнула на них тетя. — И чтобы ничего не стырили. Смотри, Семен, — повернулась она к алкашу, чем-то напоминавшему сильно похудевшего Градского. — Если чего не досчитаюсь, с тебя вычту!

— А я-то чо? — возмутился «Градский». — Я ничо…

— Вот и смотри тогда за другими, — пригрозила ему кулачищем тетка.

Я приподнял крышку прилавка и прошел в образовавшийся проход. Коридор вильнул и уткнулся в подсобку, заставленную ящиками с разнокалиберными напитками.

— Смотри, студент, — наставляла продавщица, — каждый день в обед приходит конторская машина и привозит товар. Твоя задача — разгрузить ящики и составить их сюда. А потом выставить на прилавок недостающие бутылки, что раскупили за утро и вечер предыдущего дня. Работы на несколько часов. Но делать надо все аккуратно, чтобы не разбить. Справишься?

Тетка оценивающе посмотрела на меня зелеными глазищами.

— Сколько платить будешь? — не моргнув спросил я.

— Вот это по-нашему, — улыбнулась она ярко красными губами, накрашенными в цвет шариков безвкусных бус, что болтались на ее необъятной шее.

— Трешка в день, выходной — воскресенье. Меня тетей Машей зовут. Можно просто Маша.

— Идет, — кивнул я. — А как зарплату получать? Как оформиться?

— А никак, грузчик штатный у нас есть, но он в вечном запое. Муж мой бывший, но зарплату я за него получаю и в ведомости расписываюсь. И на эти деньги нанимаю рабочего. До тебя много «стажеров» было. Но держатся они недолго. Как только деньги им в руки попадают, так они сразу наступают на пробку. Я пробовала раз в неделю платить, но без официального оформления желающих мало. А ты непьющий. Поди и водки не пробовал ни разу?

— Не пробовал, — кивнул я, а про себя добавил: «советской времен семидесятых точно не пробовал».

— А грузчика алкаша зачем держать? — спросил я. — Его же уволить можно.

— Жалко мне его, — вздохнула Маша. — Как песика паршивого. За тунеядство его привлечь могут. Статья уголовная.

— Ни привлекут, — извлек я из памяти недавно полученные библиотечные знаниями (УК РСФСР и судебную практику мельком пробежал). — Признают алкоголиком и отправят на принудительное лечение. Может человеком станет.

Маша уставилась на меня с удивлением:

— А тебе точно восемнадцати нет?

— Мне почти восемнадцать, — отмахнулся я, не зная, то ли радоваться своему возрасту, то ли наоборот.

Не привык я, чтобы на меня свысока смотрели. Даже Пете не позволял. Начальнику своему непосредственному. Поэтому выше майора не поднялся. Больше чем три срока переходил, а подпола так и не дали.

До реформы (когда милицию переобули в полицию) проще было. Два срока отходил по званию, и могли сверх потолка присвоить. Ну или перекинуть временно на должность повыше: на зама или начальника отдела. А после двенадцатого года лавочку прикрыли. На все наше управление лишь раз в год сверх потолка звание присваивали только одному человеку. Мероприятие сие приурочивалось к профессиональному празднику. По представлению через Москву полковника давали в качестве поощрения какому-нибудь отличившемуся подполу. Но бывало и тому, кто с начальством Вась-вась. Естественно я в число ни первых, ни вторых не входил. Рожей и характером не вышел. Сам себе удивляюсь, как еще столько лет продержался и меня не сожрали.

Ну, а с другой стороны, кто бы лямку тянул? Рядовые темнухи, что вводили в ступор мажорный молодняк, я часто раскрывал, не выходя из кабинета. Пара звонков соответствующему контингенту, что на связи со мной были, и ФИО жулика у меня в блокноте. Отрывал листочек и отдавал летехам. Те радостно бежали крепить злодея. Радостно — потому что палка им достанется. Тот, кто воришку задержал, тот и раскрыл считается.

Но мне не жалко. Палки я солить не собирался. Их и так у меня хватало. Потому что всех воришек, мошенников и других маргинальных элементов знал на районе. Кто, когда откинулся, кто чем живет, кто, что замышляет. Участковые ко мне бегали проконсультироваться и поспрашать за кражи банок из погреба и других куриц. Помоги, дядя Андрей, подскажи, кто мог велик с подъезда стырить.

— Сегодня сможешь приступить? — вывела меня из размышлений Маша.

— Конечно, — кивнул я.

— Ну вот и хорошо, сейчас машина как раз подойдет. Ящик-то с водкой поднимешь? Не надорвешься?

— Это я с виду дохлый, Маша, а внутри паровоз, только что без трубы, — улыбнулся я. — Меня Андрей, кстати, зовут.

— Ого, — Маша вскинула черные дуги бровей. — Твой настрой мне нравится. Сработаемся, студент.

Тентованный ГАЗик пришел через полчаса. Сегодня Маше не пришлось просить водителя разгружать его за деньги и самой расставлять бутыли по полкам. На мне она, конечно, явно экономила, зарплата грузчика всяко больше трешки в день. Но за несколько часов работы это норм. Как «внештатный сотрудник» я не обязан был целый день торчать в магазине.

Сделанные из металлического прута ящики перетаскал минут за сорок. Их оказалось больше, чем я ожидал. Всегда у нас народ любил выпить. Но я особо не торопился. Спешить некуда. Главное, сразу не надорвать неокрепшее тело.

Честно говоря, всегда мечтал немного поработать грузчиком. Естественно в молодом возрасте я об этом даже не задумывался. В биографии любого видного деятеля всегда значилось «жирной» строкой, что трудовую деятельность он начинал рабочим на заводе, на стройке или другим грузчиком. Грузчик круче. Потому что звучит, как дно. И тем почетнее взлет. Как говорится, из грязи в князи. Кредит доверия к таким людям у граждан больше был. Мол, смотрите, с самого низа поднялся. Сам.

Самое время отдохнуть. Скучающий водила в кепке, как у Ашота угостил меня сигаретой. Дешевая советская «Прима» в красной картонной пачке с надписью: «цена 14 коп».

Я затянулся и закашлялся. До конца докурить не удалось. Молодые легкие оказались непривычны к едкому дыму натурального табака. Я протер слезящиеся глаза и выбросил бычок.

Водитель посмеялся, похлопав меня по спине. Мой мозг хапнул никотина и немного поплыл. Минута эйфории в смеси с кашлем. Ну на хер это курево. Хотел проверить, нужно ли оно мне теперь. Убедился, что нет. По крайней мере пока.

После небольшого отдыха я перетаскал недостающие бутылки в торговый зал из подсобки и расставил их на полках «по рангу». На все ушло часа два с половиной. Мышцы конечно тряслись с непривычки и немного ныла спина, но в целом ничего.

Получив первую заработанную в этой жизни трешку, я со спокойной совестью отправился в «Универсам». Купил молока в картонных пирамидках, шмат докторской, пачку масла и две булки хлеба. Черного по 16 копеек и белого по 24 копейки. С авоськой продуктов (ее взял там же) гордо зашагал домой. Кормилец, блин, идет.

Такой гордости у меня не было даже когда я получил свою первую ментовскую зарплату. Не помню, сколько там было, но половина зарплаты сразу же ушла на ее обмывание. Причем, торжество устроили без изысков с соратниками по оружию прямо в рабочем кабинете начальника уголовного розыска. Тогда еще можно было в кабинетах вечерком отмечать наступление пятницы, день чекиста — так мы называли двадцатое число каждого месяца (день зарплаты), и другие еженедельные праздники.

Отработал пару дней грузчиком. Тело к нагрузкам привыкало быстро. Не самая плохая оболочка мне досталась, думал сложнее будет.

Утром даже решил сходить в спортзал. До работы было еще время было. Хотелось поскорее набрать форму, соответствующую моему характеру (ох, сколько же еще пахать придется). Попробуем нагрузить тело железом. Ежедневная битва с ящиками в магазине показала, насколько я еще далеко не Геракл.

Качалок и тренажерок в семидесятых особо небыло. Было модно качаться «кусками рельсов» в подвалах, бегать от милиционеров и быть похожими на Гойко Митича — индейца всех времен и народов.

Пожалуй, ни в одной стране мира на долю качков не выпадало столько испытаний. Культуризм в СССР разрешали, запрещали и разрешали снова. Его пропагандировали «сидельцы» ГУЛАГа и цирковые актёры, но клеймили позором партийные гуру и чемпионы разрешённых видов спорта.

Не нравилось старперам из КПСС, что тренировки включают лишь упражнения с отягощениями, направленные, по их словам, «на безмерное увеличение мускулатуры». Самолюбование, «крайний эгоизм», щеголяние так называемой культурой тела — всё это находится в противоречии с советской системой физической культуры и спорта, воспитывающей коллективизм, трудовую и политическую активность.

Но я не собирался искать подпольные залы. В Конане мне не сниматься, да и на мистер Олимпию я не собирался. Я знал, что при каждой спортивной секции (бокс, борьба и даже легкая атлетика) в СССР были мини-качалки с базовым набором отягощений: штанга со скамьей для жима, несколько разнокалиберных гирь и гантель, в основном литых. Гирями, конечно, можно было и дома заниматься, но для начала их надо купить. Я посмотрел на их цену в «Спортоварах» и на время отказался от этой идеи. Стоимость чугунной однопудовки составляла чуть больше четырех рублей. А мне две надо…

С одной стороны вполне себе доступно для советской молодежи, но я пока столько не заработал. Все деньги уходили на продукты. А авито еще не изобрели. Вот и решил прибиться к какой-нибудь спортивной секции. Тем более, что там не только гири есть.

Мой выбор пал на секцию бокса при ДЮСШа, что обосновалась внутри трибуны нашего городского стадиона. Боксировать я не собирался (перчатки тоже денег стоят, да и навык еще имеется).

Поговорю с тренером, скажу что желаю приобщиться к спорту, комплекс ГТО сдавать планирую, а всю жизнь тяжелее табурета ничего не поднимал. Если мужик нормальный, то поймет и пустит.

До секции из дома я добрался пешком. Минут сорок пришлось шагать. На автобусе тоже экономил, лучше я на эти деньги пожру лишний раз. Я постоянно чувствовал голод, хотя ел за двоих. Запустил обмен веществ таки.

Я прошел через проходную стадиона. Дремлющая за стеклом бабулька-ключница даже не проснулась, лишь зевнула вслед беззубым ртом. Вскоре я очутился у кособокой облупившейся двери с надписью «секция бокса». Схватился за ручку и хотел уже потянуть, как за спиной послышались шаги и, и до боли знакомый голос пробурчал:

— Петров? Это ты?

Я обернулся, сзади меня нарисовалась гориллоподобная фигура Быкова. Синий спортивной костюм на нем смотрелся немного маловатым, отчего бык казался еще более внушительным. На его хмурой морде отобразилось недоумение.

— Антон? (так звали Быкова) — в свою очередь удивился я. — Ты что здесь делаешь?

— А ты? — насторожился тот.

— Решил железки немного потягать. Здесь есть железки?

— Какие железки? — бык озадаченно поскреб макушку.

В эти времена, наверное, так еще не называли спортивные отягощения. Штангу называли штангой, а гирю — гирей, а может, просто бык был не в теме.

— Гантели и прочая ерунда для мышц, — уточнил я.

— Мышц? — усмехнулся бык. — А тебе зачем? У тебя ж их нет.

— Вот поэтому и пришел.

— Есть в углу зала уголок. Там гантели и штанга, — нехотя ответил Быков.

— А ты что? — уставился на него я, — на бокс ходишь? Судя по нашей прошлой встрече что-то не похоже, что ты боксер…

— Не твое дело, — буркнул Быков и дернул дверь.

Чуть оттолкнув меня плечом, он протиснулся внутрь первым. Я шагнул следом. Пахнуло спортзальными раздевалками, потом, подвалом и вонючими кроссовками. Вентиляции раньше принудительные никто не делал. Окна, двери и шахты в стене — вот и вся вентиляционная система. Но это помещение под трибуной изначально проектировалось как склад. Окон и вентшахт нет.

После яркого солнца глаза не сразу привыкли к тусклому свету. Мы очутились в просторном зале с боксерским рингом и деревянными лавками вдоль стен. Возле ринга имелась небольшая площадка со свисающими с потолка боксерскими грушами разного калибра и степенью потрепанности.

В самом темном и сером углу я заметил скамью для жима лежа со стандартной штангой на самодельной станине с рогатулинами. Рядом на резиновом коврике виднелись пузатые гири и чугунные монолитные гантели. Красота: уголок качка в базовой ретро-комплектации.

— Быков? — на нас уставился крепкий дедок чуть пониже среднего роста в красной олимпийке с надписью СССР на груди (потом я увидел, что такая же надпись есть еще и на спине). — Ты что опаздываешь? Бегом переодевайся! А это кто с тобой?

Тренер уставился на меня хмурым взглядом. Его лицо на миг стало еще более морщинистым. Вокруг дедка столпились разновозрастные ученики-подростки. На всех майки, спортивные трусы и боксерские перчатки.

— Саныч, — Быков кивнул на меня. — Это мой одноклассник, но он не со мной. Не знаю, зачем он приперся. Я с ним у входа встретился. Так, что я ни при чем.

— Здравствуйте, — кивнул я тренеру. — Меня зовут Андрей Петров. У меня к вам будет небольшая просьба. Я после ранения в больнице провалялся, ослаб немного. А мне ГТО сдавать. Надо форму подтянуть. Можно я буду приходить иногда и вашим инвентарем пользоваться? — я кивнул на уголок Джо Вейдера.

— А зачем тебе в зал ходить? — прощупывал меня дедок. — Иди на школьный стадион.

— И туда хожу, но массу этим не набрать. С недовесом борюсь.

— Ну приходи, занимайся, — кивнул Саныч. — Если что, я здесь целый день торчу, кроме воскресенья. Только обувь сменную бери и ставь все снаряды на место. Чтобы порядок был.

— Это я знаю…

Тренер посмотрел на меня с недоумением. На качка или другого спортсмена я не был похож. Внешне, наверное я очень напоминал додика, который только оторвался от мамкиной титьки и, придя в спортзал, очень стеснялся ходить после тренировки в душевую с голыми дядьками.

Обуви у меня сменной не нашлось. Единственные кеды, что имелись у моего предшественника, оказались заношенными и настолько сроднились с уличной грязью, что даже если их попытаться отмыть, никак не докажешь, что обувь это сменная, а не говонодавы, в которых я только что бродил по самым злачным улицам города.

Поэтому сегодня я решил заниматься, как новичок — босиком. Мог себе позволить. Я же еще на нулевом уровне «прокачки», так что взглядов косых на меня не будет. Лузер — он и в Африке лузер. Тем более, что такого слова здесь еще не знают. И слава богу…

Даже младшие подростки называли тренера Саныч, он всем разрешал обращаться к себе на «ты». Говорил, что так они лучше чувствуют его, как наставника, и как друга. Но гонял он их не по-дружески.

Пока я пыхтел со штангой, выполняя жим лежа, становую и присед, наблюдал за тренировочным процессом боксеров. Парнишки (самому старшему наверное было не больше восемнадцати) резво молотили груши, бились с тенью и отрабатывали удары из разных стоек.

Быков заметно от них отставал. Видно было, что пришел он в «большой спорт» недавно. Интересно, что его сподвигло заняться «на старости лет» боксом?

Насколько я его помню, он никогда этим не горел. Максимум в волейбол рубился на физре. А тут в секцию пришел с малолетками (средний возраст боксеров был лет двенадцать-четрынадцать).

Бык всегда считал себя самым сильным человеком в школе и говорил, что спорт нужен слабакам. Очевидно, что-то или кто-то изменил его мнение.

Тренер тоже иногда бросал в мою сторону любопытствующие взгляды. Он с удивлением обнаружил, что техника приседа и становой у меня поставлена, как надо. Я поднимал и опускал штангу без перекосов коленей с соблюдением углов и с прогнутой в пояснице спиной.

Веса конечно я поднимал не бог весть какие, но для своего возраста и массы сойдет. К сегодняшнему дню я уже немного заставил тело встрепенуться и мышцы заработать. Отжимания и упражнения на турнике сделали свое дело.

— Не хочешь в ринге попробовать? — неожиданно окрикнул меня Саныч. — Тебе сколь лет?

— Семнадцать, — ответил я.

— Ну вот, еще год можешь заниматься в ДЮСШа.

— Я на завод хочу устроиться, — замотал я головой, — боюсь времени не будет.

— Ты еще устройся сначала, — поморщился Саныч. — Иди против новичка побоксируй.

Тренер швырнул мне потертые перчатки. Я поймал их на лету. Старая кожа пахла мускусом и затхлостью.

Я пролез под канатами и очутился на ринге. Моим новичком-соперником оказался Быков. Других новичков у Саныча не оказалось. Бык не особо обрадовался предстоящему поединку. В его памяти еще свежи были воспоминания о позорном поражении за зданием школы. Он тер перчаткой нос, морщился и громко сопел, но тренеру возражать не стал.

— Готовы? — Саныч повертел головой, посмотрев на нас по очереди. — Давайте без фанатизма. В полсилы. Бокс!

Я встал в стойку и прикрыл челюсть перчаткой, готовый принять атаку. Но к моему удивлению бык не попер на меня, как в прошлый раз. Он понял, что тактика «бешенный бульдозер» со мной не прокатит. Он пыхтел и крутился возле меня, как медведь возле улья. И хочется и колется. Иногда бык выбрасывал длинные ручищи вперед, в надежде достать меня.

Но было видно, когда и какой рукой он ударит. Перед каждым ударом он делал небольшой шажок. Я без труда уходил от его выпадов и в скоре перешел в наступление. Не слишком усердствуя, накидал ему несколько плюх в голову и в живот. Быков пыхтел, потел, но держался.

Помня о просьбе тренера, я не пытался довести дело до нокаута. Пошлепал его немного по открытым местам в корпус, да попрыгал сайгаком вокруг. Вспомнил, как это вообще делается в боксе.

— Стоп! — махнул рукой тренер, видя как здоровяк совсем вымотался, и его руки сползли вниз, открыв лицо.

Быков со вздохом облегчения скинул перчатки. На его лице мелькнула еле заметная улыбка. Фактически, он не проиграл. Выстоял. Самолюбие и его тело не пострадали. Этого он опасался перед боем.

— Молодец, — Саныч подошел ко мне. — Соперника почему жалеешь?

— Так ты же сам сказал, что без фанатизма, — пожал я плечами.

— Где занимался раньше?

— Не здесь, не в этом городе, — уклончиво ответил я.

— Продолжать тебе надо, — прищурился на меня тренер. — Приходи завтра на тренировку.

— Мне массу набирать надо, — помотал я головой. — а то ветром клонит.

— Одно другому не мешает, главное кушай побольше. Белков и углеводов сложных. Сложные в гречке, а белки в сырых яйцах.

Я задумался. Сегодня скакать по рингу, как я часто делал это в студенчестве, мне понравилось. Некая ностальгия проснулась. Мышцы, которые ни разу этого не делали, вдруг вспомнили. Вот что значит мышление и память. Все остальное вторично. Главное у человека не хвост, а мозг. Если мне завязать с бегом и подтягиваниями на школьном стадионе, а вместо этого приходить в зал бокса, то в принципе, будет норм. На боксе я даже еще больше выносливости наберу. Тем более уже не было в жилах той немощи книжного червя. И массы я прибавил пару кило где-то примерно. Плечи мои расправились. Кожа приобрела розово-смуглый оттенок. Вид бледной поганки постепенно уходил в небытие.

— Хорошо, — кивнул я. — Приду завтра. Только у меня перчаток нет.

— Перчатки найдем, — ответил Саныч. — Будешь пока в дежурных заниматься, а потом купишь.

— Придется купить, — вздохнул я и подумал, что мне еще боксерки надо приобрести, спортивные трусы (в боксе в трико не принято) и спортивную майку.

Короче, зарабатывать надо. Кстати, скоро мне на работу в вино-водочный. Пора поторапливаться.

— Как говоришь, у тебя фамилия? — спросил Саныч.

— Петров.

— А это не ты ли тот парень, что валютчиков ухайдокал?

— Было дело, — ответил я и поспешил в душ.

Еще одна неделя пролетела, как миг. С утра и до позднего вечера я крутился словно белка в беговом колесе: до обеда тренировка по боксу. После обеда — работа в магазине. Вечером если, оставались силы, забегал в библиотеку и продолжал постигать тонкости бытия эпохи застоя. Хотя здесь это время называется эпохой развитого социализма. Второе название мне больше по душе. Тихо здесь, спокойно. Все просто: враги за бугром, а здесь справедливость, счастье и партия. В новостях один позитив: сколько зерна намолотили, какую огромную Саяно-Шушенскую ГЭС в Хакасии отгрохали. Самую большую в мире. Как раз в этом году запустили первый агрегат. Правда он потом накроется в 2009-м и унесет десятки жизней из-за халатности и нарушения правил эксплуатации. Но это уже другая история и другая эпоха.

Из-за нагрузок мой «растущий» организм потреблял калорий столько, сколько борец сумо. Но ежедневный заработок давал мне возможность прокормить «японца» внутри меня.

Я включил в свой рацион сыры, курицу, рис, гречку, кефир, сырые яйца и творог. Нужные продукты не всегда удавалось купить в одном магазине. Приходилось немного побегать и в очереди постоять. Дефицит в семидесятые никто не отменял. Полупустые полки в магазинах для меня поначалу выглядели дико, но потом привык и старался закупаться впрок, насколько позволяла заработанная сумма.

Распространенная мода на книги, хрусталь и фарфор меня не трогала. Деньги я тратил только на продукты и в давках за пятитомником Дюма (отца или сына, хрен их разберет, обоих звали одинаково), или за очередным переизданием Достоевского, не участвовал.

Книги такие скупали массово, но читать их особо никто не собирался. Но люди готовы были за них «биться» в очередях и платить деньги, чтобы заполнить изданиями в солидных твердых переплетах с золотистым тиснением «стенки» и мебельные гарнитуры. Это придавало престижа для любой квартиры.

Интересная штука. В моем времени карьеру делали ради денег и статуса, а здесь стимулом служил доступ к дефицитным товаром. Чем выше человек в иерархии системы, тем у него больше возможностей. Особый доступ к дефицитным товарам имели люди, продвинувшиеся по служебной лестнице. Писатели, актеры, ученые, руководители предприятий, отраслевые управленцы, функционеры и другие шишки. У всех были свои спецмагазины и спецпайки.

А я собирался стать простым милиционером. Ну и ладно. Не хлебом единым… Советский милиционер — профессия не денежная, но уважаемая. Здесь на человека в форме не принято кидаться. Зачастую ППС-ники даже дубинки не носили. Дубинки эти ввел товарищ Щёлоков, подсмотрев ноу-хау у западных полицейских. Прогрессивный мужик, жаль, что потом застрелится. Однако, сейчас его нововведение, которому было присвоено наименование «палка резиновая», вызвало некий моральный протест у советских милиционеров. Рука не поднималась замахиваться «буржуйской» дубинкой на своих сограждан, как бы те ни буянили и дебоширили. В результате ППС-ников освободили от необходимости носить дубинки. Резиновые палки лежали в дежурках, но практически не использовались. Они получат распространение только с появлением подразделений ОМОНа в конце 80-х годов.

Еду я готовил в основном сам. За годы холостяцкой жизни научился мастрячить нехитрые блюда. Картошка с тушенкой или макароны по-флотски получались вполне съедобными. Хотя, такие блюда трудно чем-то испортить. На приготовление классического советского борща я пока не замахивался. Его варила мать. Он у нее получался самым вкусным, с глубоким красным цветом и с запахом тмина и базилика. Только не свежеприготовленный, а тот, который постоял сутки в холодильнике — как говорится, настоялся. Уплетал я его с корочкой черного хлеба, натертой чесноком и приправленной солью.

Мать не могла на меня надивиться, но после случая с валютчиками, уже начала привыкать ко мне новому. Все перемены во мне она объясняла переходным возрастом, приход которого немного задержался у ее сына. А тут школу закончил и взрослым себя почувствовал. Психологическую составляющую еще приписала.

Мне удавалось успешно притворяться ее сыном (хотя генетически я и есть сын), так как мы мало общались: она допоздна на работе и я весь в делах. Приходил домой, ужинал и заваливался спать в девять вечера. Организм интенсивно перерабатывал молочную кислоту и требовал подзарядки. Никогда так рано не ложился. Но к этому привык быстро. Когда нет интернета, телевизора, мобильника и прочего мусора, и когда усталость оседает свинцом на веках, научиться засыпать в девять вечера очень легко.

Мать часто говорила, что я становлюсь похожим на своего отца. Очень хотелось поинтересоваться, а где же батя пропадает, и почему этот сукин сын бросил жену и маленького ребенка без содержания (мой реципиент его не помнил почему-то, значит, уход пращура состоялся очень давно).

Но я всякий раз себя сдерживал, чтобы не задавать лишних вопросов. Не хотел спалиться на этом, а по-другому разузнать об отце как-то случая не представлялось. Но если я похож на него, значит не такой уж он и плохой. Наверное… Или наоборот. Отморозок.

Я постепенно узнавал о жизни прошлого себя, кое-что сам вспоминал, кое-что из немногочисленных разговоров с матерью. И входил в роль молодого комсомольца.

Планы на туманное будущее прорисовывались теперь четче. На следующий год в средку пойду, зеленый свет мне дали, только надо будет к экзаменам подготовиться. А пока поработаю на заводе. Через недельку уже можно медкомиссию проходить. Я бы хоть щас, конечно, — чувствовал себя нормально. Но сроки реабилитации еще не выходил. Они только через неделю истекают.

За последнее время я набрал еще пару кило. Теперь уже не смотрелся дохлой палкой. Скелет у меня оказался неплохой и мясо с прослойкой нарастало на нем в нужных пропорциях. Я, наконец, увидел у себя бицепсы, а ноги больше не походили на озябшие куриные лапки.

Проходя мимо шифоньера с приляпанным к его двери зеркалом, я иногда останавливался и с удовлетворением себя осматривал. Не Тарзан, конечно, но на стриптизера уже начинал походить.

Эх… Первый стриптиз я увижу нескоро. Нравы пока здесь пуританские, хотя и не все так «плохо», как в старых фильмах показывали. Есть здесь и служебные романы, мимолетные интрижки и прочие «аморально-амурные» приключения. Сокрушительный удар по девственному сознанию граждан невольно нанес еще Никита-кукурузник, дозволивший проведение VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве. Главным итогом которого стало даже не появление на свет первых афрорусских через девять месяцев после отъезда гостей столицы, а тот факт, что близость может произойти не только в браке. Оказалось, что это случается по взаимной симпатии и без всяких обязательств.

На заработанные деньги я купил спортивные трусы, майку и боксерки в «Спортоварах». Перчатки удалось урвать бэушные по дешевке. Приобрел их у одного из подопечных Саныча, у которого не пошло с этим делом, и он бросил секцию. Перчатки оказались почти новые. Он в них пару месяцев только прозанимался.

На секцию исправно ходил и Быков. Насколько я помнил его по школе, он был немного ленив. А тут прям загорелся. Саныч больше нас вместе в спарринг не ставил. Для меня подбирал соперника поопытнее. Не сказать, что я профи, но и далеко не новичок. Прогресс прет, когда боксируешь с соперником немного лучше, чем ты сам. Вот таких мне и подбирал тренер. Была у него парочка любимчиков: пацаны лет по шестнадцать, а молотили, как отбойные молотки. По массе они были примерно, как я, но в мастерстве превосходили. Они уже лет десять занимались без перерыва. Но я тоже не стоял на месте. С каждым днем им все сложнее и сложнее становилось обыгрывать меня по очкам.

Был уже пятый час вечера, когда я закончил расставлять бутылки по прилавку и собирался уходить домой. Надо будет еще успеть поужинать и в библиотеку сходить. День сурка уже начинал меня понемногу напрягать. Тренировка — работа — библиотека.

В библиотеке я продолжал читать подшивки газеты и переучивать названия городов, но это мне даже нравилось. А вот знакомство с достижениями партийных лидеров не очень заходило. Но, как комсомолец, я должен был иметь об этом хоть какое-то представление. Я даже изучал их многочисленные награды, когда и за что они их получили. Это бесило больше всего, но раз назвался груздем, уйдешь под закуску.

У одного только Леонида Ильича было около сотни наград. Каждый раз он радовался им, как ребенок. В этом году ему даже дали орден «Победа», который вручался за выдающиеся успехи в руководстве боевыми операциями большого масштаба. Четырежды Ильич Советского союза оказался единственным в истории человеком, получившим его в мирное время, и единственным, кто затем его лишится… Миша Меченый потом посмертно подпишет соответствующий указ.

День стоял жаркий и посетителей в магазине было мало. Народ старался употреблять в такую погоду пиво, а не сорокаградусную. Неплохое пиво продавали на разлив в пивбаре на соседней улице. У нас было только «Жигулевское» бутылочное. Популярностью оно пользовалось меньше, чем трехлитровые банки в пивбаре.

Маша сидела за прилавком и пилила ногти, когда дверь магазина распахнулась, и в зал ввалились два тела. Не слишком трезвые, но судя по страдальческому выражению небритых и помятых морд, не слишком пьяные. В каждом их движении сквозила жажда похмелиться. Несмотря на жару, тела были одеты, как и подобает настоящим джентльменам: в пиджаки, потрепанные трико и тапки на босу ногу.

— Манька! — расплылся в неполнозубой улыбке один из алкашей. — Займи червонец.

— Еще чего! — бросила в его сторону продавщица. — Все равно не отдашь. Чего пришел? Опять за водкой!

— Ну ты что? — алкаш старался оставаться душкой в общении с дамой. — Мужа бывшего не узнаешь. Займи… А-а?

— Потому и не займу, что знаю тебя, скотину такую. Все пропил. Отвел меня боженька, развелась вовремя с тобой, а так бы глядишь дети пошли. И в кого бы они уродились?

— Дай похмелиться тогда хоть!.. — бывший состряпал глаза, как у нищего, что дежурит у крыльца Собора в пасху.

— Иди отсюда, пока милицию не вызвала, и тебя в вытрезвитель не забрали.

— А моя зарплата где тогда? — глаза его сузились, и «нищий» превратился вдруг в «кухонного» рэкетира. — Я же здесь числюсь еще. Трудовую я не забирал.

— Вот, ты паскуда, бессовестная, — всплеснула руками Маша. — Ты же не работаешь, какая тебе зарплата?

— Да что с ней разговаривать, Семеныч? — вмешалось второе тело, чуть пошатываясь. — Бери бутылку и пойдем. Свое же берешь. Сам говорил, что зарплату тебе не платят.

— И то верно, — Семеныч потянул грязную длань к прилавку, где выстроились в ряд прозрачные бутылки с красно-белыми этикетками «Русская водка».

— Стоять! — Маша отважно встала грудью на защиту социалистической собственности. — А ну пошли отсюда! Алкашня!

— Дай похмелиться, говорю! — заорал ее бывший и бухнул по прилавку кулаком.

Бутылки жалобно зазвенели. Маша попятилась назад, испуганно хлопая глазами.

— Граждане алкоголики и тунеядцы, — вмешался я. — Прошу заметить, что взять без спроса водку из магазина — это вам не заборы обоссывать. Между прочим, это уголовно-наказуемое деяние. За открытое хищение, совершенное группой лиц по предварительному сговору, вам каждому десяточка корячится.

Алкаши застыли в недоумении. Только сейчас они меня заметили. Хлопали глазами и на миг забыли, как разговаривать.

Наконец Семеныч промычал:

— Маня, это кто?

— Грузчик новый, — отмахнулась продавщица. — Идите уже отсюда. Грабители хреновы.

— Так это он, значит, вместо меня?! — ударил себя кулаком в грудь бывший. — Так вот ты с кем теперь в подсобке кувыркаешься?! Ах ты, сучка!

Ревнивец схватил с прилавка бутылку и бросился на меня размахивая ею, как Муромец булавой. Маша завизжала и отпрыгнула назад:

— Андрей! Уходи! Он, когда шары зальет, дурак совсем!

Я мигом оценил обстановку. Если выстрелить двоечкой в нос, то алкаш непременно завалится и расхвостает казенную бутылку. И возмещать в кассу придется Маше. Что с алкаша взять? Значит, надо как-то помягче. Я увернулся от удара сверху и подхватил локоть на спуске. Перехватил запястье, завернул руку ему за спину, выдернув одновременно бутылку.

Тот завыл от боли в заломленном суставе. Но тут произошел небольшой казус. Я не рассчитывал, что на помощь берсерку придет ассасин. Второй алкаш, пока я крутил первого, тоже схватился за бутылку и бросился на меня.

Что за день сегодня такой? Каждый норовит по башке бутылкой огреть! Я поздно его заметил и отклонился лишь в последний момент. Бутылка скользнула возле уха и уткнулось мне в плечо. Больно было очень, но стекло не разбилось.

Не выпуская из рук ревнивца, я ударил ногой в пузо его напарника. От пинка в живот алкаш согнулся и выронил бутылку. Та хряснулась о зашарканный кафель и разлетелась фонтаном брызг.

Вот, блин! Не уберег добро. Четыре рубля, между прочим, стоит. Придется ментов вызывать. Оформляться будем.

Рычагом кисти я уложил Семеныча на пол и наступил ногой ему на спину. Второго, согнувшегося пополам алкаша, я схватил за ноздри и подтянул к себе поближе. Оба воина выли и тихо матюгались.

— Вызывай ментов, — сказал я ошалевшей Маше.

Та стояла, раскрыв рот, с глазами Мадагаскарского лемура. Затем подобрала челюсть и юркнула в подсобку, где стоял телефон.

Через несколько минут за окном мелькнул желтый уазик, и скрипнули тормоза. Быстро работают. Молодцы.

В магазин зашел старый знакомый. Участковый Осинкин замер в пороге. Перед его глазами открылась картина маслом. Вчерашний школьник одной ногой стоит на спине поверженного алкаша и держит двумя пальцами за ноздри его собрата.

— Пакуй их, дядя Петя! — кивнул я на дебоширов. — Устроили скандал. Разбили казенное имущество. Надо по административке оформить, чтобы с Маши ущерб не высчитали.

Хотя, если захотеть, можно было бы и на уголовку натянуть. Статья такая раньше была: злостное хулиганство. Как раз для таких случаев. Но мне крови не надо. Это педофилов я готов своими руками казнить. А эти кухонные боксеры пускай живут. Сюда они больше явно не сунутся.

У Осинкина задергались кустистые усы, он чуть сумку-планшет из рук не выронил. Усы задергались еще больше, когда он узнал во мне того самого задохлика, что отбрил его после жалобы товарища Зинченко. Я с тех пор маленько изменился. Стати поднабрал и блеск в глазах появился.

— Что здесь произошло? — наконец пробормотал участковый.

— Командир! — взвыл зачинщик драки. — Он нас чуть не зашиб! Помоги, а, командир!

— Эти два придурка, — вмешалась Маша, — хотели водку украсть, а Андрей не дал. Они сразу в драку кинулись.

— Так-с… — потер руки участковый. — Это уже не административка, а покушением на грабеж попахивает. Группой лиц причем.

— Брось, дядь Петь, — осадил я его желание срубить легкую палку. — Какой грабеж? Подебоширили мужички немного, отвези их в трезвяк. Они больше не будут.

— А это мне решать, молодой человек, как квалифицировать деяние, — ядовито заметил Осинкин.

— Ну тогда мы в отказ.

— Чего? — участковый вытащил платок и протер мокрую лысину.

— Никто и ничего не хотел украсть, они просто матюгались и оскорбляли своим непотребным видом достоинство советского гражданина. На замечания не реагировали и случайно разбили бутылку водки. Да, Маша? — я глянул на продавщицу.

— Да, да… — закивала она. — Так и было, товарищ милиционер.

— Тьфу, ты, — раздосадовано махнул рукой старлей. — Ладно, отпусти их. Со мной в трезвяк поедут.

— Только, дядя Петя, ты их досрочно не отпускай, — улыбнулся я. — Денег ведь у них все равно нет.

Участковый поморщился:

— Если ты такой умный, Петров, что ж тогда грузчиком работаешь?

— А где еще советскому молодому человеку без диплома работать?

— На стройку езжай, БАМ строить.

— Дальний восток — это хорошо, — вздохнул я. — Но я, как ты, дядь Петь, хочу. Милиционером.

— А оно тебе надо? — вскинул щетинистую бровь участковый.

— Надо, — кивнул я. — Мечта детства.

Мы вышли на улицу. Осинкин упаковал добычу в воронок, замкнул заднюю дверь и повернулся ко мне:

— Ты думаешь я просто так пьянчуг отпускал? У меня трое ртов и жена в декрете. А меня дома никогда нет. На завод иди. Там денег ненамного больше, но смену отработал и дома. Да и премии еще. Ты парень неглупый. Если с умом к делу подойти, то и продвинуться можно. Так что, подумай…

— Спасибо, дядь Петь, за совет… Подумаю. И извини, если что…

Участковый отмахнулся, вздохнул, открыл скрипучую дверь уазика и вскарабкался на сиденье:

— Бывай, курсант…

Я вернулся в магазин. Маша уже вовсю махала шваброй, сметая осколки в кучу. Увидев меня, она остановилась и поправила съехавшую на лоб прядь:

— Спасибо, Андрей. Я так напугалась… Не думала, что ты такой.

— Какой? — улыбнулся я.

— Ну не знаю, взрослый, что ли. Сильный.

— Я просто моложе своих лет выгляжу. Намного моложе. Но жениться мне все равно еще рано…

— Да я же не претендую, — заулыбалась Маша.

В пятницу вечером Саныч собрал всех воспитанников на генеральную уборку боксерского зала. Мне не особо хотелось возиться с тряпками и ведрами, но пришлось тоже прийти, чтобы не уронить репутацию в глазах тренера.

Он относился ко мне с некоторым уважением. Не знаю почему. На других воспитанников часто покрикивал. Называл ленивыми курицами и часто назначал штрафные отжимания. Заматерился на занятии — двадцать отжиманий, тренировку без причины прогулял — пятьдесят. С куревом спалился — вон из секции.

Про себя тренер рассказывать не любил, я так и не знал, есть ли у него семья, где и чем он живет. Хотя, и так ясно, чем. Часть своей зарплаты он нередко тратил на обновление нехитрого боксерского инвентаря: лапы, боксерские мешки, скакалки. Это навело меня на мысль, что Саныч, все-таки, волк-одиночка. Вряд ли бы старая волчица (а молодая тем более), позволила ему личные деньги обращать в пользу секции.

И ходил он всегда, будто на танцы собрался. На вечер «Для тех кому за тридцать». Подтянутый, гладко выбритый дедок, со старательно прилизанными остатками седых волос. Только неизменную красную олимпийку никогда не снимал. Даже в жару с длинным рукавом ходил. Один раз рукав немного задрался, обнажив запястье. Я успел заметить синеву татуировки. Что-то Саныч скрывал.

Да пофиг. Мужик он настоящий, сразу видно. А тараканы и другие насекомые в голове у каждого разумного существа должны быть. Главное, не выпускать их на волю, а держать под стеклом и поменьше кормить бессмысленными терзаниями.

Был еще один «грешок» у Саныча. Официально детей можно было записывать в секцию бокса с двенадцати лет, и на соревнованиях самая младшая возрастная категория была именно такой. Но Саныч на свой страх и риск брал и более мелких. Просто не светил ими, на соревнования не возил и тренировочных спаррингов им не устраивал. Мальки занимались ОПФ, молотили по лапам и мешкам. Осваивали скакалку и другие прыганья. За такую самодеятельность тренеру могло прилететь из комитета по спорту, но чиновники смотрели на это сквозь пальцы, так как его секцию посещала парочка ребятишек, чьи родители прочно обосновались в исполкоме.

Я продуктивно занимался боксом, и Саныч даже собирался выставить меня на городские соревнования. Но я отмахивался. Говорил, что скоро на завод устроюсь и неизвестно, что с тренировками получится.

В спорте я продвигаться не планировал. Спорт — штука непредсказуемая. Пока молодой и здоровый — звезда, а потом (если только ты не олимпийский чемпион) про тебя через месяц уже забудут.

Моя задача — набрать форму и пробиться в ментовку. А там дальше вперед двигаться. Не думал, конечно, что в этом будут такие сложности. Форму набрать оказалось гораздо проще. В моем времени, все наоборот было.

Субботник был в самом разгаре. Малышня усердно шоркала пол и крашенные стены тряпками, натертыми кусками хозяйственного мыла, а мы с Быковым, как самые старшие, таскали ведра с водой.

Саныч заложив руки за спину вышагивал по залу, как птица-секретарь в поисках сусликов, периодически тыкая заскорузлым пальцем в недочеты уборки своих подопечных.

— Это хорошо еще окон здесь нет, — вздыхали пацаны. — А то бы совсем погибли.

Так называемый субботник, вопреки завещаниям человека с бревном, проходил в спортзале не раз в год, а каждый месяц. Это не очень им нравилось.

Но Саныч любил чистоту. Штатная уборщица больше грязь размазывала, чем убиралась, умело используя для этого кусок вонючей мешковины и почерневшую от времени деревянную швабру.

Когда уборка, наконец, закончилась пацаны радостно побросали ведра и поспешили смыться. Но Саныч их отловил и заставил все за собой убрать. А особо шустрых, перемыть еще пол в дальнем углу.

Домой мы пошли уже когда начинало темнеть. Погода стояла пасмурная и набежавшие тучки раньше времени погасили закатное солнышко.

Мы с Быковым вышли из спортзала вместе.

— Может по пивку? — неожиданно предложил он.

Я с удивлением на него уставился. С чего это он вдруг такой добренький? Я представил кружку пенного. Вдруг нестерпимо захотелось попробовать здешнего пива. Раньше часто баловался чешским нефильтрованным, а как сюда попал, ни разу не выпивал. Молодой еще и не хотелось, пока Быков не напомнил.

— Нам не продадут, — я задумчиво поскреб макушку с отросшими вихрами. — С восемнадцати же только.

— Еще как продадут. Ты на меня посмотри. Многие думают, что мне под тридцать. Или ты пиво не разу не пил?

— Такое точно не пил.

— Тут пивнушка недалеко есть. Она сегодня допоздна, суббота же.

— Ну веди.

Мы прошли несколько кварталов и очутились на улице Мира. Пивнушка, она же, пивбар, оказалась в старинном доме дореволюционной постройки с огромными арками окон и щербатыми колоннами при входе. У ее крыльца паслась стая наглых голубей, выпрашивая у прохожих семечки и прочие крошки.

Мы шагнули внутрь. В пелене дыма вырисовывалось множество круглых столиков, намертво привинченных единственной длинной ногой к полу. Словно гигантские грибы, они усеяли просторное помещение с высоченным потолком и карнизной лепниной.

В воздухе висел стойкий запах табака и свежего перегара. Еле слышную музыку, доносившуюся из транзисторного «Маяка», что примостился на широком подоконнике, заглушал звон кружек и шумные разговоры многочисленных посетителей.

Возле затертого прилавка, наступая друг другу на пятки, толпился народ. Дородная тетка в белом переднике и с пухлыми губами ярче советского флага разливала страждущим вожделенного напитка из неказистого латунного краника.

Ее сарделечные руки ловко выставляли перед мужиками наспех помытые кружки, усеянные узорами отпечатков. Мужики галдели и возмущались, что, мол, не долила Петровна. До ободка не достала.

Тетка фыркала, поправляя выпирающую из-под фартука увесистую грудь и командирским голосом вещала:

— Сегодня не разбавляла! Буду недоливать!

Мы выбрали свободный столик. На нем красовались пустые кружки и остатки вяленой воблы на расстеленных листах «Комсомолки».

— Стой здесь, я сейчас, — сказал Антон. — Не свети своей молодой рожей. Я сам пиво возьму.

Он нырнул в очередь, а ко мне подошла юркая пожилая женщина в фартуке и белом чепчике. Она ловко смела рыбью шелуху и протерла стол тряпкой.

Через минуту вернулся Быков. В руках он тащил две пол-литровые кружки с жигулевским. Он торжествующе водрузил добычу на стол и, улыбаясь, похвастался:

— Без очереди проскочил. Пока они там братались, — Антон кивнул на цепочку из красномордых разгоряченных людей, в головной части которой обнимались подвыпившие мужики, обсуждая грандиозные совместные планы в пивнушке на сегодняшний вечер, — не заметили как я впереди них протиснулся.

Парень поднял кружку:

— Ну, давай, за мир во всем мире!

Мы чокнулись. Я с наслаждением опустошил залпом сразу половину кружки. Пиво оказалось не слишком холодное и немного кислое. Но по вкусу — волшебное. Настоящее, не порошковое. Или раньше умели делать, или я просто соскучился. В СССР пивзавод в каждом нормальном городе был. Натуральное пиво быстро портилось и перевозить его далеко не получалось.

Я заметил, что Антон косится на четверых парней, что примостились в углу за столиком. Пришли они чуть позже нас. Особо ничего не пили. Лишь двое из них нехотя цедили по кружке пенного. Периодически тоже на нас поглядывая. Смотрелись они постарше нас. Лет под тридцать каждому.

Я насторожился. Какого хрена происходит? Что Быков задумал? Это его дружки? Меня дожидаются? Вот я дурак. Думал, он действительно со мной помириться хочет.

Я сделал вид, что не замечаю странную компашку. Ладно… Попью пивка, а там видно будет. Может, они свалят. Может я ошибаюсь…

Но никто не свалил. Мы прикончили по кружке.

— Может еще? — глянул на меня с хитринкой Антон.

Вот, падла, споить меня хочет. Меня же с двух кружок унесет с непривычки. И так уже хорошо.

— Для первого раза хватит, — замотал я головой. — Сколько я тебе должен?

— Да, ладно, — улыбнулся он. — Я угощаю. Сочтемся.

Его щедрость еще больше насторожила меня. Вот, сучонок! Что он задумал? Ладно. Если, что на улице придется когти рвать. Против стольких я не вывезу.

Мы вышли из пивбара. В голове гуляла приятная эйфория. На улице совсем стемнело. Мы нырнули в ближайшую подворотню и с облегчением сбросили переработанное пиво. Судя по стойкому запаху анализов, здесь мы были не первые и далеко не последние. Краем глаза я наблюдал за происходящим вокруг.

Со стороны пивбара показались четыре тени. Ага. А вот и дружки Быкова. Я узнал их по сгорбленным силуэтам. Сейчас отмудохать меня захотят. Но не получится. Драться я с такой толпой не собираюсь, неизвестно, что у них там еще в карманах с собой припрятано.

Зря что ли я по стадиону круги нарезал? Что-что, а бегать я научился. Хоть и под шафе сейчас немного, но, если что, рвану так, что страус не догонит. Главное — не дать себя ударить внезапно. Но Быкова я держу в поле зрения и на дистанции. Не даю приблизиться ближе, чем на три шага. А до этих еще метров десять оставалось.

Четверка приблизилась.

— Эй, пацаны? Закурить не будет? — небрежно бросил один из них с наглым прищуром. Широкие брюки, рубашка в клетку и уродливые советские ботинки. То ли уголовник, то ли работяга. Хрен различишь.

— Не курю и вам не советую, — неожиданно для меня отрезал Быков.

Я опешил. О-о… Да он еще им подыгрывает? Сам-то курит, а с этими себя ведет, как с незнакомцами. Что за цирк?

— А ты что борзый такой? — к Антону подошел тот, что в клетчатой рубашке, я стоял чуть сзади и готовился драпать. — Чо самый здоровый что ль?

Я начинал все больше недоумевать. Зачем такая сложная актерская постановка? Вот же я рядом, а он к Быкову пристал.

Второй из их шайки повернулся ко мне:

— К тебе паря вопросов нет, можешь валить. У нас с Быком разговор есть…

Все повернулось с точностью да наоборот. Так получается, что шпана пасла Антона? Он их срисовал, а мне не сказал ничего. Странно…

— Мы вместе пришли, вместе и уйдем, — буркнул я. — Шли бы вы парни. Лесом…

— Ты чо сказал, урод? — «клетчатый» выкатил вперед грудь петушком и шагнул в мою сторону.

Хрясь! — ударом кулака в челюсть Антон свалил его. Остальная троица бросилась на него одновременно, окружила как стая голодных гиен. Еще секунда и замесят парня. Я вклинился в гущу и хуком в ухо притушил одного. Он схватился за голову, но падать не хотел. Прямой в печень, второй в кадык (немного промазал, бил в голову) и гопник сломался, как тополь от урагана. Завалился на землю, что-то мыча.

Еще одного свалил Быков четким ударом в нос (занятия боксом ему явно пошли на пользу). Последний, оставшийся на ногах, не стал дожидаться своей участи и припустил со всех ног.

Антон подошел к тому, что просил закурить. Тот лежал на земле без сознания — хороший удар. Антон схватил тело за грудки и приподнял. Потряс. Клетчатый пришел в себя и замычал.

— Слышь, гнида! — процедил Антон. — Еще раз тебя в поле зрения увижу. Убью!

Быков швырнул его на землю к постанывающим сотоварищам. Бравада с них слетела. Как побитые собачонки, они расползлись по сторонам и, поскуливая, встали на ноги.

— Ты же знаешь, Бык, — прогнусавил один из них, держась за разбитый нос. — Ты не прав. Гоша тебя все равно достанет.

Антон презрительно плюнул в сторону поверженных:

— Пошли, Андрюха, пусть загорают.

Мы вышли из подворотни и зашагали по освещенной фонарями улице.

— Это что было? — спросил я.

— Меня пасли, ублюдки, — опустив глаза, ответил Антон.

— Это я понял. Что им надо? Почему мне не сказал?

Быков молча вздохнул и потеребил пуговицу на рубахе.

— Давно ты их заметил? — продолжал я допытываться. — Что за Гоша? Рассказывай, давай.

— Я увидел их, когда на субботник к Санычу еще шел… Но тогда светло на улице было. Они не посмели подойти. Ждали меня возле спортзала…

— Значит пиво пить ты меня специально позвал? Чтобы одному не оставаться?

— Ты это… Извини, Андрюх…

— А просто сказать, чтобы я тебя проводил, нельзя было?

— Ну не знаю, — пожал плечами здоровяк, виновато шмыгнув носом. — А вдруг бы ты не согласился. Я тебе много чего нехорошего в школе сделал. Все Катька виновата. С ума по ней сходил, а она на тебя глаз положила. Да и как-то неудобно просить провожать… Я ж не девка, чтобы меня выгуливать!

— Ты мне зубы не заговаривай. Ты явно знаешь этих бандерлогов. Рассказывай кто их Маугли.

— Да шпана эта — подручные у Гоши Индия.

— Какого еще Гоши и почему Индия?

— Да есть тут один катала. В карты всех обувает. Денег я ему должен. Проиграл немного. Вот он отправил своих гончих за мной. Хорошо, что ты рядом был. Одному мне с ними не справиться. Спасибо тебе, Андрюха…

— Кушай с булочками… Ты мне лучше расскажи, что за Гоша и где он тебя облапошил? Сколько денег ему должен?

— Да сотку с небольшим. Деньги не великие, но считай, почти стандартная месячная зарплата. У меня нет пока столько. Я на завод только начал устраиваться. Зарплата еще не скоро. А Гоша этот в подвале одно скользкое заведеньице держит. Место, где собираются поиграть на деньги. Меня туда один знакомый с собой привел.

— Адрес помнишь?

— А тебе зачем, Петров? — удивился Антон.

— Адрес говори… Ментам сольем их шарашку.

— Не получится, — замотал головой парень. Там дверь наглухо закрыта, что и ломом не вскроешь. Просто так туда не попадешь, только если кто за руку приведет. А милиция приедет и дверь поцелует. А чтобы ломать, ордер нужен. А кто его даст, если доказательств нет, что внутри действительно на деньги играют.

— А твои показания?

— А что показания? Я же говорю, дверь крепкая. Пока ломать будут они все карты и фишки сжечь успеют. Там у них специально для этого дела печка всегда затоплена, даже летом. И предупреждают всех сразу, что если менты прорвутся, то говорите, что просто сидим выпиваем. Законом не запрещено. А то, что дверь не открыли, так не слышали. Слышимости в подвале ноль. Опять же, законом не запрещено двери запирать.

— А что за подвал?

— Да в кочегарке городской. Там Гоша Индия директором числится, но основной заработок у него идет с подпольных игр. Я почему знаю все, у меня друг на этой заразе плотно сидел. Все вынес из дома. Я и пошел-то с ним туда, чтобы узнать изнутри все это. Чтобы вытащить его оттуда попробовать. Но не получилось. А теперь он без вести пропавшим числится. Не знаю, где он. Сгинул. Может эти упыри его закатали. Может сам сбежал из-за долгов. Но вот теперь я сам на крючке сижу. Родителям не хочу говорить. Но деньги заработаю — отдам. Дожить бы просто до этого. Я и боксом-то пошел заниматься, чтобы разговаривать на равных с подручными каталы. Когда ты меня отдубасил, понял, что кроме силы, техника и выносливость еще важны. Вот и пригодился мне сегодня бокс.

— И никто не знает о подпольных играх? Горком, милиция, КГБ?

— Врать не буду, но мой друг утверждал, что кто-то прикрывает их. Кому-то Гоша нужен.

— В какую игру там играют?

— В покер.

— Ясень пень, в какой именно?

— Что значит в какой?

— Ну, в техасский, стад, омаха?

— Чего? Покер — он и есть покер. Один он в Советском союзе. А что?

— Да есть одна мыслишка… А вообще, чем ты дурак думал? На крупные суммы играть — так себе перспектива. Я еще могу понять, если в своей компании, под пивко, на символические ставки. А там верняк обдерут. В таких местах всегда кидалово или развод.

— Да я ж не знал… Я как лучше хотел.

— Хотели, как лучше, а получилось, как всегда…

Может, мне эту фразу в народ пустить раньше Черномырдина? Хотя, сейчас она неактуальна. Я похлопал парня по плечу:

— Вот что, Тоха… Ты больше по темноте не шастай. Держись всегда в людных местах.

— Боюсь, что это не поможет, — в глазах парня промелькнул страх. — Они меня и в подъезде подкараулить могут. Это шушера была, а теперь Гоша может посерьезнее людей отправить. Сто рублей для него, конечно, не деньги. Но это дело принципа. Если каждый так с ним поступать будет, то хана его репутации и заработку. Что мне делать, Андрюх? А?..

— Слушай. Давай, я у Маши займу, это у меня на работе продавец в винно-водочном.

— Думаешь, у простого продавца есть столько денег в запасе? — поморщился Антон.

— Зарплата у нее небольшая, — кивнул я, — но она приработок имеет. Немножко пьяненьких мужичков обсчитывает. Сильно не наглеет, но с одного десять копеек, с другого двадцать. За день пятерка плюсом набегает. Она на холодильник копит. Он рублей триста-четыреста стоит. Должны быть у нее деньги.

— Спасибо, Андрюха, — Быков повеселел. — И это… Извини за прошлое.

— Да ладно, забыли, — мы пожали друг другу руки.

На проходной Новоульяновской фабрики музыкальных инструментов пахло лаком и свежей древесиной. Я остановился возле вертушки.

— Вы к кому? — из стеклянного «скворечника» высунулся престарелый вахтер.

Судя по седине и морщинам работает он здесь со времен сотворения мира и каждую собаку в лицо знает. Поэтому чужака сразу вычислил. Тем более, фабрика всего-то на три-четыре сотни рабочих мест. За годы служения привратником можно всех выучить.

Находилась эта небольшая фабрика почти в центре города. Раньше с расположением подобных учреждений не заморачивались. Часто они обрастали жилыми кварталами и превращались в города. Как Пермь или Барнаул, например.

— Добрый день, — я вытащил паспорт, дабы ключник внес мои данные в журнал посетителей. — На работу пришел устраиваться.

Но вахтер отмахнулся и даже в книжицу не заглянул (эпоха террористов здесь еще не настала):

— Отдел кадров — второй этаж налево. На двери увидишь табличку: Зверева Раиса Робертовна. Это наша главная кадровичка, тебе к ней.

— Спасибо, отец, — я засунул паспорт в карман и крутнул вертушку.

Какое интересное имя. Рычащее. И в имени, и в отчестве, и в фамилии буква «р». Я шагал по направлению к длинному двухэтажному бетонному зданию серо-грустного цвета. Единственным его украшением был огромный красный транспарант над входом, который гласил: «Борись за честь фабричной марки».

В руках я нес журнал «Работница» (его выписывала мать) с вложенными в него нехитрым набором документов: школьный аттестат, характеристика со школы и медицинская справка.

Характеристика меня особенно радовала. Марь Андревна написала от души. Всю правду. Особенно мне нравилась фраза: «По характеру спокойный, уравновешенный, избегает конфликтных ситуаций. Проявляет скромность и сдержанность. Со сверстниками немного замкнут. Со старшими вежлив и тактичен».

С такой характеристикой мне везде зеленый свет. Вот только в космонавты не возьмут. Судя по бумажке — стержня во мне нет. Даже самого тонюсенького. Эх, Петров… Как же ты жил?

Административные помещения фабрики располагались прямо в том же здании, что и цеха, только этажом выше. Я вошел внутрь и очутился в просторном полутемном коридоре. По его ответвлениям шнырял рабочий люд в производственных халатах темно-синего цвета. Слышалось жужжание механизмов и стук молоточков. В воздухе висел резкий запах скипидара и краски.

Фабрику эту мне соседка тетя Клава посоветовала. Сюда без разряда легко устроиться учеником мастера. Платят здесь поменьше, чем на более серьезных производствах, поэтому очереди за вакансиями сюда не выстраивались. Ну, и нагрузка здесь не такая, как в плавильном цехе или другой хлебопекарне.

Бетонная лестница с перилами, выкрашенными в цвет пола, привела меня на второй этаж. Серые стены здесь уже были намного чище и почти без закопченных разводов и пятен.

Я нашел нужную дверь с табличкой «Начальник отдела кадров» и постучал. Никто не ответил. Я потянул за ручку и вошел внутрь. За огромным письменным столом из советской полировки сидела дама неопределенного возраста. Навскидку лет сорок пять примерно. Но ее фабричный внешний вид не позволял достоверно определить возраст.

Типичная производственная мышь. Обсосыш-хвостик вместо прически, непонятного фасона блузка из ткани, больше похожей на мешковину. Но черты лица чуть заострены и веет от них совсем не мышкиным характером. Фигура подтянутая и без лишних отложений. Ее бы приодеть да макияж с прической навести, вполне была бы ничего. А так, будто в запоздалом декрете сидит.

Дама усердно водила перьевой ручкой по желтому листу производственного бланка. А она еще и консерватор. Перьевыми ручками уже пользовались мало. Они остались только в некоторых школах. Многие учителя считали, что шариковой ручкой невозможно выработать красивый почерк. Вот и заставляли детей до сих пор писать чернилами.

— Здравствуйте, — сказал я погромче, хотя и так знал, что мое присутствие не осталось незамеченным.

Но товарищ Зверева продолжала делать вид, что я воздух, и что она очень занята.

Наконец женщина соизволила оторвать хмурый взгляд от бумаг и перевести его на меня:

— Вам что?

— Раиса Робертовна, — как можно вежливее проговорил я (с кадрами лучше дружить). — Я пришел узнать о вакансиях. Говорят, к вам можно устроиться на работу. Я в этом году закончил десять классов. Готов трудиться на благо Родины.

Мой дружелюбный тон, и то, что я назвал ее по имени, не произвели на кадровичку никакого впечатления. Она смерила меня надменным взглядом, словно выбирала раба на невольничьем рынке, и небрежно бросила:

— Давай документы.

Я развернул «Работницу» и вывалил на стол свои бумажки. Зверева взяла книжицу с серой ледериновой обложкой и надписью: «Аттестат о среднем образовании», развернула и, постукивая «хищным когтем» по глянцу столешни, стала внимательно его изучать. Ногти — это единственное, что было в ее марафете на пять балов. Красные, наточенные, как зубы василиска.

А еще я разглядел на ее талии красный поясок. По цвету он никак не сочетался с блузкой. Я задумался… Где же я видел этот поясок раньше? Хм-м… Да где угодно. Мало ли красных ленточек в Советском союзе. Красный — пока один из модных цветов.

Зверева водила взглядом по строкам аттестата. Что она там хочет такого найти? Ищет, за что зацепиться? Оценки у меня вполне стандартные. Полный комплект: от «международной» до пятерки. Не отличник, но и не Форрест или другой какой-нибудь Гамп. Твердый советский середняк — основа рабочего класса.

Характеристику кадровичка пробежала мельком. Видно, что текст ее не зацепил. Понимаю. Нечему там цеплять. Ни рыба, ни мясо.

В дверь тихо постучали.

— Войдите! — недовольно крикнула Зверева, оторвавшись от изучения моей медицинской справки.

— Раиса Робертовна, — дверь несмело скрипнула. — В образовавшуюся щель протиснулся худой мужичок в нелепых очках с лицом сотрудника НИИ.

Несмотря на жару, пуговица на его рубашке была застегнута под самое горло. Мышиного цвета брюки подрезаны чуть короче стандартной длины и открывали при каждом его шаге серые в белую полоску носки.

— Что тебе, Трошкин? — женщина уставилась на него немигающим взглядом кобры.

Очкарик засеменил к столу начальницы и протянул ей ворох бумаг:

— Подпишите, пожалуйста.

Зверева поморщилась, полистала документы. И стала проставлять свои визы четкими и отточенными росчерками.

Через минуту, словно вспомнив обо мне, подняла на меня наморщенный лоб:

— Что стоишь? Приходи завтра. Сегодня мне некогда. Отчет.

Я на секунду задумался. То ли действительно мне нужна эта работа, то ли душевно ей изложить все, что думаю о бюрократии кадровых клерков? Зарплаты грузчика мне хватало лишь на еду. И то, только для себя. Значит, сейчас мне нужно притвориться хорошим мальчиком. И налаживать контакт с серпентарием.

— Хорошо, — кивнул я. — Во сколько завтра можно подойти?

— Приходи с утра, — пробормотала кадровичка, зарывшись глазами в бумаги. — А лучше с обеда… Не знаю я… Все, иди.

Я собрал со стола свои документы. Очкарик сочувственно на меня посмотрел. Ну вот… Дожился. Даже додики мне соболезнуют.

Тем временем Трошкин перевел взгляд на начальницу. Следил с придыханием за каждым ее движением, не отрываясь, как котенок за рыбкой в аквариуме. Даже шею вытянул, пытаясь заглянуть в чуть оттопырившийся на груди вырез блузки. Рот его невольно приоткрылся, он замер в позе легавой, что увидела дичь и забыла про мое существование.

Ну Трошкин, ну молодец. Сам далеко не хищник (больше на зайца похож или другое жвачно-травоядное), а на альфа-самку заглядывается. Интересно, а мама ему разрешит женщину в дом привести? Сколько ему лет? Под сорок? Где-то так. Но судя по поведению и внешнему виду — с мамой до сих пор живет.

Я сунул документы обратно в «Работницу», но уходить не торопился. Если хочешь победить своего противника, нужно знать его лучше себя самого. Украдкой огляделся.

Кабинет номенклатурщицы заставлен шкафами и завален бумагами. Стены обшиты панелями в человеческий рост из листов «полировки». На окне скукоженный кактус в глиняном горшке. Видно, что его давно никто не поливал. На стене плакат с надписью: «Товарищ! Твой завод — твоя гордость!» На плакате великан-рабочий держит в руках молот. Был еще портрет Брежнева. Леонид Ильич стоял на фоне Кремля и глубокомысленно смотрел куда-то вдаль, чуть вскинув кустистую бровь. На портретах он выглядел гораздо лучше, чем в телевизоре.

Оценив пристанище противника, я вышел в коридор. Все ясно. Клерк, погрязла в работе. Мужа и детей нет. Трошкин это, естественно, знает и вожделеет госпожу. Вот только никогда ей не откроется. Так его мама воспитала.

— Молодой человек! — кто-то меня окрикнул. — Подождите.

По коридору за мной семенил Трошкин:

— Это ваше, вы забыли.

Кадровик протянул мне мою характеристику. Вот паразит. Заметил-таки. Характеристику я специально оставил на столе «василиска», чтобы глаза ей мозолила, и не забывала, что встречу мне на завтра перенесла. А то, как-то блеска в ее взгляде от предстоящей встречи со мной я не увидел.

Таких характеристик я взял в школе сразу три штуки. Уговорил директрису под копирку их сделать, но подписи и печати на них были «живые». Я собирался их разнести по разным местам. Здесь пока еще не знали, что такое резюме.

Я легонько хлопнул себя по лбу:

— О, точно! Спасибо, что вернули. Скажите… Э-э..

— Илья, — кивнул Трошкин, — меня зовут Илья.

— Скажите, Илья, а Раиса Робертовна всегда такая занятая и невеселая?

— К ней просто подход нужен, — охотно ответил кадровик, видно было, что я зацепил для него архиважную тему. — Вообще она женщина хорошая, когда не сердится.

— А сердится она всегда, — закончил я за него фразу.

— Ну… Один раз я видел, как она улыбается, — Илья наморщил лоб и поднял глаза к потолку, силясь вспомнить эту знаменательную дату. — Во вторник это было. Да, точно…

— И что же ее порадовало? — хитро прищурился я.

— Я не знаю, — Илья опустил глаза и поправил очки.

Потом он принялся вдруг чесать кончик носа, оттянул горловину рубахи, будто она душила его тонкую шею. В общем, собрал весь набор знаков из языка телодвижений, который кричал: «Я бессовестный врушка».

— Вы правда не знаете, что ее порадовало?

— Я могу предположить, что… А вам это зачем? — вдруг насторожился кадровик.

— Кадры решают все. Мне нужно устроиться на фабрику.

— А знаете, что? — Илья поправил очки, — А давайте, я у вас заявление приму.

— Так что же вы сразу молчали? Вы тоже можете меня оформить?

— Да, — пробормотал Трошкин. — Просто надо было вам сначала поговорить с начальницей, но формально, вы же поговорили?

— Конечно, — закивал я. — Очень душевно. Я рассказал ей о своей семье и увлечениях. И том, что боюсь уколов.

— Странно… — не понял сарказма Илья. — Обычно она спрашивает только о наличии судимости и беременности.

— Не судим, не беременен… Готов трудиться на благо родины. Кстати, что у вас у на фабрике производят? Балалайки?

— Нет, что вы, балалайки в Ленинграде делают, а мы — гитары.

— Отлично, я их все равно не различаю.

Мы прошли в кабинет Ильи. По сравнению с хоромами начальницы, он оказался крохотным, словно нора хоббита. К тому же там стояло два стола и два стула. Он явно сидел там не один.

— Присаживайтесь, — Илья кивнул на свободный стул.

Я еле протиснулся между столом и стулом. Хозяин этого рабочего места явно похудее меня будет. Скорее всего, девушка. Судя по огрызку косметического черного карандаша, затерявшегося среди бумаг на столе, мои предположения верны. Довольно-таки стройная и скорее всего молодая девушка здесь сидит. А Трошкина на зрелую даму потянуло. Наверное, подсознательно выбирает себе вторую маму.

— А что напарница ваша, — спросил я. — Не будет против, если я ее место займу?

— Да нет, она в отпуске. Нас трое всего кадровиков на весь завод. А сейчас вообще вдвоем. Вот и зашиваемся. Поэтому Раиса Робертовна такая злая.

Илья мечтательно возвел глаза к потолку, когда произносил имя Зверевой. Потом он заговорчески посмотрел на меня и вполголоса проговорил:

— Цветам она радовалась.

— Каким цветам? — не понял я.

— Ну, вы спросили, что ее радует. Гвоздики у себя на столе нашла. И настроение у нее весь день хорошее было.

Желание выговориться у Трошкина пересилило скрытность и осторожность. Зачастую, выговориться перед незнакомцем гораздо легче. Если он осудит, это не так заденет. Поэтому самая разрушающая критика — это со стороны близких. Похоже, я единственная живая душа, с кем он мог поделиться своими эмоциями.

— Эх, Илья, Илья, — покачал я головой. — Кто же женщине гвоздики дарит?

— С чего вы взяли, что это я? — кадровик густо покраснел.

— Я говорю, тюльпаны бы лучше купили или другие мимозы.

— Гвоздики — красивые цветы. У меня мама их любит.

— Мама-то, понятно. Только репутация у цветка испорчена.

— Как это? — Илья удивленно уставился на меня и даже наскоро протер очки носовым платком, чтобы лучше меня «слышать».

— Гвоздика — это цветок не романтики, а протокольных мероприятий. Ими памятники обкладывают, ветеранам дарят, а если женщинам, то на торжественных собраниях.

— Я об этом как-то не задумывался, — озадаченно пробормотал кадровик. — Я всегда считал гвоздику символом революции. К тому же, ее в петличке Ленин носил.

— Вот именно, революция — это кровь и битва, а женщина — это любовь и красота. Улавливаете разницу?

— Я понял, — закивал воздыхатель. — В следующий раз я подарю другие цветы.

— Да, и самое главное, дарить надо в открытую…

— Я так не могу, — Илья опустил голову и сделал вид, что вновь изучает мои бумажки. — Вот, возьмите бланк заявления. Заполните пожалуйста.

— Андрей! — всплеснула руками Маша. — Ты где потерялся? Машина уже двадцать минут ждет. Водитель ворчит. Разгружаться надо.

— Прости, Маш, на работу устраивался, — ответил я.

— На работу? — брови Маши встали домиком. — А здесь тебе чем не нравится? Не работа, а сказка. Три-четыре часа отработал, и свободен. Ты от меня уйти хочешь?

— Не хочу, но придется. Прости Маша, за большой деньгой подамся.

— И много платить обещали? — скептически спросила Маша.

— Не особо, но побольше, чем здесь. Да ты не горюй. Я к тебе забегать буду. Навещать.

— Так мне вообще-то грузчик нужен! — чуть не плача проговорила девушка. — Опять водителю переплачивать за разгрузку. И самой потом все расставлять…

— Я тебе помогу найти замену.

— Как?

— Давай объявления на столбах по кварталу расклею. А пока ты не найдешь мне замену, мой знакомый поработает. Одноклассник. Он пока на завод не устроился, все равно без дела болтается.

— А потом, как ты сбежит?

— Ну, а что делать? — развел я руками. — Молодым везде у нас дорога. На одном месте мы не усидим. Его берут на ружейный завод. Там процедура трудоустройства посложнее. Пока проверки и запросы всякие на человека придут. Еще месяц может протянуться. Так что, у тебя пока поработает.

— А он ящик-то хоть поднимет? — насупилась Маша.

— Кто? Быков-то? Он сразу три унести может. Из него грузчик получше меня будет.

— Мне не надо лучше, я к тебе уже привыкла.

— Он тоже парень неплохой. Наверное… И вот еще, что, Маш. Дело есть. Вопрос жизни и смерти. Займи денег. Много надо. Сотни две.

— Ого! Зачем тебе?

— Не могу сказать, но на благое дело. Поверь…

— Да где ж я тебе столько возьму?

— Ты говорила, что на холодильник копишь, значит есть у тебя заначка.

— Ох, Петров, ну и хорошая же у тебя память. Ладно, займу… Когда вернешь?

— Месяц-два, может раньше получится. Если дело выгорит.

— Какое дело? — Маша вскинула черную бровь.

— Говорю же, не могу сказать… Но вопрос жизни и смерти. Поверь.

— Да верю я тебе, — отмахнулась Маша. — Привыкла дура, всю жизнь мужикам верить. Эх. Правильно мама говорила. Все вы одинаковые.

— Спасибо, Маш. Выручила. Я подскочил к ней и хотел чмокнуть в щеку. Но девушка в это время повернула голову и наши губы встретились. Убирать их Маша не торопилась.

Деньги, что я занял у Маши, я передал Быкову. Он чуть не задохнулся от благодарности. Смотрел и хлопал на меня щенячьими глазами, до последнего момента не верил, что я ему помогу в этом скользком вопросе.

Честно говоря, я бы на его месте тоже не поверил. В школе он был моим врагом, но я этого не помнил. А сейчас я почему-то к нему проникся. Возможно, потому что во всем этом огромном мире у меня не было ни друга, ни товарища. Не нажил школьник Андрей Петров круг общения.

А у Быкова с тех пор, как уехала Катя (интересно, поступила она в медицинский или нет?) всю спесь, как рукой сняло. Правильно говорят, женщины во всем виноваты. А мужики никогда не виноваты. Они просто козлы.

— Спасибо, Андрюха! — наконец смог вымолвить Быков. — Я отдам, честно отдам. Уже скоро на работу выйду. С зарплаты сразу. Ну может не всю сумму. Смотря сколько мне там заплатят в первый месяц. А остальное…

— Не благодари, — оборвал его я и поморщился. — Это еще только пол-дела. Самое трудное, чую, впереди будет.

— Подожди, Андрюх, — Быков мусолил купюры. — Тут больше, чем надо.

Он озадачено уставился на меня.

— Вот я про что тебе и хотел сказать. Ты думаешь Гоша Индия так просто тебе с крючка даст спрыгнуть?

— Не понял, — брови Быкова встали домиком. — Поясни.

— Не тупи, Тоха. Он барыга, он этим живет. Ему выгодно, чтобы человек не мог сразу расплатиться.

— Это почему? — Антон почесал затылок. — Я же наоборот — ему вернуть долг хочу.

Я вздохнул. Тяжело разговаривать с человеком, который не знает, что такое кредит и ипотека. Хотя в СССР они вроде бы были, но явно использовались далеко не с таким размахом.

— Короче, — сказал я. — Схема наживы у таких «ростовщиков» простая. По принципу ломбарда. Чем больше не отдаешь, тем больше должен. Понял?

— Понял. Так я же сегодня отдам. Больше тянуть не буду…

— Есть у меня нехорошие предчувствия, что не получится у тебя рассчитаться полностью. Припишет он тебе проценты или другую холеру придумает. И потом… Мы его шестерок отмутузили. Слишком рано не радуйся. Послушаем сначала его предъявы. Поэтому я сумму больше взял. На всякий гадский случай.

— Понял Андрюха. Спасибо… — Быков зажевал нижнюю губу.

Смотрел на меня, будто хотел еще что-то сказать.

— Ну? — кивнул я ему. — Говори уже.

— Ты это… Андрей… Можешь со мной сходить? Одному, что-то ссыкотно.

— Ясен пень. Сегодня же и сходим. Где, говоришь, Гоша работает? Директором кочегарки? Это та, что на окраине города?

— В ресторан пойдем, — замотал головой Антон.

— Э-э не, паря, — я прищурился. — Ты что задумал? Деньги только для дела.

— Ты не понял, — вздохнул Быков. — Гоша Индия там почти каждый вечер ошивается. Поговаривают даже, что это его личный ресторан. Представляешь? Личный! Как такое может быть? Ведь частная собственность только у буржуев есть.

— Эх, Тоха. Много чего у нас есть, чего нам не говорят. Потом сам все поймешь. Лет через «дцать». Какой ресторан? Не «Звезда» ли случайно?

— Как ты угадал? Он самый.

— А что тут угадывать? Богатые люди в нашем городе туда все ходят.

— У нас нет богатых, — поправил Антон, — у нас все равны.

— Да, — кивнул я. — Только понятие о равенстве у всех разное. Пошли собираться. Надеюсь, ты не пойдешь в ресторан в этих штанах?

— А что такого? — Быков недоумевающе осмотрел себя. — Нормальные трико. От костюма спортивного. Польского, между прочим. Мне дядька из заграничной командировки привез. Он журналистом работает, здесь такой не купишь.

— Я понимаю, что ты ни разу не был в ресторане, но туда не ходят ни в спортивных костюмах, ни в тапках. Понял?

— Угу.

— Тогда слушай мою команду. Где твой выпускной костюм?

Ресторан «Звезда» располагался на первом этаже гостиницы «Октябрь» в самом центре города. Здание было построено еще в сороковых годах в монументальных традициях Сталинского ампира. Жёлтая штукатурка на внешних стенах, белые колонны, белая лепнина с обилием советской символики. Эпичное здание. Умели раньше строить. И стиль был.

Хотя стилизация «Октября» под эпоху Наполеона смотрелась немного чуждо среди безликих бетонных коробок пятиэтажных хрущевок, построенных гораздо позже, в конце шестидесятых, когда началась эпоха серой и шаблонной архитектуры.

Дома строили практично, аскетично, без излишеств и декора. Росли такие здания по всему союзу, как гробы в лавке гробовщика в период чумы. Эстетика уступила место функциональности и дешевизне.

Чтобы попасть в ресторан нам с Быковым пришлось одеть свои костюмы со школьного выпускного. В СССР даже на простой ужин в ресторане было принято наряжаться, как на праздник. Именно поэтому самые модные тенденции сначала появлялись в ресторанах и лишь потом пробивались в народ.

«Звезда» был лучший ресторан в городе. Каждый вечер он собирал полные залы интересной публики: диссиденты, фарцовщики вперемешку с партийными номенклатурщиками и высокопоставленными служивыми.

Ежедневно в полдень перед «Звездой» выстраивалась длиннющая очередь. Открывалась дверь и люди наперегонки неслись к администратору, чтобы забронировать столики. Иначе вечером на входной двери ждала табличка: «Мест нет». В таких случаях оставалось одно: сунуть швейцару трешку, а то и пятерку.

Естественно, для важных завсегдатаев ресторана места всегда были. Да и забронировать столик их секретарь мог по телефону. Другим смертным это возбранялось.

Мы поднялись по гранитным ступенькам широкого крыльца. Наверху у резных массивных дверей уперлись в дежурную улыбку плечистого швейцара. Безупречный костюм с золотистыми пуговицами сидел на нем, как военный мундир. Да и выправка соответствующая, несмотря на его довольно-таки почтенный возраст, уже тронувший сединой виски и густые усы.

Почему-то в социалистическом государстве присутствовали барские элементы, присущие исключительно «загнивающим» странам. Например, швейцары в Новоульяновске, как впрочем, и во всем СССР, были повсюду. Их можно было встретить в любой затрапезной гостинице, в любом кафе и ресторане. Как правило, это были классические держиморды, отставники-военные.

Вот и наш привратник напоминал генерала. Он окинул нас опытным оценивающим взглядом и сразу опознал в нас нищих студентов. Такие за вход на лапу не положат и сигарет у него не купят. Швейцары «Звезды» приторговывали популярными сигаретами «Ява» и «Столичные», продавая их по цене на десять копеек дешевле, чем в ресторане.

Кроме открыть-закрыть дверь, швейцар на входе определял дресс-код. Зачастую только от него зависело — попадет обычный советский человек в «Звезду», или уйдет, несолоно хлебавши.

На бронзовой, затертой до золотистого блеска ручке двери висела неизменная красная табличка на потемневшей цепочке: «Мест нет».

— Здравствуйте, у вас заказано? — лениво спросил «генерал», даже не надеясь, что получит утвердительный ответ и что стоит из-за нас шевелиться.

— Да, — кивнул Быков.

Швейцар немного оживился и даже приосанился. Он еще раз пробежал по нам беглым взглядом. Нет. Все правильно. Не ошибся. Перед ним не фарцовщики и не мажорики, явно. На актеров и прочих писателей тоже не похоже: плешин не имеется и следы разгульной жизни в виде благородных морщин на гладких лицах тоже отсутствуют. На парторгов тоже не похожи: слишком молоды, внешне просты, как советские пять копеек и одеты, будто в школу на выпускной собрались.

— Можно узнать номер вашего столика? — насторожено поинтересовался швейцар.

— Мы к Гоше Индия, — с напускной важностью ответил Антон. — Нас ждут.

Швейцар мгновенно расплылся в улыбке и распахнул дверь:

— Прошу вас, молодые люди, проходите, пожалуйста. Я провожу вас к нужному столику.

— Спасибо, не надо, — ответил Быков. — Гоша сидит всегда за одним и тем же столиком у дальней стены. Я знаю, где это место.

Мы вошли внутрь. Огромный холл ресторана отделан мрамором. Стены утыканы украшениями из бронзовых лавровых венков с советской символикой и прочими звездами. Под потолком примостились бронзовые светильники, стилизованные под факелы.

Мы прошли в зал с приглушенным светом. Столики, рассчитанные в основном на четверых, застелены белоснежными скатертями. Между ними шныряли учтивые официанты в белых рубашках и черных жилетках.

Что меня поразило, так это их возраст. Они напоминали солидных и состоявшихся дядечек, средний возраст которых перевалил чуть за сорок. Забыл я уже, что официант в СССР — профессия была уважаемая. В сфере обслуживания они считались элитой.

Один мой старый (в прямом смысле этого слова) знакомый рассказывал, что иметь знакомство с таким человеком, было большой удачей. Это в моем времени любой студент может стать официантом без всякой подготовки. А в советское время на работу брали только после долгого обучения. Знакомый рассказывал, что официанты изучали не только правила обслуживания, сервировку и кулинарию, но и ресторанное оборудование, психологию и даже микробиологию. Но последнее — скорее всего, городская легенда. На хрена им микробиология? Людей повара и без них могут отравить несвежей пищей.

С низкой сцены, больше похожей на изящный приступок, лилась ненавязчивая живая музыка. К нам подскочил один из «элиты» в жилетке и с куском белоснежной ткани наперевес:

— Позвольте проводить вас к вашему столику.

Очень вежлив и учтив. Будто сразу с порога на чаевые напрашивается. Только чаевые давать не принято. У советского человека слуг не было. А на чай дают только слугам. Значит, официантам чаевые не положены. Помню В 80-х годах в уголовный кодекс РСФСР даже были внесены изменения, по которым эти самые чаевые приравняли к взяткам. И если раньше официантов за то, что брали на чай, просто клеймили позором в газетах и на собраниях, то потом могли оштрафовать и даже посадить.

— Вон наш столик, — Быков кивнул в сторону дальней стены, где были сдвинуты вместе два стола, за которыми сидела интересного вида компашка.

Официант без лишних вопросов испарился, одарив нас напоследок отточенной улыбкой.

Между тем, музыка заиграла громче. Певичка на сцене разошлась не на шутку. Затянула переливами так, что я не выдержал и обернулся. Голос очень знаком. Я пригляделся. Ого! Вот это встреча! На сцене выгибалась молоденькая и верткая девушка, с прической пуделя и личиком обезьянки. Лариса Долина собственной персоной.

Я знал, что она в ресторанах начинала карьеру, но никак не ожидал ее увидеть в Новоульяновске. Хотя город у нас не такой маленький. Не Москва, конечно, но и не совсем провинция. А живая музыка — непременный атрибут каждого приличного советского ресторана. Многие из популярных исполнителей начинали, как ресторанные певцы. Малинин, Шуфутинский, Газманов. И еще, по-моему, Игорь Николаев и другие усатые певцы, типа Преснякова-старшего.

Пиликать в ресторанах очень прибыльно. Судя по тому, какие купюры суют Ларисе, заказ одной песни стоит десятку. За сегодняшний вечер Долина со своей джаз-бандой заработает по месячному окладу (каждому), который они получают в филармонии. Или где там они работают сейчас? Не знаю.

Мы подошли ближе к завсегдатаям «Звезды». О том, что Гоша ошивается именно здесь, Быкову рассказал его пропавший друг. Он сообщил, что все карточные долги приносили катале сюда, где он проводил почти все вечера напролет. А то, что это его ресторан, мне не очень верится. Хотя, я может, еще что-то не знаю.

Те, кто восседал за сдвинутыми столиками, сильно отличались от основной ресторанной братии. Цветастые рубахи, клетчатые пиджаки и кричащие брюки. На фоне бело-серой массы посетителей они смотрелись, как попугаи среди ворон и чаек. Не удивлюсь, если у них и носки еще разного цвета. Говорят, раньше так было модно.

Но лица у сидящих перед нами людей (их было четверо: два мордоворота, и два с телосложением попроще), в отличие от их одеяния, были отнюдь не веселеньких оттенков. Их уголовные рожи, словно вырублены из грубого камня.

Сразу видно, парни серьезные — челюсти бульдожьи, как у братков из девяностых, только одежда, по моим меркам, нелепая. Того и гляди, бросятся сейчас зажигать под буги-вуги или задорные песенки старины Пресли. Кстати, он же еще живой? Вот бы побывать на его концерте. А нет… В прошлом году вроде умер (или как писали в газетах, инопланетяне утащили).

Мордовороты безучастно смотрели на сцену, где изощрялась Лариса. Но один «стиляга», что сидел среди них в центре, небрежно закинув ногу на ногу, отличался от остальной братии. Гоша Индия оказался человеком солидного возраста. Лицо изрезано морщинами многолетних пороков, сам поджарый и сухой, как старая гончая. Седые волосы зализаны назад в стиле а-ля мексиканец. Контуры тонких тараканьих усиков тщательно выбриты.

Мы нарисовались прямо пред братией, но никто из них даже ухом не повел. «Школьники» в выпускных костюмах, наверное, выглядели безобиднее мопсов. Волкодавы снисходительно глянули на нас, но никто из них не гавкнул. Ждали, что хозяин скажет.

— Принес? — небрежно бросил в сторону Антона Гоша.

Удивительное дело. Со слов Тохи, этот самый Гоша «Азия» помнил в лицо всех своих должников. Сам он лично давно уже не обувал людей в карты (на него работали профессиональные шулеры), а наслаждался на вершине пищевой цепочки, подвинув на ступеньки пониже даже фарцовщиков и валютчиков.

Но каждый карточный должник (независимо от суммы долга) обязан был наведаться к нему в ресторан и сообщить о сроке выплаты. Естественно, сумму процентов определял Гоша только по ему ведомой схеме.

Гоше достаточно было увидеть человека всего лишь раз, и он запоминал его, казалось, на всю жизнь. Ему бы опером работать с такими навыками.

Вот и сейчас, обладатель стильных усов таракана сразу вспомнил Антона. Он протянулся к столу, заставленному снедью, и достал пухлую книжицу в потертом кожаном переплете.

Отодвинул чуть в сторону тарелки. Те еле умещались на столе. Чего на нем только не было. Салаты (один из них похож на «Оливье»), шашлык, котлеты по-киевски, куча нарезок из рыбы, грибочки (чуть слюной не подавился), студень и другие традиционные советские закуски. Все это красовалось в окружении бутылок с грузинскими винами и коньяком.

А хорошо живет директор кочегарки. Если он каждый день так шикует, может, мне на работу кочегаром надо было устраиваться? Ха…

— Гоша, вот мой долг, — Антон протянул катале сложенные купюры. — Сто двадцать рублей.

— С тебя еще две сотни, — невозмутимо проговорил Гоша, спрятав купюры в кошелек из крокодиловой кожи (не думал, что в СССР они существовали — наверное, у фарцовщиков приобрел).

Антон чуть не задохнулся, что-то промычал, но взял себя в руки и процедил:

— Это с какого?..

Он чуть снова не вышел из себя, но вовремя осекся и продолжил:

— Это почему? Я проиграл сотку, плюс двадцать — это проценты.

— Ты моих людей обидел. Носы им сломал. Нехорошо.

— Каких людей? — включил дурачка Быков.

— В общем так, принесешь сверху две сотки. Срок — неделя. Не уложишься, в следующий раз не шушера придет, а они тебя навестят (Гоша кивнул на мордоворотов), — а теперь иди, не мешай выступление смотреть.

— Уважаемый, — вмешался я, обращаясь к Гоше (в семидесятые, это обращение не носило подтекст издевки и прозвучало вполне обычно), — мы хотели бы отыграться.

Гоша с удивлением на меня уставился.

Гоша смотрел на меня с интересом. Жилка предпринимателя не давала ему отмахнуться от студента, предложившего отыграться. Очередной лох в его копилку. Почему нет. Денег много не бывает. Хотя нормальную сумму с него (с меня) не срубишь, но с паршивой овцы хоть копытце в суп. Курочка по зернышку клюет, а если стадо таких баранов окучивать, то денег можно заработать немало.

Уверен, что так рассуждал катала. Я заметил, как на его лице мелькали тени сомнений. Стою ли я его внимания, стоит ли из-за меня ему шевелиться? Он не знал это наверняка.

Но после секундных раздумий жадность и профессиональная жажда наживы взяли верх над врожденной Гошиной осторожностью. В том, что он был хитер и осторожен, сомнений не было. Иначе как бы он удержался столько времени на плаву? Одними взятками не откупишься. Но, возможно, есть и другая причина, о которой я пока не знаю.

— Это кто? — Гоша кивнул Быкову, указав на меня.

— Это мой одноклассник, — проговорил Антон. — Друг…

— Друг, говоришь… — Гоша снова уставился на меня немигающим взглядом удава.

Его волчья чуйка уловила в моем взгляде и жестах ментовские замашки. Как ни старался я их скрыть, прожженный барыга видел людей насквозь. Что-то его во мне зацепило. Обычного вчерашнего школьника он бы сразу послал. Денег с таких много не срубишь, больше возни. А меня он сканировал уже с нескрываемым интересом. И не мог понять, то ли меня менты подослали, то ли я действительно очередной лопух.

— Какую музыку любишь слушать? — неожиданно спросил меня Гоша.

Я вначале не понял, к чему такой нелепый вопрос, а потом до меня дошло. Проверяет гад. Думает, что я мент (внешне я уже не выглядел так по-пацанячьи молодо, как раньше, и вполне бы себе сошел за младшего лейтенанта).

Я лихорадочно стал думать над ответом. Буквально за несколько секунд прокрутил в голове популярных исполнителей. Цой еще не выступает, Высоцкий в самом расцвете, но он пользуется популярностью у ментов. Надо что-то поэкзотичнее придумать. Например, «Роллинг Стоунз». Эти зубры до сих пор и в моем времени играют. Я в рок-музыке разбираюсь, как таежный пчеловод в балете, но этих ребят я прекрасно помнил. Любимая группа моего «стажера» Бори (интересно, как он там без меня?) Боря мне все уши про них прожужжал. Хочешь не хочешь, а в памяти у меня каждая их песня отложилась.

— «Роллинг Стоунз» слушаю, — ответил я.

Такую группу вряд ли милиция семидесятых жалует, да и массовый советский любитель музыки предпочитал отечественную эстраду и комсомольские ВИА.

Гоша приподнял на меня подстриженную бровь, такого ответа он явно не ожидал. Наверное, ожидал услышать знакомые до боли каждому советскому гражданину названия: «Песняры», «Сябры», «Самоцветы» и прочие «Веселые ребята».

— Неплохая группа, — кивнул Гоша. — Какая песня любимая?

— Paint It Black, — ответил я.

Английским я не владел, но с произношением еще со школы и института дружил, да и Боре спасибо, это вообще-то его любимая песня была, много раз он ее в машине включал.

Гоша окончательно убедился, что я не подсадная утка и после моего ответа даже потерял немного ко мне интерес. Он поморщился и небрежно бросил:

— А деньги у тебя есть, студент? Входная такса двадцать пять рублей?

— Найдем, — кивнул я.

Мы вышли из ресторана. Лишь когда спустились с крыльца Быков, выпучив глаза, затараторил, оглядываясь назад:

— Ты что творишь, Андрюха? Ты зачем на игру подвязался?

— Спокойно, — я сжимал в руках входную фишку из красного пластика, что вручил мне Гоша. — Есть у меня одна мыслишка.

— Что ты задумал? — Антон всплеснул руками. — Не лез бы ты в это дело. Спасибо, конечно, но как ты сможешь выиграть профессиональных шулеров?

— Иногда, чтобы победить, — я многозначительно улыбнулся, — можно и проиграть партию.

За круглую плоскую фишку мне пришлось выложить двадцать пять рублей. Это все мои накопления. Дикая потребность в еде в последнее время от меня отстала (обмен веществ стабилизировался, наверное) и мне удавалось экономить, да и питаться я стал в столовой. Комплексный обед обходился мне в сущие копейки. Мать, конечно, обижалась, что дома не ем. Ворчала и искала причины в себе:

— Что тебе, Андрюша, не нравится? Может, невкусно? Что тебе приготовить?

Я отмахивался и старался ее успокоить:

— Ничего, мам, не надо. Тебе и так некогда. Не до готовки. В советских столовых неплохо кормят. И порции большие. Какой смысл тебе еще у плиты торчать?

Но она лишь вздыхала и пробовала себя в других нехитрых блюдах. Я понял, что спорить с ней бесполезно. Самокопание — черта большинства женщин. Но я мог сделать для нее кое-что другое. Когда буду нормально зарабатывать на фабрике, заставлю ее уволиться со ставки уборщицы. Надеюсь, это случится уже скоро. Завтра у меня первый рабочий день.

На фабрику я пришел к восьми утра. Заскочил в отдел кадров и забрал у Трошкина свой свеже-изготовленный пропуск. Фотка на нем получилась грозная. Фотограф в ателье в Доме быта оказался алкашом-халтурщиком. Не додержал или перепроявил или сделал еще что-то с фотографией, что никак было уже не исправить. Ну и ладно. Половина советских людей ходила с документами, на которых они смотрелись, как зомби или другие безумные людоеды.

Илья искренне обрадовался моему приходу. Торжественно вручил мне пропуск. Я расписался за его получение в каком-то журнальчике и собирался уже уйти, но Трошкин меня окликнул:

— Андрей, подождите…

Он стоял и мялся, словно правильная пионерка на своей первой дискотеке. А я смотрел на него и ждал, когда воин созреет. Но не дождался и решил ему помочь:

— Что, Илья?

— Можно вашего совета?

— Конечно, — пожал я плечами, — обычно советы дают не чужие люди. Раз мы уже знакомы, могу и подсказать.

— Вот… Андрей. Посмотрите.

Кадровик открыл шкаф. Там, в глубине его темных недр желтел букет мимоз.

— Как вам? Такие цветы подойдут?

— Это лучше, чем гвоздики, — кивнул я. — Хотелось бы разбавить их красными розами. Но их не достать. И так нормально. А почему букет в шкафу, а не в кабинете вашей избранницы?

— Я жду обеденного перерыва, — заговорчески проговорил Илья. — Положу ей на стол.

— Эх, Илья… Когда вы уже решитесь. А если она подумает, что это Петька из шлифовального цеха подарил букет?

— Какой Петька? — всполошился Трошкин, тряхнув головой так, что очки съехали на нос. — Нет у нас таких. И цеха такого нет.

— Ну, это я так, к слову. Но мысль вам понятна?

— Понятна, — вздохнул влюбленный. — Но я пока не готов.

— Ясно, не буду вас мучить, но рубашку лучше расстегнуть. Верхнюю пуговицу.

— Зачем? — удивился Трошкин.

— Так вы похожи на школьника.

Илья подошел к висящему на стене зеркалу и расстегнул пуговицу. Еще бы рубашку выпустить поверх брюк и совсем бы смотрелся оторвой. Но на такое я даже не пытался его подбить. Сейчас такой тренд далеко не все оценят.

Я вышел от Трошкина и спустился в цех, куда меня определили работать. Работа нехитрая. Укладывать под склеечные пресса детали корпуса гитары. Обечайку и другую деку. Следить за распределением нагрузки и смотреть, чтобы не было перекосов. Это любой дурак сможет. Хорошо, что я не дурак, а обычный рукожоп. Кран починить или розетку поменять — я, конечно, могу. Но не более. Нет во мне пролетарской жилки. Но я быстро учусь и быстро адаптируюсь.

Многолетняя служба приучила выживать в любых условиях. Даже без денег, как в девяностые, когда месяцами не платили зарплату. Приходилось периодически нырять в отдел к коллегам участковым. У них всегда было, чем поживиться.

В эпоху «разгула» предпринимательства каждый мнил себя челноком и бизнесменом. Людей понять можно. Торгуя на рынке нехитрым набором бакалеи, любой «бизнесмен» имел доход раза в два-три побольше, чем у сотрудника милиции.

Но при этом, естественно, нарушал (раньше все так делали) наше ушлое законодательство. Сертификатов соответствия на продукцию у «лавочников» зачастую не было и в помине.

При проверке такой товар подлежал изъятию, а участковым инспектором составлялся соответствующий административный протокол с направлением на рассмотрение на административную комиссию, после решения которой, предприниматель мог явиться в органы и забрать свой товар. Но, естественно, никто никогда не приходил. Невыгодно ему мотаться по комиссиям и ментовкам. За это время он выручку сделает, которая с лихвой все окупит и нервы сохранит.

Комиссия выносила решение заочно и символический штраф приходил по почте. А «добыча» в виде продуктов питания и прочих куриных яиц пылилась в кабинете начальника участковых. Складывать такие трофеи было больше некуда. Только у него был такой просторный кабинет.

Вот и наведывались туда периодически сотрудники «перехватить до зарплаты» натурой. Все равно потом продукты на помойку выбрасывать. Уж лучше в дело пустить. Вот такое времечко было…

На фабрике меня прикрепили к старому заскорузлому, как кирзовый сапог мастеру гитарных дел Петровичу. Ветерану войны.

Мужик он оказался здравый, но ворчливый и придирчивый. Непременным своим долгом считал прикрепленных к нему ПТУ-шных желторотиков ткнуть носом (или клювом) в недочеты работы и тяп-ляпы.

Ко мне Петрович отнесся настороженно. Вчерашний школьник без разряда училища и с руками без единой мозоли, как у кисейной барышни и по-барски чистыми ногтями, похож был на засланного казачка, которого отправили влиятельные родители в фабричную ссылку в воспитательных и других разъяснительных целях.

Но я скоренько этот миф развеял: не брыкался и не ерепенился. Нет у меня привычки перед уважаемыми людьми, что заслужили свой авторитет кровью, выкаблучиваться.

— Шибче держи, — ворчал на меня Петрович, когда я вытаскивал из-под лекал гитарные заготовки. — Рассыпешь, уронишь на пол, и поведет дерево. Оно же живое. С ним, как с девкой на сеновале надобно. Ласково, но держать крепко, чтоб не выскользнула и до утра тебя грела.

— Не бухти, Петрович, — отмахивался я (я единственный из «подмастерьев», кто был с ним на ты, он не возражал). — Я второй день только работаю. Руки пока крюки и пальцы не заточены … Вот освоюсь и будешь меня ругать.

— А с девкой ты тоже осваиваться будешь? — не унимался Петрович. — Тут то же самое, либо сразу, либо и пальцы не помогут.

Работать с дедком было не скучно, и рабочий день пролетал, как один миг. До пятницы еще было далеко и я немного расслабился. «Билет» на игру в покер у меня был именно на пятницу. Не знаю по каким дням они собираются, но скорее всего в пятницу будет аншлаг.

Время еще есть, чтобы успеть провернуть одно щекотливое дельце. Играл я в покер хорошо, можно, даже сказать отлично. Не только в шумной компании под вискарик с колой (как теперь дико звучат эти названия буржуазных напитков), но и на сайтах онлайн баловался. Признаюсь, был грешок.

Это для обычного человека сыграть партейку в покер через компьютер и выиграть (или проиграть) пару сотен — обычное дело. А для полицейского — пятнышко на мундире. Небольшое, но все же. И даже когда я проходил полиграф перед тем, как старшего опера получить, на целый блок вопросов пришлось ответить: где играл в азартные игры, когда, сколько раз, с кем. Естественно ответом было: никогда и нигде. Обманывать шайтан-машину я умел. Не вчера родился. Пофиг, что она пульс считывает, потоотделение анализирует и другие ритмы. За жизнь столько пришлось притворяться, что меня без экзаменов хоть сейчас в Щукинское бы взяли. Ну или в депутаты…

Опорный пункт милиции и профилактики правонарушений располагался в здании ЖЭКа на первом этаже многоквартирного дома в моем районе.

Такие пункты были раскиданы по всему Новоульяновску. Это в мое время пункт полиции — норма. А здесь это было пока ноу-хау.

Подобные заведения появились не так давно. В начале 70-ых. Это была доселе невиданная форма взаимодействия милиции с общественностью — опорные пункты стали центром воспитательной и профилактической работы с правонарушителями по месту их жительства.

Если в большинстве своём в современной полицейской действительности они являются рабочим местом участкового уполномоченного и сотрудника ПДН на закреплённой территории, то в советское время там же находились штаб ДНД, товарищеский суд, общественники детской комнаты милиции, совет ветеранов и ещё много чего из этого же разряда.

Всё удобно и компактно: участковый инспектор в определённые часы вёл приём граждан, время от времени отрываясь на инструктаж народной дружины или заседания общественных формирований; тут же инспектор детской комнаты милиции разбирался с малолетними подопечными, перекидываясь профессиональными вопросами со своим коллегой — участковым. В общем, в одном флаконе было собрано несколько субъектов профилактики, удачно дополнявших друг друга, что позволяло объединить усилия милиции и общественности.

В одно из таких учреждений с отдельным входом, расположившемся в здании моего ЖЭКа, я и направился.

Выщербленное бетонное крыльцо вело к неказистой деревянной двери, по виду больше напоминавшей фанеру, обитую штакетником.

Эпоха железных дверей и тотального распространения сигнализаций еще не настала. Почти каждую вторую дверь в муниципальных помещениях и квартирах граждан можно было вынести хорошим пинком. Но никто этого не делал. Проще было поднять коврик, что имелся перед входом в квартиру, и извлечь оттуда ключ от квартиры, где деньги лежат. Но и этого почти никто не делал.

Уровень преступности в семидесятые был в разы меньше. С детства человека учили быть порядочным октябренком, пионером и комсомольцем. Отклонения в поведении разбирались на товарищеских судах и порицались общественностью.

Возможно, в этом и была причина низкого уровня преступности, а возможно, многие просто не знали (до появления западного телевидения и интернета), что вообще можно жить как-то по-другому.

В провинциальных городках и селах даже наркоманов не было. Часто конопля вырастала на окраинах и пустырях до высоты кустов черемухи. Использовали ее лишь ребятишки, чтобы изготавливать из прямых, как струна, стеблей «шпаги» Д’Артаньяна.

Над дверью висела невзрачная табличка, намазанная с помощью самодельного трафарета: «Опорный пункт милиции и профилактики правонарушений».

Я вошел внутрь. Пахнуло мокрыми тряпками. Бетонный пол с еще не высохшими разводами свидетельствовал о том, что здесь недавно прошлась уборщица, которая как всегда умудрилась вымыть полы в соседнем ЖЭКе и здесь ни разу не поменянной водой из одного железного ведра.

В небольшом, выкрашенном в синий цвет коридорчике, висел стенд с фотографиями «Их разыскивает милиция». В черно-белых, напечатанных абы как местным криминалистом, фотокарточках еле угадывались контрастные лица людей. Они напоминали больше жителей прошлого века из провинции, занимающейся добычей угля вручную: закопченные не по годам физиономии, грустные глаза и отсутствие осмысленности во взгляде.

Рядом со стендом висел плакат, на котором статный и ладный милиционер с безупречным лицом молодого Алена Делона и плечами (впрочем, руками тоже) Юрия Власова принимал заявление от сияющей от счастья бабульки. Под плакатом надпись гласила: «Советская милиция — слуга народа!».

Все правильно написано. Первое слово если убрать, то данный лозунг я бы распространил на года вперед, даже на века. Но скоро милиции не станет. А на полицию плакаты не действуют.

От коридора отпочковывались несколько дверей: одна вела в детскую комнату милиции, другая в комнату заседаний товарищеского суда (она же комната ЖЭКовских сходок квартиросъемщиков), а третья в самый главный и центральный кабинет всего этого «вертепа». Табличка гласила:

Выцветшая табличка прибита гвоздями с заржавевшими шляпками. Сразу видно, делалось на века. Это потом появятся сменные вывески, когда можно будет менять бумажное содержание таблички хоть каждые пять минут, извлекая из-за прозрачного пластика фрагмент распечатанного на принтере листка.

Милиционеры семидесятых были сродни этим ржавым гвоздям на табличке. Потрепанные службой и невзгодами они не считали дни до пенсии и своей стойкостью и терпением уничтожали такое явления, как текучка кадров. Не удивлюсь, если эта табличка, была прибита к двери еще во времена Сталина, когда молодой Осинкин только пришел на службу.

Я постучал в давно некрашеную и потертую временем и посетителями дверь. Никто не ответил. Я прислушался. За дверью доносились какие-то женские всхлипы и причитания. Участковый явно был не один. Я дернул ручку двери и отпрянул назад. Прямо на меня выскочил небритый детина в тельняшке. Он пахнул на меня перегаром и попытался проскочить мимо.

— Держи его, Петров! — раздался из кабинета голос участкового.

Нетрезвый пролетарий явно хотел смыться от Осинкина. Метнулся кабанчиком, но тут же напоролся на мою подножку. Бах! — с грохотом расстелился на полу в коридоре.

Рухнул, как срубленный дуб. С шумом и сочными матами. Падая, вспомнил всех моих предков от питекантропа до родной матери.

Но в одном он ошибся. Питекантроп не мой предок, а скорее его. Матрос (раз полосатый, значит, матрос) застонал и сел на пол, почесывая на лбу свеже-вспухшую шишку (трезвый был бы, убился на фиг).

— Ты кто? — озадаченно пробормотал беглец, уставившись на меня.

Я собирался было сказать, что бдительный гражданин, который случайно проходил мимо кабинета участкового, но подоспевший Осинкин меня опередил.

— Это член добровольной народной дружины, — на ходу придумал для меня подходящую легенду участковый. — Помогает нам отлавливать таких дебоширов, как ты, Зюзин. Зря бегаешь. Органы тебя везде найдут. Чего расселся? Вставай пошли в кабинет. Оформляться будем.

— Да не виноват я, начальник, — пробасил Зюзин, пошатываясь (то ли хмель из него еще не вышел, то ли от падения еще не очухался). — Я из командировки вернулся, а она с Борькой! С соседом. Вот я и дал в глаз.

— Какая, к черту командировка, Зюзин? — негодовал Осинкин. — Ты же сантехник в ЖЭКе!

А я-то думаю, кого он мне напоминает. Точно. Сантехника после удачного калыма. Вечно молодой и вечно пьяный. Чуть помятая одежда, переходящая в такое же лицо. Недельная щетина и широкая душа, вынужденная томиться в оболочке трубопроводчика и страждущая гаражных приключений с такими же не понятыми обществом и женами маргиналами.

— Командировкой мы называем аварийные выезды на другой конец города, когда сильные прорывы случаются, — пояснил Зюзин. — Там можно на всю ночь застрять.

Участковый подхватил его под руку и завел в кабинет:

— Ну дал бы в морду Борьке, зачем жене тумака отвесил?

Я зашел следом за ними. В по-ментовски уютном кабинете участкового на скрипучем стуле прикорнула чуть сгорбившаяся женщина. Под ее глазом красовался наливной синяк. Она шмыгала носом, то и дело промакивая глаза и щеки носовым платком.

Антураж кабинета Осинкина показался до боли родным. До эпохи «евроремонтов» в мою молодую бытность много таких кабинетов повидал. Простенькая неброская мебель из неубиваемой советской «полировки», старый насыпной сейф, покрытый бесчисленными слоями краски, деревянные стулья. На окне кривой фикус, на столе светильник с металлическим колпаком. Все выглядело точно так же и в девяностых, когда я только пришел в милицию. Лишь только початых пачек от «Доширака» в мусорной корзине нет.

Бич-пакет, майонез, кусок сала и кружка крепкого черного чая с тремя кубиками рафинада — вот самое распространенное обеденное меню участкового и опера тех времен. Плюс иногда пятьдесят грамм фронтовых. Но не водки. Водка дорогая, участковые спиртом делились. Много его в те времена по стране ходило. Заводы технарь гнали из опилок и налево продавали. Предприимчивые граждане торговали горячительным прямо из дома. Продавали только постоянным клиентам, либо колоритным личностям, по неряшливому виду и неполнозубым опухшим мордам которых, сразу было видно, что ни в каких в органах они не работают.

Но участковые тоже не лыком шиты. За литрушку изъятого спирта подсылали на закуп этих же самых алкашей и ловили за руку торговцев. Спирт изымался и направлялся на экспертизу. Естественно, до экспертов он доходил уже не первоначальной крепости, а после них становился еще более разбодяженным и после подписания соответствующего акта шел на «уничтожение».

Спиртоторговцы исправно платили штраф, участковый выполнял план по административке, а спиртовик продолжал продавать дальше. Прибыльное это было дело. Выручка все штрафы перекрывала. Особенно навариться можно было, если клиент шатался, как тополь на ветру, и ему, естественно, продавали разбавленный шмурдяк. Все равно вылакает и не поймет. Ему и так уже хорошо.

Я закрыл дверь кабинета изнутри и с интересом наблюдал за «криминальной» семейной драмой.

— Как бы я Борьке врезал? — негодовал обманутый муж. — Если этот гад рванул так, что тапки потерял. Не догнал я его! Медузу ему в портки!

Оу… А Зюзин морские ругательства использует. Может, и вправду на флоте служил. Не зря в тельняшке ходит.

— Да не слушайте вы его, Петр Валерьевич! — всплеснула руками женщина. — Не было ничего. Борис за солью зашел, а эта пьянь и слова сказать не дал. Сразу с кулаками в драку кинулся.

— Знаю я вашу соль, — прошипел сантехник-моряк. — От такой соли полстраны потом не своих ребятишек растят.

— Уймись, Зюзин, — поморщился участковый. — Прижми задницу.

Осинкин повернулся ко мне:

— Петров, возьми стул, сядь у двери. Вдруг этот архаровец опять на волю рванет. Пристегнуть его нечем. Ключ от наручников не могу найти. А я пока гражданку Зюзину опрошу, заявление с нее возьму.

Я кивнул, приставил к внутренней стороне двери стул и уселся на него, как охранник на проходной. Вернее, как сторож. У охранников оружие имеется.

Не знаю, зачем Зюзин драпанул. Побои на почве ревности — обычное дело. И в моем времени и здесь таких случаев масса. Эпохи разные, а люди одинаковые. Мужики ревнуют, когда любят. Бабы ревнуют, когда всегда.

Бывшая жена меня почему-то не ревновала. Разве что к работе. Пропадал, как гончий пес днями и ночами на службе. Поначалу она тихо всхлипывала в подушку, потом скандалы начались. А потом развод. Развод прошел тихо-мирно. Как в той песне. На кухне записка: «Не жди, останусь у Гали». Потом только узнал, что не Галя это вовсе, а ее новый начальник.

А вот что такое настоящая ревность я узнал позже. Спустя примерно год у меня подруга появилась. Я познакомился с ней на происшествии. Она потерпевшей проходила по квартирной краже. Бабенка видная, в разводе, дети взрослые. Когда я ее опрашивал, все вздыхала и сетовала на одинокую женскую долю, а сами глазками стреляла, и чаем с печеньками меня поила. Пожалел я ее. Остался в тот вечер с ней. А потом пожалел себя. Сначала, вроде, все нормально было. Как у людей. Поход в кино, пару раз в кафе посидели. Букетик даже прикупил. Секс. Хотя нет, секс вначале был, но неважно. А потом началось… Ревнивая оказалась до ужаса.

Когда ко мне домой приходила, в нее будто бес вселялся. Рыскала по квартире, искала следы соперниц. Первым делом проверяла сливы во всех раковинах на предмет наличия женских волос. Копалась в корзине с грязным бельем, изучала полотенца и простыни. Мыло рассматривала чуть ли не под увеличительным стеклом в поисках борозд от женских ногтей. В прихожей с пола на белые салфетки оттиски следов снимала. Шампунь свой женский (которым может воспользоваться моя потенциальная любовница) строго отмеряла. Всегда знала его остаточный уровень. Знала, где я храню презервативы и на телефон их снимала. Не только количество, но и даты выпуска, чтобы исключить подмену. Думала, что я этого всего не замечаю. Но я все подмечал и отправил я ее куда подальше… К психологу. Не знаю, дошла или нет.

— Какое заявление, товарищ участковый? — встрепенулась потерпевшая.

Женщина больше не шмыгала носом. Ее страдальческое лицо вытянулась, а глаза вмиг перестали мокреть.

— Обычное, — Петр Валерьевич чинно уселся за свой обшарпанный стол и стал, не торопясь выискивать нужные бланки из лежащей рядом кипы бумаг. — Заявление о привлечении супруга вашего к уголовной ответственности.

— За что? Валерич? — тут уже лицо вытянулось у Зюзина. — За фингал под глазом? Так дело-то житейское! Сам знаешь, всякое бывает.

— Знаю, — закивал дядя Петя, мне ли не знать, — только сегодня фингал под глазом, завтра ребра сломанные, а послезавтра труп? Так Зюзин? Лучше я тебя сразу в кутузку упеку. Фингал тоже преступление. Статья сто двенадцатая. Побои называется. Наказывается лишением свободы на срок до одного года или исправительными работами на тот же срок.

— Да ты что такое говоришь, Валерич? Какая статья? Мы же семья! Вера! Ну скажи ты ему! Я же просто не разобрался. Да черт с ней, с солью этой. Теперь что? Человека из-за соли в тюрьму сажать.

А Зюзин артист. Хорошо сказал. В точку. Но бывало людей и за меньшее садили. За украденные пару мешков угля, например. Страна просто будет потом другая. Главное, не мелочиться. Потому что если воруешь миллионами, то из уголовника автоматически превращаешься в уважаемого человека.

— Помолчи, Зюзин. Все. Допрыгался, — Осинкин с серьезным видом (лицо у него было такое, будто он банду опасных рецидивистов накрыл) повернулся к потерпевшей. — А вы, гражданочка, пишите. Вот вам листок, ручка. Заявление на имя начальника РОВД. Сейчас я вам образец дам.

— Не буду я ничего писать! — женщина, встав со стула, уткнула руки в бока. — Виданное ли дело, на мужа родного писать? А кто детей растить будет?

— Ну, дело ваше, Вера Сергеевна, — в глазах милиционера промелькнула хитринка. — Но вы всегда можете прийти ко мне и написать заявление. Время на раздумье у вас есть. Два месяца законом предусмотрено.

Участковый повернулся к сантехнику:

— А ты, командировочный, смотри мне. Не первый раз уже за тобой такое водится. Еще раз жену ударишь, уже другая статья будет. Истязание называется. Там заявления не требуется. По факту дело возбуждается.

Это, конечно, Осинкин немного приукрасил. Заявление по истязанию тоже писать нужно. Тяжкий вред здоровью, разбой и другие опасные преступления без заявления потерпевшего возбуждаются. Но ход он сделал мастерский. Заставил «морячка» призадуматься.

— Да, богом клянусь, Петр Валерич. Я больше ни-ни. Да чтоб мне… — не веря своему счастью, выдохнул Зюзин.

— Иди домой и проспись. Завтра на работу. И побрейся, а то ходишь, как Бармалей.

— Есть, побриться, товарищ старший лейтенант!

Парочка взялась под руки и зашагала к двери. Я отодвинулся, освободив проход.

— Ты прости меня, Вера, — хлопнул себя в грудь Зюзин. — Люблю я тебя дуру, вот и ударил.

— Пошли уже, — подтолкнула его к выходу жена. — Дома поговорим. Месяц никаких тебе рыбалок и гулянок в гараже.

— Но Вера?

— Или ты хочешь, чтобы я заявление написала? Я же вернуться могу…

— Да ладно, — поник Зюзин. — Понял я…

Парочка обнялась и побрела домой.

Осинкин убрал обратно в кипу бумаг бланк заявления. Бланк истрепался по краям еле заметной махрой и немного пожелтел. Видно было, что его часто в руках перебирали, но так ни разу по назначению не использовали. Настоящий мент. Разрулил все без шума и пыли и профилактику провел.

— Ловко ты, дядя Петя, помирил их, — я подсел к нему поближе. — И овцы целы, и семью сохранил.

— Ох, Петров, — Осинкин вытащил носовой платок и смахнул капли со лба. — Тебе-то, что надо? Только не говори, что тоже заявление писать пришел. У меня еще сход граждан сегодня вечером. Там бабульки недовольны, что молодежь во дворе собирается и на гитарах брякает. Чувствую, всю кровь мне сегодня выпьют. Завтра с утра совещание в исполкоме по бытовым преступлениям. А вчера на моем участке аж три велосипеда украли! Это уже серия. Завелся у меня велосипедист, чтоб ему пусто было. Теперь надо сегодня пройтись по округе, все соседние дворы проверить, да людей поспрашивать. Чувствую, домой сегодня ночью только попаду. Не до тебя сейчас…

— За советом я к тебе, дядь Петь, — я вытащил красную фишку, что купил в ресторане у Гоши. — Знаешь, что это?

В глазах участкового промелькнула еле заметная тревога, он взял фишку, повертел ее в пальцах:

— Занятная вещица, откуда она у тебя?

— Так знаешь или нет?

— Понятия не имею, — участковый отложил фишку, изобразив вдруг скучающий вид.

— Это фишка для игры в покер. На деньги. Номинальная стоимость двадцать пять рублей. Ты в курсе, что в городе подпольное казино есть? В подвале городской кочегарки.

— В первый раз слышу, — пожал плечами старлей. — Это не мой участок.

— Знаю, что не твой. Я с его владельцем лично договорился, что приду поиграть туда. Он директором кочегарки числится. Так вот, предлагаю спланировать мероприятие, чтобы накрыть эту шарашку. Сведи меня с толковыми операми. Я туда проникну под видом игрока, а потом дверь вам открою незаметно. Сам внутри останусь, чтобы себя не спалить. Ворветесь внутрь и хлопнете всех об пол. И меня вместе со всеми, чтобы подозрения отвести.

— Не мели чушь, Петров! Какое подпольное казино! У нас советский город. Нет в СССР никаких подпольных казино. Иди уже… И к операм не суйся. Тоже самое тебе скажут.

— Боишься, дядя Петя? Эх… Ладно. Чай пить не буду, пойду. Сам как-нибудь справлюсь.

Я встал и направился к выходу. Главное, не оборачиваться. Шаг, другой, третий. Потянул за ручку двери. Уже наполовину в коридоре и готовлюсь завернуть за угол.

— Андрей, — сзади послышался усталый голос Осинкина. — Вернись.

Есть контакт. Я захлопнул дверь поплотнее и сел рядом со столом.

— Не лез бы ты туда… — Осинкин вертел в руках шариковую ручку. — Опасные это люди.

— Знаю, — кивнул я. — Потому к тебе и пришел. Прикрыть их лавочку хочу. У них мой друг на долговом крючке сидит.

— Не все так просто, Андрей, — вздохнул Осинкин. — В милиции тебе никто не поможет. Гоша Индия нужен кому-то. Не трогаем мы его, начальство по рукам бьет, лишь только в его сторону посмотрим.

— Как же так? В центре города банда процветает.

— Ну не банда, а организованная группа, — поправил участковый. — Не грабят, не убивают. Тихо мирно предоставляют гражданам не совсем законный досуг. Сильно не наглеют, но на должников, кто сразу рассчитаться не смог, процент вешают, это да. Но заявлений пока на них прямых не было. Находят люди деньги, чтобы с Гошей рассчитаться.

— Кто их крышует?

— Что? — не понял Осинкин.

— Прикрывает кто?

— Честно, Петров, не знаю. Я и так тебе лишнего наговорил. Но только для того, чтобы ты дальше не лез. Не твоя эта битва, не по зубам тебе такой противник. Забудь, а фишку выкинь. Деньги же ты свои за нее заплатил. Если что, скажешь, что потерял. А играть передумал. Никто ж силой играть не заставляет.

— Не заставляет, — кивнул я. — Только Гоша использует слабости людей. Азарт называется. Многие за игру последнюю рубаху готовы отдать. Но даже потом не останавливаются. В долги залазят. Неправильно это…

— Иди домой, Петров. Я на сход граждан уже опаздываю. И это… Береги себя. Тебе еще в школу милиции поступать. Курсант.

— Ладно, дядь Петь, спасибо не буду говорить, не помог ты мне, но все понимаю. Против системы не попрешь, особенно когда погоны жмут.

— Откуда ты такой взялся, Петров? Все ты знаешь.

— Книжек много читал, дядь Петь.

Я вышел от Осинкина с двояким чувством. С одной стороны, мой план по пресечению игорного бизнеса Гоши провалился, и милиция Новоульяновска в лице участкового Осинкина не оправдала моих надежд. С другой стороны, все оказалось гораздо сложнее, чем я предполагал, но тем больше во мне просыпался охотничий азарт опера. Тот, кто их крышует, явно птица высокого полета. Кроме милиции еще, в конце концов, есть КГБ. Но туда точно соваться не стоит. Эти меня самого раскусить могут. Не может вчерашний советский школьник планировать операцию, чтобы накрыть подпольное казино.

Бабушку через дорогу перевести, огород ветерану полить, или другие тимуровские подвиги совершить — это пожалуйста. А с организованной преступностью бороться — диво дивное. Большинство советских граждан даже не знает о ее существовании. В газетах о таком не пишут. В фильмах только про банды грабителей показывают, а зарождение мафиозной структуры и разрастание теневой экономики остается за кадром.

Я брел по улице и размышлял. Вертел в руках фишку. Что дальше? Реально отыграться в подпольном казино невозможно. Скорее русалка на шпагат сядет. Там подсадные в тандеме играют. Если клиент денежный, то обирают его не сразу. Дают сначала крылья расправить и почувствовать себя полубогом. А потом р-раз. И пустой. Клиент не верит. Как так? Это, наверное, случайность. Он же весь вечер выигрывал. Помаленьку, но выигрывал и вперед шел. За большим кушем. Значит, надо играть дальше. На то и расчёт, что человек вовремя не всегда остановиться может.

Ладно… Завтра уже пятница. На игру все-таки схожу. Разнюхаю, что к чему. Присмотрюсь. Может мысль какая появится, как их за жабры взять. В худшем случае двадцать пять кровных проиграю. А может повезет и на подъеме сольюсь. Если меня по схеме разводить будут, с этой суммы я еще чуть-чуть навариться должен прежде, чем ее лишусь. Чтобы желание не отбивалось снова прийти.

Я не заметил, как очутился в своем подъезде. Поднялся на этаж и постучал. Дверь открыла обеспокоенная мать:

— Андрюша, ты где ходишь? Ужин остыл. Я тебя потеряла. Тебе, кстати, письмо пришло…

— Что за письмо? — удивился я. — От кого?

— Сам увидишь, — хитро улыбнулась мать. — У тебя в комнате на комоде лежит.

Письма мне никогда никто не присылал. Память Петрова об этом мне точно говорила. Некому было писать. Первое в этой жизни почтовое послание я получил из школы милиции, когда в больнице лежал.

Я поспешил в комнату. На массивном комоде из цельного дерева белел заветный конвертик. Любопытство раздирало меня на части.

Я взял письмо и придвинулся к настольной лампе. На лицевой стороне аккуратным женским почерком выведены ровные, как постриженные кусты возле горисполкома, буквы. В строчке обратный адрес написано: г. Москва, ул. Островитянова, д.1, медицинский институт им. Н. И. Пирогова, общежитие № 2, ком. 205.

Сердце приятно екнуло. Разорвал конверт. Тетрадный листок в клетку исполосован почти одинаковыми рядами строчек.

Катя писала, что поступила, и что больше не злится на меня (естественно, иначе бы не написала). В Москве ей нравится, но она скучает по нашему городу (по нему ли?)

Учеба начинается не первого сентября, а с отсрочкой на две недели, но в Новоульяновске она будет не скоро, только после зимней сессии, так как сейчас их отправляют в Подмосковье на сельхозработы, помогать местным колхозам копать картошку. Каждому студенту даже выдали памятку на бумажке, она взяла две и одну вложила в конверт, будто-бы в свое оправдание. На тонком желтом листочке памятки чернел печатный текст: «Товарищ, возьми с собой: сапоги, непромокаемую накидку от дождя, телогрейку или тёплую куртку, шерстяные носки, перчатки резиновые и хлопчатобумажные…»

Во как передо мной отчиталась. Думает, я не поверю. Но я, вообще-то, ее и так не ждал. От слова совсем.

Ну, ничего, на картошке развеется и выкинет меня из головы. Вечерние посиделки у костра с гитарами, новое общение, суп из тушенки, запеченная в углях картошка и прочий романтик. Девка она видная, студентики за ней в очередь выстроятся. Я сам застал еще то время и помню славные битвы за урожай.

И в эту эпоху, и в мою бытность на картошку направляли в обязаловку. В некоторых ВУЗах даже на целый месяц. Считай, как вахту отработать, и увиливать было нельзя, если только удавалось справку медицинскую раздобыть, что немощный и больной. Но такой ерундой почти никто не занимался, большинству студентов нравилось сменить обстановку.

Романтика своего рода. Сколько первых влюбленностей взошло на этих полях и грядках. Сколько потом было разбито сердец. Но нередко сельхозработы заканчивались в последующем студенческими свадьбами. Я так со своей бывшей женой познакомился. Причем, она была у меня бригадиром в отряде.

Некоторые, не особо сильные в учебе студенты, спасались картошкой от отчисления. Если, конечно, не ленились и вкалывали побольше других. Их трудовые подвиги засчитывались в институте. Даже титулы были предусмотрены для особо отличившихся «Мисс борозда», например.

Лично у меня картошка оставила светлые воспоминания. Хоть я и непривычен был к подобному крестьянскому труду. Особенно банька деревенская запомнилась (размещали нас в близлежащих деревнях и поселках) с дубовым веничком и нырянием в холодный пруд. Даже ватники на четыре размера и кирзовые сапоги на два размера больше вспоминаются на девчонках с умилением. Мне вдруг дико захотелось самому сгонять со студотрядом на картошку.

Дальше Катя писала, что скучает по родителям, спрашивала про меня и про мать. Не собираюсь ли я в ближайшее время в Москву и куда я собрался поступать на следующий год. Не передумал ли насчет школы милиции. Предлагала свои варианты: юридические факультеты в Москве с военной кафедрой.

В конце письма более крупным росчерком: «Пока, целую».

Хм-м… А студенческая жизнь идет ей на пользу. Уже не такая зажатая стала. По последней строчке это видно.

Прочитав письмо, я хотел было его выбросить, но что-то удержало мою руку. Я засунул листочек обратно в конверт и бережно положил его в комод, зарыв под кучей своих вещей.

— Петров! — в цехе ко мне подошла девушка в смелых для этого времени брюках в обтяжку на упругой попе и приталенной клетчатой рубашке (необычный наряд для комсорга, но на фабрике за робу сойдет). — У тебя какие планы на сегодняшний вечер?

— Сегодня занят, — ответил я, оторвавшись от склеечного пресса. — Завтра могу в кино с тобой сходить или еще куда.

— Раскатал губу, — отрезала деваха. — Я про другое. Ты почему отлыниваешь? В общественной жизни фабрики участия не принимаешь?

Зина смотрела на меня, как на шпиона или врага народа. Девка она боевая, не то что Косичкина. Взгляд пронзительный, как у КГБ-шника, хотя если бы не этот взгляд, ее можно было бы назвать даже красивой.

С прической и макияжем не заморачивается. Черные брови и черные ресницы на фоне голубых глаз и без косметики смотрелись выразительно. Темно-русые волосы вытянуты в хвост, перехваченный сзади резинкой.

— Некогда мне, Зина, — отмахнулся я. — Работа плюс тренировки. Вот если бы ты меня куда лично позвала… А можно общественной деятельностью вдвоем заниматься?

— Так, Петров, не увиливай. Смотри и выбирай, — девушка трясла перед моим лицом листочком с расписанием досуговых формирований. — Есть у нас театральная студия, хор и оркестр народных инструментов. Есть еще ВИА, им барабанщик как раз требуется, прошлого на повышение забрали. На барабанах умеешь?

— Стучать — это не мое, — улыбнулся я. — А нет кружка любителей пива и воблы? Я бы походил пару раз в недельку.

— Нет, был бы — сама бы туда наведалась, — неожиданно ответила Зина.

Опа… Свой человек. И шутки понимает. Или это она не шутила? В любом случае в моих глазах комсорг Зина Рогова выросла пункта на два, минимум.

— Еще сегодня вечером собираемся в актовом зале, — продолжила девушка, — хотим свою команду КВН организовать. У литейщиков есть своя команда, у кирпичников (так называли кирпичный завод), у вагонщиков (так называли вагоностроительный завод) тоже есть, а мы чем хуже? Так что, давай, подтягивайся после работы. КВН — дело серьезное. Знаешь, что это такое хоть?

— Так КВН же запретили, вроде?

— Это транслировать запретили, а у нас не телевидение, у нас фабрика и сотни молодых рабочих, для которых я досуг должна организовать. А ты стоишь и мнешься, как троечник на пионерской клятве. Нехорошо, товарищ Петров, подводить комсорга.

— Не Зин, сегодня правда не могу.

— Свидание что ли? — девушка прищурилась и внимательно следила за моей реакцией.

— Нет, но тоже личное. Сказать не могу.

— Что за подозрительные дела у тебя такие, Петров, что ты от общественности скрываешь? Может тебя на товарищеском суде разобрать? — с серьезным видом проговорила девушка, но по искоркам в ее глазах видно было, что внутри она смеется.

— Другу обещал помочь. Да и КВН — это не мое. Тяжело в него играть, когда нельзя шутить над государством, правительством и начальством.

— А ты вообще хоть чем-нибудь увлекаешься? — сверлила меня взглядом Рогова. — И на собрания почему не ходишь?

Вот цепкая. Не зря ее на эту должность поставили. Мертвого из могилы поднимет и петь в хоре заставит.

— Увлечений нет. Привык работе отдаваться, полностью…

— Какой работе? Ты неделю всего работаешь! — нахмурилась Зина. — У тебя в личном деле написано, что ты медаль какую-то получил. За что? Когда успел?

— Было дело, помог милиции жуликов изловить.

— Отлично! — обрадовалась Зина, ей наконец удалось поймать меня на крючок. — От нашей фабрики формируется отряд добровольного общества содействия милиции «Дзержинец». Слышал про такой?

— Нет.

— Неважно, раз ты любишь жуликов ловить, я тогда тебя туда записываю. Раз в неделю будешь улицы патрулировать в составе наряда дружинников. Инструктаж в местном РОВД пройдешь. Будешь за общественным порядком следить, и я напротив твоей фамилии галочку поставлю.

Вот, блин. Не хотел я в ППС, а похоже придется вступить в его общественный аналог. Иначе косо на меня будут смотреть товарищи по цеху, да и Зинка не отвяжется. Молодой бессемейный и бездетный комсомолец всегда при деле должен быть и хоть какой-то общественной деятельностью заниматься. Жаль, что на гитаре не умею играть или на другой дудке. По улицам бродить и отлавливать тех, кто заборы обссыкает и вязанными носками незаконно торгует — так себе занятие. Хотя дело нужное, не спорю.

— Ладно, — сдался я. — записывай.

— Отлично! — воскликнула Зина.

— На КВН записывай. Только сегодня я пропущу.

В уголовной среде Советского Союза карточные шулеры (каталы) считались элитой. Было их тогда немного, и свои темные делишки они проворачивали в основном в крупных городах и на курортах. Однако по мере роста благосостояния советских людей эта категория преступников ширилась, привлекая в свои ряды все новых и новых игроков. И вот добралась до Новоульяновска.

Большинство катал были самоучки, но некоторые перенимали клановый опыт. В конце 60-х, группа «катал», прознав, что в Тбилиси проживает знаменитый еще в царские времена преферансист, даже предложила ему за деньги открыть свою «академию» и передать мастерство молодым жуликам. Старик согласился. Так к семидесятым годам в жизнь вошла целая плеяда профессиональных игроков в карты самого высокого пошиба, сколачивавших себе на этом целые состояния. Пока для них еще есть где разгуляться. Это в восьмидесятых на их место придут «наперсточники», а в девяностых уличные лотереи.

До городской кочегарки я доехал на такси, вызвал его из телефонного автомата. К подъезду подкатила желтая волга с шашечками и зелененькими огоньками. Я плюхнулся на заднее сиденье.

Мужичок в кепке и с хитрыми глазами кота Базилио этому немало удивился. Обычно люди старались ездить на переднем сиденье. У многих не было своих машин (тем более я явно был похож на безлошадного), и когда еще придется прокатится по городу на волге.

Таксист знал город, как свои двадцать пальцев без всякого навигатора. Разглядев во мне слишком молодого и неопытного клиента, посчитал, наверное, что я в первый раз пользуюсь подобными услугами. Решил провезти меня до кочегарки окольными путями. Счётчик щелкал, накидывая мне дополнительные расходы.

— Шеф, — я настойчиво похлопал ушлого таксиста по плечу. — Давай коротким путем. Все равно больше трешки не заплачу.

Тот понял, что я раскрыл его план и ответил заготовленной фразой:

— Да, конечно, там просто дорогу перекопали, объехать хотел.

— Уверен, что с дорогой все хорошо будет. Давай напрямки.

Советские таксисты — это своя отдельная каста. Один и тот же таксист мог быть и просоветским и одновременно антисоветским, в зависимости от клиента. Часто это были свои в доску ребята, готовые при случае обогреть и поддержать, а женщину «утешить». А при случае и обобрать, накрутить счетчик, прокатить приезжего длинными неведомыми дорожками.

Позже таксисты начнут доставлять девочек, и некоторые превратятся в сутенеров. А сейчас они пока максимум поллитрушками приторговывают. Круглосуточных магазинов очень мало, и до дежурного винно-водочного ночью особого желания кататься на другой конец города у разгоряченных граждан нет.

Уже было часов десять ночи и черные трубы закопченного бетонного здания смотрелись могильными изваяниями на фоне сумеречного неба.

Я расплатился по счетчику (зараза, все-таки примерно лишний километр мне накрутил, но это ерунда, плюсом двадцать копеек всего) и вышел возле пустынной территории кочегарки. Таксист ничуть не удивился конечному пункту моего прибытия. Видно было, что возил сюда ночных гостей уже не в первый раз.

Я прошел через проходную, показав красную фишку сторожевой морде за стеклом. Сторож оказался слишком молод и крепок для такой должности. Мордоворот с толстыми, как бревна руками и узловатыми пальцами, явно был не в штате кочегарки.

Он вылез из «курятника» и, зазывающе кивнув мне, молча пошел в сторону здания кочегарки.

Я направился за ним. Мы уперлись в стальную ржавую дверь. Он отпер замок и пустил меня внутрь. Захлопнул за мной дверь и вновь запер ее.

Я очутился в тамбуре, напоминавшем склеп. Под потолком робко мерцала тусклая лампочка на заскорузлом проводе.

Из тамбура вела дальше подобная дверь. Только пониже и больше похожая на дверь ДОТа или бомбоубежища. Такую так просто не вскроешь. Только сваркой газовой.

Помню, в начале двухтысячных мы часто вскрывали подобные игорные заведения, только вместо катал и карт там были игровые автоматы. Некогда одна из самых прибыльных и массовых отраслей бизнеса нулевых (в каждом торговом центре, на вокзалах и в отдельных помещениях размещалась эта зараза) после ее запрета ушла в подполье.

Подпольные игровые залы часто оставались на прежних местах, лишь ограждали себя от внешнего мира мощными дверями, сваренными из «рельс».

Но мы вызывали МЧС-ников с автогенами, ломами и огромными болгарками. Дверь необратимо проигрывала битву, а на хозяев собирался административный материал. Тогда за игорный бизнес уголовка еще не была предусмотрена.

Но на следующий день заведение с восстановленной за ночь дверью вновь тайно принимало посетителей. Тогда поступила команда изымать игровые автоматы. Опера тоже участвовали в подобных рейдах, помогая грузить тяжеленные шайтан-машины в ярко-красных корпусах.

Но ушлые предприниматели не унимались, скупали игровые автоматы по дешевке у своих более законопослушных коллег и ставили их на старое место, приварив намертво к ввернутым в бетон анкерам. Вот дурни. Против автогенов анкера тоже не выдерживали.

Тогда барыги придумали другую фишку. Они запенивали места сварки монтажной пеной. Автоген прожигал пену и помещение наполнялось ядовитым дымом. Но тоже зря старались. Противогазы никто не отменял. Так мы и бились пока не выгребли все автоматы в городе. Помню, изъятым добром были заставлены все ведомственные склады и боксы.

Я постучал в дверь. С обратной стороны откинулось смотровое окошко. На меня уставился подозрительный глаз. Глаз пробежался по тамбуру, и убедившись, что я один, вновь скрылся за щитком окошка. Лязгнул засов, и дверь со скрежетом открылась. Из глубины помещения пахнуло табачным дымом, потом и пороком.

Я показал фишку обладателю глаза. Им оказался еще один мордоворот, но поменьше первого. Правильно. Чем дальше от укрытия, тем крупнее танки.

Прихожка, в которой я очутился напоминала спортзальную раздевалку. Вдоль бетонных стен лавки, на стенах крючки. Мордоворот молча кивнул мне и направился к двери. Они что все немые? Или я настолько не достоин их внимания.

Я пошел следом. Дверь уже была деревянной, охранник распахнул ее и пропустил меня внутрь.

От увиденного я замер на пороге. Просторное помещение с низким потолком заставлено игровыми столами, обитыми зеленым сукном. Почти за каждым сидит компания хорошо одетых людей. Женщины в платьях, больше похожих на вечерние. Мужчины в костюмах, некоторые в галстуках. Я в своей олимпийке смотрелся по сравнению с ними, как лысуха среди лебедей.

Стены помещения отделаны под красное дерево. У дальней стены барная стойка с разномастными алкогольными напитками и официантом-барменом в белой рубашке и бабочке. Его вытянутое и пронырливое лицо вкупе с черной жилеткой напоминало барсука.

С потолка льется чуть приглушенный свет. Из вегавских динамиков, развешанных по углам, негромко звучит ненавязчивая музыка.

Такого катрана я увидеть никак не ожидал. Думал, что не бывает таких подвалов в кочегарке.

Ко мне подскочил официант. Заметив в моей руке фишку, он расплылся в улыбке:

— Вы в первый раз у нас?

Ну хоть этот не немой. Наверняка знает всех клиентов в лицо. Зачем спрашивать? Я кивнул.

— Прошу вас пройти за свободный столик.

Он проводил меня за единственный, остававшийся пустым стол. Ко мне тут же подсели двое. Будто-бы случайно. До этого они стояли у барной стойки и лениво потягивали напитки из фужеров на длинной ножке. Напитки напоминали коктейли. В СССР их вроде не было, а у Гоши были. Я чуть мысленно не похвалил каталу за прогрессивное мышление. Такое заведение отгрохал, но явно не сам придумал. Подсмотрел где-нибудь за границей.

— Вы не против, если мы составим вам компанию, молодой человек? — вежливо спросил меня интеллигентного вида дедок (один из подсевших) с аккуратными седыми усиками и профессорской бородкой. Если бы я встретил его на улице, то принял бы за сотрудника НИИ или детского поэта.

Второй был гораздо моложе. На вид лет тридцать. Но тоже в костюме, и глаза бесхитростные и добрые, как у щенка спаниеля. Галстука нет, верхняя пуговица рубашки застегнута под самое горло. Челка тщательно зализана на бок. На носу круглые очечки. Этакий мягкотелый простачок. Но простачки по таким заведениям не шляются. Дедушка и ботаник. Такая безобидная компания на вечер. Молодец Гоша. Умеет кадры подбирать. Ему бы в правительство. Но его и здесь неплохо кормят.

— Да-а! — за соседним столом раздался радостный возглас.

Кто-то очень обрадовался своему выигрышу и прокричал на весь зал.

Присутствующие обернулись на счастливчика, очевидно сорвавшего неплохой куш. Я повернулся тоже и похолодел. Я узнал его. Не может быть!

За игровым столом сидел… Покойник. Нет. В этом времени, конечно, он был еще жив и относительно молод. Лет сорок, не больше. Солидный дядька в строгом мышиного цвета костюме с усами Чапая и двумя подбородками радовался будто школьник, который всю неделю ждал «В гостях у сказки» и вот, наконец, наступило воскресенье.

Волосатой лапищей он сгреб фишки и достал маленькую расческу с частыми зубчиками. Расчесал усы, раздувая раскрасневшиеся щеки. Все как раньше. Усы чесал каждые полчаса, а то и чаще.

Вот это встреча. Никак я не ожидал увидеть здесь будущего заместителя прокурора города Новоульяновска. Сейчас он, наверное, не такая шишка, но судя по всему тоже занимает должность немаленькую в этой же структуре.

Его убьют в 1992 году. Я тогда зеленым летехой был. ОРБ-шники наши, что специализировались на оргпреступности, совместно с москвичами накрыли местную банду, что совсем распоясалась. Называли они себя ульяновцы. Первый капитал преступники сколотили, крышуя местных «наперсточников». Вскоре группировка освоила более масштабные бизнесы: угоны и махинации с продажей автомобилей, вымогательство и рэкет, затем ульяновцы перешли на захват целых предприятий, не гнушались и похищением людей с целью выкупа. В короткие сроки под контролем ОПГ оказался фактически весь город. Но города нашего им показалось мало, и зараза стала распространятся на соседние области. Взять их долго не могли. Попадались лишь мелкие сошки. Но этот самый зампрокурора Дубов Глеб Львович придумал хитроумный план, заткнув за пояс по проявленной смекалке и оперов и следователей.

Ульяновцы, хоть и развернулись на широкую ногу, но продолжали собирать мелкую дань с местных киосков и рыночников. Жадность их и сгубила. Хозяин одного из киосков с лотерейными билетами и журналами, по замыслу Дубова, отказался платить дань. Киоск, естественно ночью разграбили и сожгли. Чтобы хоть как-то возместить упущенную прибыль, ульяновцы забрали из торговой точки лотерейные билеты. Но билетики были крапленые и номера их все переписаны. Оставалось только выйти на организатора лотереи и попросить его объявить о баснословном выигрыше в один миллион рублей по одному из билетов. О джек-поте написали в газетах и даже объявили по телевидению.

За деньгами в сберкассу приехали сразу трое. Взяли их без шума и пыли. В машине оказался еще один. Он был одним из лидеров ОПГ. На допросах юлить не стал, статья ему корячилась расстрельная, немного помялся и сдал остальных.

Учитывая масштабность преступлений, дело забрала себе Москва. Ушло оно в следственный отдел по особо важным делам прокуратуры России. Но после окончания производства в суд вернулось по территориальной подсудности в Новоульяновск. Ввиду важности и резонансности преступлений, гособвинителем в суде выступил сам заместитель прокурора города Дубов Г.Л.

Он был неумолим и непреклонен и настаивал на смертной казни для большинства организаторов. Родственники обвиняемых никак не могли с ним договориться. Даже нескольких из них закрыли за попытку дачи взятки. Зампрокурора честный оказался. Но была у него одна слабость. Картишки любил. Был завсегдатаем местного казино, тогда подобные заведения чуть ли не в каждой гостинице расплодились. Дубов посещал всегда одно и то же, которое располагалось в «Октябре».

Хозяин игорного заведения не наглел и давал высокопоставленному гостю частенько выигрывать. Во время длительного процесса над ульяновцами в одну из пятниц ночью после очередной удачной игры Дубова и пришили прямо на крыльце гостиницы. Два выстрела, один в голову и другой в сердце из бандитского ТТ-шника (он потом по пулегильзотеке еще по двум убийствам отскочил). Пистолет скинули тут же прямо на крыльце, но отпечатков на нем не было, а ДНК-экспертиза до России еще не дошла.

Теперь та самая легенда девяностых сидела рядом со мной, хлебала коньяк и громогласно восторгалась своими победами. Везло сегодня товарищу Дубову. Но скорее всего, дело совсем не в везении. Гоша Индия не такой дурак, чтобы окучивать прокурорского. По-любому в поддавки играет. И волки целы и прокурорские сыты. Неужели Глеб Львович крышует это заведеньице? На него это никак не похоже. Ради того, чтобы пару раз в неделю утолить жажду игромана?

Все мы не без греха. Как говорится: «Безгрешен только тот, кто еще не родился». У него, конечно, зависимость, но ради своей слабости целое ОПГ прикрывать, совсем не по его характеру. Скорее всего, Глеб Львович не при делах.

Но наличие Дубова в заведении мне только на руку. В присутствии законника по беспределу меня никто не будет нахлобучивать. Так, обдерут как липку и отпустят. Но мне деньги нужны. Нельзя липкой выходить.

Я огляделся. Кроме Дубова в зале было еще несколько подобного вида солидных мужей. Костюмы на всех строгие, туфли советские, как и полагается, уродского кроя. Галстуки неброские. Дядьки явно не барыги, и не фарцовщики, а скорее всего номенклатурщики. Возможно даже по партийной линии шишки какие-то.

Контингент явно здесь не залетный. Из условно случайных людей, один я, наверное.

Опа… Какая отвратительная рожа… Еще один знакомый нарисовался. Этого я тоже не ожидал здесь увидеть. Через столик от меня сидел старый знакомый. Я без белого халата сразу и не признал его. Но его выпученные, как у Голума глаза запомнились мне надолго. Завотделением хирургии товарищ Мытько. Это с ним я в больничке кусался. «Голум» заметил меня и от этого его зенки стали еще больше. Но он быстро взял себя в руки и отвернулся, сделав вид что не замечает своего бывшего пациента. Ну и хрен с ним. Идти здороваться с этой жабой все равно желания нет. А вот с Дубовым бы я пообщался… Но за его столом жарко. Там засели, разодетые, как цыгане, цеховики и пара еще каких-то сомнительного вида диссидентов.

— Молодой человек, вы играете? — вывел меня из размышлений сосед псевдо-интеллигент.

— Да, конечно, разменяете? — я положил на стол двадцатипятирублевую фишку.

— Всенепременно, — дедок ловко подхватил мою красную и взамен выложил стопочки из пяти белых.

Тот, что помоложе раздал карты. Колода имелась на столе. Вроде как не вскрытая, новая, но всяко уже крапленая. Я в этом был уверен.

А даже если не крапленая, то эти шустрики все равно масть мою прочитают. Наверняка знают один секретик, который мне в свое время шулер поведал. Он по убийству свидетелем проходил и все боялся, что я его приплету к делу в другом процессуальном качестве. Я этим пользовался и обогащался знаниями о криминальном мире карточных игр.

Он рассказывал, что раньше в СССР все карты были типовыми. Как близнецы. С одинаковыми рубашками. Только в зависимости от масти рубашка маленько отличается. До этого допетрил один из старожилов бизнеса. Через старый советский диапроектор карты просветил. На стену изображение вывел и нашел там микроотличия. Этим потом каталы и пользовались. Даже когда людей на пляже или в поездах обували, вместе с терпилами покупали в ларьке новую колоду и естественно выигрывали. Если глаза не из задницы растут и опыт имеется, то ты видишь все карты сидящего напротив тебя игрока. А дальше уже наступает не битва разума и выдержки, а выгребание денег.

Первый банк я забрал без труда, собрав невеликую комбинацию из двух пар. Стопочка фишек в моей части стола немного выросла. Второй раз тоже «повезло». Старичок вздыхал, а ботаник морщился. Дружно изображали расстроенных игроков.

В третий раз интеллигент пошел по-крупному. Думал, я поведусь и отвечу тем же. Но я слился, лишившись только одной фишки, выставленной на анте.

В четвертый раз я опять выиграл. Ну а как же иначе. Чтобы желание у меня не пропало, мне дали это сделать. Начало «большой» игре положено. Больше выиграть, скорее всего, мне не дадут. Выманить у меня изначальную двадцать пятку, это для них слишком легко и неинтересно. Им надо, чтобы я в азарт вошел и в долг залез. Наверняка сердобольный «профессор» или кто другой сможет фишки одолжить. Но одержимости от игры у меня в глазах они так и не увидели.

Мои сотоварищи незаметно переглянулись. Задумали что-то серьезное. Или наоборот — решили, что студент сидит с каменным лицом памятника Пушкину и никак не входит в раж. Пора, значит его «кончать». Только время со студентом теряют. Вон сколько «жирных» коммунистов пришло (в зал зашли презентабельного вида новенькие, с красными разгоряченными мордами и немного сбитыми прицелами). Те хоть побогаче выглядят и явно подшофе. Самая что ни на есть излюбленная и сладкая добыча. Такие обычно после пятого кона идут ва-банк, а потом еще часики импортные или зажигалки с позолотой заграничные ставят. А тут студентик сидит и нос воротит. По-крупному не хочет играть. Осторожничает, как Штирлиц в кабинете у Мюллера.

Я прикинул свои фишки, долг отдать уже хватит. Нужно сливаться. Грамотно как-то. С концертом по заявкам. Прокурорский мне в помощь.

Я встал и громко проговорил:

— Позвольте! А карты-то крапленые!

— Что вы такое говорите, молодой человек? — воскликнул интеллигент.

— Ну как же? Посмотрите сами. Я взял колоду и согнув ее пролистнул быстрыми щелчками. Карты вроде все одинаковые, но рисунок рубашки в левом верхнем углу отличался при быстром пролистывании нанесенными на нем почти незаметными точками. Словно иголочкой прокололи и затерли. Точки расположены на разных картах в разных местах по условному циферблату. То есть, если туз на двенадцать часов, то король на час, и так далее. Ботаник решил молчать и не встревать. Профессор заохал и сделал вид, что тоже ужасно удивлен и расстроен. Ко мне повернулся Дубов:

— Парень, подойди. Что не так с картами?

Я с возмущенным видом подошел к его столику и показал «фокус» с колодой, при котором крап виден сразу.

Дубов нахмурился и сгреб свою колоду. Проделал с ней то же самое. Все те же «наколки» мелькали на рубашке левого угла. Он непонимающе пригладил усы. Только сейчас до него стал доходить секрет его частого везения. Игроки за остальными столами на нас озирались, но из-за оживленных разговоров и музыки не поняли в чем дело. Подумаешь, студент и солидный дядька насупились. Мало ли. Может проигрались.

Глеб Львович отшвырнул колоду и уничтожительно глянул на своих соперников. Те лишь хлопали глазами и пожимали плечами, мол, ничего не знали, сами вот проигрались.

Дубов решительным шагом направился к барной стойке и хлопнул об нее фишки.

— Обменяй по курсу, — небрежно кивнул он официанту.

— И мои тоже, — я положил рядом стопку своих фишек.

Официант с заискивающей мордой нашкодившего барсука мигом сосчитал номинал и выдал нам родные деревянные.

Дубов направился к выходу, я шмыгнул за ним. Прошли через двойное отсечение тамбура (наружную дверь нам открыл охранник, когда запер за собой внутреннюю) и очутились на улице. Я с удовольствием вдохнул влажность свежего воздуха. Даже вблизи кочегарки он казался необычайно чистым со вкусом свободы.

— Подвезти? — буркнул Дубов, мельком глянув на меня.

— Спасибо, не откажусь, — кивнул я.

Мы вышли через проходную, и откуда-то из темноты выкатила служебная черная волга с лупатыми фарами и серебристым частоколом решетки почти на всю ширину морды.

Водитель остановился возле нас. Его сонная морда светилась радостью. Наконец-то он поедет домой к семье. Шеф сегодня что-то раньше обычного управился.

Дубов сел на заднее сиденье, я залез рядом.

— Тебе куда? — спросил он.

— Литейная сорок шесть, — назвал я свой домашний адрес.

— Знакомый адресок, — оживился Дубов. — Живешь там?

— Ага.

— У меня там тетка во втором подъезде живет. Тетя Клава. Знаешь такую.

— Конечно, соседка моя.

Дубов повернулся и уже с нескрываемым интересом разглядывал меня:

— Тетка мне рассказывала, что в соседях у нее паренек есть твоего возраста примерно, про которого в газетах писали. Медаль он получил от МВД за задержание валютчиков. Иванов кажется. Не ты ли тот самый сосед?

— Было дело, — сказал я. — Только фамилия моя Петров. Андрей Петров меня зовут.

— А точно! — Глеб Львович хлопнул себя по лбу широкой как лопата ладонью. — Вспомнил. В газетах писали еще, что ты в школу милиции хотел поступать. Курсантом стало быть хочешь. И как же ты такой сознательный комсомолец и будущий курсант в обитель порока и азарта попал?

— Я первый и последний раз там, честно, — улыбнулся я.

— В первый? — кустистые брови прокурорского встали домиком. — И сразу крапленые карты распознал? Да еще и выиграл. Сколько там у тебя навар составил?

— Двадцать пять было, сто восемьдесят стало, — ответил я без утайки. — А в карты я умел играть, не отрицаю.

— Ладно, — кивнул Дубов. — Дело твое. У каждого свои скелеты в шкафу. Вот и приехали. Ну бывай, Петров.

— До свидания, Глеб Львович, — я распахнул дверь и вылез из машины.

Дубов застыл от удивления, через несколько секунд пришел в себя и вышел вслед за мной.

Он прокашлялся и проговорил вполголоса, чтобы не слышал водитель:

— Ты меня откуда знаешь?

— Не помню уже, в газете наверное фотографию видел, — соврал я будучи уверенным, что лицо заместителя прокурора города всяко в газетах печатают. Наверное… Хотя, он может и в другой должности сейчас пока. Но машина-то служебная с водителем у него есть. Хотя, он мог просто взять машину шефа. Смотря в каких он отношениях с водителем, может шеф и не знает ничего про ночные поездки.

— Не помню, чтобы мое фото в газете печатали, — озадаченно проговорил Дубов. — У меня не такая великая должность в прокуратуре, чтобы мордой на передовицах сверкать. Старший следователь по особо важным делам — чин вполне себе заурядный. Что-то ты темнишь, Андрей Петров.

— Видел я вас в газете, на день работника прокуратуры общее фото крупным планом печатали с поздравлениями, а под ним список всех, кто на фотоснимке был, — сказал я наобум и угадал (все газеты одинаковы, рано или поздно хоть одна из них должна была так сделать).

— А-а-а, — облегчено выдохнул прокурорский. — Ну это было дело, да.

Он подошел ко мне поближе:

— Ты это… Сильно никому не рассказывай. Ладно. Сам понимаешь, у меня мундир. Семья.

— Все понимаю, Глеб Львович, я никому не скажу, только если выполните одну мою просьбу.

— Какую просьбу? — Дубов насупился.

— Когда вам повезет с лотереей, не настаивайте на смертной казни.

— Чего?

— Просто запомните эту фразу и все.

— И все? Это и есть твоя просьба?

— Она сейчас покажется вам странной, но выполнить вам ее ничего не стоит. В будущем она, возможно, спасет жизнь одному хорошему человеку.

— Странный ты, Петров, но дело твое. Думал денег клянчить будешь или еще каких поблажек, а ты просишь меня запомнить ерунду какую-то.

— Мне многие говорят, что я странный, я уже с этим смирился. Ну так что, Глеб Львович? Договорились?

— Конечно, — Дубов широко улыбнулся. — Этот момент я на всю жизнь запомню и фразу эту твою. Потому таких просьб мне еще никто не говорил. Ладно, бывай. И в игорный зал больше не ходи.

— До свиданья, Глеб Львович, здоровья вам и долгих лет жизни.

— И тебе не хворать, курсант

Я вышел из душевой в спортзальную раздевалку. Малышня пренебрегала водными процедурами после тренировок и уже разбежалась по домам. В раздевалке остались только мы с Быковым. Где-то за дверью (в основном зале) слышно было, как кряхтел Саныч. Он перевешивал боксерские мешки на цепях чуть повыше. За лето его воспитанники немного подросли и пришлось корректировать снаряды. Мы хотели ему помочь, но Саныч наотрез отказался. Сказал, что такое важное дело всегда сам выполняет и никому его не доверяет.

— Ну говори уже, — повернулся я к Антону, натирая махровым полотенцем жесткие волосы на макушке.

— Что говорить? — удивился тот.

— Ходишь всю тренировку, на меня озираешься, будто сказать, чего хочешь. Вот и подумал, что ждешь, когда вдвоем останемся. Как в «Звезду» сходил? Отдал деньги?

— Отдал, — вздохнул Быков и оглянулся по сторонам, словно боялся, что нас услышат. — Вот об этом-то и хотел поговорить.

— Не тяни кота за причинное место. Говори уже, что опять? Денег не хватило?

— Да денег-то хватило, карточный долг я скинул. Спасибо, Андрюха, за это. Я тебе отдам. Завтра на работу уже выхожу.

— Мне не к спеху, можешь хоть на год растянуть, ты Машкины две сотки в первую очередь собери. Ей на холодильник нужны. Вчера к ней заходил, нового грузчика смотрел. Балбес и алкаш, но других пока нету. Намается она…

— Погоди, Андрюха, дай сказать…

Я насторожился.

— Понимаешь, — продолжил Антон. — Я, когда деньги принес, Гоша про тебя стал почему-то расспрашивать. Он имя и фамилию твои откуда-то знает. Я не говорил. Честно. Сказал, что ты мой одноклассник, что сильно не общаемся, где живешь, не знаю. Хотя я и правда не знаю, где ты живешь.

— А дальше что? — я напрягся и играл желваками.

— А ничего, он взял деньги и сказал, что претензий ко мне больше нет. Долг отдал и за побои его людям возместил.

— И все? Так просто? Он поди тебе еще и руку пожал?

— Зря смеешься, — Быков поежился. — Мне показалось, что он на тебя переключился. Что там в катране произошло такого, что он на тебя окрысился?

— Да ничего особенного, — пожал я плечами. — Я же тебе уже рассказывал. Выиграл немного и спалил, что карты крапленые. Естественно, как любой обманутый гражданин, поднял об этом вопрос вслух. Там оказался еще дядька один непростой. Госдолжность занимает. Он тоже возмутился, мы вместе с ним и ушли.

— Ну да, вроде ничего такого. Но предчувствие у меня нехорошее. Ты бы не ходил потемну один. Или давай я с тобой ходить буду.

— А на работу и обратно ты со мной тоже будешь ходить? Не ссы, Тоха, прорвемся. Может показалось тебе и надумал чего лишнего?

— Может, — с надеждой кивнул парень. — Еще кое-что хотел спросить.

— Спрашивай, конечно, или тебе мое разрешение надо? Быков! С каких пор ты стал такой мямлей? Раньше меня чуть ли не макал головой в школьный унитаз, а тут вдруг такой стеснительный.

— В унитаз головой? — заулыбался Быков. — До этого я не додумался.

— И слава богу. Говори, чего хотел.

— Там это… Катя не знаешь, поступила или нет? Приедет она в город?

— Поступила, не приедет, ее в составе студотряда на картошку отправили.

— А ты откуда знаешь? — нахмурился Быков.

— Да мать ее сказала. В магазине случайно встретились. Успокойся уже. Забудь про Катьку, там знаешь сколько таких Быковых и Петровых по Москве шастают.

— Да знаю, — Антон защелкал суставами узловатых пальцев и прикусил губу.

В раздевалку зашел Саныч:

— Ну что, красны девицы! Долго намываться будете? Мне уже закрывать контору пора. Давайте шустрее!

— Все, Саныч, уходим! — я сложил вещи в спортивную сумку и закинул ее на плечо.

— Погоди, Петров, — Саныч, вдруг нахмурился. — Задержись, разговор есть.

Тренер повернулся к Быкову, который остановился в пороге раздевалки:

— А ты что уши развесил? Марш на улицу, там друга подождешь. Вот, ворона любопытная…

Быков скрылся, и мы с тренером остались одни.

— Слышал про твои подвиги в катране, — тренер прищурился.

— Какие подвиги? — по привычке включил я защиту.

— Да ладно, не отпирайся, — Саныч поскреб лысеющую макушку, покряхтел и добавил:

— Я тебе кое-что расскажу, только между нами. Парень ты правильный, сразу видно, думаю поймешь меня.

Саныч задрал рукав олимпийки. Все предплечье испещрено синевой татуировок.

— Из этих я, сидевших. Многих людей в городе знаю. Некоторые из них на Гошу работают. Вот один человечек мне и шепнул про тебя.

— Саныч, — я вытаращился на тренера. — Ты что, бывший зэк?

— Он самый, — кивнул тренер. — Ошибки молодости. Но вину искупил, как говорится, все осознал. А с ребятишками меня допустили работать, потому что судимость погашена и чиновник один подсуетился. Должность у него немаленькая. Когда-то он сам у меня занимался, а теперь сынишка его ко мне ходит. Не буду говорить кто, но сейчас речь не про это. Гоша Индия на тебя зуб точит. Говорят, ты карты краплёные вскрыл и ушел из заведения. Только после твоего ухода народ вникать в суть проблемы начал. И когда до них дошло, что происходит, половина вслед за тобой свалила. А там не только шелупонь была, там люди уважаемые были, многих из которых Гоша месяцами прикармливал. Представляешь какой удар по его репутации?

— Не хрен было мухлевать, — пожал я плечами. — А на репутацию Гоши мне с большой колокольни.

— Да я-то согласен, только катран — это завсегда мухлеж. Из города тебе надо уехать. На время хотя бы.

— Не, — замотал я головой, — спасибо Саныч, что переживаешь за меня и предупредил, но я не могу. У меня мать здесь, работа. А проблемы свои я привык сам решать. Все нормально будет.

— Ты мне лучше скажи, на хрена туда поперся?

— Изначально у меня другой план был. Прикрыть гадюшник, напустить на них ментов.

— Ха! Думаешь менты про катран не знают? Они Гошу не трогают.

— Так откуда ж я бы это знал? Теперь знаю. Но это дело не меняет. Вот мне интересно, кто Гошу крышует?

— А это загадка, — Саныч задумчиво сжал губы. — Человечек мой ничего про это не говорил.

— А как Гоша имя мое узнал?

— Там тебя докторишка какой-то опознал. Он тебя и слил Гошиным приспешникам.

— Завотделения Мытько, — процедил я. — Вот сука. Я лечился у него после ранения. Видел его в катране. А он сделал вид, что не узнал меня.

— Ты подумай, Андрей, может из города все-таки уедешь? У меня сестра в Самаре живет. Могу тебя к ней определить. А?

— Спасибо, Саныч, но я не привык бегать.

— Вот дурья башка, пришьют тебя где-нибудь в подворотне.

— Один раз меня уже убили, — ответил я. — И ничего. Выжил.

Саныч непонимающе вскинул на меня кустистые брови, но промолчал. Наверное, подумал, что я говорю про стычку с валютчиками. Пусть так и считает, а мне поразмыслить надо. Как выкрутиться, и как Гошу прижать. Может на Дубова выйти? В общем, подумать надо.

А сейчас скорее домой. Жрать хочу, как стадо сусликов после зимней спячки. Работа плюс тренировка — много сегодня калорий потерял.

Я пожал Санычу руку и вышел на улицу. Уже вечерело. У входа в спортзал меня ждал Быков.

— Я с тобой, — сказал он. — До дома тебя провожу.

— Я же не девка, чтобы меня выгуливать, — насмешливо ответил я.

— Где-то я уже это слышал, — улыбнулся Быков. — Но возражения не принимаются. Можешь делать вид, что ты не со мной. Я все равно следом пойду.

— Да пошли уже, — отмахнулся я. — Есть охота. Завтра на работу рано вставать.

— Что же ты, как тля кособокая по цеху ползаешь, а толку с тебя, как с безрогого козла? — ворчал на меня гитарных дел мастер. — Ты почему деку верхнюю не той стороной в пресс запихал? Никак зенки продрать не можешь? Всю ночь с девками кувыркался?

— Если бы так, Петрович, — миролюбиво ответил я (с декой мой косяк, теперь весь гитарный корпус на помойку), — не выспался я просто. На тренировке устал, как собака, а заснул поздно.

— Так какого рожна в потолок таращиться? Баба есть у тебя? С бабой и спится лучше. Дела свои с ней сделал, ее под бочок и спи — не хочу.

— Нет у меня никого, — отмахнулся я. — Не до этого пока.

— Ой! — всплеснул заскорузлыми лапищами фронтовик. — Смотрите-ка, дела у него. Какие такие дела? Стручок мусолить? Девок у нас на фабрике, как земли в колхозе. Пахать — не перепахать. Или у тебя организм с дефектом каким? Аль не работает что?

— Все работает, Петрович, — насупился я. — Еще тебя научу.

— Да мне-то оно зачем? Я уже от этих дел отошел давно. Эх… Квелая нынче молодежь пошла. Вот в наше время… Помню, пойдешь вечером на сеновал, а там тебя сразу три девчонки дожидаются. Дни попутаешь, и бывает забываешь, что всех в один вечер позвал.

— И как ты выкручивался?

— А никак, прятался и ждал, кто из них не выдержит и первым уйдет. А с последней оставался.

— Ну ты сказочник, Петрович! Прям сразу три?

— Ну, было раз такое. Да…

В цех зашел Илья. Озираясь по сторонам, кадровик приблизился к нам:

— Андрей, можно тебя на минуту?

— Не видишь? — ответил вместо меня Петрович. — Занят он. Пресса контролирует. Не мешай работать.

— Сейчас, — сказал я ботанику. — Минут пять еще и освобожусь.

— Хорошо, — закивал Трошкин, — я подожду в коридоре. Не буду вам мешать.

Кадровик скрылся.

— Что ему надо от тебя? — Петрович озадаченно почесал седую бровь с щетиной, как у обувной щетки.

— Не знаю, — пожал я плечами, — может, расписаться в бумажках каких-нибудь надо.

— Странный он какой-то. И бабы у него нет. Ходит, бродит по фабрике, глазки бегают, челочка, как у Адольфа прилизана, будто задумал чего нехорошего. Тьфу! В окопы бы его на пару деньков. Проверить, что за птица. Но, слава богу, война кончилась, а такие вот цуцики остались.

— Да ладно, не наговаривай на парня, — заступился я за Трошкина. — Все люди разные. Кто-то рельсы укладывает, а кто-то бумажки пишет. Ладно, пошел я, схожу до него.

Я вышел из цеха. Трошкин подпирал закопченную стену коридора. Увидев меня, он оживился и подскочил, будто дождался старого друга. Похоже, что на заводе с ним больше никто не общался.

— Смотри! — воскликнул он. — Как тебе?

— Что? — я непонимающе на него уставился.

— Ну как что? Это же джинсы! Настоящие!

— А-а-а… Джинсы. Новые? Класс, — только сейчас я обратил внимание, что худые ноги кадровика покрыты тканью цвета индиго.

— Югославские, сто писят рэ отдал! Это целая зарплата! И то через нужных людей доставать пришлось. В магазине такие не купишь.

— Замечательно, Илья, но я тут при чем? Ты пришел похвастаться? У меня работа, вообще-то.

— Нет, нет, я сегодня все скажу.

— Кому и что?

— Раисе Робертовне… Что это я цветы дарил. Вот и хотел с тобой посоветоваться. Насчет внешнего вида. Как я выгляжу? Нормально?

— А-а-а… Ну с этого бы и начинал. Так-с… Рубашку другую надень. И туфли у тебя уродские, смени на ботинки. Есть что-нибудь из замши?

— Туфли почти новые, — насупился Трошкин. — Это же «Красный октябрь». Фабрика на всю страну славится.

— Обувь качественная, не спорю, — кивнул я. — Но по стилю к джинсам не подходит.

— Как это? А рубашка чем не угодила? Натуральный шелк. Польская.

— Ох, Трошкин, свалился ты на мою голову. Фильмы про ковбоев смотрел?

— Конечно, — кивнул тот. — ГДР-овские. С Гойко Митичем в главной роли.

— Так вот, джинсы — это стиль дикого запада. А теперь представь себе ковбоя в туфлях «Красный октябрь» и в шелковой рубашке. Дошло?

— Дошло! — воскликнул Трошкин. — Джинсы надо другие. Да?

— Мозги тебе надо другие! Так, больше не думай, просто записывай!

— Куда?

— На подкорку, матрена мать! Рубашку оденешь в клетку и ремень купи. Мужик без ремня, все равно, что без хребта. Туфли поменяешь на ботинки, лучше не советские. Челку распуши, а то приклеилась ко лбу, будто корова языком прилизала. И сними эти дурацкие очки.

— Но я без них плохо вижу, — взмолился Трошкин.

— Ладно, очки оставь, глаза тогда не щурь. Что скажешь Раисе? Придумал?

— Ну, что… Вот, это я дарил цветы… И…

— Трошкин, в рот просроченный компот! Что ты мямлишь? Запомни, женщинам нравятся уверенные мужчины. Соберись. Тем более это не женщина, а Раиса. Будешь мяться, сожрет тебя, как кобра тушканчика.

— А что же мне делать?

— Дома перед зеркалом порепетируй, а лучше… Тут на фабрике у нас КВН образовался. Запишись и походи. Сцена она раскрепощает. Может уверенности наберешься.

— КВН? — тонкие брови Трошкина встали домиком. — Не думаю, что женщинам нравится клоунада.

— Клоунада нет, а парни с юмором — плюс сто балов к рейтингу сразу. Все. Давай. Мне работать пора. А то Петрович опять ворчать будет.

Рабочая смена закончилась, и я уже собирался домой, когда в коридоре напоролся на комсорга. Уткнув руки в упругие бедра, Зина стояла у выхода и отваливала комсомольцев, что случайно забыли про очередные досуговые мероприятия.

— А ты куда собрался, Петров? — Зина хищно улыбнулась, довольная, что я тоже попался в ее засаду.

— Как куда? Домой, — я хотел проскочить, но Рогова преградила мне дорогу, и я уперся в ее грудь.

— А репетиция?

— Какая репетиция?

— КВН сегодня, забыл? Я же тебя записала.

— А-а-а… Нет. Не забыл. Помню. Просто тебя увидел, вот, хотел подойти, поздороваться…

— Поздоровался?

— Привет, — улыбнулся я.

— Привет, а теперь марш в актовый зал.

Я развалился на тверди деревянного откидного кресла актового зала. На сцене резвилась молодежь, выдумывая шутки про загнивающий запад и империалистов. Они заразительно гоготали, считая свои перлы шедевром. Но для меня шутки выглядели наивными и отдавали детством. Хотя наблюдать за действом было в общем интересно.

Зина взяла на себя обязанности капитана команды и периодически покрикивала на чересчур шустрых КВН-щиков. Часа через полтора все вымотались и решили расходиться по домам.

Ко мне подошла комсорг:

— А ты, что просидел, как сыч весь вечер, ни одной шутки не придумал и слова не вымолвил? Так не годится, Петров. Раз пришел — участвуй.

— Хорошо, — кивнул я. — Давай на звуке сидеть буду?

— Это как? — заинтересовалась Зина.

— Вам же выступления подзвучивать надо будет? Где-то музычку включить, где-то еще какой-то звук. Для усиления эффекта выступления.

— Ну, мы думали с фабричной радиоточки кого-то позвать, — пожала плечами Зина. — Их попросить.

— Не пойдет. — Замотал я головой. — Вам нужен штатный звукач, который будет знать ваш сценарий наизусть. Я могу попробовать. Потребуется бобинник, запишем на него все, что нужно, а я буду на паузу и пуск тыкать в нужный момент. С этим я справлюсь, а на сцене скакать, извини — не мое. Смотреть нравится, но это другое. Это то же самое что книги читать и писать. Вещи разные.

— Хорошо, — Зина задумалась и потерла красным ноготком аккуратный носик. — Давай попробуем.

— Предлагаю это обсудить за кружечкой чая, — я не знал, как флиртовать с комсоргами и ляпнул первое, что пришло в голову.

— Ты что, Петров? Приглашаешь меня в кафе?

— Ну, да-а… Но если ты не можешь…

— Могу, — неожиданно выдала Зина. — Только кафе скоро закроются. Поехали в ресторан. Он допоздна. Что мелочиться?

Я не мог понять, серьезно она говорит или издевается, но решил поддержать.

— В «Звезду»?

— Не, — Зина вдруг поморщилась. — Не люблю «Звезду».

— Почему? — удивился я. — Ты часто там бываешь?

— Какое твое дело, Петров? Не люблю и все… Поехали. Знаю я одно местечко неплохое. Тут недалеко. На такси минут пять.

А комсорг непростая штучка, на такси привыкла ездить, и, судя по всему, в рестораны захаживает. Я лихорадочно прикидывал, сколько у меня денег с собой. Негусто. На такси хватит, а на ресторан явно нет. На продолжение вечера в ресторане я никак не рассчитывал. Проницательная Зина, увидев мое замешательство, улыбнулась:

— Не тупи, Петров, я угощаю.

— Не привык я, чтобы меня женщ… Девушки угощали.

— Ну тогда пошли чай пить, как ты и предлагал, — в глазах Зины сверкнули бесенята. — К тебе пошли.

— У меня мама дома, — я вдруг почувствовал себя Трошкиным.

Как же уныло ощущать себя советским рабочим без лишнего рубля в кармане. Раньше я об этом как-то не задумывался. И в прошлой жизни был не особо притязателен, денег на житье-бытье хватало. На свидания не ходил, если и охмурял девиц, то старался тащить их к себе в берлогу. А тут … Мама…

— Мама — это святое, — нахмурилась Рогова, — Придется в ресторан тогда. Жди меня здесь и никуда не уходи. Я схожу в кабинет и такси вызову. Понял?

Комсорг скрылась за углом коридора. Я стоял и чесал репу:

— Меня что, блин, сняли?

Белая волга двадцать первой модели с серебристым оленем на капоте и с дутыми передними крыльями, как у космолета из романа Беляева, ждала нас за углом территории фабрики. Мы забрались на заднее сиденье. Таксист почтительно поздоровался с Зиной, как со старой знакомой. Та кинула ему стандартное «Здрасьте» и даже не сказала куда ехать. И таксист не спросил, но завел машину и уверенно надавил на газ.

В транзисторном приемнике с огромными белыми кубиками кнопок, напоминавших игровые кости, зазвучал хит семидесятых. Кола Бельды задорно исполнял незатейливые, но цепляющие строчки: «Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам…» Интересное такси. Обычно в машинах таксопарка нет приемников. Вместо них счетчики.

— Что за конспирация? — улыбнулся я Зине. — Такси ждало за углом, почему не возле проходной?

— Советские люди на такси в булочную не ездят, — хитро прищурилась девушка.

Машина, немного пошуршав шинами по гравийке, вынырнула на асфальт и покатила в старую часть города.

— Куда едем? — поинтересовался я, выглядывая в окно. — Там, вроде, нет ресторанов.

— Увидишь, — загадочно ответила Зина и достала зеркальце с помадой.

Борясь с покачиваниями автомобиля, она старательно выводила алые губки. Я невольно залюбовался. Изящные и в тоже время волевые линии ее смуглого личика сразу выделялись из серой массы фабричных комсомолок. Красивая девчонка была бы, если бы не работала комсоргом…

Волга тем временем нырнула во двор монументальной многоэтажки сталинской застройки. Я вертел головой. Ресторана здесь не было и в помине. Вот чертовка! Но я только за.

Зина сунула таксисту рубль и кивнула мне:

— Приехали.

Я вылез из машины:

— Ты здесь живешь? А мама с папой не будут против того, что я в гости наведаюсь?

— У меня только отец, но он сегодня в ночную.

Я не стал вдаваться в детали про отсутствие матери, чтобы не наговорить лишнего. Сейчас не совсем подходящий момент, чтобы выяснять семейные подробности.

Парадная подъезда оказалась широкой, с высоченным потолком. На стенах портреты Гагарина, Брежнева и других героев-космонавтов. Громоздкий угловатый лифт, отделанный под красное дерево, отсвечивал глубокой текстурой шпона. Он приветливо распахнул перед нами свой зев, заглотил нас, и повез на верхние этажи.

Квартира оказалась на седьмом. Ее двустворчатые двери сразу отличались от соседских. Темно-коричневые, почти черные. С резным орнаментом на филенках. Попахивало барщиной и стариной.

Замка целых два. Зина открыла их и пропустила меня внутрь. Щелкнула выключателем.

Просторная прихожка, больше напоминала холл. Стены отделаны роскошными рельефными панелями цвета мореного дуба. В цвет панелей под самый потолок уходили одежные шкафы с позолоченными ручками.

— Ого, — присвистнул. — Ты здесь живешь? Больше похоже на резиденцию.

— Ремонт недавно сделали, — отмахнулась Зина. — Отцу нравится ретро-стиль. Проходи в зал, я сейчас. Там в глобусе бар с напитками. Можешь налить себе что-нибудь.

Я прошел дальше и очутился в гостиной, напоминавшей покои дворянина. Арки длиннющих, упиравшихся в самый пол, окон обрамлены роскошными портьерами. У дальней стены камин, выложенный из красного камня. Камин в квартире? Такое возможно?

Два пухлых дивана на изогнутых, как шеи лебедей, ножках чинно расположились друг напротив друга. Между ними овальный столик с зеркальной гладью столешницы. Рядом огромный глобус в коричневых тонах девятнадцатого века на деревянной резной станине.

Я откинул верхнее полушарие. Внутри на специальной подставе выстроились по рангу, как легион перед боем, бутылки всевозможной формы и размеров.

Я с удивлением обнаружил, что здесь нет грузинских, армянских и других элитных советских напитков. Витиеватые бутыли с этикетками на английском языке. Я увидел виски. Настоящий американский. Как же я по нему скучал.

— Привет, Джек, — улыбнулся я, взяв в руку квадратную бутылку с черной этикеткой и узнаваемыми белыми буквами.

В ответ Дениелс приветственно звякнул, задев соседский бренди.

Повертел бутылку в руках. Естественно, на этикетке ни слова по-русски. Задумался. Не обидится ли Зинкин батя, если я покушусь на такой дорогой дефицит? Может что попроще выбрать?

Только сейчас заметил, что бутылка уже раньше открывалась, и янтарной жидкости не достает до номинала.

Бокалы стояли рядом, в глобусе. Я выбрал себе пузатый с зауженной горловиной и на короткой ножке. Плеснул себе вожделенного напитка. Немного поболтал и вдохнул аромат. Почувствовал запах ванили, карамели, специй и, конечно же, дубовые нотки. Сделал глоток и подержал во рту. Его бы чуть охладить, но все равно приятное послевкусие с ореховой горчинкой. Крякнул от удовольствия. Приятное тепло разлилось по жилам.

Сделал еще несколько маленьких глотков. Поставил бокал на столик и подошел к окну. Закатное солнце окрасило горизонт гаснущими лучами. Внизу раскинулся город. Красный, как страна Советов.

Закат. На него ничто не может повлиять. Он — как моя жизнь. Солнце пошло на спад, чтобы утром возродиться рассветом. Еще более ярким, еще более красным и живым.

Сзади послышалась кошачья поступь. Нежные руки обвили меня со спины. Я почувствовал запах лавандового шампуня и аромат женского тела. Обернулся. Зина, обернутая в широкое полотенце, смотрела мне прямо в глаза. В ее зрачках плясали огоньки закатного солнца. Я обнял ее и притянул к себе, уперевшись в твердь набухших сосков. Полотенце упало на пол. Она впилась губами в мои и торопливо расстегивала на моей груди рубашку. Я подхватил ее под упругую попку и понес к дивану.

Спустя час мы сидели с Зиной на диване. Из огромных колонок напольного винилового проигрывателя негромко играло диско от «Boney M». Я сидел, развалившись на мягком атласе сиденья, с бокалом виски в руке. Обнаженная Зина достала откуда-то шкатулку с сигарами и прикорнула рядом:

— Будешь курить?

Я кивнул. Она ловко отстригла «шапочку» специальной гильотиной и протянула мне сигару. Чиркнула зажигалкой в серебристом корпусе. Сама тоже закурила.

Я набрал дым, но затягиваться не стал. Сигару курят ртом и носом, не пуская дым в легкие.

— Ого, Петров, — Зина уставилась на меня, чуть прищурившись. — Ты умеешь курить сигары? И виски выбрал хороший. Кто ты такой?

— Обычный советский парень, который смотрел много фильмов и много читал, — улыбнулся я. — Что за допрос?

— Как комсорг, я обязана знать о своих подопечных все.

— Я же не спрашиваю, кто у тебя отец, — подмигнул я. — В ночную смену только менты, продавцы и рабочие ходят. Судя по обстановке в квартире, он явно не из их числа.

— Да шучу я, — рассмеялась девушка и чмокнула меня в губы, улучив момент между затяжками. — А про отца не спрашивай. И не болтай никому. Ладно?

— Ладно, если только перестанешь называть меня по фамилии, когда мы вдвоем. При людях — пожалуйста.

— А ты думаешь, мы еще когда-то будем вдвоем? — Зина хитро улыбнулась.

— Уверен, — кивнул я и притянул ее к себе поближе.

Наши тела соприкоснулись, и я снова почувствовал ее горячее дыхание. Мы упали на диванчик, я еле успел положить тлеющую сигару в пепельницу на столике. Зина вцепилась в мою спину коготками, обвив меня бедрами.

Неистовый секс повторился. В этот раз он был более диким и скоротечным. Без раскачки и лишних прелюдий.

Зина «выгнала» меня уже почти под утро, сказав, что скоро придет с работы отец и надо «уничтожить следы разврата».

Я поцеловал ее на прощанье. Она снова надела маску комсорга и нравоучительным тоном проговорила:

— Смотри, Андрей. На фабрике не болтай, что у меня был.

— Не беспокойся, — улыбнулся я. — Могила…

— Знаю я вас. Могильщиков…

— И много у тебя болтунов было? — подковырнул я.

— Все, давай, такси внизу ждет. И захвати мусор, выбросишь по пути.

Девушка вручила мне пакет. Я шлепнул ее по попке и поспешил вниз.

Мусорные пакеты еще в СССР «не изобрели» и люди пользовались обычными ведрами, на дно которых стелили газеты. После тщательного вытряхивания ведра, его мыли, просушивали и вновь тщательно застилали газетой. Вынос бытового мусора превращался в своеобразный ритуал.

Полиэтиленовые пакеты в это время были редкостью. Тем, кому посчастливилось стать их обладателями, берегли диковинку совсем не для выноса мусора. Ходили с ними за продуктами вместо сумки, иногда, просто расхаживали с пустыми пакетами, чтобы привлечь внимание окружающих. За пакетами принято было тщательно ухаживать, их стирали и протирали тряпочкой, а потом сушили, как белье. Если изделие уже теряло свой внешний вид, его использовали для хранения вещей на антресолях или же вставляли в другой пакет, чтобы новый прослужил подольше.

А тут пакет с мусором. Кто же твой отец, комсорг Рогова? Фамилия Рогов совсем у меня не на слуху. Я, конечно, не всех высокопоставленных деятелей знаю в городе, но основная масса мне хорошо известна. Не зря в библиотеке штаны вечерами просиживал.

Я спустился вниз и огляделся. Только сейчас до меня дошло (совсем вылетело из головы, а все Зинка виновата), что в Новоульяновске мусорных баков не было. А мусоровозка явно сейчас не приедет. Швырнул пакет в урну соседнего подъезда и вернулся к желтой волге с зелененькими огоньками и шашечками на боку. Сел в такси и назвал свой адрес. Водитель не удостоил меня даже приветственным словом. Молча кивнул и, тряхнув сонной мордой, повез меня домой.

Я развалился на заднем сиденье. Несмотря на глубокую ночь (даже утро почти) спать совсем не хотелось. Молодой организм иногда и без сна может запросто обходиться. Забыл я уже, как это. Раньше в молодости часто, когда дежурил, сутками не спал.

Я откинулся на сиденье, как кот, объевшийся сметаны. Лениво поглядывал на огоньки ночного города. Тусклые и спокойные, без неона и светящихся экранов-баннеров. А все-таки здесь хорошо… В памяти всплыли строчки незатейливого стишка:

Зина, Зина… Что ты за темная лошадка, комсорг Рогова? Такси, скрипнув тормозами, остановилось возле моего дома. Я расплатился с «сонной мордой» и вышел на улицу. Ночная прохлада бодрила и выгоняла остатки хмеля.

Выпил я немного, особенно если сравнивать с моими дозами в прошлой жизни, но молодое тело еще немного пребывало в состоянии эйфории. А может это и не из-за алкоголя вовсе.

Я направился к подъезду. Странно. Лампочки в нем не горят. Лестничные пролеты смотрели во двор пустыми глазницами черных окон. На всех этажах лампочки вдруг сгорели? Такого не бывает. Я поежился. Не к добру это.

Я стоял возле подъезда и раздумывал, что делать дальше. Спиной вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Обернулся. Никого. Лишь дворовые вязы устало покачивали раскидистыми кронами, словно хотели спать, а ночной ветерок им не давал.

Сбоку мелькнула тень. Я вздрогнул и нащупал в кармане твердый предмет. Тень промчалась дальше. Толстая бездомная кошка, которую закармливал весь двор, нырнула в подворотню и скрылась. Вот зараза, напугала почти.

Я потянул за подъездную ручку, дверь недовольно скрипнула и впустила меня в темноту. Слабый запах табачного дыма коснулся моих ноздрей. В подъезде явно кто-то курил совсем недавно. Подозрения мои усиливались. Нахрена кому-то курить в подъезде ночью?

Сейчас тепло и молодежь на лавочках с гитарами собирается и подъезды спинами не обтирает. Жильцы курят или на балконе или в туалете, или прямо в квартире. Не принято в подъездах курить. Значит, это кто-то пришлый. И лампочки вывернул. Меня, гад поджидает. Ну что ж… Посмотрим, что за птица этот ёж.

Я замер и прислушался. Тишина. Вытащил из кармана свинцовый кастет, что выплавил тайком недавно из пластин старого автомобильного аккумулятора, специально для подобного случая. Для этого пришлось даже за город смотаться. Но сейчас он может, ой, как пригодиться.

Я постоял еще немного, подождал, когда глаза привыкнут к темноте. Луна сегодня, как назло хилая, совсем, как я несколько месяцев назад. Ее тусклые отблески, что просачивались через окошки-амбразуры лестничных пролетов, еле освещали ступеньки. И то, далеко не везде. Оставляли много мертвых зон и темных углов. В любом из них мог притаиться потенциальный враг.

Но делать нечего. Нужно идти вперед. Теперь я точно был уверен, что спиной во дворе взгляд чей-то почувствовал. Не показалось мне это. Но если они меня пасут, почему прячутся во дворе? Или, чтобы я не сбежал из подъезда?

Хреново… Я вспомнил своего наставника. Матерого опера девяностых. Он говорил: «В любой безвыходной ситуации стреляй первым. Лучше пусть тебя потом уволят с позором и посадят живым, чем с почестями закопают мертвым».

Степаныч херню не скажет. Он никогда не расставался с нелегальным наганом. Служебный ПМ никогда в оружейке не получал.

Эх… Но у меня пистолета нет, хотя рука невольно тянется под куртку в район седьмого ребра слева, где много лет болталась кожаная оперативка с ПМ-мом. Кобура добрая. Я специально под себя ее дорабатывал. Кнопку поменял, хлястик побольше сделал. Кожу размягчил детским кремом (отличное средство для размягчения кобур и форменных дубовых берцев).

Я осторожно поднимался наверх. Превратился в тень, даже дыхание задержал. Под ногой предательски скрипнул камешек. Не сильно, но звук в ночи пустого подъезда показался оглушительным. Я замер.

Из темноты ко мне шагнули трое. Видны лишь силуэты в нелепых советских кепках. Мужички не крупные, но в руках у двоих что-то поблескивает. Финки или стилеты, в темноте не видно.

— Что-то ты долго поднимаешься, — проговорил с насмешкой один из них.

Я оценил соотношение сил: трое против одного, кастет против двух клинков. Расклад явно не в мою пользу. Первой мыслью было рвануть назад и выскочить во двор. Но там явно тоже кто-то есть. Возможно, на это и расчет. Нападать на меня не торопятся, может, это «загонщики»? Должны вспугнуть меня, выгнать во двор, чтобы там уволочь в закуток, где можно спокойно распотрошить мою бренную тушку.

Я стоял неподвижно, как могильный курган, и молчал. Трое аккуратно спускались ко мне: один пустой, двое — поигрывая клинками. Теперь ясно видно, что это финки. Узкие и острые. Естественно, без перекрестья. Рукоять, как продолжение клинка. Умелым ударом можно вогнать финку в плоть врага до середины рукояти.

Я чуть попятился, выбирая позицию. Спустился на три ступеньки, где пролет стиснули стена и перила, чтобы не дать себя окружить.

Первым кинулся на меня тот, что стоял посередине. Он чиркнул клинком в районе моего горла, но я, отклонившись назад, выбросил вперед кулак с кастетом. До морды не достал, но руку ему зацепил. Свинец припечатал его плечо и «отсушил» мышцу. Нападавший взвыл и отпрянул назад, уступая место фланговым.

Те напали сразу вдвоем. Тот, что без ножа, явно боксер. Сразу швырнул в меня двоечку. Но я встретил его кулаки свинцом. Его пальцы хрустнули, напоровшись на кастет. Этот тоже заблажил и ретировался. Третий оказался более удачлив. Тычком финки он ударил меня в грудь, но я успел отскочить и лезвие пропороло рукав и рассекло кожу. Он замахнулся второй раз. Я отпрянул назад и ударил сбоку. Тот без труда увернулся. Дело дрянь. Противник сверху, и ногой я бить не могу. А против ножей кастет не вывезет.

Те двое уже оклемались и готовились атаковать. Подбирались ко мне, как кошки к воробышку. Если нападут разом, то мне трындец. Я лихорадочно перебирал в мозгу варианты боя. Нападать первым нельзя. Если даже повезет и вырублю одного-двух, третий меня достанет. Остается одно — выскочить на улицу и там принять бой или попробовать смыться.

Я развернулся и поскакал по ступенькам вниз. Ударом плеча чуть ли не вынес подъездную дверь, благо деревянная.

Выскочил во двор и хотел рвануть в сторону арки, но оттуда ко мне бежали еще двое. Пути отступления отрезаны. Твою мать! У тех двоих в руках пистолеты!..

Я резко развернулся и рванул в заросли кустов. На бегу пригнулся, готовясь словить пулю. Но выстрелов не последовало. Я благополучно нырнул в темноту и укрылся за дворовой сиренью возле детской площадки. Обернулся.

Те двое с пистолетами не пытались меня достать. Они бежали прямо к моим «друзьям». Троица, завидев, вооруженных людей в костюмах, быстро смекнула, что к чему и прыгнула в 24-ю Волгу без номеров, что притаилась в тени у соседнего подъезда. Там их ждал водитель. Машина рыкнула и с визгом рванула с места. Через несколько секунд скрылась за домом.

Пистолетчики оказались не бандюками, а конторскими. Пасли меня. Вот суки. Но сейчас я был готов их расцеловать. По-брежневски, крепко.

Только почему они не стреляли по машине? Можно было по колесам лупануть и взять горе-киллеров. Но эти двое явно не хотели их поймать. Лишь меня отбили. Странно…

Я вышел из кустов на свет. Двое, чуть запыхавшись, ловко убрали пистолеты в скрытые кобуры под пиджаками и подошли вплотную ко мне. Одеты оба почти одинаково. Неброские костюмы без шика, но без плебейских потертостей, почти с иголочки. Однотонные галстуки. Морды, будто выточены из камня. Немного угловатые, серьезные. Двое из ларца, прям…

Но лицо одного мне показалось знакомым. Только раньше он был (готов поклясться) в очках и челка была зализана. Бляха… Где же я его видел? Сейчас он выглядит совсем по-другому, но это точно он. Память на лица у меня профессиональная. Годами вырабатывалась, но сейчас мозг на адреналине и никак не хотел заниматься ерундой и выкапывать из глубин старую информацию.

— Петров Андрей Григорьевич? — обратился ко мне второй, что был чуть постарше моего «знакомого». На вид ему больше сорока. Держится впереди напарника. Взгляд пытливый, но лицо выглядит немного расслабленным даже после неудавшейся погони. Видно, что ему не впервой с пистолетом бегать. А молодой излишне собран, на виске жилка пульсирует. Напряжен маленько и дышит часто.

— Он самый, — кивнул я. — Хотя вы же знаете, что это я. Вы же за мной следили.

— Капитан милиции Черненко Алексей Владимирович, — представился старший. — Уголовный розыск областного УВД.

Опочки… Простите коллега, но пи*дите вы мне. Уж кто-кто, а я-то знаю, как опера областной управы выглядят. И возраст у тебя не капитанский. Минимум майор. Но я сделал вид, что принял их легенду. В конце концов они мне жизнь спасли. Послушаем, что скажут.

— А можно ваше удостоверение, товарищ капитан, — миролюбиво проговорил я.

Капитан на долю секунды замешкался и, похлопав себя по нагрудным карманам, нащупал книжицу и извлек ее на свет. Еще один балл к моей догадке. Опер всегда знает, где у него ксива хранится. Роднее ксивы, ему только жена и напарник. А этот не сразу документ нашел. Будто не его документ вовсе, и пользуется им нечасто.

Я посмотрел в развёрнутую книжицу. Для вида почитал даже. Вроде все нормально, но откуда мне знать, как удостоверения семидесятых выглядят. В фильмах только мельком видел. Даже если она поддельная, не смогу отличить.

Второй не представился, держался немного в тени, будто не очень хотел, чтобы я его разглядывал. Но я его точно где-то видел. Хоть убей, не помню. Вот если бы он заговорил. Но молчит как рыба об лед. Даже не шевелится, застыл, будто памятник Дзержинскому.

— Андрей Григорьевич, — вновь обратился ко мне старший, — Пройдемте в машину. У нас к вам есть несколько вопросов.

Кто бы сомневался. Такие дядьки без вопросов не отпустят. Уж больно они на чекистов похожи. Работают под ментовскими ксивами, чтобы конторой не светить. Ну точно. На фига уголовному розыску следить за пацаном? Не украл, не убил, джинсы не толкал. А вот для КГБ интерес имеется.

Пожалуй, ни одно советское ведомство не окружено таким количеством противоречивых воспоминаний, противоположных мнений и не обросло таким количеством легенд и мифов, как КГБ.

В конторе разведка и контрразведка действительно были мощными и высокопрофессиональными структурами, но ведь были и другие отделы. И вот они-то были подвержены всем порокам общества, да и некоторое слияние КГБ с партийными органами не пошло комитету на пользу.

В Новоульяновске чекисты «засели» в старом здании дореволюционной постройки с лепниной в виде горгулий на фасаде. Память Петрова-школьника напоминала мне забавные случаи, связанные с этим зданием. Особым шиком среди молодежи считалось подойти компанией в несколько человек к этому страшному зданию и постоять возле него несколько минут, рассказывая шепотом политические анекдоты. А потом петлять по городу с многочисленными пересадками на автобусах.

Мы прошли к неприметной копейке. Когда-то она была белого цвета, а сейчас смотрелась серой с грязными чуть помятыми боками.

Неплохая конспирация. Ни за что не подумаешь, что в «колхозной» машине, по внешнему виду которой, кажется, что ее использовали для перевозки навоза, затаились дяденьки в костюмах и с пистолетами.

Черненко распахнул передо мной заднюю дверь. Я нырнул внутрь. Салон машины на удивление оказался чистым и ухоженным.

Алексей Владимирович сел рядом. Молодой остался «дежурить» на улице. Встал в тень раскидистого вяза и закурил.

Это хорошо. Значить крутить и везти в контору меня не собираются.

— Скажите, Андрей Григорьевич, — спросил с напускной вежливостью Черненко. — Что вы делали в катране?

Я напрягся. А хорошо контора пашет. Они и про это знают. Так! Стоп!.. Если они знают про существование подпольного казино… Это значит… Бл*ть! Так вот, кто крышует Гошу! КГБ! Но зачем? Неужели неподкупная структура так мелко себя разменяла? В голове это пока не укладывалось, но чуйка опера подсказывала, что все далеко не так просто.

Значит, Гоша им для чего-то нужен. Ой, как сильно нужен. Я, кажется, начал догадываться для чего. Пазл постепенно начинал складываться. Поэтому они по машине не стреляли. Специально их упустили.

Черненко смотрел на меня изучающим взглядом и ждал ответа на свой вопрос. В мозгу прокрутилось несколько вариантов, я выбрал наиболее подходящий, и похожий на правду:

— Денег хотел заработать.

— И как? Заработали?

— Немного, — кивнул я.

— Вы очень странно себя ведете для вчерашнего советского школьника. Вначале вы разделались с валютчиками. Задержали в винно-водочном магазине двоих дебоширов. Затем избили подручных Гоши Индия. После вы попали в его заведение и вскрыли мухлеж. Как вы можете все это объяснить?

— А что такого? — я включил простачка. — На валютчиков напоролся случайно. Они первые на меня напали. А подручных Гоши, не я один отметелил. И к тому же, я не знал, кто они. Думал, хулиганы к другу пристали. А дебоширы в магазине сами виноваты. Вы же уже наверняка знаете, что я там грузчиком подрабатывал? Они продавщицу обидели и бутылку водки разбили. Пришлось вмешаться. Не зря же я на бокс хожу. Саныч кой-чему научил.

— Что он вам рассказывал?

— Кто?

— Ваш тренер по боксу, — Черненко впился в меня въедливым взглядом.

Вот блин. Они еще и под Саныча копают? Надо как-то отвести от него тему.

— Мы с тренером только про занятия разговариваем. Обычный пожилой советский человек. Ничего такого я за ним не заметил, — выдал я на опережение.

— Ну допустим, я поверю в эти случайности, но вы же догадываетесь, кто на вас сегодня ночью напал?

— Понятия не имею, — вытаращил я глаза, как у больного базедовой болезнью, — хорошо, что вы, Алексей Владимирович вовремя подоспели. Иначе хулиганы бы меня порезать могли.

— Не придуривайтесь, Петров. Вы прекрасно знаете, что это были подручные Гоши Индия.

— Так почему вы их тогда не схватите? — бросил я в лоб. — Вы знаете, чем Гоша занимается и ничего не делаете.

— Это вас не касается, и я настоятельно рекомендую больше не связываться с Гошей. Вы подвергаете себя опасности.

— Да я вроде и не связывался, — пожал я плечами.

— Конечно, — ехидно улыбнулся Черненко (оу, он еще и улыбаться умеет) — Тогда, скажите, что вы делали сегодня у него дома?

Гребаный писец! Я на несколько секунд потерял дар речи. Все сразу встало на свои места. Зинка — дочь Гоши Индия. Вот откуда такое «убранство» в квартире. Вот какие у ее отца ночные смены. Вот почему она просила не болтать на фабрике. И характер у нее в папашу. Шустрая, палец в рот не клади.

Так это она меня слила? Знала, что меня караулить будут? Не-е… Слишком сложная комбинация. Переспать со мной, чтобы потом убить. Да и батя бы ей не позволил трахаться с его же врагом. Зинка ни при чем. Уверен. Та троица меня скорее всего после работы во дворе поджидала, а как стемнело в подъезд заныкалась.

Придется с Зинкой завязать. Хотя, у нас ничего такого долговременного и не намечалось. А теперь и вовсе нужно подальше от нее держаться, чтобы Гошу раньше времени не злобить. Я и так ему репутацию подпортил и дочь его трахнул (хотя, кто еще кого трахнул). Похоже, что теперь точно из города валить придется.

Но посмотрим, что контора предложит. Не зря же они разговор затеяли. После бури эмоций, ураганом пронесшихся в моей голове, я взял себя в руки и ответил:

— Я не знал, что комсорг Рогова дочь Гоши Индия. У нас было обычное свидание. Как говорится, не виноват я, она сама пришла.

— Допустим, — кивнул «капитан». — Но вы же понимаете, что если Гоша узнает об этом, то еще больше на вас разозлится.

— Конечно, не дурак. Что вы предлагаете? Сразу скажу, из города я уезжать не очень хочу. У меня здесь мать. И потом. Неужели Советские правоохранительные органы не могут приструнить распоясавшегося бандита?

— Это не вам решать, — отрезал Черненко, а затем, чуть смягчившись, добавил — Есть у меня одна мысль… Как вы смотрите на то, чтобы поступить на службу в милицию? Вы же собирались стать курсантом. Без образования вас не возьмут на должность в погонах, но в экспертно-криминалистическую лабораторию или в архив на гражданскую должность мы можем вас пристроить. Будете без погон, но все же. Гоша не беспредельщик и служащего органов не тронет. Одно дело человека с улицы убрать, другое дело правоохранителя. Он не дурак и не будет так рисковать, даже ради мести.

— А как же армия? Я под осенний призыв попадаю. И рекомендации с горкома нужны, — сказал я, проверяя Черненко.

— Мы этот вопрос уладим, — Алексей Владимирович (если, конечно это его настоящее имя) открыл окошко и закурил. — От вас требуется только согласие.

Что и требовалось доказать. Опера такие вопросы не улаживают и таких судьбоносных предложений не делают. У них другие задачи. Жулика изловить и преступление раскрыть.

Мысли мелькали в моей голове, как рой пчел. Зачем конторе меня пристраивать в милицию? Если они за мной следили до этого, вероятно, считая каким-нибудь шпионом? Не проще ли было сделать наставление Гоше, мол, не трогай человечка, он под нашим крылом. Но они не только не хотят прищучить казино, но и вообще избегают, я так понял, контактов с Гошей. Почему? Такие странности лишь усилили мои догадки.

Действительно, в ментовку меня засунуть — самый простой выход. Я там буду под присмотром. Как под увеличительным стеклом. И если я действительно шпионом окажусь, то бегать за мной не придется. Я сам на службу каждый день приходить буду. А что касается гостайны и других формальностей, чего шпионам знать не положено, так меня, как человека без погон не допустят к секретке и оперативной деятельности. Допуска даже самой низкой третьей формы у меня, естественно, не будет. А ДСП-эшные документы для шпионов ценности не представляют. Хотя, может контора меня за такового и не считает. Просто держит в поле зрения чересчур шустрого паренька. Так, на всякий. Работа у них такая. Я похоже их планы немного нарушил насчет Гоши.

Если так, то тогда расклад вообще в мою пользу. Чекисты спустят в МВД формальный повод для устройства меня на работу, мол, медалист, хочет, достоин и рекомендации состряпают по партийной линии. У нас же любят героев. Когда не за себя, за страну. Честь и хвала им. После руки умоют и будут дальше спокойно наблюдать за казино.

— Я согласен, — пожал я плечами, изобразив безразличный вид.

— Вот и хорошо, Андрей Григорьевич, — завтра же напишите заявление об уходе на фабрике по собственному желанию. Там вас уволят этим же днем без отработки. После этого можете сразу обратиться в отдел кадров УВД города. Там будут в курсе вашего визита.

— Но мне семнадцать лет, — сказал я, уже зная, что ответит майор.

— Ничего страшного, пока проверки, запросы и прочая бюрократическая работа будет проводится. Восемнадцать вам исполнится на следующей неделе. Вы же об этом помните?

— Конечно, — кивнул я, — уточнил просто.

Что в прошлой жизни, что здесь я день рождения никогда не отмечал. В том времени не до этого было. А здесь школьник Петров не любил свой праздник. Потому что друзей не было, и никто не приходил. И праздника не было. Так, мать поздравит, поцелует и подарит очередную книгу. На большее у нее денег не хватало.

— Тогда не смею вас задерживать, — сказал Черненко. — Живите обычной жизнью. В ближайшее время бандиты точно к вам не сунутся после сегодняшнего прокола. Гоша не дурак и на время заляжет на дно. А потом вы уже выйдете на работу в УВД. И вот еще, что, — Черненко протянул мне невзрачный клочок бумаги.

На нем простым карандашом был написан номер телефона.

— Если что-то заметите подозрительное — звоните мне. Для нас это очень важно. Договорились? И пусть наш разговор останется строго между нами.

Я не стал уточнять, что такое «подозрительное». Сказал — «хорошо». Не хватало, чтобы меня еще КГБ-шники вербовали. Пусть считает, что я готов сотрудничать, но звонить я точно никому не буду. Хотя телефон, возможно, реально ментовский. У этих везде свои люди. Позвоню только в одном случае. Если в голову придет гениальный план, как Гошу прищучить.

— Алексей Владимирович, — в окошко заглянул второй. — Вы закончили?

— Да, — кивнул Черненко. — Садись, поехали.

Капитан, повернувшись ко мне, добавил:

— Удачи курсант, береги себя.

Я вышел из машины и только сейчас вспомнил, где видел молодого. Бляха! Как же я сразу его не узнал? Хотя, до этого у него был совсем иной антураж. Отличное перевоплощение, даже меня чуть не провел. Передо мной стоял тот самый ботаник из казино, что играл со мной и с профессором за одним столом.

Ну контора, ну дает. Теперь мои догадки окончательно подтвердились. Пазл полностью сложился. Все просто. Гоша, сам того не подозревая, организовал для руководящей и производственной элиты Новоульяновска своеобразный «ночной клуб» с покером, элитными напитками и девочками. И теперь номенклатурщики могут отдохнуть душой и телом в кусочке загнивающего капитализма, укрывшемся в подвале котельной, чтобы назавтра с новыми силами строить светлое будущее. Естественно, что к таким клиентам особое отношение и им дают выиграть. А так, как предприятие хозрасчетное, то с остальными смертными оно не церемонится. Сводит дебет с кредитом за счёт граждан попроще. Разводят лохов. Всем удобно. Власть предержащие смотрят сквозь пальцы на подпольное казино, потому что у самих рыльце в пушку, а милицию по рукам КГБ бьет.

И вот это самое интересное. Комитет, будто бы остается в тени, не при делах, но там у них свой агент (или агенты) дежурит. Под видом ботаника участвует в играх с разными интересными личностями (не зря он ко мне подсел, я тоже представлял для комитета определенный интерес). Так как контингент казино крайне разносторонний и отнюдь не мелкого полета в основной своей массе, для КГБ это просто Клондайк информации. Заворовавшиеся чиновники, подпольные предприниматели, фарцовщики и валютчики, падшие партийщики, теневики. Все смешалось в «цитадели порока». Подвыпившие клиенты часто любят похвастаться и сболтнуть лишнего. А чекисты тут как тут. Не надо даже вербовать никого и шантажировать. Азарт, вино и похоть. Человек чувствует себя хозяином маленького мира и создается иллюзия собственного могущества. Что нам менты, что нам КГБ? Они тупее нас, раз не знают о том, что я здесь играю. Смотрите, я выиграл сегодня пять сотен. Это несколько месячных зарплат советского гражданина. И завтра я сюда вернусь и снова буду играть. Здесь у меня много «друзей».

Контора как всегда всех вокруг пальца обвела. А Гоша даже и не догадывается, кто крышует его заведение. Считает, что прикормил чиновников и других воротил.

КГБ-шникам я, как кость в горле был. Чуть не порушил их планы, хотел казино на чистую воду вывести. Но сливать им молодого комсомольца-медалиста совсем не с руки. За это их Москва по головке не погладит. Агентурное прикрытие казино с Москвой согласовано, и если там узнают о проделках Гоши (убийство комсомольца), то плюха прилетит знатная. Таких проколов в Москве не любят.

Но при таком раскладе мне точно Гошу не одолеть. Придется самому матереть и расти, чтобы в случае чего, Гоша, или как там его? Рогов? Зубы об меня обломал. Начнем с низов МВД. В архив точно не пойду, а вот в криминалистической лаборатории можно попробовать. Мое недолгое экспертное прошлое мне в помощь. А дальше видно будет. В армию меня уже не загребут. Может на заочку поступлю на юрфак, раз все так складывается…

Я поднялся домой, когда уже светало. Тихо прокрался на цыпочках в свою комнату, но половица предательски скрипнула. Мать проснулась и, накинув халат, вышла в коридор:

— Сынок, ты где был?

— С девушкой гулял, мам, — уставшим голосом ответил я.

— Всю ночь? — женщина нахмурилась. — Тебе же утром на работу.

— Дело молодое, справлюсь. И-и… Я завтра увольняюсь.

— Что? — мать со вздохом села на табурет.

— Да ты не переживай, меня в милицию берут. Правда, должность гражданская, но для начала пойдет.

— Как в милицию, тебе же семнадцать?

— Это долгая история, мам, завтра расскажу, — отмахнулся я, так как не придумал еще легенду. — Спать хочу.

— Иди поспи, конечно, — закивала мать. — А девушку-то как зовут?

— Неважно мам, у меня еще другие девушки будут. Что ты всех запоминать будешь?

Я скрылся в своей комнате и уже не видел, как мать улыбнулась и, мечтательно закатив глаза, прошептала:

— Другие девушки? У моего сына девушки?

Я зашел в кабинет Трошкина, тот сидел на скрипучем потертом стуле с сонным видом. Девять утра, а он не проснулся. Странно. Что он ночью делал? Ботаники обычно по ночам не шастают.

Увидев меня, кадровик оживился и вскочил, бодро выкинув мне навстречу рукопожатие:

— Андрей! Привет! Заходи, чай будешь?

— Нет, Илья, я по делу. Серьезному.

— Что случилось? — Трошкин перестал суетиться и застыл.

— Ничего, увольняюсь. Вот, пришел заявление написать…

— Увольняешься? Но почему? — Трошкин ссутулился, улыбка исчезла с его лица, он вдруг стал похож на брошенного щенка. — Тебе что, у нас не понравилось?.. А-а… Я понял! Зарплата маленькая, да?

— Дело не в этом. Мне предложили другое место. И зарплата там ничуть не больше. А, может, даже и меньше.

— А куда? Расскажи.

— В милицию пойду, — естественно, я собирался всей фабрике растрепать о новой вехе в своей карьере.

Чем больше людей узнает, тем раньше дойдут слухи до Гоши. Почему-то мне кажется, что этот гаденыш меня так просто в покое не оставит. Это для него теперь дело принципа.

Но и я не лыком шит. Буду думать, как ему хвост прищемить. Город у нас не слишком большой. Вдвоем тесно будет. Тут или он меня, или я вырасту «большим» и кислород попробую ему перекрыть, в обход КГБ-шникам. В ментовке возможностей все-таки побольше будет.

— Как в милицию? — на лице Трошкина отобразилась тревога, сменившись затем на грусть. — Почему в милицию? Это же опасно.

— Илья, о службе в милиции ты судишь по советским детективам с перестрелками, погонями и лечением в госпитале. В жизни не так все плохо и романтично. Много работы с бумажками, отчетами и профилактикой. А с алкашами и кухонными дебоширами чуть ли не каждый день придется тесно общаться. А опасность и на производстве существует. Вон, у Петровича мизинца нет. Наверняка станком оторвало.

— Это у него с фронта, — замотал головой Трошкин.

Я не сразу заметил, что в кадровике изменилось кроме одежды. Теперь только дошло: смотрит мне Трошкин прямо в глаза и взгляд не отводит. Пальцы не заламывает и при разговоре не суетится.

— А я в самодеятельность сходил. На КВН-е побывал, как ты мне посоветовал, — радостно сообщил Илья. — Меня даже в команду взяли. И роль дали.

— Какую роль? — улыбнулся я. — Дерево изображать или камень?

— Не-е, я там играю школьного учителя. Правда, слов у меня не много: «Здравствуйте, дети, я ваш новый учитель ботаники…». Пока все…

— Похож, похож… И взгляд у тебя стал тверже, и спину стал ровнее держать. Сцена так повлияла?

— Не знаю, Андрей, но спасибо, что помогаешь мне. Прости, но я всегда хотел спросить. Почему ты это делаешь?

— Что?

— Возишься со мной.

— Раньше у меня тоже не было друзей. Как говорится: «Рыбак рыбака…» Короче, давай мне бланк. Заявление напишу и в цех бежать надо. А то Петрович сожрет. Сегодня я последний день работаю. Сказал ему уже, что сваливаю, не в духе он с утра. Ходит, как медведь-шатун, бурчит что-то и добычу ищет.

— Да, конечно, но обычно надо отработать после заявления несколько дней. Не представляю, как ты сможешь так сразу уволиться.

Дверь без стука распахнулась. В кабинет уверенным шагом вторглась Раиса Робертовна.

— Трошкин! — с порога командным голосом обратилась она к подчиненному, но зацепившись взглядом за его джинсы и голубую рубашку в клетку, расстегнутую на почти треть безволосой груди, чуть замешкалась, а потом неожиданно выдала:

— Илья, а ты на человека стал похож. Похвально. Не ожидала…

— Здравствуйте, Раиса Робертовна, — Трошкин шагнул ей навстречу и смотрел, не мигая прямо в «змеиные» глаза. Взгляда не отводил (красавчик). — Как ваш сынишка, Раиса Робертовна? Не болеет?

Раиса даже потерялась на пару секунд. Черные дуги ее бровей встали домиком:

— Я тебя не узнаю, Трошкин. Думала ты разговаривать не умеешь, только кивать в ответ можешь.

— Ну, что вы, Раиса Робертовна, это я раньше осваивался просто.

— Осваивался? — брови Зверевой поднялись еще выше. — Два года? Ну, ну… Я, что зашла-то… — начальник кадров наморщила лоб, вспоминая цель своего визита. — А-а… Из исполкома только что звонили, просили оказать содействие в скорейшем увольнении Петрова. Так что сделай все по-быстрому и без лишних проволочек.

— Уже, — улыбнулся Трошкин и кивнул на меня. — Вот, как раз товарищ Петров пришел увольняться. Я этим и занимаюсь.

Только сейчас Зверева бросила на меня оценивающий взгляд. До этого она не обращала на меня никакого внимания, наверное, принимала за тумбочку или фикус:

— Что же тебе, Петров у нас не работается? Мастер столько сил и времени в тебя вложил, выучил, воспитал, а ты сбегаешь.

— Мастера мне будет не хватать, — улыбнулся я. — Придется наведываться на фабрику. И Трошкин Илья парень неплохой. Проведывать его тоже буду.

Я подмигнул кадровику.

— Трошкин? — Зверева не переставала удивляться.

Похоже, что сегодня она открыла в своем подчиненном человека, а не безликое «принеси-подай».

— Работай, Илья, — кивнула она Трошкину и направилась к выходу.

Когда стук ее каблуков затих, Трошкин восхищенно выдохнул:

— Ты видел? Она со мной нормально поговорила.

— Молодец, Илюха, вот так должно быть всегда. Так и держи себя, не роняй марку. И КВН не бросай. Чувствую, он тебе на пользу идет.

Я написал заявление по собственному и спустился в цех. Петрович ждал меня, уже уткнув руки в широкие бока:

— Явился, — проворчал он. — Я уже думал, прогул тебе ставить или на венок деньги собирать. Думал, машина сбила…

— В кадрах был, — отмахнулся я.

— Вот молодежь пошла, — распалялся мастер. — Чуть, что сразу в тепленькое местечко сбежать норовит. Ты здесь и месяца не отработал, а уже ищешь, где потеплее жопу пристроить.

— Не бухти, Петрович, — улыбался я. — Не думаю, что милиция — это тепленькое местечко. И потом. Это мечта детства. А балалайки делать — это не мое, честно. Не умею я, как ты — руками из дерева шедевры ваять.

Петрович вдруг перестал язвить и серьезно спросил (в первый раз его видел таким, без шуток и подколов):

— Может, останешься? Разряд получишь. Женишься и квартиру от фабрики выбить можно. Сколько я еще коптить небо буду? На кого я цех оставлю? Каждый второй у меня с беленькой дружит. Нет надежды на них. А ты парень с головой. Не пьющий…

— Нет, Петрович. Спасибо, конечно, что не заплевал и не проклял, но я уже все решил. Причем очень давно. Так давно, будто в прошлой жизни произошло это.

— Тьфу, ты! Заплевать никогда не поздно. Только толкового помощника себе нашел, как он убегать намылился!

— Вообще-то, я сам нашелся.

— Иди уже… Работай. Гитары сами себя не склеят. Найденыш.

Я поспешил к станине склеечного пресса. Старая чугуняка, тронутая ржавчиной, судя по всему, вросла в бетонный пол цеха еще со времен царя Гороха и напомнила мне Петровича. Такая же незыблемая и «древняя» твердь, на которой и держалась вся советская промышленность.

Мне будет не хватать фабрики, ее людей, ее порядков. Никогда не думал, что удастся соприкоснуться с жизнью простого рабочего, никогда не думал, что это может понравиться.

— Петров! — сзади раздался знакомый девичий голос.

Я обернулся. Передо мной стояла Зина. На лице маска строгого комсорга:

— Слышала, ты увольняешься. Зайди ко мне, распишись в акте. Ты теперь не в нашей ячейке.

— Хорошо, — кивнул я и отвернулся, делая вид, будто занят очень важным делом, минимум, как сборкой космического корабля.

Краем уха услышал, как Зина испарилась. Ко мне подошел Петрович, приглаживая торчащие в разные стороны кустистые брови. От его цепкого взгляда ничего не скрылось. Он хитро прищурился:

— Из-за бабы уходишь?

— Нет, конечно, Петрович, ты что несешь!

— Правильно, — одобрительно закивал фронтовик. — Без баб никак нельзя, но думать лучше без них. Чтобы мысли в правильных местах рождались.

Мастер постучал пальцем себе по лбу и продолжил:

— Под всех баб не подстроишься, вот будет у тебя одна, тогда другой разговор. Но это уже не баба, а семья называется.

— Ох, любишь ты учить, — отмахнулся я. — Мне до семьи, как русалке до шпагата.

— Молодец, — мастер одобрительно крякнул. — Не торопись. Детей всегда настрогать успеешь, самому вначале человеком стать надобно.

Он вдруг извлек из недр рабочего халата фронтовую закопчённую фляжку и поманил меня заскорузлым пальцем:

— Айда, по пятьдесят грамм фронтовых. Чтобы не пожалел, что ушел…

— Ты что Петрович? — зашипел я, озираясь. — Нельзя же. Ладно, я последний день работаю, а ты?

— А меня-то, кто выгонит? — усмехнулся старик. — Кто работать будет? Я дело передать хочу, а нет никого. Вот, на тебя надежда была. Пошли, смоем горюшко мое.

Мы зашли в закуток, что использовался, как угол для перекура, где можно было посидеть на замасленном продавленном диване и чайку попить. Иногда рабочие умудрялись перекинуться здесь в картишки. Но Петрович их нещадно гонял, а карты забирал.

Мастер извлек из самосшитой лоскутной сумки банку кильки в томатном соусе с красной этикеткой, пучок зеленого лука, краюху черного хлеба и шмат сала, густо облепленный кристаллами крупной соли и дольками чеснока.

Ловко вскрыл немецким трофейным ножом консерву, порезал сало, расстелив в несколько слоев газету, и плеснул на дно двух граненых стаканов граммов по пятьдесят коричневатой жидкости.

Я взял стакан и понюхал. Запах сивушных масел тронул ноздри. Я чуть поморщился.

— Не криви рожу, — Петрович протянул мне кусок хлеба с нарезкой сала сверху, от него пахло чесночком, укропом и домашним уютом. — Самогон добрый, сам делал. На кедровых орешках. Это тебе не водка промышленная, а напиток живой. Его чувствовать надо. Будем! Чтобы девки любили и корешок твердости не терял. Как гриф гитарный.

Дзинь. — Мы чокнулись. Я опрокинул стакан в глотку и закашлялся. Градусов пятьдесят, не меньше. Ядреный. Но зашел хорошо. Фу-ух…

— Да закусывай ты, — похлопал меня по спине мастер. — Тебе еще смену дорабатывать.

Сам он закусил не сразу. Смачно занюхал куском хлеба, втягивая широкими ноздрями черный кисловатый мякиш. Затем плеснул себе еще, а мой стакан отодвинул в сторону:

— Тебе хватит. Мал еще, веса в тебе нет, как у батьки. Вот будешь под центнер, тогда по две сможешь пить.

Петрович хлопнул еще «рюмашку» и зажевал ее красной, как Советский флаг, килькой.

— У-ух… Хорошо. — выдохнул он.

Я постучал в дверь дальнего кабинета и, не дожидаясь ответа, вошел.

Зина сидела за столом и старательно выводила каракули в каких-то бумажках. Делала очень занятой вид. Вот зараза, даже бровью не повела.

Я кашлянул. Она подняла глаза:

— А, Петров, молодец, что зашел. На, распишись.

Я молча черкнул в каком-то комсомольском журнале и наблюдал за ее реакцией. Она с подчеркнутым официозом взяла журнал у меня из рук, захлопнула его и сказала:

— Вот и все, Петров, теперь ты больше не наш. Удачи на новом месте.

— Спасибо, — ответил я, повернулся и направился к двери.

— Куда хоть уходишь? — не выдержала и бросила вдогонку Зина.

Я остановился в дверях, скрыв улыбку, обернулся:

— В ментовку.

— А-а-а… — кивнула Зина. — Нормально.

Голос ее в этот раз чуть дрогнул, а в глазах промелькнула то ли обида, то ли грусть. Не успел понять. Комсорг быстро взяла себя в руки и уткнулась в лежащие на столе бумаги.

Я вышел и захлопнул дверь. Железная девка. Молодец… И я молодец. Удержал дистанцию.

После смены вечером вернулся домой. Зайдя во двор, осмотрел по привычке территорию. Все как всегда. Ребятишки в песочнице, бабульки на лавочке семечки лузгают и прохожим кости моют. Воробышки дерутся за корочку хлеба, брошенную им на пропитание с балкона.

Никаких левых машин, никаких подозрительных субъектов. Никто меня не караулит и не пасет. Во всяком случае, не заметил…

После тех двоих я теперь не уверен в своей наблюдательности на сто процентов. Профессионально сработали. Я их не срисовал. Сомневаюсь, что после вынужденного контакта со мной, они выпустят меня из поля зрения. Но присутствие конторы в моей жизни пока на руку. Так безопаснее. Я же не шпион. А то, что я из другого времени, хрен докажут. Генсеков и генералов я поучать не собираюсь. В жизни такое не пройдет. Либо дурка, либо Сибирь. Либо еще хуже, из комсомола исключат и с работы уволят.

Я зашел в подъезд и машинально нащупал в кармане куртки кастет. Сжал его твердь. Сверху раздались осторожные, но тяжелые шаги. Обычные люди так не ходят. Я чуть замедлился и глянул наверх.

По ступенькам спускался монтер в синей спецовке. Вроде ничего необычного. Мятая кепка и мятое лицо. Но спецовка с иголочки, будто совсем не ношенная. В руках металлический ящик с инструментами. На плече моток кабеля. Он поздоровался со мной и прошел мимо. Странный монтер. Без перегара, еще и здоровается. Советские монтеры так себя не ведут. Интересно, откуда он вышел?

Я постучал в дверь своей квартиры. Щелкнула щеколда и в проеме появилась мать. Она была уже дома. Со второй работы, наконец, уволилась и теперь приходила домой пораньше.

— Привет, сынок, — чмокнула меня в щеку. — Представляешь, нам телефон поставили.

— Какой телефон? — не понял я.

— Обычный, дисковый. Белый, совсем новенький. Вот смотри.

В прихожке на тумбочке красовался белый телефонный аппарат. Один в один, как был у меня в той жизни в кабинете.

Мать суетилась вокруг него, как кошка возле новорожденного котенка:

— Сказали, что мы попали под какую-то льготу, как неполная семья, и к подключению полагается аппарат. Смотри! Какой красивый. Не то, что у меня на работе.

— Замечательно, — поморщился я. — Люди годами в очереди на телефон стоят, а тут вдруг с неба упал.

— Ну почему с неба? — сияла мать. — Два года в очереди стояли.

— Ага, — кивнул я, — только Катя рассказывала, что они семь лет стоят, но до сих пор от связистов получают стандартную отписку: «В ближайшей перспективе установка новых телефонов в вашем районе не предвидится».

— У нас район другой, — не унималась мать. — И почему ты не рад?

— Рад, мама, только странно все это. Мы не военные и не начальство, чтобы в приоритете на связи быть. Вот что. Ты по телефону этому лишнего не болтай. Ладно?

— Ты что сынок? Мне даже и звонить-то некому. Тетя Клава и без звонка приходит, а у подруг моих нет телефона. Но все равно приятно, что есть он теперь. И на переговорный пункт теперь не надо ходить, когда на вызов на межгород телеграмма придет от родственников. Звонят они не часто, но все-таки. Будем из дома с ними разговаривать. Хорошо ведь? Даже сами сможем межгород заказывать.

— Межгород — это отлично, — улыбнулся я. — А по городу, если будешь звонить, то сильно никому не рассказывай, где я и что делаю.

— Сынок, ты меня пугаешь, ты опять куда-то влип?

— Все нормально, мама, наоборот, твой сын устраивается в милицию. А за сотрудниками, сама понимаешь, контроль строгий может быть. Со стороны властей и прочих органов.

— Что ты имеешь ввиду? Нас подслушивать могут? Это же неприлично! Пусть слушают, если надо. Нам нечего скрывать.

— Вот это правильно, мама. Хорошо, что нечего. Кстати, я с фабрики сегодня уволился, трудовую забрал. Завтра в городское УВД пойду.

— Совсем ты у меня взрослый стал, сын…

Мать обняла меня. Я прижал ее голову к груди.

Городское УВД Новоульяновска располагалось в пятиэтажном унылом здании, построенном из потемневшего от времени, когда-то красного, кирпича. Во время Великой отечественной в здании располагался госпиталь. Я поднялся на высокое бетонное крыльцо и уперся в потертую дверь, обшитую рельефными деревянными рейками. Лак с них давно слез, и в древесину намертво въелась уличная грязь. Сразу видно — не областная управа.

Крыльцо высокое, значит есть просторный подвал, в котором, скорее всего, расположен ИВС.

Я потянул за массивную ручку, напоминавшую бронзу и никак не вписывающуюся в антураж здания, и очутился в узком холле. Слева расположился «аквариум» дежурной части, справа — крашеные деревянные скамейки для ожидающих.

Глянул на дежурку. За стеклом копошились трое: один сидел на телефоне и что-то записывал, второй вещал уличным нарядам очередную ориентировку, прижав к губам угловатую гашетку рации с черным проводом, третий стучал по клавишам пишущей машинки. Сводку, наверное, набивал.

Я свободно прошел дальше. На КПП при входе и намека не было. Попасть в здание мог любой, как и свободно выйти. Еще не настали времена террористов и проноса бомб в помещения МВД.

Позже на каждой проходной посадят по постовому, потом эти проходные оборудуют вертушками, потом электронными считывателями и рамками металлоискателей.

Помню, когда ходил проверяющим по области, выезжал в районные ОВД и подлавливал нерадивых дежурных (их помощников и постовых на КПП при наличии), пронося коробку в пакете. Внутри коробки записка. В записке слово крупными буквами черным маркером: «Бомба». Если не остановят и пропустят с коробкой, значит, подорвались. Если проверят, что в пакете такое громоздкое несу — писал в журнале проверяющих, что замечаний нет.

Но даже на «взорвавшихся» я рапортом в область не стучал. За такое сразу неполняк всей дежурной смене корячился, а начальнику органа строгач.

Так, журил их, заставляя потеть и краснеть, а потом писал в журнал другие мелкие замечания. Их в любом органе можно нарыть с лихвой, начиная с проверки оружейки (ПМ и АК не чищены, списки закрепленных за табельным не обновлены) и заканчивая регистрационной дисциплиной и качеством отработки материалов по дежурным суткам.

Я спросил у пробегавшего мимо лейтенантика, где находится отдел кадров.

— Третий этаж направо, — ответил служивый и помчался дальше.

Резвый пока. Когда до капитана дорастет (этакий пограничный возраст милиционера, я считаю) и такой же огонек в глазах сохранит, значит, отличный сотрудник.

Я поднялся по ступенькам и очутился на третьем этаже. Через распахнутые двери видно незатейливое убранство кабинетов. Судя по аскетичным столам без кипы бумаг, по обилию гробов-сейфов и засохшим на окне цветам — это вотчина урок. Так называли уголовный розыск.

Я свернул направо и очутился перед большим кабинетом, густо заставленным столами. Даже проходов между ними почти нет. За каждым восседает дама в форме. По погонам — старлей, максимум. По габаритам — от дюймовочки до Фрекен Бок. Кадровички.

На столах личные дела, представления, запросы и прочая служебная макулатура. У каждой громоздкая пишущая машинка. В мою бытность кадровичкам можно было без формы ходить, а эти в мундирах. Обычно к ним так просто не зайдешь. Почему-то шипеть начинают.

Обитатели серпентария и глазом не повели на мое присутствие. Я громко поздоровался. Одна из них смогла оторвать взгляд от бумаг:

— Что вы хотели?

— Петров Андрей Григорьевич, — представился я. — На работу пришел устраиваться.

— Образование? Военный билет есть? — без запинки выдала дежурный вопрос.

— Мне сказали, что меня ждут, и вы в курсе.

— Ничего не знаю, — обрадовалась кадровичка, что больше не надо со мной возиться. — Такие вопросы через начальника. Следующая дверь.

Она вновь зарылась в бумажках и, казалось, успела забыть о моем существование за пару секунд.

Этого и следовало ожидать. С распростертыми объятиями меня никто тут не ждет. Если конторские договаривались, то через начальника органа. Тот, в свою очередь, начальнику кадров должен был спустить команду. А дальше уже распыление. В системе если всем поручить что-то, то выхлопа ноль будет, пока не назначен один ответственный за это дело. Судя по всему, ответственных за мое трудоустройство нет в этом кабинете. Пойдем искать дальше.

Я вышел в коридор и уткнулся в следующую похожую деревянную дверь. Сверху табличка: «Начальник отдела кадров майор милиции Криволапов Василий Васильевич».

Я постучал. Естественно, мне никто не ответил. Я приоткрыл дверь и спросил по-военному четко:

— Разрешите?

Кабинет небольшой, посредине у окна письменный стол. Вдоль стены несколько стульев для посетителей. За столом майор в форме. На кителе слева значки ведомственные поблескивают, справа в три ряда орденские планки теснятся. Многовато наград для кабинетного работника. Но, может, в операх служил или еще где по «земле» бегал.

Высокий кадровик возраста седых висков, но с шевелюрой без залысин с любопытством уставился на меня (ну хоть этот на меня внимание сразу обратил, видать, скучно одному в кабинете торчать). Даже усами зашевелил. Густыми и черными, как у Боярского в молодости. Того и гляди, рявкнет сейчас: «Каналья!» или «Тысяча чертей!». Но кричать майор не стал.

— Что хотел? — по-барски, не церемонясь бросил хозяин кабинета.

— Здравия желаю, Василь Василич, — по-молодецки отрапортовал я. — На работу пришел устраиваться, в кадры забежал, к вам отправили.

— Фамилия?

— Петров Андрей Григорьевич.

— А-а-а, — заостренные черты лица майора скривились в гримасе. — Это за тебя из области звонили. Чем ты им так приглянулся? Родители где работают?

— Отца нет, мать кассир.

— Странно… — майор пригладил усы. — Ничего рассказать не хочешь?

— Ничего странного, товарищ майор, в июне был награжден медалью «За отличную службу по охране общественного порядка», перед журналистами высказывал желание служить в органах.

— Так это про тебя в газете писали? Помню, помню… Но давай сразу начистоту. Медаль твоя, хоть и государственная, но получена на гражданке, а мне приказ сверху спустили взять тебя на работу в экспертно-криминалистический отдел, знаешь, что это такое?

— Нет, — соврал я.

— Это тебе не на проходной штаны просиживать, там знания и умения требуются. И на какую должность прикажешь тебя засунуть?

— Ну, вам виднее, Василь Василич.

Криволапов поднял трубку и покрутил диск на аппарате:

— Наташа, зайди ко мне.

Через несколько секунд в кабинет вошла та кадровичка, что направила меня к своему начальнику. Подтянутая, но немного угловатая дама бальзаковского возраста.

— Вот, — майор театрально широким жестом указал на меня, — полюбуйтесь, Наталья Сергеевна. Прислали нам с гражданки вчерашнего школьника и дали команду пристроить криминалистом. А куда я его возьму? Без образования. Без армии. Понятно, что вольнонаемным, но нет там таких должностей у экспертов.

Криволапов потер виски и с досады хлопнул по столу ладонью. Ведет себя не как подобает начальнику. Слабость перед подчиненной показывает. Задает ей такие вопросы, которые сам не может решить. Не по рангу ведешь себя, товарищ майор. Наверняка всю жизнь в клерках просидел и пороха не нюхал По партийной линии в милицию попал и продвинулся через работу инспектора кадров.

Но не зря он Наташу позвал, та оказалась сообразительной:

— Василь Василич, давайте мы его оформим слесарем КИПиА. Будет числиться на внебюджетном участке связи УВД, а приказом мы его прикомандируем к ЭКО (экспертно-криминалистический отдел).

— Гениально, Наташенька. Только там же разряд положен?

— Второй или третий разряд, — кивнула сообразительная кадровичка, — не слишком большой, после десяти классов с натяжкой можем присвоить.

— Отлично, — Криволапов потирал руки, — а если проверка какая будет, отбрехаемся, скажем по ошибке присвоили, снимем разряд, из зарплаты вычтем перерасход. Проверка уедет, потом обратно все вернем. Оформляй этого архаровца.

Наташа взяла мой паспорт:

— Василь Василич, так ему еще семнадцать! Восемнадцать только через три дня исполнится!

— Оформляй, Наташа, — поморщился майор. — Пока приказ, пока то-сё… Да и должность невеликая. Проскочим.

— Хорошо, — Наташа вышла, а кадровик снова на меня набычился:

— Видишь, сколько ты нам проблем доставляешь, Петров. Нам из-за тебя на нарушения идти приходится.

— Должность слесаря — это не совсем то, о чем я мечтал, — со скрытой иронией проговорил я.

— Уйди с глаз моих, будешь выпендриваться вообще на работу не возьму.

— Есть, уйти с глаз! — бодренько крикнул я, еле сдерживая усмешку. — Разрешите идти оформляться?

— Иди, — махнул рукой майор.

Довольный таким обращением он даже приосанился и снова пригладил усы. А я пошел к кадровичке Наташе. Не получилось ей от меня отвязаться.

На работу вышел уже на следующий день. На меня еще приказ даже не готов, но дата принятия, как мне сказали, будет задним числом прописана. Приказы по личному составу они пару раз в неделю делают.

Логово экспертов (ЭКО) оказалось на третьем этаже. Железная перегородка с такой же черной дверью отсекала львиную часть коридора. Так просто к криминалистам не попадешь. Возле двери звонок. Покрыт мазками черной, как сажа, дактилоскопической краски. Его уже и отмывать перестали. Краска въелась навсегда.

Я нажал на кнопку. Слышно было как за стеной тренькнул «колокольчик». Дверь открывать не торопились. Лишь спустя полминуты щелкнула задвижка, и в проеме появилась пронырливая морда хорька. Небольшой тщедушный человечек смотрел на меня надменно-насмешливыми глазками-бусинками. Ну вылитый хорь. Даже попахивает немного. Парень, вроде молодой (на вид лет тридцать), но сразу видно, с гонорком.

— Вы руки мыли? — спросил он недовольно, показывая своим видом, что я оторвал его от чрезвычайно важных дел.

— Чего? — сначала не понял я, а потом дошло.

Он принял меня за очередного потерпевшего, которого опера направили откатывать пальцы, чтобы исключить следы рук терпилы в уликах, собранных на месте преступления.

— Я новый наладчик криминалистического оборудования, — улыбнулся я.

— А, ну заходи, у нас как раз «Уларус» полетел. Шахта глючит.

— Уларус — штука отличная (хрен знает, что это такое), — ответил я. — Только налаживать я ничего не умею.

— Как это? — «хорек» часто заморгал. — А на хрена тогда ты нам нужен?

— А это не тебе решать — проводи к старшему.

Хорь надулся, но проглотил. Уж больно много в моей последней фразе было твердости. На грани фола. Судя по всему, как любой мелкий зверек, смелостью он не отличался. И «пускал яд», только когда не получал отпора.

Я очутился в цитадели научно-технической мысли УВД. Все, как и во всех казенных учреждениях. Унылые крашеные стены, мраморный пол. Затертые кабинетные двери из дерева по возрасту явно постарше меня нынешнего. Без и шика и блеска, но на удивление чисто и опрятно.

Широкий длинный коридор обрывался впереди непонятным закутком. По обеим сторонам кабинеты и лаборатории. Начальник отдела занимал не самый большой кабинет. Видно, руководство его посчитало, что одному ему сидеть на огромной площади жирно будет. Видать, не в почете был у начальства УВД главный криминалист.

На пороге меня встретил сутуловатый пожилой мужичок. Седой, чуть всклоченные патлы, как у Эйнштейна, очки на огромном носу. Ясные голубые глаза с хитринкой. Так и не скажешь, что милиционер.

Он первым протянул мне руку:

— Паутов Аристарх Бенедиктович, начальник ЭКО.

Ого. Имечко… И мужик без пафоса.

— Петров Андрей, — я протянул руку в ответ. — Прибыл для прохождения службы в вашем подразделении.

— Наслышан, — кивнул Паутов. — Проходи, садись.

Он повел меня в свой кабинет, который был почти копией кабинета начальника кадров. С той лишь разницей, что стены завешаны плакатами с изображением типов папиллярных узоров пальцев рук. И стульев было побольше. Планерки, очевидно, здесь проводил.

— Ну рассказывай, Андрей, — Аристарх Бенедиктович приветливо меня рассматривал. — Почему именно к нам.

Я тоже мельком на него глянул. Поношенный залоснившийся на локтях и коленях костюм. Дедушкиного вида галстук. Неубиваемая рубашка из советской синтетики. Одет просто, носко и опрятно. Типичный интеллигент. В милиции сейчас таких мало. С высшим образованием-то единицы.

Я, конечно, не стал раскрывать перед ним карты, что мол, опером хочу быть, а ваша служба хоть и нужная, но рассматриваю ее как временный перевалочный пункт. Пришлось как всегда включать режим простака:

— Мечта с детства была в милицию пойти служить.

— Мечта — это хорошо, только наладчик кримтехники — это не совсем служба в органах. Хотя начинать с чего-то надо. Я в эти кадровские вопросы не лезу, мне сказали, что ты к нам прикомандирован будешь. Для моего отдела — это только плюс. Лишние руки не помешают. Дел — вагон и еще два.

— Один момент, Аристарх Бенедиктович (мне стоило больших усилий, чтобы выговорить имя без запинки), — я хочу сразу предупредить, что налаживать оборудование я не умею, я даже не знаю, с какой стороны к нему подходить. Но желание есть и схватываю я быстро.

— Вот это самое главное, — одобрительно кивнул начальник. — Во-первых, у нас не так, что если ты наладчик, то только с этим и возишься. У нас каждый делает все. Фотографии с места происшествия напечатать, человека дактилоскопировать, карточку наклеить в кримучет. Все будешь делать. Ну экспертизы, конечно, выполнять не доверим, а фототаблицы к заключению эксперта мы тебя изготавливать научим. И объекты исследования будешь снимать по правилам детальной фотосъемки.

— С этим проще, — повеселел я. — Фотографировать немного умею.

Я вспомнил, как в детском доме, в котором я вырос на новый год нам принесли подарки от шефов. Так называли организации, которые оказывали помощь (шефство) детским домам. Мне достался фотоаппарат. Простенькая советская «Вилия-авто» родом из Белоруссии. Машинки, конструктор из стальных пластинок с гайками, куклы и прочих неваляшек разобрали сразу. Непонятное устройство никто не хотел брать. А фотоаппарат мне понравился. Блестел чернотой рифленого пластика, такого приятного и необычного на ощупь.

Пришлось потом в детскую фотостудию ходить. Фотографировать научиться было полбеды. Самое главное мастерство заключалось в грамотной проявке пленки и печати фотографий. Но зато, когда я это освоил, девчонки бегали за мной толпами и просили сфоткать. Неумело позировали, выставляя ноги, как модели на обложке «Крестьянки».

— Отлично, — Паутов одобрительно побарабанил пальцами по полировке стола и посмотрел на настольный перекидной календарь. — По вторникам у нас занятия, нужно завести будет тетрадь по служебной и политической подготовке. Вольнонаемным не обязательно, но я бы тебе советовал присутствовать на таких мероприятиях. Ты же не всю жизнь собираешься слесарем быть?

— Конечно, — кивнул я.

— Заодно и с замполитом познакомишься. Сам понимаешь, это второй человек в УВД после начальника. С ним лучше ладить. От этого и карьера будет в будущем зависеть, и очередность звания.

Вот блин. Если кадровик меня в штыки принял, то что скажет замполит? Но с ним лучше не кусаться. Такие напрямую стучат куда надо.

Какими только прозвищами не награждали этих милицейских проводников политики КПСС, отвечавших в органах за морально-политическое воспитание личного состава. Самые безобидные из них: словоблуды, демагоги, крючкотворы! Часто они перегибали палку, и сама идея, которую они проповедовали превращалась в лживый и лицемерный фарс. Хотя некоторые замполиты это понимали, и вместо воспитательной работы с личным составом предпочитали формализм и бумагомарательство для отчетности и проверяющих.

Были, наверняка, среди них и достойные люди, но я о таких не слышал. Большинство опирались в работе не на силу личного примера (делай, как я!), а «делай, как я сказал!» Естественно, замполиты были образованы и начитаны, что давало им лишний повод считать себя выше всей этой серой милицейской массы. Считали своим святым долгом каждому «недалекому» сотруднику объяснить не только, как поступить, но и, что думать и, что говорить. Нелюбовь к ним еще подкреплялась систематическими бесконечными занятиями по политической подготовке с конспектированием выступлений советских генсеков, программных документов КПСС и прочей однобокой ерунды, никак не влияющей на раскрытие и расследование преступлений.

— Ну, что же, — Паутов встал из-за стола. — Пойдем, я тебя с коллективом познакомлю. Покажу наши лаборатории. Народу у нас немного работает. Всего десять человек. Целый город приходится обслуживать.

Мы вышли в коридор, там с хорьком разговаривал участковый Осинкин. Увидев меня, он сразу забыл про собеседника. Вытаращился и чуть не выронил из рук опечатанную бутылку с какой-то жидкостью (на экспертизу самогон, скорее всего, приволок).

— Петров? — выдохнул он. — А ты чего здесь?

— Я же говорил, дядь Петь, вместе работать будем.

— Как? Так я на тебя характеристику по месту жительства не писал.

— А вольнонаемным она не требуется, он без погон, — ответил за меня Паутов и добавил. — Пока без погон.

Паутов провел меня по своей вотчине. Кроме традиционных криминалистов в отделе были два «наркомана», так называли экспертов-химиков, они же по совместительству спиртовики (пищевой экспертизы спритосодержащей продукции отдельно еще не было, и химики исследовали все, что нюхается, колется, пьется и горит — эдакие универсалы).

Химики, действительно, напоминали наркоманов. Неспешные, сами себе на уме, среднего возраста усатые мужички далеко не атлетического сложения. Всегда ходили вдвоем в мятых белых, а местами серых, халатах. Усы в семидесятые вообще были популярны, особенно почему-то в милиции. Безусые смотрелись чуть моложе. Возможно, поэтому никто не хотел показаться неопытным.

Хорька, оказалось, зовут Витей Драгуновым. И лет ему оказалось гораздо больше, чем я думал. Около сорока. Маленькая собачка до старости, как Моська, поэтому и ошибся. Звание у него капитан и должность занимал в отделе не маленькую — старший эксперт. Были еще просто эксперты (старлейские должности) и техники-криминалисты (сержантский состав).

Последние допусков на самостоятельное производство экспертиз не имели, а были своеобразными помощниками экспертов, фотки делали и фототаблицы к протоколам ОМП (осмотра мест происшествия) клеили, жуликов и терпил катали (дактилоскопировали), но на происшествия выезжали по полной программе. Как и специалисты-криминалисты они полноценно участвовали в осмотрах мест происшествий и других следственных действиях. Дежурили по суткам и, естественно, нагрузка на них ложилась поменьше, чем на эксперта. Эксперт и в сутки ходил, и еще экспертизы между делом клепал. Но никто не жаловался. Особенно «наркоманы-спиртовики». Они частенько запирались в лаборатории и снимали пробы с образцов ССЖ (спритосодержащей жидкости), что приносили на экспертизу. Часто ходили умиротворенные и немного веселые с раскрасневшимися, как после бани, лицами. Это было их привычное состояние. Сильно не наглели и до заплетающегося языка никогда не доходили. Паутов знал, что подчиненные квасят по-тихому в рабочее время, но химиков не трогал. Если их уволят, то экспертизы по наркоте «встанут колом». Так просто химика с образованием в Новоульяновске не найдешь. А если найдешь, то в милицию его не затянешь. Это криминалистов можно с улицы пачками набрать. Там любой техникум или ВУЗ по образованию подойдет (это потом уже судебный эксперт только с вышкой будет), а направление спецэкспертиз — дело серьезнее, в плане кадрового голода. Белохалатники — единственные, кто из экспертов не выезжали на происшествия и не дежурили. Поэтому среди личного состава считались кастой не только немного вечно пьяной, но и привилегированной, на «проступки» которых руководство смотрело сквозь пальцы.

Сидят химики в своей норе, никого не трогают, а работу делают. Вот и пусть сидят, вот и пусть делают.

Женщин (девушек) в отделе не оказалось. В УВД они в основном обитали в следствии, канцелярии и кадрах.

— Ровнее фотоаппарат держи, — учил меня хорек Витя, когда я пытался отснять стреляную гильзу от ТТ-шника. — Объектив должен быть строго перпендикулярен объекту. И линейку масштабную опять забыл положить. Да не туда ее воткнул. Либо снизу, либо справа, если внизу сильно мешается. Свалился ты на мою голову, студент!

Я задумался. То ли сразу ему леща прописать, то ли чуть подождать и два залепить? Но перед Паутовым неудобно будет. Хорек явно жаловаться побежит. После наших занятий он непременно нырял в кабинет к начальнику и что-то там ему с жаром рассказывал. Скорее всего, какой я никчемный криворукий рукожоп. Но Аристарх Бенедиктович (имя его я уже почти без запинки выговаривал) оказался далеко не дурак. Хорька он слушал, а сам при своем мнении всегда был. Молодец мужик. Повезло мне с начальником. Что Петрович на фабрике был «огонь» мужик, что этот норм. Правда, разные они абсолютно. Как Инь и Дзинь. То есть Янь. Прозорливый интеллигент и прожженый работяга. Вот на таких и держалась страна.

Первая неделя в милиции прошла без происшествий в прямом смысле этого слова. На происшествия меня не брали. По статусу не положено. Допуска к участию в следственных действиях нет, навыки фотофиксации еще только вырабатываются. Конечно, фотоумения из прошлой жизни мне, ой, как пригодились. Не надо было париться по поводу проявки пленок, печати или сушки фотографий. Мне даже нравилось разводить растворы и макать поочередно карточку то в одну ванночку, то в другую, наблюдая, как в красном свете прорисовываются очертания места происшествия.

Но снимать на старый и надёжный, как калаш «Зенит-Е», выбирая нужную экспозицию в соответствии с потребностями осмотра места происшествия, — это совсем другое, нежели селфи щелкать и пейзажи снимать. Тут пришлось вникнуть в правило судебной фотографии со всеми ее панорамными, узловыми и детальными съемками. Это в фильмах показывают, что эксперт бродит по месту преступления невпопад, как заблудший в рюмочную пролетарий после долгожданной получки. И щелкает то там, то сям. Все, что красиво лежит и, что в голову взбредёт. Ан-нет!.. Всю эту кухню я когда-то поверхностно знал — чай не один раз на происшествия гонял, да в ЭКЦ немного просидел, когда время горячее было и за моей головой (или жопой) охотилась инспекция по личному составу, ОСБ и другие государевы гончие.

С тех пор много воды утекло. И водки. А теперь все приходилось вспоминать. Но вспоминать — не заново учить. Тем более мозгом я далек от имбецила. Так что, дело спорилось. Витя даже фыркал иногда, когда у меня что-то получалось. Почему-то мои успехи были, как грецкий орех в горле хомяка. И проглотить не может, и выплюнуть жалко.

Но я на него внимания не обращал, хорьки (хомяки) они все такие. Главное, что Паутов к его мнению особо не прислушивается. Часто сам выходил из свой норы и смотрел, как я мотаю пленки и развешиваю на веревочке мокрые фотографии. После этого они, правда, по мере высыхания скручивались в трубочки. А фотосушилки в отделе не было. Сломалась. Кстати, чинить — моя работа, но все понимали, что в этом я пока зелен, как альпийский луг в сезон дождей. Да и мне особо не хотелось вникать в то, что не связано напрямую с раскрытием преступлений. Поэтому я усердно постигал искусство судебной фотосъемки, и неубиваемый «Зенит — Е» за это время стал мне ближе девушки. Хотя, девушки у меня и так не было. Молодые следачки, торопливо забегавшие в отдел (назначить или наоборот — забрать эксперитзку), с интересом меня разглядывали. Если девушка ладная, да складная, я отвечал им тем же и помогал найти нужное заключение в ворохе исполненных экспертиз. Давал расписаться в журнале, подмигивал и улыбался.

Витя, который до этого, как мне казалось, женщин не воспринимал, вдруг изменился. Он всякий раз пытался мне запретить выдавать экспертизы без его ведома. Тем самым я пошатнул «авторитет» властителя готовых экспертиз. Его самолюбие больше не подпитывалось заискивающими улыбками следачек: «А экспертиза не готова? А можно забрать? Ой, спасибо большое!» Его комплексы от этого росли и могли задавить тщедушное тельце. Все, ради чего он жил, могло в один миг рухнуть.

В кабинете начальника раздался телефонный звонок. Его слышно на весь отдел. Паутов взял трубку. Что-то обсудил. В его голосе сквозила серьезность и даже тревога. После он вышел в коридор и позвал Витю:

— Собирайся, поехали. У нас убийство.

— Так не я же дежурю, Аристарх Бенедиктович! — взвыл хорь.

— Убийство двойное, ты старший эксперт, поопытнее будешь дежурного техника. Бери чемодан, я тоже поеду. Торопиться надо. Сейчас прокурорские набегут, проверяющие всякие, следы затопчут.

— Аристарх Бенедиктович, — позвал я начальника, — можно с вами?

— С нами? — Паутов посмотрел на меня поверх очков. — А чем ты там поможешь?

— Снимать буду обстановку на месте преступления. Так сказать, в боевых условиях потренируюсь. Надоело клумбы возле УВД фотать.

— Хорошо, — кивнул Паутов, — возьми «Зенит» и вспышку.

Я нацепил сумочку-кожух с фотоаппаратом на плечо. На другое повесил вспышку. Вспышку приходилось таскать отдельно. Причем, в размерах она превышала фотоаппарат в несколько раз. Сама лампа с рассеивателем небольшая, а вот сумка с аккумулятором размером с хороший двухтомник. Еще и увесистая. «ЛУЧ-70» — самая распространенная и надежная фотовспышка семидесятых. Помнится, даже в начале двухтысячных ею еще пользовались криминалисты.

Мы спустились вниз и вышли на улицу. Витя тащил огромный криминалистический чемодан, который казался больше его самого.

Паутов шел налегке, я обвешался фотоаппаратурой. Прямо возле крыльца нас ждал бобик желтого цвета с синими полосами, белой надписью «МИЛИЦИЯ» и гербом СССР на всю водительскую дверь. В народе милицейский 469-й УАЗ прозвали канарейкой за яркий и броский наряд.

Паутов сел вперед, на заднее сиденье втиснулись я, чемодан с Витей и дежурный участковый.

Раз дело серьезное, значит «урки» не ограничились дежурным опером и укатили компанией побольше на своей служебке. Следакам по подследственности полагался не ментовской, а прокурорский. Поэтому больше никого из членов следственно-оперативной группы ждать не стали. Водитель с погонами старшины и бакенбардами, как у Честера хрустнул передачей и вывел УАЗ на основную дорогу. Машина покачивалась даже на небольших кочках. Пришлось вцепиться в поручень спинки переднего сиденья. Такие машины мы называли гроб на колесах. Железная передняя панель при серьезном столкновении не оставляла непристегнутым водителю и пассажиру на переднем сиденье никаких шансов на жизнь. Но люди не привыкли пристёгиваться в танке. По службе не раз приходилось сталкиваться с ДТП со смертельным исходом с участием легко мнущихся консервных банок и несгибаемых УАЗов. Как правило, в смятых банках (особенно если еще и подушки безопасности есть) живые были. А в почти целом танке все грустно.

Дорога вывела нас на окраину города. Здесь раскинулись многочисленные двухэтажные бараки, оставшиеся еще с довоенных времен. Зрелище грустноватое. Покосившиеся дома, обитые рубероидом. Деревянные крыши утыканы печными трубами из осыпающегося красного кирпича с остатками известки и штукатурки на боках.

В старых советских фильмах 1950-х (про старика Хоттабыча, например) все граждане жили в просторных сталинских квартирах со множеством комнат, причем у каждого члена семьи была отдельная (в том числе и у Вольки). В квартире современная и красивая мебель, подъезды широкие, чистые и светлые, как путь КПСС к будущему. На огромных окнах цветы, на полу ни мусоринки. Благодать.

На самом деле картина массового советского жилья в пятидесятые была несколько иной — хорошие квартиры в новых домах были доступны только небольшому проценту руководящего класса советской номенклатуры, а большинство граждан жило в коммуналках, а некоторые в бараках. С приходом Хрущева картина немного изменилась, начали строить плохонькое, но действительно массовое жильё, и тогда появилась умная мысль «каждой семье — отдельную квартиру с удобствами». Но квартир до сих пор на всех не хватало, доля городского населения страны росла ударными темпами, и бараки, которые изначально строились, как жилье временное, доживут и до следующего века.

УАЗ свернул к одному из бараков, возле которого уже толпился местный народ. Сгрудились служебные машины. Мелькали люди в милицейской форме и строгих костюмах.

Мы вылезли из «канарейки» и прошли сквозь милицейский кордон. Паутова узнавали в лицо, Вите пропуском служил характерный чемодан, напоминавший располневший пластиковый советский дипломат. По сумке со вспышкой и фотоаппарату на шее всем было ясно, что я при деле тоже.

Поднялись на второй этаж. Замызганная комнатенка с запахом перегара, сажи и бичевника залита кровью. На панцирной кровати прикорнула старушка с колотыми ранами на животе. Рядом на полу труп мужичка. Тоже изрядно истыкан клинком. На столе початая бутылка водки, три граненых стакана, нехитрая закусь из жареной картошки, лука, огурцов и помидоров.

В комнате кроме нас прокурорская следачка в синей форме с петлицами. Стройненькая с попкой, как у студентки. Рядом маячит Дубов, одетый в штатское. Меня он не узнал. А вот следачка оказалась знакомой. Миловидное строгое личико с чуть вздернутым носиком. Вспомнил. Галина ее зовут. Меня она в больнице опрашивала по валютчикам. Фыркала тогда.

Возле тел копошился судмедэксперт. Повертел и пощупал трупы и отошел. Долго с ними не возился, причина смерти и так понятна. Пристроился к следачке, собрался надиктовывать ей под протокол осмотра характер ножевых ранений.

— Что случилось? — спросил Паутов у Дубова.

— Аристарх! — тот заметил нас. — Привет!

Дубов широко улыбнулся и шагнул навстречу с раскрытой медвежьей лапой:

— Молодняк привез натаскивать? Это хорошо.

При этой фразе Витю передернуло. Опять его приняли за пионера. В отделе рассказывали, что когда он был на происшествии без чемодана (оставлял его в машине или там, где улики искал) его незнакомые милиционеры постоянно пытались спровадить. Ему приходилось показывать удостоверение и терпеть прилюдный секундный конфуз. Теперь Витя чемодан всегда с собой брал. Даже если надо было отлучиться по нужде.

— Погибшие — мать с сыном. Есть свидетель — сосед их. Выпивали вместе. Он отлучился, говорит, что в погреб полез за грибочками, вернулся, а они уже трупы. Видел, как навстречу ему из дома выскочили двое. Лиц не успел толком разглядеть, но говорит, что не местные. Милицию сосед сам вызвал. Сбегал к автомату. Опера по соседям разбежались, да по прилегающим дворам рыщут. Орудия убийства нет.

— Мотив какой предположительно?

— А, бес его знает, — Дубов пожал широкими плечами, из-за угловатого пиджака они казались еще шире. — Вот одна надежда на вас, криминалистов. Зацепок пока нет. Дело ясное, что дело темное. Соседи недавно видели здесь двоих. Антиквариат скупали, ходили по дворам. Может они заглянули.

Паутов обвел комнату опытным взглядом и остановился на побеленной потрескавшейся стене. В углу на высоте человеческого роста темнело пылевое пятно под неприметным гвоздиком.

Паутов подошел ближе и внимательно уставился на пятно:

— Здесь явно что-то висело…

— Ты прав, Аристарх, — Дубов подошел к стене. — И гвоздик торчит. Что-то здесь явно было.

— Глеб Львович, — обратился к Дубову участковый, — я сейчас соседей приглашу, кто вхож сюда был. Они должны вспомнить, что там висело.

— Давай.

Через минуту в комнату с выпученными глазищами заглянула соседка. Женщина предпенсионного возраста в ситцевом халате и фартуке. Ее явно оторвали от домашних дел, но она совсем была не против. Хотя, стояла и тряслась, как осиновый лист, боясь переступить порог. Зайти так и не решилась, высунулась из-за дверного косяка.

Участковый заблаговременно предупредил ее не таращиться в сторону кровати, где лежали трупы, а лишь глянуть на противоположную стену.

Соседка, естественно, не выдержала и бросила беглый взгляд на убиенных.

— Ой, божечки! — схватилась она за сердце и отпрянула обратно в коридор, — Это что за ироды сотворили? Что делается-то, люди добрые? Паша, Шура! Никому плохого ничего не сделали. Шура верующая была, а Паша выпивал по-тихому. Но это же не преступление!

— Прошу вас, Клавдия Степановна, — участковый встал между трупами и соседкой, его широкая фигура вкупе с фуражкой надежно прикрыли страшную картину от ее глаз. — Посмотрите, пожалуйста, ничего со стены не пропало. Все на месте?

Поохав и повздыхав, соседка, наконец выдала:

— Как же! Иконы нет! Икона там висела на гвоздике с Богородицей. Нет ее теперь. Украли! Мало того, что людей на тот свет отправили, так еще и икону украли. Грех-то какой! И как только земля таких нечестивцев носит? Прости господи.

Женщина перекрестилась несколько раз. На ее глазах навернулись слезы. Она вытерла лицо передником.

— Спасибо, Клавдия Степановна, — сказал участковый, — Пойдемте, я с вас объяснение возьму, расскажете, что за икона. Откуда она у потерпевших. Когда вы в последний раз ее видели.

Милиционер уволок причитающую соседку, а Дубов дал указание Гале:

— Опиши в протоколе подробнее место с гвоздиком.

— Уже сделала, Глеб Львович, — отчиталась она.

— Молодец, — Дубов задумался, — А почему свидетель, который милицию вызвал, ничего про икону не сказал? Что нет ее.

— Может не заметил? — предположил Аристарх Бенедиктович.

Пока его подопечный Витя искал следы рук на стаканах и бутылке (занятие заведомо пустое, скорее всего, там будут отпечатки лишь потерпевших и собутыльника-свидетеля, но отрабатывать улики надо), Паутов имел возможность выдвигать следственные версии и помогать Дубову. За того, в свою очередь, протокол осмотра писала подопечная Галина. А два опытных мозга в это время могли покумекать над раскрытием, не отвлекаясь на процессуальные технические работы.

— А ну, пригласи свидетеля, — Дубов кивнул мне. — Все равно без дела стоишь. У него комната напротив.

Я действительно фотографировать пока не торопился. Слушал и вникал. Глаза загорелись, и старое оперское сердце защемила ностальгия. Поручение старшего следователя прокуратуры воспринял, как подарок. Мне самому очень не терпелось лично позадавать вопросы свидетелю. Конечно, опера его уже отработали, но хотелось вникнуть в процесс. Быть в гуще событий, так сказать.

Я почувствовал себя старой охотничьей собакой, которая еще не потеряла хватку, и наконец, дождалась открытия сезона охоты.

Я метнулся к соседу. Его как раз заканчивал мурыжить молоденький опер. Как самого неопытного его старшие напарники оставили брать объяснение, а сами уже рыскали в поисках скупщиков антиквариата.

Свидетель оказался под стать своим убитым соседям. Вид неряшливо-небритый. Под глазом отдающий желтизной застарелый фингал, рядом на скуле кусок лейкопластыря. Одет в подранные на коленях трико и майку-алкоголичку.

В советское время любой алкаш ассоциировался с такой майкой на лямках. Поскольку она в те годы являлась элементом нижнего белья и была у каждого мужчины. Приличный человек на улицу в таком виде, конечно же, не пойдет, а алкаш — запросто.

— Привет, — кивнул я оперу. — Там со свидетелем еще раз Дубов хочет переговорить.

Опер и Петр Васильевич Березкин (так звали алкаша) встали и направились за мной. В комнате убитых Березкин остался в дверях, не решаясь проходить дальше. Топтался и, поглядывая на трупы, торопливо отводил взгляд в сторону. В его красных глазах сквозило беспокойство. Понять можно, не каждый день твоих соседей убивают. А еще он косился на недопитую бутылку водки, что Витя старательно мазал дактилоскопической кистью. Горбатого могила исправит.

— Товарищ, — Дубов глянул на алкашика, как строгий профессор на нерадивого студента, — Что же вы нам про икону ничего не сказали?

Глеб Львович кивнул на пустующий угол:

— Давно ее нет?

— Так, эт самое, — Петр зашмыгал носом и почесал плечо с татуировкой. — Кто ее знает? Ну висела и висела, а куда делась понятия не имею, товарищ следователь.

Синюшно-зеленый узор на плече Березкина с натяжкой можно было назвать татуировкой. Голая наливная женщина с нечеткими очертаниями и текстом внизу: «Наташа».

— Куда делась икона, это мы разберемся, — сказал Дубов. — Вы лучше скажите, когда она пропала?

— Так, эт самое, сегодня была еще, вроде…

— Точно?

— Да, точно, вспомнил, — закивал поклонник Наташи и часто заморгал. — Покойница тетя Шура сегодня крестилась в обед, когда я у них был. Что-то там прощения просила и на икону при этом смотрела. Ругнулась на сына и сразу за непотребство прощение попросила.

— Ясно, а потерпевшие вам ничего про эту икону не рассказывали, не говорили о ее ценности? И откуда она у них появилась?

— Как же не рассказывали? Рассказывали, — Петр провел глазами вверх влево и поскреб щетину на опухшей морде. — Тетя Шура говорила, что от бабки ей икона досталась. А той от ее бабки. Получается, эт самое, старинная штука. А про стоимость не скажу. Но один момент запомнил, когда Пашка похмелиться хотел, а денег на беленькую не было, он собирался обменять икону на самогон в соседнем бараке. Так тетя Шура его скалкой отходила так, что он два дня у меня жил, боялся дома появляться.

— Я смотрю, тетя Шура была боевая женщина, — задумчиво проговорил Дубов. — А что у вас с лицом?

— Так с братом своим повздорили, еще неделю назад. Он долг мне не хотел отдавать. Трешку уже второй месяц не возвращает.

— Я не про синяк, а про пластырь.

— А-а… Так это я в погреб спускался сегодня за закуской и морду ободрал. Там гвоздок торчит, эт самое, вечно я за него цепляюсь. Все никак руки не дойдут молоточком его загнуть.

Петр Березкин волновался и оттягивал вниз майку, будто хотел казаться презентабельнее, но напоминал деревенского худого поросенка, что наелся крапивы и загорал в грязной луже.

Пока они разговаривали, я все внимательно слушал и при этом успел отснять на Зенит обстановку в квартире, щелкнул положение тел крупным планом. Ножевые ранения сфотографировал с масштабной линейкой.

— Аристарх Бенедиктович, — обратился я к начальнику (мне в голову вдруг пришла гениальная мысль, как побеседовать с Березкиным наедине). — Давайте я свидетеля здесь дактилоскопирую, все равно уже освободился.

Потом повернулся к Дубову:

— Глеб Львович, он вам больше не нужен?

Тот замотал головой, Паутов тоже был не против моего предложения.

Я вытащил из чемодана Вити коробочку, заляпанную черными мазками. Бланк дактокарты и кивнул Березкину:

— Пройдемте, гражданин, я пальцы ваши откатаю. Если можно, то лучше у вас в комнате. Чтобы здесь никому не мешать.

— Пальцы? Зачем? — удивился Петр.

— Стандартная процедура, — пояснил Паутов. — Вы были вхожи в жилье потерпевших и сегодня здесь находились. Нам нужно отсечь ваши следы от улик, оставленных преступниками.

— Ну надо, так надо, — пожал худыми плечами Петр.

Мы прошли в его комнату. Я поплотнее закрыл дверь. Раскрыл коробочку, извлек оттуда маленький валик, тюбик с черной краской и раскатное стеклышко, покрытое тысячами слоев черноты.

Разложил все это на столе, сдвинув в стророну грязную посуду и засохшие хлебные корки.

Но дактилоскопировать не торопился. Осмотрелся. Комната хозяину под стать. Замызганная, бедная и аскетичная. В углу кирпичная печка. На листе жести, прибитом к полу перед топкой — еле заметная бороздка золы. Печку с весны никто не топит, откуда она взялась?

Я подошел и потрогал облезлые бока кирпичной топки. На ощупь комнатной температуры. Но это снаружи. Открыл дверцу и засунул руку внутрь. В топке горстка чуть теплой золы. Еще минут тридцать, и она совсем бы остыла.

— Что вы делаете? — удивился Березкин.

На вопрос ответил вопросом:

— Что же вы, Петр Васильевич, печку в такое тепло топите?

— Так, эт самое, не топил я. Так, мусор жег, — Петр опять повел глазами вверх влево.

Признак того, что фантазирует и придумывает на ходу. Что ж… Сделаю вид, что поверил. Я выдавил на стеклышко немного черной, как вакса краски и неспешно раскатывал его по стеклу валиком. Заполнил шапку бланка дактокарты с анкетными данными свидетеля и пригласил Петю на процедуру.

Тот подошел ко мне и выставил вперед плохо гнущиеся узловатые пальцы. Я взял его указательный палец правой руки и начал откатку по порядку. Краска на бумагу ложилась плохо — признак того, что поры выделяют незаметное количество пота. На ощупь почти не ощущается, а на качестве дактокарты сказывается. Значит, волнуется Петя. Это хорошо. Работаем дальше.

Я не торопясь марал ему пальцы, а сам поглядывал по сторонам, подмечая детали.

На подоконнике стояла трехлитровая банка соленых груздей. Очевидно, та, за которой он в погреб лазил.

— А где грибочки собираете? — поинтересовался я, кивнув на банку.

— Так, эт самое, в леске, что за кирпичным заводом. Отсюда недалеко. Люблю я это дело, — оживился Березкин, обрадовавшись возможности поговорить на отвлеченные темы.

— Обожаю грибы, — улыбнулся я. — Бабушка всегда их солила. С детства помню их вкус. Хрустящие, с укропчиком и перцем-горошком. А у вас еще есть в погребе грибы? Может продадите мне? Я вам хорошо заплачу.

— Так берите эту банку, — ответил Петя.

— Как-то не хочется, — поморщился я. — Пока вы за ней в погреб отлучались, ваших соседей убили. Не полезут мне в горло такие грибочки. Пять рублей за банку вам даю. Согласны?

— Идет, — радостно закивал Березкин.

— Только, если можно я сам выберу банку. Чтобы без лишней мути и взвеси был рассольчик, и люблю, когда укропа внутри побольше.

— Так мне что же, все банки вам вытаскивать?

— Ну зачем, я с вами в погреб спущусь. Вы же не против?

— Нет, конечно, он тут недалеко. Во дворе в сарае выкопан.

— Вот и отлично, — я закончил откатывать, — мойте руки и пойдемте за грибочками.

Пыльный и ветхий сарай встретил нас завалами хлама и обломками старых досок. В углу виднелся лаз. Березкин вручил мне фонарик в прямоугольном корпусе из штампованного металла с выдавленной надписью «Ленинград», а сам взялся за ручку деревянного люка. Приподнял и откинул крышку в сторону. Из черных недр пахнуло сыростью и прохладой. Мы спустились по приставной лестнице. Пара ступенек отсутствовала. Вместо них лишь прогнившие обломки. Я осторожно спустился за алкашом и осмотрелся. Обычный погреб. Стены выложены белесым от плесени кирпичом. Вдоль стен полки под разносол. Но сейчас, как, впрочем, и всегда, они почти пустые. Только на одной примостились пузатые банки с грибами.

— Вот, выбирайте, — Березкин с довольным видом широким жестом указал на соленья, будто это были золотые слитки, как минимум.

Но грибы меня мало интересовали. Я щупал лучом стены и лестницу. Вот и гвоздик. Торчит из лиственной балки.

— Об этот гвоздь вы поцарапались? — будто бы из любопытства спросил я, осветив ржавое острие.

— Об него заразу, — закивал Березкин. — Осторожнее, сами не напоритесь.

Я прикинул рост Пети и высоту расположения гвоздика. Не сходится. Об гвоздь можно макушку только оцарапать, но никак не скулу.

Я посветил в лицо Березкину и шагнул, придвинувшись к нему в плотную.

— Покажи рану, — неожиданно проговорил я голосом, полным металла.

— Зачем это? — Петя попятился. — Берите грибочки и уходите…

Я уцепился за кусочек пластыря на его лице и резким движением оторвал.

Березкин ойкнул и схватился за скулу. Там действительно была царапина.

— Руки убрал! — рявкнул я и схватил одной рукой его морду, а второй светил на повреждение. — Темнишь, ты товарищ Березкин, гвоздик высоковато расположен, да и царапина не линейная, как от острия. Смазанная, будто ногтем заехали. Значит, говоришь, баба Шура боевая была? У нее под ногтями судмедэксперт чью-то засохшая кровь нашел (наверняка этого я не знал и выдал предположение за факт), на экспертизу возьмем. И посмотрим, чья там кровь. Куда икону дел, падла? В печке сжег, чтобы подозрения на старьевщиков напустить? Хитро придумал. Неслабо для алкаша. Видно раньше ты не всегда таким был, может, даже и высшее образование у тебя есть. Опустился просто.

Я не давал опомниться подозреваемому и продолжал его прессовать:

— Только одного ты не учел, Петя, — я, когда тебе пальцы откатывал узор папиллярный больно знакомый увидел на твоем указательном. Такой же узор обнаружен на запястьях у убитой. За руки ты ее хватал получается.

Тут я, конечно, накидал немного фантастики. С кожных покровов трупа криминалистика семидесятых изымать следы рук пока не научилась. Да и в полевых условиях это трудно сделать, и тем более навскидку определить совпадение узоров.

— Я не хотел! — Петя поплыл и задергался. — Это все ведьма виновата. Карга старая! Тетя Шура! Она нас с Пашкой гоняла! Житья не давала. А он друг мой был!

Я отпустил Березкина и процедил:

— Рассказывай, как было.

— Пашка позвал меня получку отметить, — Петя всхлипывал. — Мы сидели выпивали. Тут заявилась его мать и давай меня костерить, что, мол, паскуда такая, его сына спаиваю. Слово за слово, я выпивши был, не выдержал и послал ее подальше. А Пашка, дурень, вступился вдруг за нее. За табурет схватился и махать им начал. Он, когда пьяный, дурак совсем. Но мать любит и слушается, хотя она ему всю жизнь испортила. Всех баб отвадила, хотела, чтобы до самой смерти сынок только ее был. На меня злость такая накатила. Он из-за ведьмы на друга с табуреткой кинулся. Голову проломить грозился! Не знаю, что на меня нашло, только я нож со стола схватил и первым его ткнул. Он не падал, что-то кричал, я бил еще и еще. Тут карга старая на меня кинулась, в морду вцепиться хотела. Я и ее ударил. Сколько раз не помню. Она на кровать упала и захрипела, а я убежал…

В комнате своей заперся и трясся. Потом в себя пришел, в коридор вышел. Тишина. Никто из соседей не прибежал на шум. На работе все были. Тогда я подумал, что можно на старьевщиков все свалить. Пашка рассказывал, что недавно приходили к нему двое и икону просили продать. Он бы и рад был от нее избавиться, да мать побоялся.

Я икону схватил и в печку. Щепок немного подкинул и газетки. А потом побежал и милицию вызвал.

— Молодец, Березкин, что признался, чистосердечное зачтется тебе, — успокоил я его, хотя знал, что ему вышка корячится. — А нож куда дел?

— Дома спрятал. В печке он все равно бы не сгорел.

— А теперь, Петр Васильевич, иди и расскажи все то же самое следователю. Скажи, что совесть замучила и решил сам сдаться. Явку с повинной оформят. И покажешь им, где нож спрятал. Понял?

— Понял, — кивнул Березкин, размазывая слезы. — А как вы догадались?

— Про что?

— Что у меня высшее образование? Я ведь раньше инженером работал. Пока водка не сгубила.

— У тебя в комнате шахматы есть, и схему ты хорошо продумал. Обычный пьяница до такого не додумается. А грибочки я все-таки возьму. Можно? Они теперь тебе не понадобятся…

Из погреба я выбрался первым, предварительно приказав Березкину отойти к противоположной стене и отвернуться. Он вроде бы безобидный сейчас, как рыбка аквариумная, но мало ли что в голову взбредет. Настоящий мент мерами личной безопасности пренебрегать не будет. В каждой божьей коровке следует видеть скорпиона. Много было прецедентов.

Но Березкин сдался без шума и пыли. Изумлению Дубова не было предела. Сначала он, конечно, обрадовался, пыхтел как паровоз, раздувая щеки, размахивал руками, но потом, когда молодой опер с участковым скрутили убийцу и, заковав его в «кандалы» увели в воронок, низвергся праведным гневом в адрес матерых «урок», которые не смогли раскусить алкаша, а ринулись на поиски мифических скупщиков.

Сейчас мне какое-то время нужно оставаться в тени. Пока нахожусь под прицелом конторы — лучше не светиться. Меня Березкин «не выдал». Решил, что если сам признается, то зачтется это. Согласен с ним, может вышку избежит. Хотя, вряд ли. Смертная казнь в СССР была делом обычным. В тридцатых так вообще могли запросто расстрелять за неисполнение обязательств по договору, в шестидесятых за мародерство и взяточничество. А тут двойное убийство. Вышка, однозначно.

Конечно, генеральный секретарь ЦК КПСС может принять решение о помиловании и заменить казнь на двадцать пять лет тюрьмы. Но делал он это редко и с неохотой. Нехорошо отменять решения Советских судов, самых гуманных и справедливых в мире.

Когда мы вернулись с происшествия, Паутов вызвал меня к себе в кабинет и прямо спросил:

— Андрей, ты, когда Березкина откатывал, ничего странного не заметил в его поведении?

— Вроде, нет, а почему спрашиваете Аристарх Бенедиктович?

— Он сразу после тебя явился к Дубову и во всем признался. У самого глаза красные и разводы грязные на щеках. Будто всплакнул. Странно. Совесть его так пробила?

— Возможно, — кивнул я. — Он же друга убил.

— Да какой он ему друг? У алкоголика друзей ровно столько, сколько собутыльников. Чувство вины у опустившихся людей атрофируется. Странно, что он признался. И про икону рассказал, как сжег ее в печке. И самое то интересное, он все так хорошо спланировал, следы замел и вдруг раскололся. Ты точно ничего необычного не заметил?

— Может испугался? — «предположил» я. — Подумал, что отпечатки его проверим и узнаем, кто убийца.

— Может, — кивнул Паутов. — Но слабо верится. Опера его с пристрастием до этого спрашивали, он их вокруг пальца обвел, а потом вдруг сам сдался.

— Ну, да странно, — согласился я, — Может, с психикой чего не в порядке. Алкаш ведь. Что с него взять.

— Ты прав, психиатрическая экспертиза покажет вменяем ли он вообще, — Паутов пристально смотрел на меня, я не мог понять, поверил он в мою версию или нет. — Ладно, работай. Фотографии с происшествия надо сегодня напечатать. Дело резонансное, чтобы к нам вопросов не было потом.

— Сделаем, — кивнул я и вышел из кабинета.

Прозорливый Паутов, чуть не догадался о моей причастности. А может, догадался, просто виду не подал. Ну и ладно… Паутов не из конторы и на стукача не похож. Своих «необычных», но полезных сотрудников выдавать явно не будет. Вон химики, опять в обед нализались. Сегодня даже чуть больше обычного. Пока начальник на происшествии был, чуть осмелели и позволили себе лишку. Кот из дома — мыши в пляс.

Аристарх Бенедиктович даже прикрикнул на них сегодня и велел из кабинета носа до конца рабочего дня не показывать. Я бы на его месте, замену им подыскивал. Не мне, конечно, решать.

На производстве в СССР всегда квасили по-тихому. Но тут милиция все-таки. Даже в мою бытность в девяностые и начало двухтысячных любили выпивать на рабочем месте. Особенно в день долгожданной зарплаты. Или если день рождения у кого, тогда вообще святое дело, но не каждый же день. Хотя нет вру… Была у нас в УВД одна следачка с «широким горлом». Пила все, что пахло спиртом и горело. Причем запойно, дней на несколько. Начальник следствия ее тоже прикрывал.

Если случалось, что дама нализывалась на дежурных сутках, то вмиг замену ей находил, а сам водителя отправлял увезти героиню домой отсыпаться. Потому что мозги у бабы были на уголовные дела заточены, как дамасский клинок (естественно, когда трезвая). И работоспособность у нее была, как у стада вьючных осликов из Узбекистана. В суд выдавала уголовные дела со скоростью конвейера. За двоих пахала, когда не в запое.

Если надо было поставленный план выполнить (есть такой в МВД по линии следствия и дознания, перспектива направленных дел в суд называется), могла и ночами работать. Ни котенка, ни щенёнка, только приходящие мужички, преимущественно в звании майора.

Бабе было под сорок, отдавалась полностью работе. Если бы не ее пагубная привычка, давно бы до начальника следствия доросла, а там и в область могла залезть.

Но наступили другие времена. Гайки закрутили по всем фронтам. Курить и выпивать стало запрещено на работе, даже в нерабочее время. Следачку, естественно, уволили. Что с ней стало, не знаю. Вроде, в судебные приставы приткнулась. Может, за ум взялась.

В отделе криминалистики прознали о моих планах на поступление в школу милиции, и за мной прочно закрепилось прозвище Курсант. Я не возражал. Прозвище очень даже ничего себе, учитывая, что я вообще слесарь, который выполняет технические фотоработы.

Жизнь в отделе текла своим чередом. Я уже избавился от своего желчного наставника. Витя больше не стоял у меня над душой, теперь я мог оттачивать навыки по фотосъемке самостоятельно.

Плюс — освоил методы исследовательской съемки: фотал следы рук, обуви, следы перчаток, следы взлома и прочую крайне нужную для доказательной базы лабуду.

В этих целях пришлось на некоторое время сродниться с репродукционной установкой «Уларус»: чугунная гробина под потолок в виде рамы со столиком, с кучей осветительных приспособлений, штативом для макро- и микросъемки.

В общем, прибор приборов по тем временам. Позволял фотографировать, в том числе в ультрафиолете и инфракрасном излучении невидимые следы, вытравленные записи в поддельных документах, поддельные оттиски печатей и штампов и прочие преступные хитрости.

Удивительно, но мне начинало это нравиться. Я с головой вникал в экспертную кухню. Кое-что пригодилось из прошлого опыта. Только сейчас я окончательно убедился, что раскрывать преступления можно не только бегая за жуликами, но и собирая доказательную базу кропотливым трудом в лаборатории.

Отдельным фронтом работы было копирование фотографий без вести пропавших для ориентировок. Большинство из потеряшек имело репутацию неисправимых побегушников. Периодически сваливали из дома, уезжали на попутках и товарняках подальше от города. Там их благополучно отлавливали и возвращали домой. Через несколько месяцев все повторялось.

Но были и те, кто действительно пропал с концами. По таким фактам заводили уголовные дела. Возбуждали сразу убийство. Темное убийство повесить на управление — чувствительный удар по статистике и раскрываемости. Поэтому, в угро даже специально выделили двоих человек из числа оперов, которые занимались только конкретно потеряшками, а в кражонки и другие угоны не лезли и даже не вникали.

Прочухав, что у экспертов завелся «студент», способный быстро и четко клепать фотокопии, они побежали ко мне со всех ног и приволокли кучу фотографий по старым розыскным делам с портретами пропавших. Раньше им приходилось выхаживать фотокопии неделями. Я набивал руку, а они радовались свалившемуся на них счастью.

Но через недельку я лавочку маленько прикрыл. Опера начали наглеть и совались ко мне по поводу и без повода, воспринимая студента, как своего штатного фотографа. Пришлось поставить их на место и показать, кто главный слесарь в лаборатории.

Ксероксов и других копиров в СССР не было и еще долго не будет. Все копии приходилось выполнять через пересъемку. Хотя, первый копировальный аппарат был изобретен в СССР еще в шестидесятые, но ходу ему, естественно, не дали. Считалось, что в Советском Союзе при плановой экономике вопрос частого и быстрого копирования документов не стоял так остро, как в странах со свободным рынком.

И бедные работники советских учреждений извращались как могли. Решали проблему фотографическим способом и микрофильмованием. Чертежную и конструкторскую документацию переносили вручную на кальку, размножали с помощью светокопирования. Всё это было долго, сложно и неудобно. Проще по канату ходить научиться.

Прогресс с копирами зарубил КГБ СССР. По их мнению, шайтан-машина могла быть использована для распространения запрещённых материалов, листовок и другой антисоветщины.

У матери на работе был ксерокс. Сделать копию — это был тот еще ритуал. Каждый акт копирования напоминал сакральное действо, не хватало только крови девственницы и сушеных языков летучей мыши. Процесс копирования фиксировался в нескольких книгах учета. Во время снятия копии всех работников из кабинета выгоняли. Мамина коллега, ответственная за прибор, закрывалась изнутри и делала копию.

Раз в месяц всех сотрудников УВД сгоняли на учебно-тренировочные стрельбы. Собственный тир с крышей и стенами в те времена был роскошью. Стрельбы проводились на полигоне в заброшенном гравийном карьере за городом. Стреляли в погрудную мишень силуэта человека.

Мне, как вольнику, от таких мероприятий отмазаться запросто можно. Но я, наоборот — напросился с коллегами из ПМ-ма пострелять.

Я скучал по своему Макарычу, по стрельбам и кисловатому запаху жженого пороха.

На полигон приехали на служебном «Рафике». Легендарная и единственная, в те времена, марка микроавтобуса советского производства. В Новоульяновске «Рафики» широко использовались в качестве служебного транспорта, как маршрутные такси, автомобили скорой помощи, в качестве передвижных лабораторий.

СССР даже поставлял их на экспорт в Болгарию, Венгрию, на Кубу и дружественные банановые республики.

Наш «РАФ», естественно, канареечного цвета, кроме полагающейся неизменной надписи «МИЛИЦИЯ», имел еще одну: «Передвижная криминалистическая лаборатория».

Изначально машина была укомплектована разным оборудованием для работы на месте происшествия в любых условиях и по любым обстоятельствам, начиная с убийств и заканчивая пожарами. Но большая часть требухи не использовалась месяцами, и постепенно перекочевала в стационарные экспертные лаборатории на третий этаж УВД, где нашла свое применение.

Внутри машины оставили только пару кримчемоданов, осветительные приборы, гипс для слепков объемных следов и кое-какую спецодежду для полевых условий и непогоды.

Паутов распорядился использовать микроавтобус больше для поездок личного состава по служебным делам: на стрельбы, соревнования и другие подобные мероприятия.

Такая машина вполне вмещала весь наш отдел, так как стопроцентной «посещаемости», как, впрочем, и в других службах милиции, у нас никогда не наблюдалось. Один на смене, второй после смены, третий больной, четвертый «хромой», пятый «на задании» по отдельному спецпоручению (проверяющих в бане напоить, или других гостей развлечь), шестой в отпуске, остальные три калеки стабильно в строю и тянут лямку. И беда, если один из них на пенсию соберется или в другую службу перевестись захочет. «Пенсионеров» не удержишь, а вот с «перебежчиками» боролись нещадно. Находили повод вплепить им строгач. С таким взысканием перевод зарубали.

Больничный в некоторых службах приравнивался к проказе. Начальство косо смотрело на «прокаженных». Если можешь двигаться, значит можешь и работать.

В мою бытность частенько приходилось наблюдать такую картину: сидит следак в кабинете и долбит по клавиатуре пальцами одной руки, а вторая в гипсе. Еще был случай, когда один оперок в нашем отделе повадился как-то уходить с работы вовремя, в шесть вечера, как и прописано в регламенте, и не задерживался. Все вокруг стали возмущаться, но потом выяснилось, что он в отпуске.

Полигон встретил нас бескрайней россыпью серых камней, пыли и парящими коршунами в голубом небе. Ландшафт напоминал поверхность Марса из книги Берроуза, только по цвету не совпадал.

Стрельбы проводил самолично начальник кадров майор Криволапов. Он расхаживал по полигону в мундире, отсвечивая петлицами и звездами, как павлин в зоопарке. Знает, что на него смотрят десятки глаз и хвост пушит.

Кадровик построил в две шеренги наш отдел и еще взвод ППС-ников, прибывших одновременно с нами.

Прошелся вдоль строя, заложив руки за спину, и нравоучительным тоном стал вещать заезженную пластинку о мерах личной безопасности при проведении стрельб.

Но дело это нужное. Любые правила безопасности написаны кровью, особенно, что касаемо стрельб. Основное правило, которое трудно дается новичкам, и они непременно норовят его нарушить, простое как советские пять копеек — запрещается направлять оружие, независимо от того, заряжено оно или нет, в сторону, где находятся люди, или в направление их возможного появления.

Меня, как не аттестованного, Криволапов был вправе вообще не допускать к тренировке, но времена были попроще и учет патронов более лояльный. Списывались боеприпасы без сбора подписей стрелявших. Вплоть до двухтысячных годов 9-мм патроны, штатные для ПМ, были почти у каждого сотрудника в загашнике, а зачастую, хранились просто в столе выдвижного ящика в кабинете.

Наши все отстрелялись, и я попросил пистолет у Паутова. Старый Макаров 1957-го года выпуска с потертым воронением на гранях. Спуск у него оказался мягкий, пружины уже разработаны и зуб шептала изрядно изношен. Но это только на руку опытному стрелку.

Люблю старые пистолеты. Часто мы сами подтачивали шептало для мягкости спуска. На сдачах нормативов это давало преимущество в меткости, а на Динамовских соревнованиях, так вообще было поголовной практикой. Но там состояние шептала могли проверить.

Кобура оказалась возраста пистолета. Кожа растянутая и мягкая, как диванный плед. Из новой «дубовой» кобуры тяжело быстро извлечь пистолет, особенно если упражнение с ограничением по времени (скоростная стрельба).

Когда за молодыми сотрудниками закрепляли табельное, они всегда радовались, что им выдали новенький пистолет и сверкающую кобуру, на которой ни мушка, ни другая блошка не сношались. Старые и опытные сотрудники при этом тихо посмеивались. Если за ними закрепляли табельное (при переводе в другой орган, например), то всегда просили выдать пистолетик постарее, а кобуру изрядно потертую и разношенную.

Именно таким оказался ПМ Аристарха Бенедиктовича. Проверенный и безотказный.

Я вышел на огневой рубеж вместе с очередной стреляющей сменой. По команде извлек пистолет. Щелкнул флажком предохранителя и резким движением передернул затвор. Хват плотной «вилкой». Рукоятка легла в ладонь, как влитая.

За десятки лет базовая модель не претерпела никаких изменений, и чужой пистолет казался родным. Теперь посмотрим какая у него кучность. Не слишком ли сносилась нарезь в стволе.

Я прицелился. Руки вспомнили. Задержка дыхания. Мишень расплывается за мушкой, виднеющейся в прорези целика.

На мишень переводить взгляд нельзя. Должна быть фоном. Глаза концентрируем на мушке и целике. Плавно тянем спуск, выбирая его свободный ход. Нажимать на крючок нужно серединой подушечки указательного пальца. Чтобы без перекосов было. Выстрела не ждем, и спуск не дергаем. Все происходит, как в замедленной съемке. Ствол немного гуляет по полю мишени. Это нормально. Выбираем момент, когда он замирает на долю секунды и дальше тянем спуск.

Бах! Отдачу гасит правильная стойка. Энергия через руку, тело и ноги уходит в землю. Удар по перепонкам. Повторяем прицеливание и не смотрим на мишень. Бах! Бах!

Попал или не попал — не видно. После израсходования патронов затвор встает на затворную задержку. Извлекаем магазин и показываем, что он пуст.

Смена направляется к мишеням. Кадровик отмечает фломастером пробоины, подсчитывает попадания, журит нерадивых стрелков, пытается давать им кривые советы: «Не туда стреляй, сюда стреляй» и другими упреками показывает свою важность и значимость проведенного ритуала стрельб.

Когда Криволапов дошел до моей мишени, мельком глянув на мои результаты, он злорадно ухмыльнулся, приготовившись вывалить на меня тираду нравоучений, мол, слесарям не место на таких мероприятиях, и зря он меня допустил, и что в следующий раз ноги больше моей здесь не будет. Но приглядевшись получше, так и остался стоять с открытым ртом. Похлопал глазами, пригладил гусарские усы и, повернувшись ко мне, пробормотал:

— Петров, как ты это сделал?

Пули вошли кучно. Настолько кучно, что две из них наложились почти в одну пробоину. Лишь опытным взглядом, можно было определить, что в пробоине две пули прошли. Еще две пули расположились в паре сантиметров от самого центра. Из четырех выстрелов — четыре в центр десятки. Для слесаря — выше крыше. Не знал кадровик, что любил я это дело.

Раньше частенько меня записывали на Динамовские соревнования по стрельбе из ПМ. Поначалу я участвовал в них охотно. Но потом немного подсдулся. Не мальчик уже был. Не всегда удавалось в моем возрасте подходить к соревнованиям с холодной головой и не подрагивающими руками. Где-то нервишки, где-то давление скакнет, где-то с похмелья или после других важных мероприятий, влияющих на самочувствие, после которых спортсмен — не спортсмен.

А тут у меня тело молодое, нецелованное, неделями не выпивающее, не знающее, что такое тахикардия и другие гастриты. Получилось на «ура».

— Не знаю, Василь Василич, — пожал я плечами майору. — Как-то само вышло.

Под юродивого косить мне не впервой и получилось правдоподобно. Да и талант у Петрова мог внезапно открыться. Это же спорт, своего рода. В этом плане страна наша всегда самородками славилась. Главное, чтобы конторские в этом ничего необычного не усмотрели. Глаза у них везде есть.

Во втором заходе все повторилось. Криволапов аж фуражку снял и помахал ей, как веером. Позвал Паутова и ткнул на мишень:

— Аристарх Бенедиктович, отдашь мне его в команду по стрельбе? Нам скоро на области выступать. Там нас таможня каждый год обходит. А с таким стрелком пободаемся с ними. Что скажешь?

Паутов почесал затылок, поглазел на пробоины в мишени, затем глянул на меня:

— Я не против, Василич, только давай Петрова самого спросим. Согласен он в твоих мероприятиях участвовать или нет.

— Это почему в моих, — нахмурился Криволапов. — Честь нашего управления отстаивать — дело общее, к тому же важное и почетное. А что его спрашивать? — кивнул он на меня. — Родина скажет, значит, пойдет.

Паутов осуждающе покачал головой:

— Привык ты, Василь Василич личным составом распоряжаться, как шахматными фигурами на доске.

Кадровик фыркнул и уже собирался выкатить порцию очередного пафоса, но я его опередил.

— Я согласен, — вмешался я в разговор. — Аристарх Бенедиктович, если вы не против, то могу принять участие в соревнованиях.

— Хорошо, — кивнул Паутов. — Но там нужно посещать тренировочные стрельбы, если не будешь успевать по работе, придется задерживаться по вечерам.

— Ясно, — кивнул я. — Конечно, понимаю, работа важнее.

На следующее утро Криволапов вызвал меня к себе в кабинет и стал объяснять тонкости участия в УВД-шной команде по стрельбе из пистолета Макарова. Оказалось, что надо внести еще взнос на Динамо, небольшой но все же. Зарплату я пока не получал.

— Собираемся каждый четверг у меня в кабинете в три часа, — инструктировал кадровик. — Едем на служебном транспорте в карьер и стреляем до посинения. Все ясно?

— Так точно, товарищ майор.

— Молодец! Команда состоит из пяти человек, если вместе с тобой считать. О том, что ты не аттестованный, сильно не распространяйся. При наших можешь, а на соревнованиях молчок. Мы тебя в заявку без звания включим, мол, новенький, не пришло еще звание. Первое офицерское через Москву присваивается. Три месяца бумажки могут ходить. В органах к оружию люди только в погонах допускаются. Это так, чтобы ты знал на будущее.

— Спасибо, товарищ майор. Не знал, — улыбнулся я. — Теперь на всю жизнь запомню.

— И вот, что… Раз ты в команде, сходи на беседу к замполиту. Без его ведома такие дела не решаются. Я с ним уже переговорил насчет тебя. Но ты обязательно покажись. Мужик он въедливый, если в обход пойдешь, припомнит тебе потом. Я твое личное дело ему уже унес.

— Такое внимание к простому слесарю? — удивился я.

— Вот именно, что с сегодняшнего дня не к простому. Ты приказом начальника включен в сборную. Будешь лицом нашего УВД на межведомственных соревнованиях, и соответствовать статусу должен. Так что иди к замполиту. Прямо сейчас.

Я еще раз «козырнул» с деланым усердием и вышел в коридор. Кабинет замполита располагался на первом этаже напротив выхода из здания. Дверь в его кабинет всегда была открыта. Говорят, он сам выбрал себе такое рабочее место, чтобы видеть, кто приходит и уходит. Не удивлюсь, если он еще и подмечает «когда».

До этого я видел его только мельком.

— Разрешите? — я застыл на пороге.

Кабинет замполита выгодно отличался от остальных размерами и своеобразным «убранством» в коммунистическом стиле и даже напоминал Ленинскую комнату. На стенах вымпелы, в углу красное знамя на массивном древке. Портреты вождей смотрят куда-то вдаль.

Помещение непривычно светлое и даже дышится на удивление легко. Потому что окно открыто.

За аскетичным столом сидел возрастной мужчина в форме подполковника милиции. Лицо изрезано морщинами, глаза и волосы выцвели от возраста.

Он расположился у раскрытого окна и потягивал чай из граненного стакана в серебристом подстаканнике.

Подполковник, он же Трубников Степан Прохорович, молча кивнул мне и указал на стул напротив него.

— Петров Андрей Григорьевич, отдел криминалистики, — представился я и сел.

Странно. Из всех начальников в УВД, с кем пришлось мне столкнуться, этот единственный, кто предложил мне стул. Может уловка такая? Мягко стелет, да жестко спать.

— Я знаю, кто вы молодой человек, внимательно изучил ваше дело, — замполит не сводил с меня пытливых глаз с хитринкой и немного щурился, будто скрыто улыбался. — Расскажите, Андрей Григорьевич, как вы медаль получили?

Началось… Пуще КГБ-шника. Что всем далась эта медаль. Награда продвигать героя должна, а такое ощущение, что она меня компрометирует.

Пришлось рассказать замполиту очередную сказку про молодого и бдительного комсомольца. Он внимательно слушал. Достал беломорину и закурил, стряхивая в бронзовую пепельницу в виде ежа.

— Похвально, — кивнул Трубников, — такие люди нам нужны. Только я характеристики вашей не вижу в личном деле.

Подполковник перебирал сшитые листочки. Я привстал и заглянул сверху на письменный стол.

— Так вот же она, — ткнул я пальцем в неказистый листочек с синей печатью.

— Это со школы, а с фабрики нет. Судя по записям вашего трудового стажа, вы там учеником мастера отработали около двух месяцев. Этот документ нужно приложить. А пока я вас не могу допустить до участия в соревнованиях.

— Но ведь приказ уже подписан на меня?

— А что приказ? — хитро улыбнулся подполковник. — Одним приказом назначаем, другим снимаем. Сами понимаете, на области будете представителем нашего управления. А там не только МВД, но и смежные, так сказать, коллеги участвовать будут. Так что жду от вас характеристики с последнего места работы.

Вот дотошный. Кадровики меня пропустили, а этот заметил, что бумажки не хватает. Он мне все больше начинал напоминать КГБ-шника. Может, так оно и есть. Хотя вряд ли. Конторский бы в глаза не бросался, звездами подполковничьими бы не отсвечивал и на такой должности бы не сидел. Прикинулся бы мышью серогорбой и пристроился бы поближе к бумажкам нужным. В штаб, например.

А этот что? Чем занимается? Людям на мозг капает и идеологию продвигает, да палки в колеса ставит, кто по его единственно правильному мнению мордой моральному облику не соответствует.

— Понял вас, товарищ подполковник! Завтра же привезу характеристику.

Трубников демонстративно вскинул руку и посмотрел на командирские часы на запястье:

— А чего тянуть до завтра. До конца рабочего дня еще далеко. Дуй на фабрику прямо сейчас. Паутова я сам предупрежу.

О как. Что же он так к характеристике моей привязался? Что за срочность такая? Не к добру. Ну да ладно. Разберемся…

— Есть, — кивнул я. — Разрешите идти.

— Разрешаю, — замполит то ли улыбнулся, то ли ухмыльнулся напоследок.

Этого я так и не понял. Мутный тип. Но с таким лучше не ссориться. В прошлой жизни много я дров наломал. В этой хочется, чтобы по-другому все было.

Я вышел из кабинета и хотел было юркнуть на третий этаж, чтобы самолично предупредить Паутова о своей неожиданной «командировке», но спиной поймал на себе взгляд Трубникова. Уверен, что он наблюдает за мной. Не стал его приказа ослушиваться и направился к выходу. По должности, он поболее Паутова будет.

Я вышел на улицу и побрел на остановку. По пути забежал в продуктовый универсам и купил пару шоколадок «Вдохновение» с невзрачной синей оберткой в антураже советского балета.

«Ключник» на фабричной проходной узнал меня сразу и пропустил без проблем. Уверен, он даже еще не понял, что я здесь уже не работаю.

Я хотел прямиком направиться к Зверевой. Характеристики строчить, это по ее части. Но немного поразмыслив, придумал более легкий план. Наверняка начальник кадров отправит мою просьбу о выдаче характеристики в долгий ящик. Скажет, приходите завтра, а лучше после праздников. Новогодних. А если я ей подсуну готовую характеристику, то ей просто останется ее подмахнуть и печать шлепнуть. Сам на себя я такое наклепать не могу, не принято было так делать, а вот комсорг может. Она отлично знала молодого комсомольца Петрова.

Главное, чтобы Зина меня не послала. Слился я как-то не по-людски. Будто бы сбежал. Но не буду же я ей рассказывать про наши с Гошей терки.

Вот и знакомый кабинет. Дверь чуть приоткрыта. Я хотел постучать, но изнутри донеслись оживленные голоса. Разговаривали двое. Зина и парень какой-то. Я заглянул внутрь. Статный «сталевар», будто только что сошедший с советского плаката «Даешь больше чугуна и стали!» вальяжно присел своей могучей тушкой на край Зининого стола. Столешня чуть прогнулась, будто «сталевар» сам из чугуна.

Его довольная морда улыбалась во всю ширь белых, как школьный мел зубов и напоминала мину чеширского кота, вожделеющего сметану. Только вместо сметаны была комсорг. Он о чем-то шутил и смеялся.

Зина тоже цвела и пахла, и щебетала что-то в ответ. Маску строгого комсорга, видно, сегодня дома забыла. Я невольно залюбовался ею. Возможно, если бы не ее папаша, у нас могло бы, что-то и получиться…

Тук! Тук! — Я вошел в кабинет, широко распахнув дверь. Сталевар спешно спрыгнул со стола, но увидев человека возраста чуть старше школьника, расслабился и продолжал лыбиться в сторону Зины.

У той наоборот. Улыбка вмиг улетучилась. Она хлопала на меня глазищами. Повернулась к ухажеру и официально-деловым тоном выдала:

— Товарищ Степанов, можете идти. Приказ о включении вас в нашу комсомольскую ячейку отдам на подпись завтра. Рада, что у нас на фабрике будут трудиться такие квалифицированные кадры. До свидания.

— До свидания, — пробасил парень. — Приятно, что называете меня квалифицированным. Думал, что о выпускниках ПТУ так не говорят.

Детина скрылся, а Зина поморщилась.

— Привет! — я широко улыбнулся и занял место «сталевара» на столе Зины. — Новый выпускник? С разрядом? Хорош.

— Что вы хотели, товарищ Петров? — в голосе Зины было столько железа, что можно было на металлолом сдавать.

— Зин, это же я. Что так официально? Можно как-то попроще?

— Можно и попроще, — кивнула она, — чего приперся?

— Не совсем то, что я хотел услышать, но уже лучше. Ты не шипи. Я по делу.

— Из ментовки выгнали, пришел обратно устраиваться? — в глазах Зины мелькнули еле заметные искорки радости.

Но они быстро потухли под маской официоза.

— Да не-е, — замотал я головой. — Как раз наоборот. Характеристика мне в милицию нужна. Замполит трясет.

— А я при чем, иди к Раисе Робертовне.

— Так у нее же фамилия сама знаешь какая. Зверева. А мне сегодня надо. Может, ты, как мой бывший комсорг напечатаешь по-быстренькому? Ты же тоже уполномочена характеристики давать своим подопечным? А я печать кадровскую шлепну и дело в шляпе.

Я протянул Зине шоколадку:

— Это тебе… Сделаешь, а? По старой дружбе?

— Не было у нас с тобой никакой дружбы, Петров! Иди знаешь куда!.. В кадры!

— Да что ж ты злая такая, как Шапокляк из Мурзилки.

— Шапокляк из чебурашки!

— Да хоть из колобка! — Я придвинулся ближе и наклонился, чуть свесившись со стола. — Я вообще-то скучал… Но ты пойми. Дело не в тебе. И даже не во мне. Не по пути нам. Ты комсорг, а я вчерашний школьник. Сама знаешь, что люди скажут. Еще на собрании тебя захотят разобрать. И потом… Как ты меня с отцом собиралась знакомить? Не собиралась? Да? Вот, то-то и оно…

От последней фразы Зина на секунду изменилась в лице. Задумалась, закусив нижнюю губу:

— Ладно, напишу тебе характеристику. Только правдивую. Не обижайся потом. И со стола слезь!

— Вот и замечательно! — я спрыгнул на пол и, подскочив к Зине, чмокнул ее в щеку.

Та чуть насупилась, но промолчала. Заправила лист в пишущую машинку:

— Что печатать? Есть пожелания?

— Напиши стандартно: умеет, не имеет, активен, не замечен, рекомендован. Подвиги не расписывай, выделяться не хочу.

— Да какие у тебя подвиги? — фыркнула Зина. — Комсорга охмурил?

— Вообще-то, это кто еще кого охмурил, — подмигнул я.

Поймав на себе гневный взгляд, поспешил ретироваться:

— Да шучу я. И, кстати, я ни о чем не жалею.

С заветной характеристикой я направился прямиком к Зверевой. Зина написала все, как я просил. Нейтрально-положительно. Толк в формальных бумажках она знала. И набила документ за пару минут.

Я постучал в дверь кабинета Раисы Робертовны. Только бы ведьма была сегодня в духе и не вздумала цепляться, что характеристика с ней не согласована или не выкинула бы что-то подобное.

— Войдите, — раздался знакомый голос.

И голос был не женский. Я с удивлением открыл дверь и шагнул внутрь.

За столом начальницы сидел… Трошкин.

— Андрей! — он вскочил и бросился ко мне навстречу, как собака, увидевшая на пороге долгожданного хозяина. — Ты как здесь? Привет! Как я рад тебя видеть!

— Э-э… Илья, — я недоуменно протянул ему руку. — Ты теперь начальник кадров? А Зверева куда делась?

— Нет, что ты! — Трошкин тряс мою ладонь. — у меня машинка пишущая в ремонте, я вот пока у Раисы Робертовны печатаю. А она с работы отпросилась. Ребенок у нее заболел.

— У нее есть ребенок?

— Хороший мальчик, — закивал Трошкин. — В четвертом классе учится. Раиса Робертовна раньше часто брала его на работу с собой, когда школу на карантин закрывали. Но сынишка пугливый какой-то. Тихий, будто не в мать совсем…

Неприятный холодок пробежал по спине. В голове пронеслась тысяча мыслей. Я вдруг вспомнил одну деталь, которую заметил при первой встрече со Зверевой. Эта деталь не давала мне покоя, но я не мог выкопать из глубин памяти разгадку к этому квесту.

Вся моя прошлая жизнь почему-то начинала блекнуть и стираться. Сначала я подумал, что это влияние реципиента, но потом убедился, что это нечто большее. Мироздание всегда стремится к равновесию. Если где-то прибавилось, то где-то должно убавиться. А теперь я вспомнил. И боялся задать Трошкину терзающий меня вопрос.

— Андрей, что с тобой, — Трошкин заглядывал мне в глаза. — Ты меня слышишь?

— Все нормально, — выдавил я улыбку. — Я вот хочу характеристику заверить. Печатью. Шлепни, пожалуйста, кадровскую.

— Да, конечно, — Илья взял с синего коврика, обрамленного металлической рамкой и пропитанного штепсельной краской печать с потертой ручкой. — С тобой точно все хорошо?

— Нормально. Скажи… А мальчика, как зовут?

— Какого мальчика? — Илья бахнул печатью по листку так, что я вздрогнул.

— Сына Зверевой.

— Олежка его зовут. А что?

Я сел на стул. Чувствовал, как на виске запульсировала жилка. Осталось узнать фамилию:

— А фамилия у него Зверев?

— Нет, фамилию он носит отца. Рогожин.

Меня словно обухом по голове ударили. Твою мать! Олег Рогожин. Этот десятилетний мальчик в будущем станет моим другом. А потом он же и убьет меня! Загубит мою и свою жизни. Но почему? Как он в такого превратится?

— Андрей, — Илья потряс меня за плечо. — Может водички?

— Спасибо Илюх, плесни лучше чаю. Покрепче, если можно.

— Как скажешь. Сиди здесь и никуда не уходи. Я у Раисы Робертовны брать заварку не буду, не хочу хозяйничать в чужом кабинете. Сейчас схожу за своей. Я быстро.

— Давай, — кивнул я, борясь с бурей эмоций.

Не каждый день узнаешь, что твой будущий убийца совсем рядом.

Вот почему Олег оставлял красный поясок на жертвах. И женщин выбирал стройных и примерно одного возраста. Все они похожи на его мать. Он просто убивал свою мать снова и снова. Но зачем? Неужели он ее не любил?

Будем рассуждать логически. Зверева все время пропадает на работе. Приходит домой с плохим настроением. Мужика нет, неустроенность в личной жизни и в бытовом плане сказываются на ребенке. Возможно она даже его бьет. Трошкин же сказал, что мальчик слишком тихий. Будто забитый. Все это в будущем даст свои корни. Олег вырастет относительно нормальным. Но когда система его надломит, и его вышвырнут на улицу, как паршивую собачонку, травма детства напомнит о себе и изменит его. Пробудит дремавшую много лет злобу.

Он захочет сделать то, о чем мечтал в детстве. Некая проекция реваншизма. Будет убивать, а на своих жертв одевать злосчастный красный поясок, который мать так любила. Это фетиш, который позволит ему немного успокоить свое альтер эго. Но я могу все изменить. Пока Олег маленький мальчик. Пока Зверева окончательно не сломала ему жизнь.

— Что вы здесь делаете? — в кабинет вошла Зверева, за руку она держала мальчика.

Сердце мое замерло. Белобрысый мальчишка смотрел на меня грустными глазенками. Я сразу узнал его: тот же овал лица, тот же чуть вздернутый нос и слегка оттопыренные уши. Это был Олег…

Он с любопытством уставился на меня, будто тоже, что-то подсознательно ощутил.

— Я вас спрашиваю, — Зверева повысила голос и наморщила лоб. — Что вы делаете в моем кабинете?

Только я собрался ей ответить, но не успел.

— Мама, — Олег дернул кадровичку за руку. — Почему ты кричишь на дядю! Он ведь ничего плохого не сделал.

— А ты вообще молчи! — Зверева шикнула на ребенка. — Я с работы отпросилась! Со школы позвонили, сказали плохо тебе, я как дура летела, а ты всех обманул? Дома еще поговорим с тобой.

— Ничего я не обманывал, мама, мне правда плохо было! — пискнул Олег.

— Где болело, покажи!

— Не помню… Сейчас уже все хорошо.

— Врешь ты, Олежка. Только зачем не пойму! — Зверева снова повернулась ко мне, настроение ее совсем испортилось. — А вы что стоите? Вон из моего кабинета!

Но я уходить не торопился. Мне надо было кое-что сказать кадровичке. Дверь распахнулась.

— Раиса Робертовна? — на пороге застыл Трошкин с квадратной пачкой «Индийского» чая в руке. — Вы зачем на работу вернулись? У вас же Олег болеет.

— Тебя не спросила, — огрызнулась та. — Симулянт он, а не больной. А у меня отчет на носу. Ты что ли его за меня делать будешь?

— Могу и я, — Трошкин решительно шагнул вперед. — Просто покажите, как его составлять. Если у меня сразу не выйдет, могу задерживаться на работе.

Брови Зверевой встали домиком:

— Ты? Будешь делать отчет? Я… Не могу тебе это доверить…

— Раиса Робертовна, — назидательно проговорил Трошкин. — Нельзя тянуть все на себе. У вас сын растет. И мне несложно будет часть обязанностей взять на себя. Если надо, я могу работать сверхурочно. Бесплатно. Все равно дома меня никто не ждет.

— Ну хорошо, — отмахнулась Зверева, — потом поговорим. — Ты лучше скажи, почему в моем кабинете посторонние? Тут документация и трудовые книжки хранятся.

Я стоял и слушал. Не вмешивался. Трошкин молодец. Научился разруливать разные ситуации. Глаза больше в пол не прятал и в разговоре маму не упоминал.

— Это не посторонний, а мой товарищ и наш бывший сотрудник, и книжки ему не нужны, — уверенно возразил Трошкин. — И вообще… Петров сейчас в милиции работает. Он пришел за характеристикой.

Кадровичка поморщилась:

— Ясно, только мне сейчас не до характеристик. Пусть завтра приходит.

— Спасибо, Раиса Робертовна, что не отказали, — улыбнулся я. — Но документ мне уже выдали.

— Кто? — удивилась Зверева.

— Комсорг Рогова.

— А, ну вот и славно. Все… Идите. Не мешайте. Мне работать надо.

— Мама! — Олег тоже направился к двери. — А можно я с дядей Ильей пойду? У него в кабинете железные солдатики есть. Можно?

— Иди куда хочешь, только от меня отстаньте. — отмахнулась Зверева и, повернувшись к Трошкину, добавила. — Илья, будь добр, займи его чем-нибудь. Хорошо?

— Конечно, Раиса Робертовна, сам хотел это предложить. Работайте спокойно, — Илья взял за руку Олега. — Ну, мужик, пойдем солдатиков смотреть!

— Подари мне одного! — воскликнул мальчик. — Ну, пожалуйста!

— Одного не могу, — Трошкин хитро улыбнулся. — Подарю двух.

— Ура! Мама, мама, мама! Дядя Илья мне солдатиков подарит!

Они вышли из кабинета, а я сделал вид что иду следом, но подождав, когда Илья и Олег скроются из виду, вернулся назад и прикрыл за собой дверь.

— Чем могу помочь? — в недоумении уставилась на меня Зверева, но в ее голосе уже не было злости и раздражения.

— Раиса Робертовна, — мягко, но настойчиво проговорил я. — Это, конечно, не мое дело, но я как человек со стороны сразу заметил. Сыну вас явно не хватает.

— Ты прав, это не твое дело, — кадровичка напряглась.

— А вы не думали, что он специально симулировал болезнь, чтобы побыть с вами?

Зверева хотела что-то возразить, но осеклась и задумалась, а я продолжил:

— Он часто делает что-то назло?

— Ну, бывает…

— Он маленький мальчик и хочет привлечь внимание мамы. Вам нужно чаще проводить с ним время.

— А ты откуда в этом разбираешься? — Зверева нахмурилась. — У тебя и детей-то нет!

— Детей нет, но я тоже вырос без отца, — ответил я, а про себя добавил: «И без матери».

— Ладно, разберусь…

— До свиданья, Раиса Робертовна, — я повернулся и зашагал к выходу.

Остановился возле двери и добавил:

— И присмотритесь к Трошкину, Раиса Робертовна.

— Что ты имеешь ввиду?

— Илья хороший человек. Сразу видно, что они ладят с вашим сыном. И мальчик к нему привязан.

Зверева хотела что-то сказать, но так и осталась стоять с полуоткрытым ртом, а я вышел из кабинета.

Зазвонил телефон. Его звук показался резким. Я вздрогнул от неожиданности. Не привык, что дома есть телефон. Вечер пятницы обещал быть тихим и спокойным до этого звонка.

Мать ушла в гости к соседке тете Клаве. В пятницу вечером у нее собирались почти все бабульки нашего подъезда. Играли в домино и гоняли чаи с баранками и медом. Мать была среди них самая молодая, но как-то органично влилась в компанию бодрых и жизнерадостных пенсионерок. «Девчонки» там собирались веселые и интересные. Одна врачиха на пенсии, вторая бывшая учительница, остальные рабочих профессий, но все давно на пенсии.

— Алло, — ответил я по телефону впервые за много месяцев.

На работе телефон был только у Паутова и мне, естественно, никто не звонил. Подняв трубку я чуть было по старой привычке не представился дежурной фразой, отточенной за много лет: «Розыск, Нагорный, слушаю». Но вовремя спохватился и осекся до обычного «алло».

— Алле! Андрюха! Зда-арова, бродяга! — трубка радостно восклицала знакомым голосом.

— Быков? Ты что ли? — ответил я трубке.

— Ну а кто еще?

— Откуда ты звонишь и где взял мой номер?

— Вот друг называется, — буркнул Антон. — Ты сам говорил, что тебе телефон поставили. Позвонил в справочную, да спросил. А звоню из автомата. Ты что не рад, что я звоню? Совсем про меня забыл. Где пропал?

— Рад, конечно, но ты просто так звонить не будешь, я хорошо тебя знаю. Чего надо?

— Ничего мне от тебя не надо, увидеться хотел.

— А-а… Ну извини. Тогда приходи в гости. Я один.

— У тебя шахматы есть?

— Зачем?

— Ну, мне может свои взять? Еще газет свежих наберу: «Советский спорт», «Известия» или местную с кроссвордами. Будем читать вместе. Или лучше у матери клубок со спицами прихватить? Вязать умеешь?.. Не тупи, Петров! Мы что, два здоровых молодых кабана будем, как пенсионеры дома сидеть и телевизор смотреть?

— У меня нет телевизора.

— Тем более! Пошли на танцы. Там музыка, девочки.

— Ну не знаю… — я вспомнил, что на дискотеке не был лет двадцать и сейчас мне это показалось затеей так себе.

— Никаких не знаю, — отрезал Антон. — Иди под носом пушок побрей и джинсы мыль, скоро за тобой заеду.

— На чем это ты заедешь? — насторожился я.

— На такси, на чем же еще, — важно ответил Антон. — Я зарплату сегодня получил. Представляешь, мне еще и премию дали. Из всего цеха только я и мастер получили. Оказывается, там премию всем дают, кто на работу не опаздывает и трезвый приходит. Но таких в этом месяце только двое набралось. И премия, как ползарплаты получилась.

— Молодец, Быков, — похвалил я. — Всегда считал тебя никчемным, а ты лучшим работником месяца оказался. От такого балбеса никак не ожидал.

— Ой, да ладно… Вот кто бы говорил! Самое ничтожество — это был ты. Ниже по иерархии только инфузории были и туфельки.

— Это одно и то же, Быков.

— Не умничай Петров, собирайся, я еду.

— Давай, жду!

Городские танцы проходили в парке Пушкина в центре города. Огромная, залитая бетоном площадка, напоминавшая цирковую арену, была огорожена забором с крашеной стальной сеткой.

В «голове» площадки расположилась невысокая, но просторная сцена с крышей в виде причудливой раковины гигантского моллюска. Танцплощадка называлась «Морской бриз» и стилизована была под синие волны.

На входе сидела бабулька-билетер и стояли два дюжих дружинника с красными повязками на руках. Над входом табличка, где крупными буквами через трафарет побуревшей краской нанесена грозная надпись: «Вход в джинсах строго запрещен».

Надпись облупилась, а табличка скукожилась и покрылась голубиным пометом.

Эту табличку уже давно всерьез никто не воспринимал. Щеголи в джинсах проходили без всяких проблем.

На заборе, словно гроздья гигантского винограда, висели дети. Они с интересом наблюдали за происходящим внутри.

Танцплощадка — это территория взрослых, запретная зона для мелкоты. Но им страсть, как было интересно ощутить сопричастность к действу. Дружинники их даже не пытались отогнать. Лишь снисходительно улыбались в их сторону.

Фактически мальки ничего не нарушали. И находились за пределами танцплощадки. Это потом маленькие девочки подрастут и будут пытаться прорваться на танцы (которые уже будут называться «дискотекой»), намалевав на себя ярких слоев маминой косметики. Кто выглядел повзрослее своего возраста, у того получится проходить.

Вход стоил тридцать копеек. Мы купили по синему билетику и вошли внутрь. Заиграл медляк. «Отель Калифорния». У меня аж мурашки по коже побежали. И в мое время это был хит. Бессмертная песня. Я под нее первый раз поцеловался. И не только поцеловался…

Парни бросились разбирать самых красивых девчонок. Но свободных девушек было не так много. В СССР принято было ходить на танцы парами. Некоторые девушки, «оставшиеся не у дел», недолго думая, стали приглашать друг друга.

Это считалось нормальным. Такое впервые началось в послевоенные годы, когда мужского населения катастрофически не хватало.

Мы встали в сторонке и наблюдали за действом. Парочки покачивались в такт музыке. Девушки все нарядные, как золушки на балу. Каждая одела лучшее из своего гардероба. Парни тоже старались принарядиться. Тот, кто помоложе и помоднее, щеголял в джинсах. Более старшее поколение можно было увидеть в отживших уже свой золотой век брюках-клеш.

— Что стоишь, как памятник? — дернул меня за руку Быков, когда заиграло бодрое диско от Boney M (диджей молодец, знает толк в музыке), — Пошли танцевать. Это же новая песня моей любимой группы. В этом году только вышла.

Я хотел возразить, мол, трезвый не умею, но уж больно зацепила меня песенка, в которой задорно пелось о Григории Распутине и царской России. А пофиг. Гулять, так гулять.

Я вышел чуть ли в самый центр и поймал «волну». А потом изобразил ее в прямом смысле этого слова. Изогнувшись и пропустив через все тело. Так никто не танцевал. Поймав на себе несколько удивленных взглядов, я быстро сообразил, что отсвечивать ни к чему и перенял общую тактику местной хореографии: переставлял ноги, подергивал плечами, и руки при этом, держал согнутыми в локтях.

Получилось, как у всех, ни лучше, ни хуже. Не Майкл Джексон, но почти, как Леонтьев. Тем более, что в это время танцевать он не умел еще.

Пока я осваивал «современные» танцевальные техники Быков притащил откуда-то из гущи танцпола двоих девчонок. По закону подлости одна была страшненькая, а другая просто… Некрасивая. Я было хотел сделать вид, что не с Быковым, но тот, расплывшись в улыбке кота Леопольда, хлопнул меня по плечу и громко воскликнул:

— Андрюх! Познакомься! Это Зина и Рита. А это… Мой лучший друг. Андрюха!

Я кивнул простушкам, а сам задумался. Их имена прозвучали как-то знакомо. Вспомнил… Созвучно с «Зита и Гита». Фильм такой есть.

Много лет советские кинотеатры битком набивает. Любовь советских людей к индийским фильмам была бешеная. Столько красок и эмоций, и никакой антисоветчины. На сеансы ходили семьями и причем по несколько раз на один и тот же фильм. Зритель проживал вместе с Митхуном ту жизнь, которой ему не хватало в реале. Дерутся, пляшут, рыдают, женятся… И всегда торжествует добро и справедливость. Я сам обожал «Танцора диско». Жаль, что такие фильмы потом канут в Лету…

Девушки рдели под комплиментами Антона, жеманно хихикали, чуть покачиваясь в такт музыке. Мой друг, казалось, совсем переключился на них и забыл про меня.

Но потом одна из «принцесс» (Гита или Зита, я не понял), сказала, что они ненадолго отлучатся, надо носик припудрить, и скоро вернутся. Просили никуда не уходить.

Антон в ответ прижал руки к груди и сказал, что будет стоять здесь до скончания веков.

Девчонки хихикнули и скрылись в толпе.

— Валим! — Тоха схватил меня за руку.

— Почему? — не понял я.

— Да у меня соседка пенсионерка краше выглядит.

— Так, а на фига ты их привел?

— Они сами прицепились, неудобно было как-то отбрехиваться.

— Ну Быков, ну дурак. А если тебя в Загс потащат, тоже неудобно отказать будет?

— Да не нуди ты, бежим, пока они не вернулись.

— Мы теперь весь вечер бегать будем? Может скажешь им правду. Или придумай что-нибудь. Что ты женат, например…

— Ну Андрюх, ну пожалуйста… Не могу я так с девчонками поступать. Пошли, а? … Ух ты! Смотри какая!

Быков сразу забыл про свои комплексы и сделал стойку, как охотничий пес. В центре площадки неспешно и жеманно изгибалась дива в обтягивающем, как змеиная кожа платье. Антон смотрел на нее, как первоклашка на сливочный пломбир.

Я потряс Антона за плечо:

— Остынь, Ромео. Видишь, там хмырь возле трется, это ее парень или муж. Пошли покурим.

— Ты же не куришь? — очнулся Быков.

— Надо же когда-то начинать. Есть сигарета?

Мы вышли за пределы «загона». Быков достал «Родопи». На двухцветной пачке был изображен греческий гребной парусник. Он протянул одну сигарету мне и чиркнул спичками:

— Ты что курить-то начал? Саныч узнает, из секции выгонит.

— Ну тебя же не выгнал.

— Так я скрываюсь.

— Да ладно, ты действительно думаешь, что тренер не знает. Это мальков за это исключает. А тебя лося поздно учить. Только портить.

— Парни, — к нам подошел мажористого вида тип.

Цветастый пиджак несоветского кроя. Духцветные ботиночки под Аль Капоне, и яркие брючки, как у Куклачева:

— Закурить не будет?

Обычно после таких фраз (особенно на дискотеках, и не дай бог, провинциальных) просящий пытается ударить в морду. Независимо от результата его просьбы. Но в данном случае, оппонент больше напоминал знаменитого дрессировщика кошек, ну или ведущего АБВГД-йки.

Быков поначалу напрягся, но быстро оценив обстановку и соотношение сил, снисходительно улыбнулся:

— Не курю и тебе не советую.

Но «Куклачев» не ретировался, на удивление охотно согласился с наставлением Антона и, широко раздвинув узкие губы в гаденькой улыбке спросил:

— Винт не интересует?

— Отойдем? — предложил я наркодилеру, чувствуя, как внутри закипает злоба (не люблю я «ихнего» брата). — В место поспокойнее.

Тот еще раз окинул нас въедливым взглядом. А не менты ли мы точно? Перед ним стоял немного провинциального вида бугай и жилистый парень с лицом дерзким, но слишком молодым для сотрудника милиции.

Торговец, наконец, убедился, что опасности нет, криво усмехнулся и деловито поинтересовался:

— А деньги-то у вас есть?

— Найдем, — кивнул я.

— Тогда пошли?

Быков не понял, про что шла речь:

— Что за винт? На хрена он нам сдался?

— Увидишь, — загадочно улыбнулся я, и чтобы не палить контору, добавил. — И сам попробуешь. Тебе точно понравится.

Я подмигнул Антону. Тот хотел что-то еще выдать, мол, на площадке столько девок, а мы за каким-то хмырем в рощицу шлепаем, но увидев мой знак, благополучно замолчал. Хмурил лоб, напрягал извилины и силился понять, что это за винт такой, который продают на танцах люди с хитрожопыми мордами и в нарядах, напоминающих цирковых клоунов. Только парика и красного носа не хватает.

Мы отошли в сторону. Встали в тени уже желтеющих кленов.

— Чирик за дозу, — дилер вытащил из нагрудного кармана прозрачный флакон из-под какого-то аптечного снадобья. Потряс им на просвет от фонарного луча.

На донышке флакона перекатывались слипшиеся комки грязно-белого цвета.

— Пятерка — отрезал я. — И берем все. Сколько у тебя там?

— Десять флаконов и гашик. Может и гашик заберешь? Тогда по пятерке отдам.

Дилер достал спичечный коробок. Раскрыл его и показал кусочки зеленовато-коричневой массы, похожей на пластилин. Пахнуло ядреным каннабисом. Урожай явно свеженький. Этого года сбор.

— Так ты что? — не выдержал Быков. — Наркотики продаешь?

— Тише, ты, — зашипел на него дилер и закрутил головой, как филин, оглядываясь по сторонам и пряча товар под полу пиджака.

— Гашиш тоже возьмем, — кивнул я. — Сколько?

— Сотка, — не моргнув глазом загнул ушлый.

— Сколько? — артистично возмутился я. — Да за сотку я лучше водки наберу.

— Здесь полный коробок, — пожал плечами продавец. — Если хочешь, кури водку.

— Ты что, друг? — не выдержал Быков, он смотрел на меня, как на полоумного. — Хочешь за это отраву столько денег отвалить. Да и у тебя нет столько!

Я готов был прибить Быкова первее, чем дилера. Птица-говорун сегодня не отличалась умом и сообразительностью. Как впрочем, и всегда.

Дилер насторожился и спешно обратно рассовал по скрытым внутренним карманам товар.

— Деньги покажи, — оскалился он на меня.

Антон спалил контору и тянуть больше было некуда. План мой был прост. Обчистить дилера (святое дело, ненавидел я торговцев смертью) и двинуть стрелы на моего врага — Гошу Индия. Он пока от меня отстал, но что-то подсказывало, что, когда все уляжется, и я потеряю бдительность, Гоша вновь попытается меня достать. Дилер явно «сетевик» и не одиночный челнок. Значит, за ним стоит кто-то побольше. Может получится столкнуть преступников лбами.

Винт не похож был на кустарный (да и кустарный вроде позже стали шпарить), может из старых аптечных запасов остался, что растаскивали наркодилеры, когда первитин еще не был запрещен в СССР и продавался в аптеке.

О наркотиках я знал немало. Одно время пришлось помогать операм из ОБНОНа (так раньше назывался отдел милиции по борьбе с наркотиками). Совместные операции и рейды мутили. Потом уже этот отдел «грохнули», когда появился Наркоконтроль, как отдельная силовая структура. Но и Госнаркодурь не долго просуществовал. Все вернулось на круги своя, и борьбой с наркотой уже занялась полиция.

Я схватил за шкирку «клоуна», расслабил его маленько ударом кулака под дых, чтобы сильно не упирался, и поволок в лесок.

Тот хрипел и задыхался от спазма диафрагмы. Но на помощь звать не пытался. Понимал, что на шум могут прискакать дружинники и тогда ему срок светит. Хотя, не слишком большой.

В милицию сдавать я его не собирался. Много ему не дадут, а когда выйдет возьмется за старое. Тем более, сошка он мелкая, его поимка ни на что не повлияет.

Быков от такого поворота событий выпучил глаза и хотел что-то сказать, но я его перебил:

— Не называй меня по имени. Молчи.

Быков захлопнул рот и закивал. Я швырнул торговца на землю в зарослях колючей акации.

— Доставай все, что у тебя есть, — процедил я, напустив в голос побольше металла.

Для пущей убедительности пнул трясущееся тельце. Наркодилер понял, что убивать его не собираются, а просто собрались банально грабить, чуть подосмелел, швырнул нам под ноги содержимое карманов и перешел к угрозам:

— Да вы знаете, на кого я работаю? Вы знаете, кто за мной стоит? Вам хана!

— Нам по хер, — спокойно проговорил я, собирая добычу, — Вали отсюда и передай своему хозяину, что это территория Гоши Индия. Если хотите торговать, с ним согласовать надо было. А теперь вали пока я добрый. Для убедительности нос сломать тебе, конечно, надо было бы. Но сегодня у меня настроение хорошее.

Торговец без лишних слов вскочил на ноги и сиганул прочь.

— Уходим, — я дернул Быкова за рукав в противоположную сторону. — Скорее всего, он тут не один. Не хочу с подкреплением повстречаться.

— Но ты же мент! — воскликнул Антон. — Что нам боятся?

— Да какой я мент, слесарь, а не мент. Ксивы даже нет.

— Чего нет?

— Удостоверения! Потом расспрашивать будешь. Валим, Тоха, валим!

Мы юркнули на блуждающую среди зарослей тропинку и быстрым шагом направились к дальнему выходу из парка.

— А зачем ты все это устроил? Зачем тебе наркотики?

— Не за чем, — я остановился и прикопал флаконы под безобразной приметной березой, ствол которой изогнулся буквой «Зю».

Коробок с гашишем оставил себе. Может пригодится. В свое время за гашиш мы информацию ценную от жуликов получали.

— Понимаешь, Тоха, — стал объяснять я своему несведущему в интригах другу. — Когда дерутся лев и тигр, волчонка могут не заметить.

— Как они могут драться, если львы в Африке живут, а тигров там нет?

— Это аллегория такая, фигура речи.

— А-а-а, понял! А волчонок — это ты? А я тогда кто? Друг волчонка?

— Ты — лось, просто лось.

— Чой-та я лось?

— Прешь всегда напролом, и в тонкости не любишь вникать.

Быков засопел, хотел уже обидеться, но заметив на моем лице улыбку, махнул рукой:

— Лось — это лучше, чем инфузория. Слушай, Андрюх, не знал, что у нас в городе есть наркоманы. Я про них только по радио слышал.

Быков был прав. В 70-х годах наркомании в СССР «не существовало». Естественно никакой статистики даже не велось. Никто не знает, сколько жизней в среде неформалов и диссидентствующей молодежи погубила наркота. В девяностые в сто раз хуже будет. Многого насмотрелся. И теперь ненавидел наркоторговцев до чертиков. А в семидесятые жертвами наркоты становились в первую очередь «несуществующие» в СССР социальные группы, например, валютные проститутки и советские хиппи. Наркотой баловались и многие отечественные художники-модернисты, молодые писатели-диссиденты и бунтари поэты. И Владимир Семенович тоже «прожигает» сейчас жизнь…

— По какому такому радио ты слышал про наркоманов? — спросил я Быкова. — По радио такого не могли сказать.

— Да не по советскому конечно, «Голос Америки» называется. У меня отец его часто слушает. Ловить как-то умудряется. Правда там шипение постоянное, хрен, что разберешь. Но иногда можно разобрать слова диктора. И я бывает краем уха зацепляю вещание. Отец говорит, что радиоволну глушат у нас в стране специально. Представляешь?

— Так… — я остановился, чтобы проинструктировать Антона. — Про сегодняшний вечер никому ни слова. Понял? Сюда в ближайшее время вообще не суйся. Узнать могут.

— А как же без танцев? — озадаченно почесал затылок Антон. — я хотел каждую пятницу сюда ходить.

— Обойдешься, — отрезал я. — Раньше жил без танцулек и девчулек и ничего.

— А если они нас в городе найдут?

— Не найдут, в городе больше, чем полумиллиона рыл. Нас он видел в потемках. Морды у нас ничем не примечательные. Обычные советские, можно сказать, рабоче-крестьянские. Одежда неброская, через недельку-другую совсем забудет, как мы выглядели.

— Ага, согласен, и по имени мы друг друга не называли. Слушай, Андрюх… А ты откуда в этом во всем разбираешься?

— В чем именно?

— Ну… Как все провернуть, так сказать. Ты же в школе совсем другим был.

— Был да сплыл, я где работаю, Быков? Забыл уже?

— Да ты в ментовке без году неделя!

— Я быстро учусь, Тоха, так что не задавай глупых вопросов.

— Просто, иногда мне кажется, что ты совсем другим человеком стал.

— Ты что, Тоха, это же я — Петров. Ты просто раньше меня не знал. Да, я был тихоней, а сейчас повзрослел. Раскрылся, так сказать.

Мы выбрались из парка. Дальний выход привел нас на глухую темную улочку. Фонарей здесь не было и в помине.

— На остановку не пойдем, — сказал я. — Там нас ждать могут. Окольными путями доберемся до следующей.

— Думаешь, у этого ряженого ума хватит нас выслеживать?

— Никогда не недооценивай противника, Тоха. Считай его, как минимум, равным.

Из-за поворота вырулила машина. Она осветила нас фарами. Мы успели перейти дорогу и укрыться в тени тополей. Но машина почему-то не захотела проезжать мимо.

Это был красный, как советский флаг, «Москвич-412». Машина, не сбавляя хода нырнула на обочину и помчалась прямо на нас. Мы отпрыгнули в разные стороны. Москвич резко затормозил и оттуда выскочили четверо. Один из них наш «терпила».

Он оказался не совсем дурачком и догадался курсировать на машине вдоль парка. Выходов из парка было всего два. На машине не сложно было за ними приглядывать. Черт! Спалились-таки!

Наркодилер с безобидным видом, как у маньяка из «Психо» Хичкока, подошел к нам и вежливо поинтересовался:

— Далеко собрались, товарищи? Может, вас подвезти?

Вот, не люблю, бляха, когда начинают издалека. Я оценил ситуацию. За спиной ряженого три мужика покрепче. У одного из них нож, второй, ухмыляясь, надевает на пальцы кастет. Третий безоружен, но вид у него, как у Тайсона. Даже нос такой же широкий, только что не черный.

Тренер по рукопашке нас учил: «Если видишь нож, используй самый надежный прием — изматывание противника бегом». Но бежать некуда. За спиной забор, и нас сразу взяли в полукольцо. Можно попытаться пробиться, но на машине быстро догонят.

А еще тренер учил: если боя никак не избежать, то бей первым. Я огляделся. Улица безлюдна. Ночь уже. Это хорошо, лишних глаз нет.

— Что молчите, ублюдки? — скривился наркодилер, образ вежливого Нормана Бейтса улетучился. — В штаны наложили? Где товар?

— Не кипятись, — миролюбиво проговорил я. — Сейчас все тебе вернем.

— Конечно, вернете! — брызгал слюной ряженый. — И зубы свои в придачу еще оставите!

Быков попятился и встал ко мне поближе. Плечом к плечу как-то надежнее. Я достал из кармана спичечный коробок и выронил его. Нагнулся и поднял. Никто в темноте не заметил, что кроме коробка я поднял еще и камень.

— Где остальное? — взвизгнул наркодилер.

— Вот! Держи! — я швырнул увесистый камень в ближайшего с ножом.

Со всего размаха заехал в грудь. Глухой стук. Кажется, даже ребра хрустнули. Вопль, тело сгибается в три погибели и роняет нож. Минус один.

Наркодилер с вытаращенными глазами отскакивает назад. На меня бросаются сразу двое. Один машет кулаками, второй готовится зарядить кастетом. Отступаю спиной пружинистыми покачиваниями. Держу стойку, уворачиваюсь от ударов, пытаюсь достать прямыми. Но против двоих сразу тяжело. Это только Митхун или Каттани могут класть врагов пачками.

Отвлекаю нападавших на себя, оттягивая их назад. Они почти достали меня и прижали к забору. На то и расчёт. Слишком увлеклись. Антон пронеся, как буйвол. Ударом в ухо сзади свалил «Тайсона».

— Осторожно! — завопил наркодилер, пытаясь предупредить своих.

Но было поздно. Тот, что с кастетом обернулся и схлопотал прямой в нос от Быкова. Но устоял. Я подскочил и выдал ему добавки. Ударом ноги в спину зарыл его мордой в траву. Наступил на руку с кастетом и снял оружие с его пальцев. Быков уже успел забрать нож. Тот, что с «прострелянным» ухом лежал без движения. Надеюсь живой и висок не треснул. Зашевелился вроде, застонал. Нормально, жить будет, падла.

Ряженый дал деру. Несся так, будто жопа горела. Его подручные стонали и сползались в кучу, помогая друг другу подняться. Косились на нас и ждали, что будем изгаляться или добивать. Я подошел к москвичу и трофейным ножом пропорол колесо. Так, на всякий. Вдруг вздумают за подмогой метнуться.

Кивнул Тохе. Тот понял без слов. Мы развернулись и побежали в сторону дворов, держась глубины темной обочины.

— Куда сейчас? — пыхтел на ходу Антон.

— Сейчас главное — затеряться, — ответил я. — Через дворы пройдем несколько кварталов на всякий случай. Потом вызовем из автомата такси и домой. Только вылезем не возле дома, а двора три-четыре не доезжая.

Теперь можно было не бежать. Мы прошли уже достаточно, чтобы замести следы. Вышли на широкую улицу. Я поежился. Чувствовал себя неуютно в свете фонарей.

— Ищи телефон-автомат, — скомандовал я и сам вертел головой в поисках заветной будки.

На безлюдной улице лишь несколько прохожих. И те нас сторонились. Один даже на другую сторону дороги перешел.

— Вон будка! — крикнул Антон, тыча пальцем в вертикальную коробку из дерева и стекла, стоящую возле киоска «Союзпечать».

Мы поспешили к таксофону.

— Двушка есть? — спросил я.

— Неа, — развел руками Быков.

— Черт! И у меня нет.

— Давай у прохожих попросим.

— Ага, ты на рожу свою посмотри, вылитый «гоп-стоп». Ночь глухая. От нас и так все шарахаются. Два лба шатаются по темноте.

— Давай я спрячусь, а ты один спросишь, — Предложил Антон.

Но двушку стрельнуть мы не успели. Где-то завыла милицейская сирена. Черт! Коллег нам сейчас только еще не хватало…

К нам приближался бобик «канарейка». Синие «люстры» сверкали, как цветомузыка на танцах. Машина явно спешила к нам.

— Нож скидывай и кастет! — крикнул я Антону.

— Зачем? Ты же свой среди ментов.

— Пока еще не совсем, мало кого знаю и меня мало кто знает. И потом, человек человеку волк. Бросай, говорю.

Быков зашвырнул боевые трофеи подальше в кусты. Я спрятал коробок с гашишем внутри телефонной будки. В полу оказалась широкая щель.

Бобик лихо остановился перед нами. Из машины вылезли двое в форме сержантов. Водила остался за баранкой и лениво наблюдал за действом. Наряд ППС рассматривал потенциальную добычу.

— Ваши документы, — сержант с рябым, будто от оспин лицом, окинул нас недобрым взглядом. Второй с короткими, как у гнома ножками молча стоял рядом.

— Свои, командир, — сказал я. — Сотрудник тоже.

— Удостоверение покажи, — недоверчиво проговорил рябой.

— Дома оставил, — не задумываясь ответил я (не стал говорить, что его вообще у меня нет).

— Ага, — хмыкнул сержант. — Много вас таких своих по ночам ходит, а потом машины пропадают.

— Какие машины? — не понял я.

Рябой распахнул дверь:

— В машину присядем. Побыстрее…

— Мы же ничего не сделали! — возмутился Быков.

— Разберемся, — проскрипел сержант.

— Разбирайся, только побыстрее, командир, — ответил я. — поздно уже, ночь на дворе.

— А ты что такой дерзкий? — глаза рябого сузились. — Торопишься куда-то? Документики предъявите?

— С собой не носим, — ответил Быков.

— Ну тогда придется вам в отделение проехать.

— Основания какие? — спросил я, уже сидя в УАЗе. — Мы просто гуляли.

На панели зашипела встроенная рация, раздался сухой голос, сопровождаемый щелчками:

— Пятнадцатый седьмому ответь. Кш-ш-ш…

— На связи пятнадцатый, — рябой взял гашетку приемника.

— По угону отбой. Москвич нашли за парком. Повреждений нет, только колесо порезано. Хозяин на радостях заявление писать отказался. Претензий не имеет. К-ш-ш…

— Принял, отбой по угону.

Так вот что этим архаровцам надо было. План перехват по угону объявили. Они красный Москвич искали. И тех, кто его угнать мог.

— Я так понимаю, мы свободны? — спросил я.

— Не торопитесь, — оскалился рябой. — в отделение все-таки проедем.

— Зачем?

— Проверить надо, личность установить. Может вы по ориентировкам каким-нибудь проходите. Посидите до утра в обезьяннике, ничего с вами не случится. Ну, если хотите домой, то можем договориться.

Вот, суки. Так это крохоборы! Такие всегда были и в милиции, и полиции, и во всех структурах, наделенных властью. Временщики-гастарбайтеры. Устраивались на службу, чтобы левых деньжат срубить, обчищая граждан.

Эти, скорее всего, собирали на улице датеньких мужичков и за мзду дарили им свободу. Иначе трезвяк или обезьянник. Но со мной такое не прокатит. В морду дать не могу, конечно, даже если погоны сорву с мразей, за это статья уголовная предусмотрена. Из-за таких проходных уродцев и складывается мнение у людей о милиции. На десять подвигов достаточно один раз облажаться — и негатив обеспечен. Хорошее мало кто помнит, оно никому не интересно. А вот, как гаишника на взятке повязали, мусолить долго будут. А другого гаишника, который подставил свою служебку на трассе под встречную с пьяным за рулем, что несся на автобус с детьми, который он сопровождал, забудут на следующий день. Был у нас такой случай. Машина служебная в хлам, гаишник в больнице с медалькой, ребятишки целы.

— Ну так что? — лыбился рябой. — Свободу будем выкупать, или как?

— Будем, товарищ сержант, — кивнул я и незаметно подмигнул Антону. — Сколько?

— Десять за одного, если оптом, пятнадцать за двоих.

А сержант знает толк в скидках. В СССР не было акций и скидок, только на рынке торговались. И получается, что в бобике.

— Денег с собой нет, мне нужно позвонить.

— Может тебе еще кофе принести? — голос прорезался у второго сержанта, тот что с ногами, как у гнома. — Или у тебя почки лишние?

«Гном» демонстративно достал резиновую дубинку и поиграл ею в руках. Растянул тонкие губы в мерзкой улыбке.

Водила пока молчал, но сидел и одобрительно хмыкал. Шайка-лейка вызывала у меня злость.

Можно, конечно, прокатиться до отделения, там крохоборы установят мою личность, извинятся и отпустят. Но мне не хотелось их отпускать. Отдела собственной безопасности, как такового в МВД еще не было, их функции пока возложены на кадровый аппарат и носят больше воспитательный характер. А наказать вымогателей надо. Сам за всю жизнь рубля не взял (коньяк от благодарных потерпевших не в счет), и другим не советую.

— Товарищи милиционеры, — поморщившись проговорил я (язык не поворачивался их так называть). — Деньги есть, но не здесь. Друзья привезут. Только нужно позвонить. Есть двушка? Вон и таксофон рядом.

Водила и «гном» вопросительно уставились на рябого. Званием он был не выше их, но в «ОПГ», судя по всему, был главный.

Тот снисходительно пробурчал, доставая из кармана копейки и выбирая двушку:

— Лан… Давай карасиком. Одна нога здесь, другая тоже недалеко. И смотри, не слиняй. Друг твой у нас посидит. Обманешь, на нем отыграемся.

Эх… Как же чесались кулаки. Но трогать мразоту нельзя. Они при исполнении. Попробуй докажи потом, что с тебя деньги вымогали.

Я взял монетку с потной ладони Рябого.

— Я мигом, товарищ сержант. Не бойтесь, не сбегу. Не друг это, а брат мой, — для пущей надежности, приврал я.

Главное, до телефона добраться. А там дело техники. Номер я знал наизусть. Зашел в таксофонную будку и набрал цифры. Длинные гудки. Только бы трубку взяли. Опять гудки… Черт! Неужели отпущу крохоборов безнаказанными. Может, потом замполиту их сдать. Или кадровику. Не пойдет. Мое слово против троих в погонах. Время только потеряю. Или комбату ППС их сдать. Если мужик нормальный, то доказательств ему не нужно будет. Прижмет подчиненных, но уволить не сможет. Опять же только через служебную проверку это можно сделать, а без доказухи никуда. Так пожурит или поставит на смены вне очереди. А может и того хуже, покрывать их будет. В общем, хрен знает, как поступить…

— Алло, — раздался мужской твердый голос на другом конце провода.

Есть! Дозвонился. Я закрыл поплотнее дверь будки, чтобы ППС-ники меня не слышали. Разговаривал минут пять. Потом вышел и сел в УАЗик.

— Что так долго? — Рябой наморщил лоб.

— Объяснял, как доехать сюда, — улыбнулся я. — Друзья у меня тупенькие, в городе плохо ориентируются.

— А что тут объяснять? Улица Парковая, район дома № 16.

— Я так и сказал, а они попросили подробнее на пальцах разъяснить. Но вроде все поняли, сейчас приедут.

Быков сидел и хлопал на меня непонимающим взглядом. Но молчал и лишнего не говорил. Молодец. Хоть этому научился. Пусть лучше молчит, птица-говорун нам сейчас ни к чему.

Антон мне доверял и был спокоен. Знал, что когда мы вместе, то шанс выпутаться из любой ситуации высок. Я же не мог сказать про него такого. По закону подлости мой единственный друг притягивал на себя неприятности, как магнит.

А, может дело не в нем? А в нашем тандеме?..

— Долго еще ждать? — не выдержал водила и повернул к нам одутловатую морду на заплывшей жиром шее.

О, а вот и еще один разговорился. Я уж думал он нейтралитет держит. Это хорошо, что он «высказал свою позицию». Не жаль его будет под одну гребенку месить.

— Че оглох? — водила оскорбленный тем, что не получил ответа, брызнул слюной. — Сколько еще ждать? Не жрал еще сегодня вечером. На ужин бы успеть.

— Скоро вас накормят, товарищ старшина (водила оказался старший среди них по званию), — успокоил я его. — Я же говорю, друзья плохо город знают. Сейчас приедут. А вот, наверное, и они.

Сквозь стекла бобика несмело протиснулись желтоватые лучики приближающегося автомобиля. ППС-ники стали таращиться в окна. На лицах их мелькнула тревога. Они выдохнули, когда в подъезжающей машине узнали такси. Двадцать четвертая Волга черного презентабельного вида поначалу насторожила поборщиков, но увидев огоньки шашечек на крыше, они оживились. Наконец, смогут развязаться с нами. А то уже некоторые из них начали жалеть, что связались с пятнадцатью рублями, когда в городе «непочатый край работы». Пятница — рыбный день. Столько выпивших можно собрать.

Такси чуть проехало вперед и остановилось перед капотом бобика. Из машины вышел ботанического вида субъект в «подстреленных» штанишках и с глупой улыбкой на безобидном лице.

— Здрасти, — заглянул он в бобик через стекла. Приложив ладонь козырьком ко лбу.

— Привез? — распахнул дверь Рябой.

Вид додика действовал на него ободряюще.

— Ага, — кивнул ботаник. — Десять рублей… Хватит?

— Какие, бл*ть, десять? — Возмутились в голос вымогатели. — Мы тут сорок минут торчим, а у нас служба. Гони двадцатку за простой.

— У меня только четырнадцать, — погрустнел додик. — Больше у мамы не было.

— Ладно… — снисходительно кивнул Рябой. — Давай, сколько есть. И валите отсюда.

Парень пошарил по карманам несуразного клетчатого пиджака, больше напоминавшего мешковину и извлек оттуда горсть смятых купюр. Протянул их ментам. Те быстро поделили добычу на троих, пересчитав.

— Э-э… — набычился «гном». — Я не понял? А где еще два рубля? Тут только двенадцать.

— Ой, гы-гы, — простите. — Ботаник виновато улыбнулся. — Сейчас… Остальное мелочью. Еще раз простите, забыл.

Он запустил руку карман слишком коротких брюк и извлек горсть монет. Протянул руку вперед и хотел высыпать деньги в раскрытую ладонь Рябого, но покачнулся и рассыпал мимо. Монеты переливчатым звоном поскакали по полу УАЗа.

— Вот, бл*ть, криворукий! — Негодовал водитель. — Мне теперь всю машину перетряхивать! Валите отсюда!

Я кивнул Быкову, и мы вышли из УАЗа. ППС-ники нагнулись в позы пасущихся баранов и рыскали по полу машины, собирая монетки.

Они даже не заметили, как из Волги выскочили четверо. Улыбка дурачка у ботаника вдруг испарилась. Он выхватил пистолет, а в другой руке у него мелькнули красные корки.

— КГБ СССР! Выйти из машины, держать руки на виду! — голос ботаника прозвучал грозно и был тверд, как гранитное крыльцо администрации.

Конторские распахнули двери и выволокли горе-вымогателей из бобика, уложив их мордами в землю. Те глазом не успели моргнуть, как на заломленных за спиной руках щелкнули наручники.

Сопротивляться даже никто из них и не думал. Произнесенная «ботаником» фраза подействовал магически.

Ко мне подошел Черненко:

— Доброй ночи, Андрей Григорьевич, спасибо, что позвонили.

— Не благодарите, — поморщился я. — Не ради вас я это сделал и не ради сотрудничества. Просто так получилось. Уж больно наглые они оказались. Без вас никак не обойтись. Но спасибо вам скажу, Алексей Владимирович, быстро вы людей собрали.

— Работа такая, — ответил чекист. — Отойдем в сторонку? Разговор есть.

Ну кто бы сомневался. Подумал я про себя. А телефончик-то пригодился. Бумажку я ту выбросил с циферками, а в памяти они остались. Привычка профессиональная, запоминать особые телефоны.

— Рассказывай, Андрей, — Черненко смотрел на меня пытливым взглядом.

— А что рассказывать, — пожал я плечами. — Служу, на работу хожу.

— Я не про это, не слишком ли часто мы с вами стали встречаться последнее время?

— Отнюдь. В первый раз вы сами пришли, а сейчас я вас позвал.

— За этими побирушниками мы давно следим. Но никак взять не получалось. А тут вы их нам преподносите на блюдечке с ментовской каемочкой. Странное совпадение, не правда ли?

— Совпадение, как совпадение, — я опять включил «Ваньку». — Каждый мог очутиться на моем месте. Просто не у каждого мог оказаться ваш номер телефона.

— Но вы ведь могли и не сдавать коллег? Сказать им кто вы.

— Я говорил, но не настаивал. И потом. Я не считаю их за коллег. Это мрази.

— Понимаю, — кивнул Черненко. — Вы пока молоды, вы чтите идеал советского милиционера. В жизни не так.

Эх… Я еле сдержался, чтобы не ответить чекисту, насколько я молод и кого я чту…

Может мне и повезло, но таких мародеров мне по жизни попадалось немного. Система, конечно, далека от идеала, но люди, с которыми я служил, попадались надежные и честные. А тут КГБ-шник стоит и бочку на МВД катит. Понимаю, что у них вечное противостояние, хотя пока, оно еще не дошло до пика. В восьмидесятых все будет гораздо хуже, когда на станции метро «Ждановская» милиционерами линейного отдела будет убит майор КГБ. Но сейчас, как говорится, за державу обидно. А за себя пофиг. Привык уже…

— Алексей Владимирович, — перевел я тему. — Вы сказали, что присматривались к «мародерам», не слишком ли мелкое занятие для вашей организации?

— А это не твое дело, Андрей.

— А-а-а, понимаю, вы в основном привыкли задавать вопросы, а не отвечать на них.

— Ладно… Теперь уже все равно всплывет. Просто скажу, что за ними, возможно, тянется хвост посерьезнее, чем обираловка.

Я задумался. Что еще могли натворить вымогатели? И тут в памяти всплыл недавний нераскрытый до сих пор эпизод… Труп нашли в гаражах. Раздет, разут… Оказался обычный инженер, что выпивал с друзьями в гаражах. Сломана височная кость. Причина смерти — закрытая ЧМТ.

Со слов жены убитого ценностей при себе не имел, кроме символической суммы на выпивку. Врагов нет. Выходит, мотива нет его мочить. Но странное дело. Гаражи эти расположены тут совсем недалеко. Получается, что на маршруте патрулирования этих крохоборов. Не берусь утверждать (а вслух тем более это не скажу, не фиг своей прозорливостью светить), но возможно это их рук дело. Приняли пьяненького тепленького инженеришку, потрясли немного. Мужичок спьяну возразить пытался, буксовать. Те его приложили, но переусердствовали. Инсценировали ограбление неумело: одежду сняли. Только кому нужна одежда простого советского инженера?

Но если мародеры к этому причастны, раскрутят их по полной. Основания для задержания уже имеются. Взятка — статья серьезная. И моя совесть спокойна, и контора довольна…

— Алексей Владимирович, можно вас попросить не сообщать на работу о моем «геройстве». Сами понимаете. Я только пришел, а уже «своих» сдал. Я их не знаю, возможно, у них авторитет на службе был. А я пока там просто слесарь (на самом деле, мне было по хрен на репутацию, люди не дураки, разберутся кто гадит, а кто цветочки садит, просто, лишняя слава мне ни к чему).

— Конечно, — кивнул Черненко. — Дело мелькнет по спецсводке и информация спецдонесением в Москву уйдет. Сам понимаешь, пятно на МВД такое. Ваши попытаются замолчать казус. Но если мы дальше что-то на них нароем, то про взятку вообще никто не вспомнит.

— Ясно, — кивнул я. — До свидания, Алексей Владимирович.

— Вас с другом подвезти? Сейчас машина еще одна придет.

— Тоже такси? — усмехнулся я и кивнул на черную Волгу, на которой уже не было шашечек.

— Почти.

— Нет, спасибо, простые советские люди на такси не ездят.

— До свиданья, Андрей Григорьевич, — улыбался Черненко. — Если, что звоните…

Рабочий день начался как обычно. С утра я проторчал в фотолаборатории, печатая очередную порцию снимков с мест происшествий, потом помогал Паутову перетряхивать карточки в криминалистических учетах.

Телефонный звонок в его кабинете прозвенел как-то особенно тревожно и настойчиво. Так звонит обычно дежурка. Опять что-то случилось. По рядовым кражонкам начальника экспертного отдела не беспокоят.

— Слушаю, Паутов, — Аристарх Бенедиктович взял потертую трубку.

Молча выслушал, нахмурился и задал всего один вопрос:

— Личность установили?

Трубка ему что-то ответила. Тот нахмурился еще больше, снял очки и коротко ответил:

— Выхожу.

Судя по его выражению сегодняшний день не сулил ничего хорошего. Паутов потер очки о ткань пиджака. Подышал на стекла. Еще раз потер. Вышел в коридор и чуть не натолкнулся на меня. Услышав звонок, я насторожился и терся возле его кабинета, чтобы не пропустить момент выезда на происшествие. А то засиделся здесь, как крыса лабораторная уже стал.

— Андрей, — озадаченно проговорил Паутов. — Собирайся, у нас убийство.

Эта фраза вызвала двоякое чувство. С одной стороны — убийство, это плохо, очень плохо. Но с другой, так говорят только к тем сотрудникам, которые нужны на месте происшествия. Получается, я вхожу в их число. Аристарх Бенедиктович запросто мог взять кого-то другого из «фотографов». Но он чувствовал, что во мне что-то есть. Я старался сильно не «наглеть» и не выпячивать свои навыки и знания, но и не разубеждал его в этом.

— Драгунов! — крикнул Паутов.

— Я здесь, — из фотолаборатории вышел Витя.

— Поехали, подмогнем дежурному криминалисту, — устало проговорил Паутов.

— Опять убийство? — плечи старшего эксперта опустились, а глаза погрустнели.

— Да, — ответил начальник. — Молодая девушка задушена в парке.

Я по-быстрому обвешался фотоаппаратурой. Витя нехотя схватил громоздкий чемодан. Мы спустились в боксы, где стоял экспертный РАФик. Паутов сел за руль.

Ясный осенний день вдруг посерел. Солнце спряталось за набежавшую тучку, которая вот-вот норовила пролиться мелким дождем. «Черт, зря зонтик не взял» подумал я и поежился.

Небольшой парк раскинулся возле набережной. Место не людное, особенно в будни. Судя по всему, девушку убили ночью и только сейчас обнаружили. Машина свернула с проезжей части и уткнулась колесами в бордюр возле центрального входа.

Мы вылезли из РАФика и вошли через главные ворота. Центральная аллея почти пуста. Вековые сосны отбрасывают густую тень. Из-за разросшегося подлеска видимость не очень. Как-будто в лесу находишься.

Между деревьями метрах в пятидесяти просвечивало скопление людей. Слишком много для простого убийства собралось народу. Сердце неприятно екнуло. Нехорошее предчувствие подкатило комком к горлу.

Паутов заметил мое замешательство:

— Трупов боишься? В бараке вроде не реагировал.

— Сам не знаю, что со мной, Аристарх Бенедиктович. Но все нормально, пройдет. Мертвые меня не пугают. Живые страшнее.

Я чуть отстал, тревожно вглядываясь в кольцо людей, обступивших место преступления. Милиционеры сдерживали народ и оттесняли к периферии. Здесь собрался весь «бомонд» Новоульяновска. Мелькала широкая фигура Дубова, стояли люди в штатском, пара милицейских полковников. Даже второй секретарь горкома партии топтался чуть в стороне со свитой. Зинченко Сергей Сергеевич собственной персоной. А этому что здесь надо? Твою мать… Кого же там убили?

Я протиснулся сквозь кольцо оцепления, используя в качестве пропуска фотоаппаратуру. Даже опередил Паутова и Витю. Растолкал плотное кольцо правоохранителей и очутился на небольшой полянке, на которой лежала она.

Сердце куда-то провалилось. Злость накатила волной адреналина. Она лежала тихая и мертвая, но все еще прекрасная…

Я оперся о дерево и не мог вымолвить и слова. На примятой траве лежала… Зина. Шея неестественно изогнута. Синий спортивный костюм замаран землей. Видимо боролась за жизнь.

Тварь, что ее убила, не сразу с ней справилась. В голове пронеслась тысяча мыслей. Но самую страшную думу я гнал от себя, как заразу, но она настойчиво сверлила мозг, возвращалась вновь и вновь.

Нет. Не может быть… Неужели это я ее подставил? Я слил Гошу наркодилерам. Может, наркоторговцы не смогли достать самого Гошу и отыгрались на его дочери?

Нет…Я не верю. Так быстро отреагировали? Нет… Теперь я не смогу спокойно спать, пока не проверю это… Я должен докопаться до истины, чего бы мне это ни стоило. Зина, Зина… Как же так? Что ты здесь вообще делала в этом чертовом парке?..

— Предварительная причина смерти удушение, — юркий старичок судмедэксперт копошился возле тела и озвучивал под протокол свои наблюдения. — Других следов насилия нет. Удушение веревкой или чем-то подобным.

В моей памяти всплыла красная ленточка. Орудие убийства из прошлой жизни. Я передернул плечами. Бред. Это другое.

— Что стоим? — ко мне подошел Паутов. — Работай, Андрей. Лучше тебя никто не отснимет.

Я собрал волю в кулак и сдернул фотоаппарат с плеча. Провозились часа два. Протокол осмотра писал лично Дубов. Людей разогнали, и народу вокруг стало поменьше.

Когда закончили, из улик в нашем распоряжении был только гипсовый слепок следа обуви, пара волосков непонятного происхождения, что прицепились к спортивному костюму Зины. И окурок сигареты «Прима», что валялся неподалеку. Но он скорое всего «левый» и не имеет к преступнику никакого отношения. Негусто. Учитывая, что ДНК-экспертизы сейчас нет, работать почти не с чем. Остается только операм землю рыть. На них только надежда.

Мы вернулись к машине. Погрузились в РАФик. Уже отъезжая, я видел через открытое окно, как к центральному входу парка на всех парах несся двухцветный сверкающий лакированными крыльями ЗИМ. Седан представительского класса резко затормозил о бордюр. Из машины выскочил седой мужчина с зализанными волосами. По аккуратным усикам и морщинистому лицу я сразу узнал его. Гоша Индия бежал в парк, сломя голову. Но я не радовался горю врага.

Остаток дня прошел, как в тумане. Ночь я почти не спал. Искал виноватых, корил себя. Злился на наркодилера. И выдумывал прочую ерунду. Тяжело работать, когда работа задела тебя лично.

Кто же тебя убил, Зина? Эта мысль поедом сжирала меня. То вызывала чувство ложной вины, то гнев, то грусть.

Не думал, что твоя смерть так меня заденет. Никогда не ценишь, то что имеешь… Истинную цену узнаем, когда теряем…

— Аристарх Бенедиктович, — спросил я начальника, когда тот зашел ко мне в фотолабораторию. — Ничего нового не слышно про убийство Роговой?

— Да нет, пока глухо все, — ответил тот. — А почему ты спрашиваешь?

— Я вам не рассказывал. Знаком с ней был лично немного. Она комсоргом была на фабрике музыкальных инструментов, где я работал.

— Мутное какое-то дело это, Андрей. Девушка эта на пробежки в тот парк каждый вечер ходила. Следов сексуального насилия нет. Ценностей при себе не имела. Кому понадобилось убивать комсорга? Но скандал знатный поднялся. Из Москвы представитель ЦК приехал, сказали, что взял под личный контроль расследование. Опера бухтят, говорят что их по два раза в день на заслушивания дергают, о проделанной работе по убийству отчет трясут, а работать толком не дают. Не пойму, почему сыр-бор такой поднялся. Рядовой комсорг, а шуму столько…

А вот это уже интересно. Неспроста шум такой поднялся. Эх… Почему же я не опер здесь. Связан по рукам и ногам. Конечно, могу сходить в розыск и попробовать все узнать из первых уст. Но, во-первых, это наведет на меня подозрения. Свою прошлую связь с Зиной приходилось тщательно скрывать. Во-вторых, хрен, что мне там скажут. Настоящий опер много не наболтает. Всю информацию только при себе держать будет.

След обуви, гипсовый слепок которого, изъяли с места убийства, я в первую очередь лично проверил по картотеке. Естественно, никаких совпадений установлено не было. Изъятые волоски отправили на экспертизу в бюро СМЭ. Они оказались вообще синтетическими, не человека и не животного. Окурок тоже ничего не давал. Пока не с чем его сравнивать.

Но у меня была одна зацепка. И я обязан был ее как-то проверить. В пятницу танцы. Я наведаюсь в тот злосчастный парк. Наверняка, дилер опять будет торговать на своей точке. Тряхну его, как следует, и он падла все мне выложит. Кто или что за ним стоит. Могли ли они убить Зину?

Мероприятие опасное, но придется действовать, как бандиту. Другого выбора нет. Иначе не смогу спокойно спать и не прощу себе этого. Скорее бы пятница.

Но как вытащить ряженого на разговор подальше от посторонних глаз, я себе никак не мог представить. Времени с последней нашей встречи прошло немного. Он явно меня сразу узнает. Нужен какой-то план. И один я не справлюсь. Придется привлечь Быкова.

Ох… Как же мне не хочется впутывать Тоху. По-любому с ним опять влипнем. Я любил все делать в одиночку. Чтобы без шума и пыли. Но одному тут совсем никак.

Эти жлобы, что гнались за нами на Москвиче, скорее всего опять там будут. А может их еще больше будет. В любом случае одному мне не вывезти.

Мы договорились встретиться с Быковым в пивной и все обсудить за кружкой пенного. Уже четверг, а план на завтра не готов.

Около восьми вечера мы добрались до «злачного» места и заняли один из столиков в пивном зале. В будни здесь было посвободнее. В выходные народу всегда битком. Но ушлые и предприимчивые завсегдатаи-гуляки делали на этом своеобразный бизнес.

С самого утра они оккупировали все свободные столики и неспешно цедили пивко. За небольшую мзду — кружку или две пива (в зависимости от дня и времени суток) они могли любезно уступить столик страждущему путнику, забредшему на огонек. И так весь день. Ждали свободного столика, скоренько занимали его и опять угощались халявным жигулевским.

Антон расстелил газету «Известия» на стол. Посмотрел на ее лицевую сторону. Вздохнул и перевернул изображением орденов, которыми награждена газета, вниз. Выложил на бумагу вяленую воблу с душком, одну рыбину пододвинул ко мне. Сам стал неспешно обдирать шкурку и плавники. Чешуйки щелкали и отскакивали мимо газеты.

— Ну, давай, — сказал я, протягивая ему кружку наполненную до ободка янтарным. — За успех нашего мероприятия.

Быков протянул в ответ свою, мы чокнулись, а он снова вздохнул:

— Что-то я побаиваюсь, Андрюха. Честно…

— Понимаю. Тебе решать. Заставлять не буду. Если что, я пойму.

— Не-е… Ты что? Одного я тебя не отпущу туда. Просто, скажи мне! Как мы этого хмыря из центра танцплощадки вытащим? Там же люди будут. Дружинники, мордовороты опять же…

Я отпил жигулевского. Сегодня оно было особенно резким, с горчинкой, пахло хлебом и вспаханным полем. Про такое здесь говорят: «Неразбавленное».

Опустошив за раз полкружки, я крякнул от удовольствия. Все-таки, как ни крути, а пиво в СССР было вкуснее. Я поставил кружку на стол. Запотевшее стекло отпечаталось на газете мокрым ободком.

— Если бы я знал, Тоха, как это все красиво провернуть, то тебя бы не позвал. Как говорится, одна голова хорошо, а с Быковым лучше. Думай друг, думай. Пивка хлебни. Расслабляет, может мысли сами набегут.

— И далась тебе эта Зина, сколько ты с ней был? Недолго?

— Дело не в этом. Хоть даже если бы у нас и не было ничего, я бы все равно этого бы не оставил. Я должен знать. Виноват я или нет. И понять, кто ее убил.

— А что это изменит? Комсорга уже не вернешь…

— Зато мой спокойный сон вернуть еще можно. И тварь ту хочу найти.

Честно говоря, мозгом я понимал, что Быков прав. Но я сам от себя не ожидал, что моя зачерствевшая и закаленная невзгодами многолетней службы душа, так отреагирует на смерть Зины.

За свою жизнь много смертей повидал. Работа в убойном — это либо тяжкие телесные, либо убийства, либо изнасилования. Преступления против жизни и здоровья, в общем. Не каждый выдержит видеть каждый день столько людского горя. В этом плане, «имущественникам» проще по кражам работать. Поэтому убойники со временем обрастали шкурой носорога в три пальца толщиной и становились, в некотором роде, циниками. Профдеформацию никто не отменял.

Может новое общество на меня повлияло, может молодое тело реципиента как-то сказалось. Только я чувствовал, что профессионального равнодушия и черствости во мне поуменьшилось. Конечно, матерый опер не сможет навсегда избавиться от присущих ему черт. Да и не надо. Но некоторые изменения все-таки наблюдались. Я стал более терпимей, что ли. Лояльней.

Быков уже выхлебал всю кружку и немного повеселел. Сразу принялся за вторую. Всего на столе у нас стояло аж шесть поллитрушек. Все посетители брали пиво по несколько кружек сразу. Иначе в очереди за каждой стоять долго.

— А что? — Быков зашелестел воблой, отдирая рыбёхе позвоночник. — Проберемся туда. Найдем этого гаврика. Я ему двину. Он вырубится. А мы скажем, мол, человеку плохо, пропустите скорее. Вытащим его из «клетки» и в кусты. Как тебе?

— Прости, но херня полная. Ты собрался вырубать дилера на глазах у десятков людей? И как ты рассчитаешь удар, чтобы его вырубить, а не убить, например. Или того хуже — не добить.

— Ну… В челюсть вмазать. Это нокаут завсегда.

— Так себе план, — поморщился я. — Думай лучше, пустоголовый.

— А ты сам-то, что не предлагаешь? Я значит, и план придумать должен и другу помочь?

— Вот для этого друзья и нужны, Тоха.

Возле прилавка раздались пьяные голоса. Мы обернулись посмотреть, что происходит. Пара изрядно подвыпивших морячков (просто оба в тельняшках и в резиновых калошах были), попыталась внаглую проскочить к кассе без очереди. Возмущение толпы, питаемое праведным гневом, выплеснулось на морячков. Те в свою очередь зубоскалили и кричали, что ветеранам войны можно и без очереди.

Очередь тоже не лыком шита, и попросила предъявить наглецам соответствующий документ, подтверждающий их участие в боевых действиях на куликовском поле. Естественно, у матросиков документов не оказалось. Возрастом не вышли. Когда началась война, их мамки еще даже «согрешить» не успели, потому что возраста были явно пионерского или около того.

Морячков вытолкали в шею в самый конец очереди. Но один из них никак не хотел смириться с поражением. Он бил себя в грудь и кричал, что за всех ублюдков, что стоят в чертовой очереди, он проливал свою кровушку. От такой наглости один из оппонентов — грузный мужик с пузом борца сумо и мордой матерого белазиста, очень возмутился и выразил свое негодование зуботычиной зачинщику. Тот весом значительно отставал от «белазиста» и полетел, как фанерка, но не в Париж, а прямо на негодующую очередь. Кого-то сбил с ног, зацепив полосатой тушкой. Началась свалка. Подвыпившие граждане считали своим святым долгом вступиться за слабого, униженного и оскорбленного, то есть за себя. И кидались друг на друга.

Дебош смогла успокоить только продавщица. Из-под прилавка она достала… Нет, не дробовик, как в вестернах, а милицейский свисток. Переливчатый оглушительный свист резанул по перепонкам и подействовал на воителей отрезвляюще. С криком: «Шухер! Менты!» Они вмиг рассосались по углам.

— Придумал! — воскликнул Антон.

— Что придумал? — не понял я, переключившись от представления кунг-фу в стиле «Пьяный мастер», на него.

— План придумал, — Быков хитро улыбался и с торжествующим видом на меня поглядывал.

— Не-ет…

— Да-а-а… — гаденькая улыбка Быкова стала еще больше…

На задуманное мероприятие пришлось надеть вновь костюмы с выпускного школьного вечера. Быков в свой вместился без труда. После школы он даже маленько схуднул. Сбросил жирок тренировками и работой на заводе. Когда я облачился в свой, то стал похож на Сергея Зверева. Все в облипку. Не хватало только львиной гривы и пельменей вместо губ.

«Подрос» я с выпускного килограммов на десять. Благо в СССР было принято носить костюмы свободного кроя. Почти на пару размеров больше. Так что я смог уместить свое тельце в фирменном изделии фабрики «Большевичка». М-да… С зарплаты надо бы новый костюмчик прикупить.

Из куска красной ткани мы смастрячили нарукавные повязки. Еще усов не хватало, а так вылитые дружинники.

В парк вошли чинным и размеренном шагом стражей порядка. Дружинники тогда по полномочиям чуть ли не приравнивались к сотрудникам милиции. Могли даже проверить документы и составить административный протокол на нарушителя. Даже существовала ответственность, за неподчинение законным требованиям дружинника.

В СССР в качестве мер поощрения для дружинников устанавливали дополнительный оплачиваемый отпуск, награждали почетными грамотами, нагрудными знаками, премиями и ценными подарками. Члены народных дружин имели право на преимущественное получение жилья, льготные путевки в санатории. Хотя последнее вряд ли выполнялось.

Мы прошли через кордон с билетершей без проблем, многозначительно кивнув на входе «коллегам» с красными повязками. Молодой Антонов вещал из винила свой новый хит. Кругом народу битком. В последние теплые деньки бабьего лета каждый хотел попасть на танцы.

Мы встали в сторонке и стали наблюдать. Не так-то легко найти в такой толпе нужного человека. Человека да, а вот ряженого попугая гораздо проще. Через пару-тройку песен мы срисовали нашего старого знакомого. Только пиджак у него был другой. Но такой же пестрый и безвкусный как первые наряды Леонтьева.

Наркодилер, как ни в чем не бывало, шнырял между танцующих. Обменивался любезностями и прочими рукопожатиями. Казалось, здесь его знает каждая собака.

Иногда он задерживался возле очередного мажорчика. Что-то с ним обсуждал. Затем вместе они удалась в ближайшую рощицу. Вот там бы его и прижать. Но с последнего нашего знакомства в рощицу за дилером и клиентом всякий раз, как бы случайно, увязывалась пара мордоворотов. Издалека не видно, наши это знакомые или нет. Одевались они не так эпатажно, как объект их охраны.

Поэтому план у нас был немного другой. Его придумал Быков. Не думал, что он вообще может что-то придумать, кроме как выпить сразу две кружки пива одновременно.

Я долго противился этому плану. Но выхода у нас другого не было. Ряженый всегда находился в гуще народа и всегда был на виду. Придется нам сегодня немного поступиться принципами и нарушить общественный порядок.

— Готов? — спросил я друга.

— А то, — ответил Быков, доставая из кармана сверток.

Быков разорвал перетянутый резинкой газетный сверток. Я с грустью взглянул на увесистую пачку советских денег купюрами в один рубль. Эх… Прощай заначка. Не жили богато — не фиг начинать. Пришлось пожертвовать своими скромными накоплениями.

Антон забурился в самую гущу танцующих и широким жестом швырнул над головами людей пачку денег.

Зеленовато-желтые бумажки разлетелись, словно новогоднее конфетти. Часть из них сразу упала под ноги, а часть крутилась и переворачивалась в воздухе. Люди сначала не поняли, что за фантики сыпятся им на головы. На улице уже стемнело, а мигающая цветомузыка не самое хорошее освещение.

Но спустя несколько секунд до всех дошло, что это за небесная манна. На танцах много было студентов и прочих не особо денежных молодых людей. Толпа ринулись подбирать свалившиеся на голову подарки.

Люди визжали и толкались. Из дальних частей площадки в центр хлынула периферия. Всем хотелось урвать немного рубликов.

Началась суматоха. Наш ряженый не участвовал в общем «веселье», видно, денег ему и так с лихвой хватало, он брезгливо протискивался сквозь толпу, распихивая ее локтями, и не заметил, как мы подошли и обступили его с боков.

В суматохе никто не увидел, как Быков приложил дилера кулаком в челюсть. Тот сразу обмяк и повис у нас на руках. Хороший удар. Я сдернул с него «кричащий» пиджак и швырнул под ноги толпе. Толпа «проглотила» пиджак, затоптав его. Теперь цветастый превратился в обычного парня в черной рубашке и был не так заметен.

Подхватив под белы рученьки дилера, мы поволокли его к выходу. Там прошли через кордон дружинников, громко сетуя на то, что парнишка наклюкался до беспамятства, и теперь придется сдать его в трезвяк.

Очутившись за оградой танцплощадки, мы поспешили свернуть с освещенной дорожки и через минуту оказались в тени раскидистых кленов.

Небольшой передых. Огляделись. Погони не было. Мордовороты потеряли из виду объект своего наблюдения, и скорее всего, тоже участвовали в ловле халявы.

— Эх… Столько денег на этого хмыря потратили, — покачал головой Антон.

— Деньги — зло, Тоха. Заработаем еще, какие наши годы, — я кивнул в сторону зарослей. — Давай вон в те кусты оттащим его. Подальше отсюда.

Мы подхватили безжизненное тельце и поволокли в заросли акации. Дилер еще не очнулся. Быкову под кулак лучше не попадаться. Надеюсь, тельце живо и сможет говорить.

Через пару минут мы очутились в глухой части парка. Здесь не было ни фонарей, ни дорожек. Мы положили добычу на траву. Я похлопал по щекам. Парень заерзал и замычал. Открыл глаза., сел на землю и ошалело крутил головой.

— Подъем, торговец счастьем, — процедил я и для убедительности ткнул его ногой в бок.

— Что вам надо? Вы кто? — ряженый таращился на нас, как на привидения.

Торговец явно нас не узнал. В рощице было темно, хоть глаз выколи, и он не видел наших лиц. Это хорошо.

— На кого работаешь? — спросил я. — Кто тебе наркоту дает?

— Какую наркоту? — попробовал включить дурака дилер.

Он уже увидел, что пиджак на нем отсутствует и наркоты нет. Весь товар был в его внутренних специально сшитых карманах.

— Да что ты с ним возишься? — Быков нагнал в голос побольше металла. — Я же говорил, вначале ухо надо отрезать, а потом разговаривать.

Антон с серьезным видом вытащил складник и схватил дилера за ворот:

— Держи ему руки, я по уху чиркну!

— Не надо ухо! Я все скажу! — голос дилера задрожал. — Я всего лишь уличный распространитель. Мне приносят товар, я его продаю и отдаю деньги. Навар оставляю себе. Все делается через курьера. Я даже не знаю, на кого работаю.

— А эти мордовороты на танцплощадке, что с тобой ходят? — спросил я. — Тоже скажешь, их не знаешь?

— Этих я знаю. Я плачу им за охрану.

Ряженый немного приободрился. Понял, что убивать мы его не собираемся.

— И от кого они тебя охраняют? — поинтересовался Быков.

— От таких, как вы… Много в последнее время развелось любителей поживиться порошком бесплатно (он думал, что наркоту мы себе прикарманили). А вы вообще кто?

— Неважно, — отрезал я.

— Я вам все сказал, — пролепетал дилер. — И товар вы забрали. Мужики, опустите меня, а?

— Врешь, — я подсечкой сбил хитрожопого с ног и наступил коленом ему на грудь. Локтем надавил на кадык. — Режь ему ухо. Врет, падла!

Ряженый извивался подо мной и хрипел, но не мог даже закричать. Тяжело орать с передавленным кадыком. Быков присел на корточки рядом и сверкнул клинком. Дилер задергался еще больше. Я сделал вид, что рука моя соскользнула с его горла и дал ему возможность еще поторговаться.

Он откашлялся и хрипя затараторил:

— Гоша мой хозяин, Гоша Индия… Не надо! Отпустите меня. Я и так наговорил вам лишнего. Если он узнает, что я вам сказал, он меня в расход пустит. Прошу! Отпустите!

Вот это поворот! Оказывается, я «слил» Гошу ему же самому. Н-да-а… Осечка вышла… И этот урод нам при первой встрече ничего не сказал. Хотя, его понять можно. Ему запрещено называть имя своего хозяина.

Я с облегчением выдохнул. Еле сдержался, чтобы не сказать вслух: «Слава богу». У меня камень с души упал. Теперь я точно знал, что не причастен к смерти Зины… Все мои предположения рухнули, как карточный домик. Версии теперь нужно строить заново. И теперь, получается, что зацепок по убийству Зины вообще нет никаких. У меня точно нет. Может, опера что нарыли? Вот если бы мне как-то удалось поговорить с Гошей… Чует мое сердце, есть у него кой-какие соображения насчет убийства дочери…

Я встал и отпустил дрожащее тельце.

— Ложись мордой в землю и считай до тысячи, — приказал я ему. — Вслух считай, чтобы мы слышали.

— Зачем? — пролепетал ряженый.

Вместо ответа я ткнул его ногой в пятую точку. Тот без лишних вопросов перевернулся на живот и стал считать. Я молча кивнул Быкову и мы, стараясь не шуметь, скрылись в гуще парка.

Если ряженый даже не досчитает до тысячи, мы все равно успеем смыться. Теперь мы не пойдем к воротам. Окольными тропами добрались до забора парка. Перелезли через частокол толстенных железных прутьев и оказались на глухой улочке. Быстро перебежали дорогу и скрылись в темноте дворов.

— Что будешь теперь делать? — спросил Быков.

— Если бы я знал, Тоха, — задумчиво проговорил я.

— Ты не виноват в смерти комсорга. Теперь можно и отступить.

— С одной стороны я рад, что наркодилер ни при чем, но с другой — цепочка к убийце Зины только что безвозвратно оборвалась.

— Не переживай… Ты же сам рассказывал, как рьяно взялись за поиски преступника. С Москвы аж человек прилетел. Да и Гоша, уверен, землю лопатит. Дочь же его все-таки…

Я усмехнулся:

— Как ни странно это прозвучит, но в этом я с Гошей заодно. Правда, он об этом не знает. А ты бы действительно смог человеку ухо отрезать?

— Человеку не знаю, — пожал плечами Антон. — Но это существо мало на человека похоже.

— Это ты хорошо с ухом провернул. Сам догадался или в кино подсмотрел?

— В книжке читал, — загадочно улыбнулся Быков.

— В какой такой книжке? Нет таких книг в СССР.

— Есть! Фенимора Купера, что ли не читал? Про индейцев. Только там скальпы снимали. А ты как понял, что он врет? Я, честно говоря, поверил ему.

— Ты не задумывался, почему менты его не трогают?

— Ну ты же сам рассказывал, что за наркоту сроки смешные. Да и нет у нас официально наркоманов.

— Согласен, но ряженый сказал, что он мелкая сошка и не знает своего хозяина. Обычно такие в расход быстро попадают. Одного посадили, на его место приходит другой. А этот, судя по всему, в парке старожил. Значит, кто-то за ним стоит, и этот кто-то ему помогает. Получается — очень маловероятно, что он не знает своего покровителя. Но и я наверняка не знал, что он врет. Так, проверил просто. На понт взял.

— Н-да-а… — работа в милиции тебе явно идет на пользу, даже я тебя начинаю бояться…

— А тебе-то чего опасаться? Ты слишком добрый для преступника.

— Да не такой уж я пушистый, — вздохнул Быков. — Есть грешок. Воровал раньше.

— Что воровал? — усмехнулся я. — Яблоки у соседа по даче? Это называется, Быков, не воровал, а хорьковал.

— И яблоки тоже, — кивнул Антон. — И книги в книжном магазине по-тихому тырил. Не много, но было дело. Мать в детстве никогда мне их не покупала. А я любил приключенческие читать. Жюль Верна приходилось выносить за пазухой.

— Ну все, Быков, засажу тебя. Пиши чистосердечное…

— Петров! Тебе особое приглашение нужно? — в помещение экспертного отдела влетел Криволапов, он так торопился, что даже усы растрепались. — Мухой вниз, машина ждет, выезжать пора!

— Куда? — озадаченно уставился я на начальника кадров.

— Ты что? Забыл? Если опоздаем на регистрацию участников, будешь у меня год с выговором ходить.

Ёшкин крот! Совсем из головы вылетело, что сегодня межведомственные областные соревнования по стрельбе из пистолета Макарова. В связи со смертью Зины, я немного потерялся во времени. Хотя до этого исправно посещал тренировочные стрельбы. Три раза аж съездил.

Я по-быстрому предупредил Паутова и помчался за разъяренным кадровиком. Он был очень недоволен, что ему пришлось лично сходить за слесарем.

Команда нашего УВД состояла из пяти человек. Кроме меня в ней были два опера, следователь и девчонка-штабистка. К женщинам в таких мероприятиях относились настороженно и с некоторой долей иронии.

Но неказистая девчушка в звании старлея шмаляла получше любого из нас. И разряд по пулевой стрельбе у нее имелся. Кроме того, в студенчестве она занималась биатлоном и могла стрелять в любых условиях. А спокойно пальнуть из Макарова, не нарезая перед этим круги по снегу, вообще запросто. Поэтому Наташу назначили капитаном нашей команды.

Мне было все равно, кто у нас капитан, а вот остальных это напрягало. Относились к капитану с подковыркой и демонстративно старались не выполнять ее указания. Вот такая у нас была дружная и сильная команда.

На полигон прибыли, когда уже началось общее построение. Чуть не опоздали.

Стрельбы традиционно проходили все в том же карьере за городом. Погода, благо, стояла безветренная и не слишком солнечная — идеальные условия для соревнований.

Кроме нашего управления в соревнованиях участвовало еще вышестоящее областное, представители таможни, прокуратуры, и другие госструктуры — любители пострелять. Большинство из них не имело, конечно, закрепленного табельного оружия, но это не мешало им «втихаря» готовиться к предстоящим соревнованиям. Они договаривались с другими ведомствами, где был доступ к оружию и патронам. Раньше в этом плане проще было.

Стреляли традиционно по двадцать патронов в мишень с кругами. Максимум, если выбить двадцать десяток, можно набрать двести очков.

После построения первая смена отправилась на огневой рубеж, на котором выставили для каждого участника по столу. На все упражнение отводилось двадцать минут, получается, что на выстрел — минута. Кажется, что много, но когда стреляешь, время пролетает незаметно.

За это время можно было и отдохнуть между выстрелами и мандраж перебороть, положив пистолет на стол дулом, естественно, в сторону мишени.

Из наших Наташа стреляла первой. Набрала 193 очка. Результат более, чем отличный. После первого захода мы были впереди. На втором месте команда КГБ с результатом 191 очко. На третьем наши управленцы из области, а дальше по нисходящей изначально «безпистолетные» структуры.

По результатам жеребьевки я стрелял последним. В пятом заходе. На пункте боевого питания (название громкое, но по сути просто столик с коробочками патронов, за которым сидит раздатчик боеприпасов) получил патроны и отправился на огневой рубеж.

Снарядил магазин и ждал команды. Краем глаза видел, что справа от меня мельтешит силуэт соперника. Почувствовал его взгляд на себе. Пристальный и неприятный.

— Здравствуйте, Андрей Григорьевич, — раздался сбоку знакомый голос.

Я повернулся и замер от удивления. Моим ближайшим соперником оказался старый знакомый, которого я не очень был рад видеть. Черненко улыбался мне какой-то сухой улыбкой. Вроде улыбается, а такое ощущение, что без эмоций. Надо же так уметь…

— Алексей Владимирович, — я тоже натянул дежурную улыбку. — И вы здесь?

— Ну, а как же? — развел руками чекист. — Кто-то же должен защищать честь родного подразделения.

Хрен знает, верить ему или нет… Может, действительно хорошо стреляет, и его отправили на соревнования, а может пасет кого-то здесь. Например, меня. Что ж… Сейчас это проверим. Посмотрим, как он стреляет.

По команде огонь, руководитель стрельб включил секундомер. Я щелкнул флажком предохранителя и передернул затвор. Паутовский ПМ лежал в руке, как родной. Не спеша завел руку с пистолетом через верх, вытянув ее вперед. Прицелился. Ствол чуть качнулся. Я попробовал его выровнять. Он качнулся еще. Что за фигня? Почему ствол гуляет. Потом понял в чем дело. Я чувствовал на себе взгляд Черненко. Уверен, что он наблюдает за мной. В голове сразу мелькнула мысль, что надо бы попроще стрелять. Не стоит щеголять перед ним навыками. И так уже засветился.

Бах! — мой выстрел прогремел первым из всей смены. Бах! — сразу второй, почти не целясь. Пусть думает, что дилетант и тороплюсь.

Положил пистолет на стол и сделал паузу. Краем глаза глянул на Черненко. Стойка у него правильная. Хват рукояти верный. Естественное колебание рабочей руки минимальное на уровне погрешности. Вот нервы у человека. Ведь чувствует же, что на него смотрю, а сам даже глазом не моргнет.

Бах! — Черненко сделал первый выстрел. Я глянул на его мишень. До нее двадцать пять метров. Далековато. Наверняка не разглядишь куда попала пуля, но вроде в десятку.

Я взял пистолет и продолжил стрельбу. Пришлось немного занизить свои результаты. Пара пуль даже ушла в край мишени в район шестерки или пятерки.

Черт! Из-за моих «тёрок» с чекистами команда моя страдает. Но лучше проиграть на соревнованиях, чем проиграть в жизни. Придется немного сбавить обороты.

В результате очков я набрал меньше, чем на тренировке. Но это был не самый худший результат в моей команде. Хотя Наташа негодовала и высказала мне свое недовольство, мол, что я за горе-стрелок такой, который на тренировках нормально стрелял, а тут вдруг ошибаться стал?

Пришлось все валить на волнение и соревновательный мандраж. В итоге место мы заняли второе, а первое было за конторой. Черненко сиял от счастья (теперь его эмоции смотрелись вполне правдоподобными), когда ему, как капитану команды перед строем вручили переходящий кубок и почетную грамоту.

А он оказался, действительно, неплохим стрелком. Возможно, зря я на него бочку катил. Хотя, одно другому не мешает…

— Поздравляю со вторым местом, Андрей Григорьевич, — Черненко нарисовался сзади, когда я уже собирался садиться в машину к своей команде.

— Спасибо, а вас поздравляю с первым.

— А вы неплохо стреляете, — продолжил чекист, — стойку вам немного подправить, да выдержку потренировать, и результат улучшится.

— Я недавно этим делом занялся (ага, поверил, что я полудилетант, это гуд), — пожал я плечами. — Как в милицию устроился, так и стал пробовать.

Черненко кивнул, не сводя с меня хитрого прищура:

— Вы в пятницу на танцы случайно не ходили?

— Какие танцы? — я машинально выдал защиту, а про себя лихорадочно вспоминал, где мог проколоться и какого хрена он вообще меня про это спрашивает.

— Под открытым небом. В парке имени Пушкина.

Я сделал вид, что слова КГБ-шника меня никак не задели.

— Не люблю танцы, — с деланным безразличием ответил я. — Как-то не научился танцевать. Да и пары у меня нет, на такие мероприятия ходить… А почему вы спрашиваете?

Черненко внимательно следил за моей реакцией, думал застать меня врасплох, но невдомек ему, что перед ним воробей стреляный. Причем в буквальном смысле этого слова.

Я ни нос не почесал, ни ухо не потрогал, и другие невербальные фишки вранья не проявил. Даже в голос ленивые нотки нагнал.

— Да так, — пожал плечами чекист. — Там одного стилягу избили. Думал, может, слышали чего?

— Странные у вас предположения насчет меня, — мне захотелось капнуть ядом. — По-вашему, если я молодой, должен обязательно все танцплощадки города посещать? И с каких это пор КГБ занимается расследованием побоев?

— Там двое были замешаны, по описанию, один из них похож на вас, — невозмутимо продолжил Черненко.

— Ничем помочь не могу, — пожал я плечами. — Описания — вещь субъективная. Под одно описание четверть города можно подогнать.

— Вы правы, — кивнул Черненко. — До свидания, Андрей Григорьевич, хорошего дня…

— И вам того же…

Я сел в РАФик. Мысли роились в голове, пытаясь сложиться в пазл.

Откуда у комитетчиков описания нашей с Быковым внешности? Получается, что ряженый на нас заявил? Но, что он мог предъявить? Что его ограбили и забрали наркотики? Или просто, что избили?

Но по милицейской сводке такие побои не проходили. Я специально у Паутова сегодня экземпляр взял, просмотрел все… Не было таких заяв.

Значит, торговец напрямую обратился в КГБ. Как такое может быть? Такое только водном случае возможно. Если он на них работает. Или другой вариант — они тоже используют его для выуживания информации.

Вот бляха! Куда ни сунься, везде конторские длани… Как же я сразу не догадался? Если КГБ использует подпольное казино Гоши для сбора нужной информации, почему оно не может тоже самое и с наркодилером проворачивать?

Клиенты у дилера не простые работяги и бедные студенты, а люди обеспеченные из высших слоев. Плюс диссидентов среди них много, очень интересная публика для КГБ.

Допустим, схема такая. Ряженый продает дозу клиентам, а КГБ их берут на выходе под белы рученьки, оформляют изъятие и ненавязчиво предлагают сотрудничество. Мол, ходу материалам дела не дадим (да и дело то пока нет, просто все зафиксировано в бумажках), если будете помогать нам в меру своих возможностей.

Таким макаром на крючок можно подсадить всех употребляющих. Если конечно статус у них подходящий. Но простые нарколыги затариваться к дилеру не пойдут. Не карману им фабричный первитин.

Как говорится, и волки сыты, и овцы стучат. Контора пашет. Работа у них такая. А то, что Черненко точно знает, что это я дилера с пристрастием допросил, теперь я не сомневался. Возможно, в это время там как раз были конторские, когда мы ряженого выволокли. Но не стали вмешиваться. Чтобы себя не палить. Меня срисовали и дали уйти… Звучит логично. Скорее всего, так и есть.

И Черненко не просто так пришел сегодня из ПМ-а популять. Не верю я в такие совпадение. Меня пришел прощупать. Хорошо, что я результат свой чуть занизил, а то объясняй потом им, что я не Бонд. Джеймс Бонд.

В общем надо как-то поаккуратнее. Не умею я на дно залегать, но учится надо. Как улитка, из раковины далеко не высовываться.

А может, ну их всех? Буду действовать осторожно, но линию свою гнуть… Знать бы еще кто враг, а кто союзник…

— Слушай, Андрей, — Витя-хорек назвал меня по имени. — Можно тебя попросить?

Ого… К чему бы это? Обычно он называл меня поприлипшему прозвищу: Курсант.

Пару раз пробовал назвать студентом, пришлось популярно ему объяснить, что студентов здесь нет, и обитают они в основном крупными группами в институтах и прилегающих к ним общагах.

Витя понял меня сразу, даже не пришлось повышать на него голос, достаточно было просто твердо высказать свою позицию, глядя в его пакостные глазенки.

Я человек добродушный, но немного злой. Особенно к таким как Витя. Если с такими людьми начинаешь по-хорошему, то они почему-то принимают это за слабость, и начинают строить из себя птицу важную, как минимум пингвина королевского. Но получив волшебный пендель, вмиг возвращаются на свое место.

А тут вдруг хорь прискакал сам ко мне на цыпочках. Старший эксперт обычно так себя не ведет с челядью и другими слесарями. Смотрит на всех с высока, только росточка ему не хватает. Приходится подбородок чуть задирать и шею вытягивать.

— Что хотел? — неприветливо ответил я, потому что чувствовал, что пахнет какой-то подставой.

— Тут такое дело, — Витя хитро прищурился, вид у него был такой, будто хочет выманить конфету у ребенка, только конфет у меня нет, и я не ребенок, — Мне отъехать по делам срочно нужно, а я сегодня дежурю, а там выезд нарисовался. Помощник дежурного приходил, сказал на происшествие собираться. Подмени меня, а?

— Я?..

Старший эксперт просит меня его подменить. Странно. Один, я никогда еще не выезжал…

— Мне одному нельзя, — замотал я головой, — По должности не положено.

— Да там только отфотать. Преступление плевое, вандалы краской памятник Ленину залили. Еще ночью это было. Следов уже никаких нет — все утро дождь шел. Ну, сделаешь еще соскоб краски для образца. И все. А в протоколе осмотра я потом распишусь, скажешь следаку, чтобы меня в участвующие вписал. Формально ты там никак не засветишься, а меня выручишь.

— Хрен знает, — пожал я плечами, — спроси у Паутова. Если разрешит.

— Да его нет, он в областную управу умотал. Помоги, а?

— А что ты другого кого не попросишь? У нас сегодня целых два старлея в день работают.

— Да не хочу их отвлекать на ерунду, у них экспертизы срочные.

— А меня, значит, можно и ерундой занять?

Витя стоял и выкручивался, но на самом деле я знал причину его обращения ко мне. Если я с ним еще более-менее лояльно общался (солдат ребенка не обидит, даже такого наглого и пакостного переростка), то другие члены нашего небольшого коллектива относились к нему как гадюке. Никому не нравится, и вышвырнуть духу не хватает.

Никто бы не согласился подменить желчного коротышку. Во мне он увидел самого «добренького». Я согласился, но не по доброте душевной.

Мне подменить его не трудно. Даже в радость будет. Надоело торчать целыми днями в лаборатории. Скучал я по выездам. Хоть происшествия это не совсем то, куда хотелось бы я окунуться (хотя, вандализм статья уголовная, тем более вождя попрали), но все же лучше, чем фотки в проявителях и закрепителях полоскать.

— С тебя пиво, — не моргнув глазом, ответил я.

— Идет, — не задумываясь, кинул Витя.

Во как его приперло, не смотря на свою жадную натуру, хорек сразу согласился на «сделку». Видать, что-то серьезное у него стряслось.

— Вот, — Витя протянул мне свой огромный криминалистический чемодан. — Там все есть, и для изъятия пальчиков, и гипс слепки делать, и…

— Я знаю, не в первый раз чемодан вижу (в начале двухтысячных такие же почти были, консерватизм и неизменность в кримтехнике долго жили), — только мне гипс ни к чему. Ильича пошоркаю скальпелем, краску на исследование возьму и все.

— Да, да, — закивал Витя. — Это я так, на всякий случай.

— Не с-сы, Витек, разберемся.

— Спасибо…

— Пиво не забудь. Две чебурашки, только бери в темном стекле. В таких оно вкуснее.

На широкой площади напротив горисполкома на каменном постаменте возвышался бронзовый вождь мирового пролетариата. Вытянутую вперед руку гиганта пометили белесыми отложениями голуби. Вторая рука согнута в локте и уцепилась за нагрудный карман. Самая узнаваемая поза Ленина. Взгляд многозначительно устремлен куда-то вдаль, в сторону светлого будущего.

Интересно получилось. Почти в каждом городе (даже в мое время) есть памятник Ленину, а памятников Сталину нет. Хотя в свое время их было не меньше. Хрущевская дестанилизация сделала свое дело. Иосифа вынесли из мавзолея и снесли все памятники. Многие из них ставились в алтарях полуразрушенных церквей и подворьях монастырей. Фактически велась пропаганда культа живого бога. Богом быть, конечно, хорошо, но иногда их низвергают.

Макушка памятника залита синей краской. Высохшие потеки стекли до самого низа. Рядом уже стояла пожарная автолестница на базе лупатого ЗИЛ-131, выкрашенного в ярко красный цвет. Ждали только нас. После оформления, планировалось быстренько устранить казус и отмыть Владимира Ильича.

Вокруг столпился народ, пузатые дяди в костюмах серой номенклатуры, пара прокурорских в синих «летных» мундирах, и несколько подтянутых мужчин в неприметных пиджачках и с колючими взглядами. На конторских похоже, но хрен их разберет, может из исполкома «выходцы».

Народу собралось, как на громкое убийство. Молоденький безусый следователь в погонах лейтенанта, что приехал со мной (видно только недавно выпустился из школы милиции) оторопел, увидев столь многочисленное скопление очень уважаемой публики. Он вертел в руках бланк протокола осмотра места происшествия и все никак не мог начать писать.

Потел, краснел и вытирал рукавом кителя лоб. Я подошел к нему вплотную и тихо проговорил, чтобы зеваки и другие партийцы ничего не слышали:

— Пиши, что стоишь?

— Я не знаю с чего начать, — пролепетал летеха, — Нас учили кражи описывать, а тут… Владимир Ильич…

— Это почти то же самое, только представь, что памятник, это место проникновения в дом. Что нужно описать в таком случае?

— Ну, местоположение, привязка к двум статичным объектам, размеры, особенности в связи с преступным воздействием, следы…

— Молодец, отличником был?

— С красным закончил, — улыбнулся следак и начал строчить.

Я быстренько отснял площадь, статую и ее макияж. Скальпелем соскреб фрагмент краски и упаковал его в пакет свернутый из бумаги. Готово. Две бутылки пива достались слишком легко… Но я ошибался.

— Пятнадцатый, первому… Кш-ш, — затрещала рация в дежурном УАЗзике.

— На связи пятнадцатый, — ответил наш сержант-водитель.

— Группа с тобой? Кш-ш…

— Работают еще.

— Как освободитесь, вези эксперта и оперативника на седьмой километр областной трассы. Там в лесополосе грибники труп нашли. Криминальный вроде. Следователь прокуратуры уже там. Как понял?

— Понял везти на седьмой километр.

Жеванный компот! Вообще-то я не эксперт. Но вслух говорить ничего не стал. Слишком много лишних ушей. Ну, хорек, ну подставил…

Ладно, надеюсь, на помощь приедет Аристарх Бенедиктович. Он и в протоколе осмотра если что, распишется. А я пока начну там отрабатывать. Кой-чему научился, кое-чего помню с прошлой жизни.

Серая лента асфальта выскочила из города и понеслась прочь в сторону бескрайних полей. Уборочная уже прошла и до горизонта тянулись просторы утыканные короткими соломенными пеньками от яровой пшеницы.

Огромные просторы, огромные угодья. Душа радуется. Жаль, что потом, почти все зарастет лебедой.

УАЗ свернул на проселок и, покачавшись на колдобинах, углубился в редколесье: излюбленное место Новоульяновских грибников и вотчина груздей и маслят.

Через пару минут машина уткнулась в густую рощицу. Тут уже собрался народ. Не так много, как возле памятника, но все же: следователь прокуратуры, опер, судебный медик, участковый инспектор, лохматая овчарка с кинологом, понятые и эксперт, то есть я.

Понятыми были пожилая пара, что обнаружила тело. Женщина охала, и прятала лицо, утыкаясь покрасневшими глазами в плечо мужа.

Труп уже начал разлагаться, это была женщина, судя по одежде — относительно молодая.

— Протокол осмотра писала моя старя знакомая — следователь городской прокуратуры Федорова Галина Владимировна. Все такая же серьезная и подтянутая. Ясные голубые глаза смотрят лишь на бланк и на место происшествия. Сосредоточенность полная. Хотел с ней поздороваться, но проще это сделать с деревом. Шансов, что на приветствие ответит куст, будет больше.

Судмедэксперт в этот раз был помоложе. В первый раз видел таких зеленых. Большинство с кем приходилось сталкиваться были разных возрастов: молодые — под пятьдесят, зрелые — за шестьдесят, и «столько не работают, а некоторые и не живут» — семьдесят плюс. Казалось, что судмедов набирают на работу откуда-то сразу чересчур взрослыми с лысиной, подагрой и сединой в комплекте. А тут сутоловаый студентик в белом наглаженном халатике с умным видом осматривал тело и диктовал свои наблюдения под протокол Гале.

Федорова строчила так, что авторучка «дымилась», подробно фиксирую каждую деталь. Наконец она оторвала взгляд от строчек, покрутила по сторонам головой и спросила:

— Эксперт приехал?

— Я здесь, — я шагнул вперед, в руках уже вертел «Зенит-Е», насаживая ему на макушку лампу от фотовспышки.

— Здравствуйте, — кивнула Галя с серьезным видом, никак не вязавшимся с ее милым личиком. — Вы все отсняли?

— Я только приехал, — улыбнулся я, но ответной улыбки не получил.

— Давайте скорее, тело надо перевернуть и дальше осмотреть.

Я быстро отщелкал с нужных ракурсов. Судмед опять покопошился в останках (ну и работенка, ни за что бы не смог так) и выдал предварительный вердикт:

— Судя по степени разложения, смерть наступила около месяца назад. Кости целы. Видимых проникающих ранений предварительно не обнаружено. Предположительно смерть наступила от асфиксии в результате удушения петлей.

Меня как током ударило. Стоп. Что за херня? Сначала Зину задушили, потом эту женщину, даже скорее всего молодую девушку, судя по ее модным туфелькам (что она дела в лесу в таких туфлях?) и ярко накрашенным ногтям.

Хотя нет, сначала, конечно же убили эту девушку, просто нашли мы ее позже. Грузди уже почти отошли, и запоздалые грибники не сразу наткнулись на тело.

Конечно, возможно эти убийства не связаны, но… И там и там девушки. Обе задушены… Твою мать! Нехорошие мысли промелькнули в голове. Я отложил фотоаппарат в сторону и начал рыскать вокруг места происшествия, вглядываясь в каждую пядь земли с пожухлой травкой.

Следов уже не найдешь, даже если и были. Времени и дождей прошло много. Но что-то заставляло меня искать.

Кусты, трава, тропки. Больше ничего. Даже сраного окурка или другой косвенной улики нет. В траве что-то блеснуло. Я наклонился и подобрал потертую пуговицу из золотистого металла. Интересная находка, но к делу, скорее всего не имеет отношения. Слишком далеко она валяется от центра места происшествия. Но все равно на всякий случай изыму и сообщу Гале.

Сунул пуговицу в карман и вернулся к трупу. Очкастый судмед уже успел изъять несколько волосков с одежды жертвы. Больше ничего. Ни документов, ни денег, ни билетов на автобус или что-то подобное. Неясно, как она здесь очутилась.

Со стороны шоссе показался РАФик. Он бодро подкатил поближе, и на его желтеньком боку мелькнула надпись: «Экспертно-криминалистическая лаборатория». Наши подъехали.

Из микроавтобуса вылез Паутов:

— Ну что, Курсант, справляешься?

Вернулся я домой поздно. Пока отработали место происшествие, пока в лаборатории фотки напечатал. По убийствам мы старались сразу снимки делать, не затягивать.

Время уже было ближе к полуночи. Я любил задерживаться на работе. Это единственное, что связывало меня с прошлой жизнью. Я не скучал по ней. Просто не хотел забывать. А в СССР мне нравилось… Уверенности здесь у людей больше. За будущее никто не переживает.

Зашел в свой двор и по привычке огляделся. Все как всегда. Где-то вдалеке орут коты и студенты, что брякают на гитаре.

Побеленные деревца за лето густо разрослись и закрыли собой блеклый свет отбрасываемый луной. Во дворе почти ничего не видно.

На лавочке мирно дремлет алкаш. Наверное, жена домой не пустила, и пришлось прикорнуть во дворе.

По привычке пересчитал машины. Вроде все свои. А нет… Среди прочих затесалась двадцать первая Волга с выпуклой крышей. Двухцветная, модная. Сразу видно чужая.

Я было напрягся, но присмотревшись, понял, что внутри никого нет. Силуэтов на просвет не видно в салоне. Уже повернулся, чтобы зайти в подъезд, как в спину уперлось что-то твердое. Похожее на дуло пистолета. Краем глаза увидел взявшего меня на мушку.

— Тихо, — прошипел алкаш. — Садись в машину.

В Волге неожиданно выросли два силуэта. Вот суки! На заднем сиденье залегли, я их и не заметил. Двери машины распахнулись. Оттуда показалась морда, словно вырубленная из куска гранита:

— Ну что, Курсант? Допрыгался? Садись в машину!