— Ты это про кого? — Катков, выхватил у меня бумажки и стал читать. — Ого… Да тут столько всего… Нелегальное казино. Махинации с рестораном. Куча каких-то фамилий. Клиенты казино, вроде. Целый список. Судя по должностям, люди уважаемые в городе. Ого, даже зампредседателя исполкома есть. И завотделением хирургии Мытько.

— Мытько уже давно не завотделения, — хмыкнул я. — Дубов его по старой памяти так вписал. Или давно уже собирал компромат.

— Это все в Новоульяновске происходит? Кошмар… Куда милиция смотрит? И за всем этим стоит... Хм.. Странное имя. Гоша Индия. Почему Индия? Из-за этого конверта он убил Дубова?

— Похоже на то, — я плюхнулся на стул, обхватив голову руками.

Тысяча мыслей промелькнула в голове за пару секунд. Теперь почему-то мне не хотелось ловить убийцу Дубова. Внутри пустота, руки опустились. Но я должен довести начатое до конца. Сейчас я прежде всего мент, а потом человек… Черт… Правильно ли это?

— Поехали, — я решительно встал, взял конверт у Каткова и вышел из кабинета Дубова.

В коридоре столкнулся с хозяйкой квартиры, про которую за всеми этими удивительными находками успел как будто подзабыть. Та уже была без огурцов на лице, вместо этого измазала щеки и нос чем-то белым с запахом ромашки. Заканчивала, как она это назвала, с лицом.

— Елена Васильевна, — сказал я на ходу, — спасибо, мы закончили.

— Как уже? — удивилась та и засеменила за нами, чуть не запнувшись о жирного кота, что норовил вновь потереться о ногу. — Надеюсь, больше меня не побеспокоят?

Мол, если мы так быстро уходим, то обязательно вернемся. Но с таким громким и непростым делом, как убийство зампрокурора в провинциальном городке, ничего нельзя гарантировать.

— Тоже надеюсь, но не обещаю. Постараемся не нарушать ваш траур по супругу. А музыку бы выключили. Уж очень она веселая какая-то. Неправильно это. Девять дней еще не прошло…

Я быстрым шагом направился к выходу, расслышав, как вдова что-то недовольно бурчала вдогонку.

До УВД ехал как в тумане.

— Осторожно! — крикнул Катков. — Нам же красный!

Я нажал на тормоз. Шины взвизгнули, я подался вперед, клюнув носом. Вовремя. Чуть не протаранил поперечный “Запорожец”, что испуганно выскочил прямо у меня из-под колес.

— О боже! Андрей! — Катков вцепился в панель приборов обеими руками. — Смотри на дорогу! Что с тобой? Это все из-за конверта?

— Все нормально, Леха, — тихо проговорил я, играя желваками. — Прорвемся. Вор должен сидеть в тюрьме… Пусть даже я его уважал…

— Это, конечно, не мое дело, но почему ты так печешься из-за этого бандита?

— Сам не пойму, Алексей. Как бы тебе сказать? Мужик он правильный, что ли… Был.

Дальше доехали без происшествий. Машину остановил возле крыльца, между канареечным "Уралом" с коляской и таким же расписным “бобиком”, посидел несколько секунд, размышляя. Повернулся к Каткову:

— Слушай, давай не будем говорить пока Горохову про конверт.

— Это почему? — опешил Алексей. — Важное обстоятельство. Там столько компромата на этого Гошу собрано. И то, что ресторан он к рукам прибрал, и про катран его подпольный. Все так подробненько изложено.

Я немного помолчал.

— А еще там написано, если ты заметил, что крышует Гошу контора. В агентурных целях, так сказать.

— Этот Гоша работает на КГБ? – еще сильнее озадачился Катков.

— Нет… Но в его заведениях много интересных для конторы клиентов крутится. Сразу в одном месте и фарцовщики, и валютчики, и номенклатурщики, и прочие проворовавшиеся функционеры собираются. Представляешь, как удобно? Держать всех под колпаком сразу…

— И что? Ты переживаешь за их агентурные связи? Не пойму…

— Фактически, это письмо может подлить масло в огонь. МВД с конторой сейчас и так в контрах. Если эта информация попадет в руки Щелокову, он попытается использовать ее в своем крестовом походе. Не для наведения порядка вовсе. Я бы не хотел все усугублять. Одно дело все-таки делаем.

— Ну не знаю… — неуверенно пробормотал Алексей, покрутив пуговку на рубашке. — А как же мы Гошу тогда возьмем? Других доказательств нет, что он Дубова убил.

— Так это тоже не доказательство. Так. Косвенная улика. А с Гошей я сам разберусь… Обещаю. Он ответит за убийство по полной.

— Как скажешь, Андрей, — вздохнул Катков. — А что же тогда мы Горохову скажем?

— Увидишь… То, что Дубов под Гошу копал, я не стану скрывать. Это ведь мотив.

Мы тем временем зашли в здание и поднялись в восьмой кабинет.

— Вы уже? — удивился Горохов, отхлебывая чай из граненной посудины в серебристом подстаканнике. — Нашли что-нибудь?

— Нет, но вдова Дубова сообщила нам очень интересную подробность. Оказывается, ее супруг намеревался прикрыть незаконный бизнес Гоши Индия.

— Это местный авторитет который? — Горохов хотел ещё отхлебнуть чай, но рука его застыла со стаканом на полпути.

— Он самый. Глеб Львович собирал на него компромат, который собирался передать руководству МВД СССР.

— МВД? — следователь вскинул на меня бровь. — А почему не в генеральную прокуратуру?

— Потому что Гошин бизнес находится под прикрытием КГБ. Я вам как-то рассказывал уже. Вы сами знаете, что прокуратура не будет лезть в такие дела. Руденко с Андроповым на короткой ноге. А вот товарищ Щелоков на смежную структуру уже давно зуб точит.

— Ясно, и ты думаешь, что…

— Есть вероятность, что Дубова убил Гоша. Не сам, конечно, лично. Но его подручные.

— Вот это поворот! — Горохов отставил недопитый стакан и энергично растер виски. — Но ты же понимаешь, Андрей, что если бы мы даже нашли этот самый компромат, этого совсем недостаточно, чтобы прижучить Гошу. Ну, собирал Дубов бумажки против бандита, ну и что такого? Работа у него такая. Прямых улик нет.

— Понимаю, поэтому Гошу брать пока рано. Нужны еще доказательства…

— Так… — Горохов задумался. — Я переговорю с начальником областного УВД. Пусть организует наружку за Гошей… И нужно найти еще свидетелей, кто общался с Дубовым перед смертью.

— Наружка ничего не даст, — пожал я плечами. — У Гоши маршрут один. Дом — ресторан — дом. Он даже в катране не появляется.

Никита Егорович кивнул, даже не удивляясь, что я про Гошу столько знаю. Я многим с ним делился ещё тогда, при поиске душителя.

— Тогда роем землю, кровь из носу нам нужна еще доказуха. А что если местные оперативники отработают Гошино окружение боем, так сказать. Хлопнут их об нары. Наверняка их есть за что прижать… В крайнем случае, по подозрению в каком-нибудь надуманном грабеже можно задержать. Если что, потом отпустим, мол, ошибочка вышла.

Горохов прям меня удивил, ярый законник теперь готов был не побрезговать мерами не совсем законными. Фраза “цель оправдывает средства” для него становилась все ближе.

— Не получится, — замотал я головой. — Пока милиция не трогает их, потому что есть негласное соглашение с конторой. Вряд ли местные пойдут на его нарушение.

— Ты прав, Андрей Григорьевич. Нам нужно что-то такое, что прямо укажет на Гошу. Только тогда камень с места сдвинется… Есть мысли?

— Пока нет, но будут.

Голос мой звучал уверенно.

Вечер. Зал ресторана “Октябрь”.

Спустя пару часов вернулся Катков сообщить результаты исследований. Вид важный, будто научное открытие сделал, вылитый Циолковский, только седой бороды не хватает и пенсне.

— Ну что? — первым не выдержал Горохов. — Есть совпадения? Заключение где?

— Какое заключение, Никита Егорович? — заморгал Катков, потеряв на миг степенность. — Я же вам не типография. Его еще напечатать нужно, оформить как следует, фотографии сделать, такое быстро не изготовишь. Но предварительно я уже все исследовал. На словах расскажу.

— Валяй, — потирал руки следователь.

— Один из четырех ножей, что изъяли у Лиды, подходит по размерным характеристикам к орудию убийства.

— Етить-колотить… — Горохов забарабанил пальцами по столу. — Прошу прощения, товарищи. Это что получается? Лида могла Дубова пришить?

— Не обязательно, под такие параметры подходит примерно каждый десятый хозяйственный нож.

— Один из десяти – тоже улика. Не бог весть какая, но все же… Крови на ноже, конечно же, нет?

— Чист, как слеза, — ответил Катков.

— Так-с… А что с Лидой будем делать? — этот вопрос уже адресовался мне.

— Отпускать, — заявил я. — Скорее всего, нож совпал случайно, вы это сами понимаете. Не думаю, что Лида взяла бы обратно на свою кухню нож, которым убила любимого человека. Хотя всякое бывает…

— Ладно, — Горохов взял трубку. — Позвоню, скажу, чтобы выпускали.

— Подождите, — Катков многозначительно поднял палец вверх, — это еще не все.

— Ё-моё, Алексей, — поморщившись, Горохов положил трубку на аппарат, в этот раз без грохота, на радость Каткова. — Говори уже сразу все. Кто тебя так докладывать учил?

— Это не доклад, — набивал себе цену Алексей. — Это я вам сообщаю предварительные результаты исследований. Их нельзя так просто вываливать. Обстоятельно надо, вдумчиво излагать.

— Ну, давай уже, глаголь скорее вдумчиво, а то я тебе обстоятельно сейчас выговор влеплю, будешь знать, как умничать.

— На том ноже, что подходит по характеристикам, — затараторил Алеша, — рукоять деревянная с дефектом оказалась. Отщеп древесины имеется. Остренький такой и цепляется за все. Так в этом отщепе волокна текстильные застряли. Волоски микроскопические… Я даже их не сразу заметил. Темно-синего цвета шерстинки. Я химикам их Паутовским отдал. Они проверили. Сказали, что волокна натуральные, животного происхождения.

— И что?

— А то, что Дубов погиб в костюме синего цвета, из шерсти.

— Ого, — присвистнул Горохов. — Это что получается? Теперь, кроме Гоши, у нас еще и Лида подозреваемая? Это точно волокна от костюма Дубова?

— Не точно, конечно, — скривился Катков, будто разговаривал с несмышлёнышем, — Я же говорю, что и там, и там шерсть. Цвет синий. Теоретически, происхождение волокон от другого источника не исключается. Мало, что ли, у нас шерстяных синих тканей в обиходе?

— Немало, — задумчиво пробормотал Горохов, старательно обгрызая кончик химического карандаша. — Но и не много… А Лиду все равно придется пока выпустить.

— Как – выпустить? — возмутился уже Погодин. — Все же сходится. Неуравновешенная, злилась на потерпевшего за то, что тот не хотел уходить от жены — мотив есть. Плюс нож подходит и волокна на нем имеются соответствующие. А ножевые на теле убитого — неумелые, вкривь и вкось. Будто женщина колола.

— Это все, Федор Сергеевич, улики косвенные, — Горохов отплевывался от кусочков карандаша, губы покрасились в синий цвет, переборщил он в задумчивости, — Прокурор нам санкцию на арест не даст. Сам посуди. Активистка, комсомолка, не судима, прописка и работа имеются, репутация не запятнана. Грамоты и медальки за участие в общественных спортивных забегах есть. Не сможем мы обосновать ее задержание… Тут что-то более весомое нужно найти. Работайте, товарищи. У нас уже два подозреваемых с железными мотивами, а доказательств крот наплакал.

- А если Лида опять в бега ударится? - не унимался Погодин

Тогда мы будем знать, что это точно она. И снова будем ее ловить. Что ж делать, работа у нас такая.

Дверь кабинета неожиданно распахнулась без стука. Мы удивленно обернулись. Обычно так никто не позволял себе вторгаться в восьмой кабинет московской спецгруппы.

Вошел дородный майор. Пузо набекрень, взгляд лихой, чуть с придурью, но в глубине хитринка сквозит или подлянка, сразу не поймешь.

— Здравствуйте, товарищи, — начальник участковых Сафонов Валерий Игоревич фальшиво улыбнулся. — Как продвигается расследование?

— Это вас не касается, товарищ майор, — сухо ответил Горохов. — Занимайтесь своей профилактикой, ловите пьяниц, самогонщиков и прочий несознательный элемент, а мы как-нибудь без вас разберемся.

— Ошибаетесь, Никита Егорович, — взгляд Сафонова из беспечно-придурковатого стал желчным и пронзительным, как у Кощея (так я и знал, что притворяется, под дурачка косит, на самом деле майор далеко не глуп), — очень даже касается. Я с сегодняшнего дня исполняю обязанности начальника УВД.

— Как? — удивился Горохов, — а Павел Гаврилович куда подевался?

— На заслуженный отдых оформляется. Отработал свое…

— А что, кандидатуры получше на должность начальника не нашлось? — спросил я. — Управление большое, какие-то трудности возникли с кандидатами? Раз вас поставили.

— Ты мне позубоскаль, Петров, — дернулся вновь испеченный начальник.

— А то что… — ухмыльнулся я.

Сафонов не нашелся, что ответить и громко фыркнул, сто раз пожалев, что я не его подчиненный.

— Я что пришел-то… — продолжал он с ехидством. — Учитывая, что вы работаете на подведомственной мне территории и дислоцируетесь непосредственно в здании УВД, я вас попрошу каждое утро докладывать мне, как продвигается расследование по убийству Дубова.

— А тебе зачем это, майор? — глаза Горохова превратились в щелочки.

— Как руководитель территориального органа я должен быть в курсе. Тем более, мне в область докладывать.

— А-а… Ну, если в область докладывать, тогда конечно, — закивал Горохов. — Вам, Валерий Игоревич, в письменном виде отчет предоставлять или можно в телефонном режиме докладывать?

— В письменном – это лишнее. Я попрошу присутствовать кого-то из ваших сотрудников у меня на утренней планерке.

— Так мы все можем ходить к вам на планерку, — продолжал глумиться Горохов. — Нам же делать-то больше нечего, а так, глядишь, научимся у вас воду переливать.

— Какую воду? — не понял Сафонов.

— Из пустого в порожнее, — Горохов старался говорить с серьезным видом.

— Я не понял, — взвизгнул Сафонов. — Вы меня за дурака держите?

— Ну что вы, Валерий Игоревич, вас никто не держит, вы сами такой…

— Я на вас рапорт напишу!

— Ты ничего не попутал, майор? — Горохов говорил тихо, но зло, будто змея шипела. — Я отчитываюсь только перед Москвой. Засунь свои планерки себе поглубже. А теперь иди уже, не мешай работать.

Сафонов налился пунцом, хватал ртом воздух, беззвучно, будто карась на льду. Помахал руками и пулей выскочил из кабинета, напоследок хлопнув дверью.

— Побежал рапорта строчить, — усмехнулся Погодин. — Он это дело любит.

— Может, зря мы так с ним? — вздохнул Катков. — Теперь, чувствую, пакостить будет. Я бы мог на планерки походить. Мне не сложно.

— Алеша, ты когда отрастишь как у мужика… — Горохов вовремя осекся, поймав на себе осуждающий взгляд Светы. — Таких как Сафонов сразу ставить на место надо… Одного я не пойму. Как его на такую должность назначили. Клоун ведь.

— Вроде клоун, а свою линию гнет, — поведал Погодин. — Раньше его всерьез никто не воспринимал. Ходил, фокусы показывал, то ложку ко лбу прилепит, смотрите, мол, не падает, то на гармошке сыграет. Рубаха-парень. Но не просто так он все это делал. Всякую проверку из области умел развлечь, а при случае настучать им не брезговал. Вот и продвинулся по службе. Поговаривают, что и начальника УВД он подсидел. У того пасека есть своя, он для работы суточников привлекал. А Сафонов нашел потом этих суточников после отсидки и уговорил их в прокуратуру написать, мол, превысил начальник управления должностные полномочия. На незаконные работы их привлекал. Дело, вроде, замяли, но начальнику УВД предложили уйти по-тихому на пенсию. А Сафонова временно исполнять обязанности назначили. Но никто уже не сомневается, что его скоро утвердят на постоянку. Это для своих он человек-какашка, а для вышестоящего начальства — умелый и прогрессивный руководитель, и пашет не покладая рук, потому как планерки и совещания разные аж два раза в день проводит.

Мы с Гороховым вздохнули. Повидали на своем веку таких начальников.

— И что там он все планирует?

— Участковые рассказывали, что дураковки эти проходят обычно по одному сценарию. Сафонов выбирает жертву с самыми низкими показателями и начинает над ней прилюдно глумиться, заручаясь хихикающей поддержкой подхалимов. На маты и угрозы изгнать в народное хозяйство не скупится. Вот и все планирование. И так каждый день.

Я удивился, насколько точно Федя описал большинство планерок, что процветают в системе МВД. Что в этом времени, что в моем, основная масса таких заседаний далека от той романтики, что показывали широкому зрителю в “Улицах разбитых фонарей” и “Операх”.

— Ясно, — кивнул Горохов. — Вот из-за таких самодуров и происходит текучка кадров в системе. Опытные спецы уходят, а подхалимы и стукачи приживаются. Надеюсь, в будущем хоть что-то изменится.

Если бы знал Никита Егорович, насколько его надежды не оправдаются. Но об этом я благоразумно промолчал. Впереди еще несколько реформ МВД, ни одна из которых не принесет желаемого результата. Уже самому хочется вмешаться в ход истории. Но, к сожалению, пока что я всего лишь рядовой… Ничего, какие мои годы.

До дачного поселка “Березовая роща” добрались минут за сорок. Света облачилась в облегающий спортивный костюм небесного цвета, явно импортного пошиба, который оказался слишком хорош для аграрных мест, так что за своих мы явно не сойдем.

Разнокалиберные домики, сложенные из того, что удалось купить по дешевке или стырить (из шпал и кирпича, из старого бруса или просто из досок), усыпали утопающую в зелени долину.

Волга еле протиснулась по узкой улочке под названием “Сливовая”. По стальным бокам скребли выбивающиеся из щелей забора коварные стебли малины, отдавая болью и в моем сердце.

— Почему тут такие улицы? — Света с удивлением смотрела в окно. — Неужели нельзя было нормальные сделать? Вдвоем уже не разминуться.

— Потому что по шесть соток участки выделяют в одни руки, — ответил я. — Каждому ведь хочется хоть чуть-чуть урвать государственной землицы и расширить усадьбу, вот и стиснули заборчики дорогу до ширины тропинки.

Дело, на самом деле, обычное, но вот Светлану это здорово удивляло. Как людей из моей прошлой жизни удивляли хрущевские “холодильники” и нарисованные прямо на ногах “стрелки” колгот.

— Я представляла себе дачу по-другому… Особняк с террасой, мощеные дорожки. Такую, как мы с родителями ездим к знакомым отдыхать.

— Это ты про правительственные и про партийные дачи говоришь, а простой народ особняков не возводит. Скворечник, скорее, в лучшем случае – конуру. И то – при определенном везении и старании. А вот и наш домик.

Я остановился возле строения. Краской на углу кривенько начертано: “Сливовая 13”.

— Приехали, это дача Дубова.

Дом с чуть облупившимися наличниками и маленькими, будто игрушечными, оконцами ничем не отличался от соседствующих собратьев. Только вид у дома грустный, одиноко ему без хозяина.

Мы бросили машину, естественно, перегородив улицу. Я открыл калитку, что запиралась на деревянную, отполированную временем вертушку, и вошел на участок.

— А вы кто такие? — откуда-то сбоку раздался возглас с пенсионерской дотошностью и хрипотцой.

Из-за жиденького забора, что отделял соседний участок, торчала неприветливая голова в пилотке из газеты. Голова пошевелила пышными белесыми усами, что свисали на морщинистые щеки, словно виноградные плети.

— Нет там никого! — продолжила морда хмуриться и буравить нас недоверчивыми глазками.

— Мы из милиции, — ответил я. — Скажите, это дача Дубова Глеба Львовича?

— Из милиции? А-а!.. Ну, так бы сразу и сказали. — на худом лице сверкнула улыбка с не по годам белыми зубами. — Не Глебкина эта дача.

— Как? — удивился я. — А чья тогда?

— Родителей его, царство им небесное. А Глеб здесь ни семечка не посадил, ни колышка не вбил. Так… Приезжал покуражиться, то с одной бабенкой, то с другой.

— Так, может, он с женой был? — уточнила Света, все еще надеясь на кристальную порядочность нашего “клиента”.

— Да что я, Ленку его не знаю, что ли? Змеюку эту. Нет. То другие девки были. Не такие справные и сочные, как Ленка. Больше на воблу похожи. Худые, как Ротару, смотреть не на что!

— А ты, старый хрыч, все разглядишь! — на заборе повисло еще одно лицо.

Бабуля сначала с любопытством нас осмотрела, а затем отточенным движением залепила деду подзатыльник.

Тот ойкнул, чуть не отвалившись от забора:

— За что? Ильинишна!

— Чтобы на баб не пялился, — проворчала его супружница.

— Так не ходок я уже давно. Кончился, так сказать, запал боевой, что на жизнь отмерен был.

— И слава Богу! — перекрестилась бабуля.

— Так а лупишь меня тогда за что?

— За прошлые твои грешки. Как только еще морковка не отсохла? Столько лет с тобой маялась, хоть теперь душеньку отведу.

Хрясь! — бабуля залепила второй подзатыльник деду, заметив, что тот не сводит глаз со Светы в обтягивающем спортивном костюме.

Дед снова ойкнул и, потирая затылок, наконец, отлип от забора. Подошел к жене и что-то стал бормотать. Из обрывков слышно лишь “что творишь, дура”, “перед людьми неудобно”, “товарищи из милиции приехали, а ты…”

— Мы к вам зайдем! — крикнул я колоритным пенсионерам. — Сначала Дубовский дом осмотрим, а потом зайдем. Поговорить надо. Можно?

— Конечно, можно, — отозвался дед. — Я пока чайник поставлю.

Мы ступили на низкое шаткое крылечко. Одна из досок недовольно скрипнула, грозя сломаться. Но я не отступил, не поверил доске. Если уж Дубова выдерживала, то меня и подавно сдюжит.

Дверь, обросшая слоями краски цвета застарелого кирпича, впускать нас не собиралась, демонстративно выставив вперед массивный навесной замок.

— Ломать будешь? — спросила Света, оглянувшись в сторону бдительных соседей.

— Попробуем пока так, — сказал я, подняв придверный коврик.

Пусто. Обшарил крыльцо, ключа нигде не оказалось. На перилах стоял одинокий глиняный горшок. С землёй, но без растительности внутри. Стоял в фарфоровой тарелке с золотой каемочкой и отколотым краешком. Я приподнял горшок. Есть! Под ним оказался заветный ключ.

Отпер дверь и вошел внутрь. Света последовала за мной. Пахнуло прохладой, старыми газетами и сырой землей, будто в доме ящики с рассадой держали и при этом еще только что полили.

Единственная комната оказалась просторной, но с низким потолком. Если встать на цыпочки, то можно потолочную балку головой зацепить.

У стены – старый продавленный диван с некогда шикарными кожаными подлокотниками. Рядом вышедшие из моды этажерки, облезлый комод, самодельная полка с бакалейной мелочевкой, у окна круглый стол на изогнутых ножках. В доме чисто, но все потертое, больше на хлам похоже. Так и есть, старая мебель всегда доживала свой век на дачах.

Я осмотрелся. На столе початая бутылка водки. Опустошена примерно на две трети. Порыскал по полкам, обшарил комод. Ничего необычного: жестяная коробка с нитками, подшивка “Крокодила” десятилетней давности, кое-какая домашняя утварь, алюминиевые ложки и вилки, чуть гнутые, явно подрезанные из какой-то столовой. Вернулся к бутылке. Необычная бирюзовая этикетка с желтым текстом: “Водка "Золотое кольцо”.

Напиток непростой. Стоит такая раза в три-четыре дороже обычной “Столичной” или “Московской”. Подарочный вариант, так сказать. Продавалась она в индивидуальной картонной упаковке. Неплохой у Дубова вкус. Где-то я уже видел такую бутылку… Я задумался. Точно… Вспомнил. У Гоши в ресторане такую подают. Ее я и откушал при нашей последней встрече.

Такое добро – и не допито. Странно… Я нашел какую-то старую коробку и аккуратно, держа кончиками пальцев, положил туда бутылку. Отдам Каткову, пусть на пальчики проверит. Скорее всего, Дубов выпивал не один. Посмотрим, кто к нему в гости хаживал…

— Мрачно здесь, — вздохнула Света… — Неживым пахнет.

— Просто давно не проветривали, — сказал я. — Но я закончил, сейчас еще с соседями поговорим – и в город возвращаться можно.

Мы вышли на воздух. Птички щебечут, теплый ветерок обдувает запахом травы и безмятежности. Красота.

Зашли на участок соседей, оставив коробку с бутылкой в доме Дубова. Прямо на улице под раскидистой яблоней уже накрыт скатеркой с рукодельной вышивкой дощатый стол. Вместо обещанного чайника среди чашек важно возвышался, словно вельможа над челядью, пузатый советский самовар. Отливая серебром, он чинно ждал гостей.

— Проходите, люди добрые, — старик радушно закивал, волоча из дома очередной колченогий табурет. — Попробуйте чебуреки. Лучше Ильинишны такие никто не печет.

— Спасибо, — Света не спешила садиться. — Неудобно как-то, мы просто вас поспрашиваем.

— Неудобно, когда дети соседские на тебя похожи, и в почтовый ящик гадить тоже неудобно, а у нас так здесь заведено. Пришел гость, будь добр, за стол садись.

— Спасибо, — я сел первым и кивнул Свете, мол, уважь хозяев, диалог проще без галстуков вести.

Та присела на краешек самодельного табурета.

Из дома показалась Илинишна, что несла бутыль с прозрачной жидкостью и стопки.

— А это лишнее, спасибо, конечно — скрестил я руки, опознав самогон. — Мы на службе.

Хозяйка пожала плечами и развернулась, собираясь унести угощение обратно.

— Куда? — встрепенулся дед. — Вертай взад! Я-то не на службе.

— Обойдешься, — огрызнулась бабуля и пошла-таки прочь, что-то ворча себе под нос.

Дед, конечно, не был орлом, но за женой слетал быстро. Выхватил бутыль и, прижав к груди, как ребеночка, помчался назад. Ильинишна потрясла морщинистым кулаком ему вслед, поохала, но пререкаться больше не стала. Села с нами за стол и стала разливать чай.

— Вот я контра! — хлопнул себя по лбу дедок. — Сам не представился и вас не спросил, как величать. Семен, — протянул он мне руку. — Ну, а Ильинишну вы знаете.

— Андрей, — ответил я. — А это Света.

— Стало быть, из милиции вы? — прищурился дед Семен. — убивца ловите, что Глебку сгубил?

— Его самого. Расскажите нам о потерпевшем. Часто он здесь бывал?

— Да на выходных только, и то, чтобы покуражиться, — махнул рукой дед на соседний участок. — Вон, смотри, как все лебедой заросло. Совсем не следил за участком, одни девки в голове, — дед наклонился ко мне и, понизив голос, проговорил. — Но я его не осуждаю. Девки – это лучше, чем лебеда…

Ильинишна зыркнула на мужа, а тот, хихикнув, отодвинулся от нее чуть подальше, на всякий случай.

— Больше никто к нему не приходил?

— Не видел никого, вроде… Хотя нет. Был один типчик. Глаза колючие и рожа такая пренеприятнейшая. Как у бандита с большой дороги.

— Когда? Подробнее описать сможете?

— Когда – не помню. Может, неделю назад, может, две. А описать не смогу точнее. Не разглядел шибко. Он же не баба, чтоб на него глазеть.

— А женщина одна и та же к нему приезжала или разные?

— Почитай как полгода одна и та же, вроде… Кто ж их в одежде-то разберет. Да и свечку я не держал, бабка бы меня зашибла за такое дело.

— Они скандалили, ругались?

— Кричала частенько бабенка, охала, — хитро прищурился Семен. — Но не ругачка это вовсе была…

— Ты слова-то подбирай, похабник старый, — шикнула Илинишна. — С людьми культурными за столом сидишь.

— А я, про между прочим, правду говорю. Как есть. Человеки для того и созданы, чтобы любить друг дружку по-всякому, а в старости только обсуждать да вспоминать остается. У-ух, мать, а помнишь, как мы с тобой в юности в стогу на Ивана Купала…

— Угомонись, — Ильинишна снова отвесила подзатыльник, но Семен был начеку и ловко увернулся от разящего удара, как престарелый мастер шаолинь.

Чаек оказался славный. С мятой, ромашкой и другим каким-то ароматным сеном. Зажаристые, сочные внутри чебуреки так и таяли во рту. Света поначалу надкусывала угощение, оттопырив пальчики, но, распробовав, стала уминать пирожки за обе щеки. Видно, все же она кровей голубых, и мать ее домашней выпечкой не баловала.

Семен между разговорами улучил момент и опустошил стопку. Крякнул, занюхал кусочком ржаного хлеба, но в рот его не отправил. Блюл старинную традицию — после первой не закусывать. Только у нас первую чарку всегда занюхивали. Не всегда хлебом-снедью, при отсутствии оных можно и головой соседа или собственным рукавом, на худой конец.

— Помогите, соседи! — за калиткой возникло зареванное лицо, женщина в белом платке и перепуганными глазами.

— Что случилось, Настасья? — спросил Семен.

— Васька убьется, боюсь.

— Как – убьется?

— На березу залез, а обратно не может.

— Так пошто он туда, дурень, вскарабкался?

— А я почем знаю?

— Вот дурной у тебя мужик, и как прикажешь нам его доставать?

— Да не мужик это, а кот.

— Тьфу ты, напугала. Мужика же твоего тоже Василием кличут. Где ж ты видела, чтобы коты об землю разбивались? Пущай сидит.

— Так уже с утра там торчит, — всхлипывала Настасья. — Канючит тонким голосом, на помощь зовет. Сердце разрывается, жаль животинку. А Василий мой на рыбалке.

Семен поскреб проседь редкой бороденки:

— Есть у меня лестница, но, боюсь, коротковата будет для березы-то.

Я встал из-за стола:

— Пойдемте посмотрим, как животному помочь.

— Добро, — кивнул Семен. — Я с тобой. Не скучайте дамы, - повернулся он к Свете и к жене. Мы скоро. Скотину спасти надобно. Грех на скормление воронам Ваську оставлять.

Дачный домик, где блажил Васька, оказался через три усадьбы. Вокруг тонкой березки уже собралась ребятня, разрабатывая план спасения.

— А давайте в него картохой пульнем, — предложил рыжий и вихрастый. — Он испугается и слезет.

— Я те ща пульну! — Настасья изловила несостоявшегося живодера за ухо и завела руку по дуговой траектории, придав пацану ускорение, дабы тот поспешил удалиться. — А ну, кыш отсюда! Нечего зенки пялить. Цирк нашли!

Затем посмотрела наверх. В сотый раз покыскала, погрозила кулаком древесной кроне, попричитала, а потом, опустив глаза к земле, слезно проговорила:

— Что же делать-то? Три часа уже сидит…

— Попробую достать, — я скинул олимпийку, подошел и приобнял березку, пробуя ствол на прочность. Деревцо молодое, но стать тугая. Выдержит. Поплевал на руки и стал карабкаться по стволу.

Вот уже усатая морда таращится на меня, как пчелы на Винни-пуха. В голове всплыла песенка про тучку. Ствол березки как-то подозрительно подрагивал, становясь все тоньше и тоньше. Добрался я до животины. Кот потертой наружности и с мордой закоренелого пирата (даже глаз прищурен, и что за него так переживала Настасья, разбойник же, сам выкрутится) шипел и урчал на меня и всем своим видом показывал, что коммуникацию со мной налаживать наотрез отказывается.

Я изловчился и подхватил котейку под пузо. Тот прирос к березке четырьмя лапами и никак не хотел отклеиваться. Потянул за шкирку, но Васька возмутился и куснул ладонь. Черт!

Тогда я попробовал отцепить ему одну лапу, потом другую. Орудовать приходилось одной рукой, второй-то я обхватил ствол. На одних ногах не удержишься, ветки слишком уж тоненькие вокруг наросли.

Но полосатый гаденыш совсем не хотел спасаться. Только я отцеплял одну лапу и переходил к следующей, предыдущая уже вонзалась в бересту. Черт… Я быстренько пораскинул мозгами. Даже если я отдеру животное от ствола, спуститься по тонким веточкам в одной руке с Васькой не смогу. Что же делать? Вспомнил, как однажды в детстве веники березовые ломал. Нужно ухватиться за макушку дерева, оттолкнуться от ствола ногами и…

Так и сделал. Дерево молодое, упругое, не сломалось. Изогнулось дугой и плавно, будто на парашюте, спустило меня вниз к земле под восторженные выкрики ребятни и вздохи Настасьи.

— Снимайте скорее питомца, — довольный собой, полетом и подвигом проговорил я, продолжая крепко держать макушку.

Березка только недовольно поскрипывала.

Женщина подбежала, но Васька переместился по дуге чуть выше. Решил испытывать нас до конца.

— Ой! — запричитала Настасья. — А я не достаю.

— Эх, бабы, — укоризненно произнес Семен, засучив рукава. — Что бы вы без нас делали? Давай, Андрей, подсоблю. Придержу березку, а ты прохиндея стягивай.

Дедок уцепился за макушку дерева:

— Все, держу, отпускай.

— Крепко держишь? — на всякий случай поинтересовался я.

— Шибче бабы своей! Отпускай, говорю.

Ну я и отпустил, намереваясь потянуться за котейкой. Переоценил дед Семен свою силушку молодецкую. Посушенные возрастом ладони не удержали березку. Шырш-ш... Скользнула она промеж его пальцев, орошая напоследок дождем из листочков.

Не успел я подхватить макушку, как дерево пращей резко распрямилось.

— Ох, мать! — выдохнул Семен.

— А-а! — взвизгнула Настасья.

— Вот блин, — досадовал я.

— Вжик, — сказала береза, запуская кота ввысь навстречу облакам по баллистической траектории.

На фоне голубого неба ветер трепал Васькины щеки, играя усами и шерсткой. Растопырив лапы, словно белка-летяга, кот отправился навстречу судьбе. Судьбой оказалась похожая береза у соседнего дома. Она гостеприимно распахнула объятия первому летающему в мире коту. Хрусь! И кот закачался на дереве, намертво вцепившись в ствол.

Все раскрыли рты. Не каждый день видишь летающих животных. А кот даже орать перестал, будто полет ему понравился.

Я подошел к березе и чесал репу. Придется повторить трюк. Но тут к нам подоспела подмога. Света с Ильинишной. Света быстро оценила обстановку и спросила Настасью:

— Валерьянка есть?

— Нету, — растерянно пробормотала та.

— У меня есть, — сказала Илинишна. — А кому плохо-то?

— Несите, — улыбнулась Света.

Дальше произошло чудо. Света облила стол березы валерьянкой, забрызгивая дурман-зелье повыше. Пары пошли вверх. Васька принюхался. Глаза его заблестели, усы затопорщились, а хвост вытянулся в струну. Он развернулся вниз головой и ловко сбежал вниз по стволу, как заправский акробат. Вот падла. Умеет же!

Я подхватил его внизу и торжественно вручил хозяйке:

— Держите! И на березу его больше не пускайте. Та растерянно развела руками:

— Это не мой кот…

— Как – не ваш? — тут уже я растерялся. — Очень даже ваш. Только он летать умеет.

— Да не мой это, я говорю… Полоски такие же, но у моего шерстка гладенькая и морда ровная, а у этого, как кирпич. И ухо отморожено, а второе будто собаки погрызли. Не кот, а зверь какой-то.

— Так это же Филипповых Тишка, — крикнул кто-то из ребятни. — Ну точно он. Давайте, я его к ним отнесу.

Мальчуган подхватил Тишку и помчался в сторону участка Филипповых. Усадьба недалеко оказалась. Видно было, как мальчишка высунулся над забором перед беленьким домишкой и прокричал:

— Дядя Юра, Дядя Юра! Там вашим Тишкой в волейбол играли!

После спасения кота-летяги вернулись на участок Семена. Попрощались с радушными хозяевами, поблагодарили за угощение и со Светой уселись в машину. Только я завел двигатель, стрелка уровня бензина подозрительно вдруг скатилась на ноль. Вот блин! Как так?

Я точно помнил, что оставалась еще треть бака. Вылез и оглядел “Волгу”. Быстро заметил, что лючок бензобака чуть приоткрыт. Твою мать! Бензин слили. Вот паразиты, когда только успели? Пока мы Тишку спасали, кто-то улучил момент и скоммуниздил топливо. Лючок у “Волги”, в отличие от беззащитных “Жигулей” старых годов выпуска, запирался на ключ, но замыкал я его через раз, а то и через два. Не было такой привычки, еще с прошлой жизни. Придется вырабатывать, блин...

— Приехали, — сказал я. — У нас бензин украли.

— Вот ироды, — хлопнул себя по костлявым ляжкам дед Семен, который все это, конечно, наблюдал, — ничего святого! Среди бела дня милицию ограбили. Как умудрились-то?

— Сам не пойму, — я недоуменно морщил лоб. — Ведь в баке сеточка должна иметься, чтобы шланг нельзя просунуть было. Как смогли?

— Может, не во всех “Волгах” она есть, — предположила Света, — или проковыряли ее. А где здесь можно бензин купить теперь?

— Известно где, в Новоульяновске, — ответил Семен. — Чай, бензоколонки на огороде не растут.

— А у соседей если попросить? — предложил я. — Наверняка у кого-то есть машины.

— Те, кто на машинах приезжают — на выходных только будут. А у пенсионеров с машинами не густо. Да и ставить тут их особо негде. Стараются на автобусе на дачу добираться.

— Хреново… Придется и нам на автобусе… И телефона тоже нет в поселке.

— Завтра только пойдет “ЛиАЗ”, на сегодняшний уже опоздали вы.

— Вот блин… Найти вора надо и бензин забрать. Кто это мог сделать?

— Так это Егорка Сидоров, наверное, слил, — вмешалась Ильинишна. — Он пакостник тот еще. Всей округе житья не дает. То колеса снимет, то бензин сольет, то огород чужой обчистит. Мы урожай свой собрали, у нас нечего воровать. Единственное, что кабачков нынче уродилась тьма. Кому предлагали, никто не берет, дескать, своих полно. Тогда Семен пустил слух по околотку, что, мол, кабачки в городе принимают в заготконторе по рупь за штуку. На следующий день проснулись, а кабачков нет. Сняли все. Говорят, видели, как Егорка полный прицеп кабачков в город вез, видать, по соседям тоже пошукал. Куда он там их потом девал все — никто не знает, никто же ни в какой конторе его не ждал. Только приехал из города пустой и злой.

— А как мне его найти этого Егорку?

— Пойдем провожу, — охотно вызвался Семен. — Пора давно с этим прохвостом разобраться.

— Ты-то, старый, куда лезешь? — замахала руками бабуля. — Дорогу покажи, а сам не лезь. Пришибет тебя потом Егорка. Это тебе не просто школьный хулиган.

— Да я таких, как он, на фронте, — Семен воинственно затряс морщинистым кулаком. — Одной левой…

— Старый ты уже для фронта, — ворчала Ильинишна, — не лезь поперек милиции в пекло.

— Молчи, женщина, мужик — он не стареет, пока биться может.

— Бить мы никого не собираемся, — поспешил я успокоить Ильинишну. — А вот бензин вернуть и Егорку проучить надо. Не волнуйтесь, я присмотрю за вашим супругом. На фронт его точно не пущу.

Мы с дедком побрели к участку местного воришки. По дороге он мне рассказывал, как самолично под Курском врукопашную одолел троих фашистов. Из оружия у него лишь саперная лопатка была, а у тех СС-овские кинжалы. В красках так рассказывал. По ролям, с жестами и мимикой, я будто моноспектакль посмотрел.

К концу повествования, правда, фашистов уже почему-то стало пятеро, а у одного даже “Вальтер” оказался. Но Семен все равно всех обезвредил, а сам не получил ни царапинки. Я кивал и молча восхищался всем выражением своего лица.

— Пришли, — кивнул он на кособокий домишко, сколоченный из разнокалиберных досок, кусков фанеры и прочих ворованных материалов.

Рядом с домишкой – такого же залатанного вида сарай.

— Там он ворованное хранит, — прошептал дед, тыкая узловатым пальцем в строение. — Сколько раз участковому писали, а толку нет. Мол, ущерб незначительный, дело не состряпаешь, вот и повадился Егорка тырить по мелочи у всех, что плохо лежит. Соседи уже плюнули, и никто заявление не пишет. Если что-то пропало, руками разводят только, мол, либо сорока утащила, либо Егорка.

— Уже давно бы собрались с мужиками, - предложил я. — Да проучили бы как следуют воришку.

— Пробовали, — вздохнул Семен, понизив голос. — Да только не вышло ничего.

— Это почему? — спросил я, тихо отпирая калитку.

— А сейчас сам увидишь, — загадочно проговорил дед. — Ты иди, разберись с ним, а я тут постою от греха подальше. Как рожу его наглую увижу, боюсь, не стерплю и в нос дам. А за смертоубийстово такого никчемного не хочу потом срок мотать…

— Ну, ладно, жди здесь.

Я вошел на участок. Огородом и не пахло. Бурьян вперемешку с железным хламом, какими-то трубами и досками. Сразу видно, что хозяин промышляет лишь “собирательством”, до возделывания земли еще не эволюционировал.

Я постучал в дверь домика и, не дожидаясь ответа, распахнул ее. Войти внутрь не успел. Сзади послышались грузные шаги и грубый голос, будто из пустой бочки, недовольно пробасил:

— Чо надо?

Я обернулся. Ни хрена себе Егорка. Целый Егорище! Теперь понятно, почему у местных не получалось проучить воришку. Детина под три аршина ростом в плечах оказался шире дверного проема, в домик свой, наверное, бочком проходил. На носорожьей морде будто прорези – два маленьких глаза и тонкий рот, которого было почти не видно из-за сплошной поросли алкашной щетины. Одарила природа-матушка Егорку статью Добрыни и рожей Квазимодо. С такой фактурой только в кино сниматься.

Только я раскрыл рот сказать, что мол, милиция, стоять, бояться, но меня опередил Семен.

— Егорка! Сукин ты сын! — верещал дед, выглядывая из-за реденького заборчика. — Ты пошто у гостей моих бензин слил? Ты знаешь, кто это? Все, паскудник, отбегался.

Я снова раскрыл рот, чтобы известить Квазимоду о цели моего визита, но тот неожиданно разъярился и, пыхнув застарелым перегаром, рубанул кулачищем с плеча без всякого предупреждения и объявления войны.

Но и сам он на противника посмотреть не успел. Реакция боксера сработала как часики. Я поднырнул под руку и, выпрямляясь уже чуть в стороне от супостата, выкинул двоечку в челюсть вражине. Хрясь! Хрясь! Все. Сейчас поплывет или сразу рухнет, и тогда можно спокойно обговорить капитуляцию и возврат нашего бензина.

Но не тут-то было. От ударов, получив которые, обычный человек, как минимум, бы ушел в нокдаун, а то и в нокаут, Егорка только еще больше обозлился. Глазки налились кровью, заревел парень белугой и бросился на меня, пытаясь сгрести в носорожьи объятия.

Такого я никак не ожидал. Успел только двинуть ему под дых и снова попытаться уйти в сторону. Хрен! Не рассчитал длину “граблей” противника. Они выудили меня даже с дальней дистанции. Подхватили, словно перышко, и швырнули в сторону.

Приземлился я с подстраховочным перекатом, как на самбо учили когда-то. Не впечатал инерцию в землю, а погасил – и цел остался, хотя косточки жалобно хрустнули, но выдержали.

Однако Егорка не ждал, пока я отдышусь, а уже несся на меня словно буйвол, раздувая ноздри и не переставая реветь. Что за манера такая дикая, в драку с ревом кидаться.

Мой окрик: “Стоять, милиция!” он даже не расслышал, слишком занят был ревом, яростью и обидой на незнакомца, что заехал ему по морде. Возможно, в первый раз в жизни такая оказия с ним приключилась, уверен, что желающих мало на белом свете по такой устрашающей морде бить.

Я успел вскочить и отпрыгнуть в сторону, уворачиваясь от ног, что пытались втоптать меня в землю. Будто и правда дикий слон буйствовал.

— Помогите! — блажил дед Семен. — Милицию убивают!

Но убить милицию сложно, на то она и милиция. Теперь уже в атаку кинулся я. Шр-ш, шр-ш, — свистели возле моей головы кулачищи. Я, будто в спарринге, методично уворачивался и бил в ответ. Не всегда в цель. У здоровяка-то этого морда больно высоко. Тяжело достать.

Иногда попадал, но это выходило как слону дробина. Черт, нужно радикально менять тактику. Иначе на все двенадцать раундов растянуть можно наше противостояние.

Что ж, друг Егорка, будем играть по-грязному. Я изловчился и двинул стопой снизу вверх прямо по фаберже. Хрясь! Егорка охнул и осел. Стоя на коленях, скрючился, но даже и в таком положении он был выше ростом деда Семена, который, помнится, собирался с ним повоевать. Я примеривался для контрольного в голову, но понял, что это уже лишнее. Тонко подвывая, Егорка рухнул на землю, будто срубленный дуб. Есть! Курсант против Квазимодо, победа в первом раунде.

Наконец, мне удалось откопать в недрах штанов ксиву, я ткнул ее в рожу поверженного и громко проговорил:

— Милиция, мать твою!

Это подействовало магически. “Голиаф” превратился в смиренного послушника. Заморгал глазками, запричитал:

— Что же вы, гражданин начальник, сразу не говорите, а по причинному месту пинаетесь?

— Так ты мне слова сказать не дал. Ты почему с кулаками на людей кидаешься? За это срок предусмотрен, а за сотрудника милиции – так вдвойне.

— Печенкой клянусь, гражданин начальник. Не знал, что вы из органов доблестных. Подумал, что опять местные пришли морду мне бить.

— И часто тебе местные морду бьют?

— Пока ни разу, но приходили часто… Вы первый, кто мне по кумполу звезданул взаправду. Вот я и, это, осерчал малость.

— Пойдешь за нападение на сотрудника при исполнении, — я хитро прищурился и кивнул на Семена, который уже совсем осмелел и протиснулся в калитку. — Вон, у меня и свидетель имеется.

— Как же! — суетился старик, не переставая кивать. — Все видел, все скажу, как советскую милицию убивали.

Егорка, наконец, смог сесть. Болючий удар его отпускал.

— Да не хотел я никого убивать, — канючил он, будто нашкодивший школьник, — Ей-богу не хотел, где же это видано, чтобы мордобойство с убийством равняли? Я же говорю, не знал…

— Незнание закона не освобождает от ответственности, — Семен наслаждался властью над поверженным врагом.

Глаза Егорки аж задергались, наполняясь слезинками. Вот блин, такой мужик здоровый, а готов расплакаться. И ведь даже не притворяется. Как ребенок…

— Ладно, — снисходительно проговорил я (ставки взвинтил, можно и договариваться). — Так и быть, на первый раз прощу, если бензин нам вернешь и пообещаешь больше у соседей ничего не тырить.

— Какой бензин? — с надеждой засопел детина.

— Который ты с “Волги” белой у меня слил. Ваньку- то мне не валяй. Тут в округе только одна “Волга”, на Сливовой улице.

— Да не сливал я ничего, почкой клянусь! Хоть режь, начальник, не сливал я.

— А ты не заливай! — расследование кражи бензина Семен решил взять в свои руки. — Вертай бензин взад, я тебе говорю!

— Да, правда, не брал! Я когда к машине шел, бензин уже слитый оказался. Кто-то до меня успел…

— Шел, значит?

— Шёл, — вздохнул тот.

— Вот ироды, — дедок погрозил кулаком невидимому врагу в сторону соседних улиц.

Вот так поворот… Получается, что в дачном поселке не один воришка. Целая секта свидетелей Егоркиных.

— Тогда с бензином помоги, — проговорил я. — И я забуду казус с нападением на сотрудника.

— Это можно, — осклабился Егорка, — к вечеру приходите, будет бензин.

— Э-э… Ты что удумал? — я погрозил пальцем. — Воровать нельзя. Из своих запасов давай

Хотя запасы, конечно же, тоже наверняка ворованные, но ради дела благого не побрезгую.

— Нет у меня, — развел “граблями” Егорка. — Все продал… А новых еще не добыл.

— Брешешь! — сверкал глазами Семен.

— Да сами проверьте, — бугай встал и направился к сараюге. Откинул воротину, приглашая внутрь. Оттуда пахло пылью, паутиной и машинным маслом. Валялись какие-то заржавевшие агрегаты, явно колхозного происхождения, старые ведра, дачные лейки, всё вперемешку с досками и инструментами.

Семен деловито шмыгнул внутрь и как заправский опер на обыске стал шарить по закуткам, отбрасывая в сторону куски фанеры, деревяги и тряпье.

— А это что? — выудил он из недр хлама помятую канистру облезло-болотного цвета.

— А хрен знает! — почесал репу Егорка. — Я эту канистру давно потерял. Завалило ее всячиной.

Семен, кряхтя, открыл пробку и понюхал:

— Бензин! Ну точно он!

— Отлично, — я потирал руки. — Канистру мы у тебя изымаем, в интересах государства, так сказать. А ты больше не балуй и на людей с кулаками не кидайся. Тебе повезло, что я сегодня добрый.

— Слушаюсь, гражданин начальник, — обрадовался Егорка, что так легко отделался. — Забирайте канистру.

Семен с гордым видом добытчика подхватил железную посудину и поволок к выходу. Я последовал за ним.

Через пять минут мы уже стояли у моей машины. Света и Ильинишна крутились рядом, лузгая семечки и обсуждая рецепт пирожков.

— Ты бензин нашел? — радостно всплеснула руками бабуля.

— Не нашел, а у Егорки отнял, — гордо заявил дедок. — В морду пришлось дать.

— Ты? В морду? Егорке? — кривилась улыбкой Ильинишна.

— Андрей помог, — отмахнулся дед. — Не трынди под руку, не видишь, топливо заливаю.

Семен открутил пробку и опрокинул канистру горловиной в лючок.

Я хотел сам проделать такую “важную” операцию, но дед мне не дал. Все правильно, раз он добыл топливо, значит, он и должен его заливать. Спаситель и добытчик. Пары принесли необычный маслянистый аромат. Странный бензин.

— Погоди! — я положил руку на канистру. — Дай мне!

— Поздно, товарищ милиционер. Усе в порядке, топливо в баке, — просиял дед.

Я взял пустую канистру и понюхал. Нос снова защекотал характерный запах, который теперь уж точно было ни с чем не спутать.

— Японская матрешка! — выругался я, стараясь поделикатнее, но с чувством и толком. — Так это же солярка! Семен, ты куда глядел?

— Как солярка? — хлопал тот глазенками и на всякий случай поглядывал на жену, что сердито уперла руки в бока.

— На, сам понюхай, — расстроенный, я протянул ему канистру.

— Да нюхал я, — отступил тот.

— Так какого лешего ты залил солярку?

— А я знаю, как она пахнет, что ли? По мне, что бензин, что солярка — мазута и есть мазута. Я в топливах не разбираюсь. Не было у меня никогда ни машины, ни мотоцикла. Только “Урал”, велик такой…

— Ну все, — махнул я рукой. — Приплыли…

— Так, может, на солярке доедете? — с надеждой спросил Семен. — Тут всего-то километров двадцать.

Я поморщился, а Ильинишна выбрала момент и залепила мужу подзатыльник. Тот даже возмущаться не стал. Чуял вину, как нагадивший в тапки кот.

— Что делать теперь? — обеспокоенно проговорила Света. — Ведь что-то можно сделать?

— Бак надо осушить, — ответил я. — Хорошо хоть завести не успел, карбюратор не загадил.

— Постойте! — раздался окрик с конца улицы. — Не лейте! Я вспомнил! Это солярка!

К нам бежал Егорка, размахивая ручищами.

— Поздно пить “Боржоми”, — крикнул я в ответ. — залили уже.

— Фу-ух! — здоровяк подбежал к нам и теперь сопел, выбрасывая остатки перегара. — Не заводили машину?

— Нет.

— Ну тогда не страшно, я помогу. Солью топливо и просушу бак. К завтрему готово будет. Только здесь несподручно… Я ее к себе на участок оттолкаю.

— Подсобить? — спросил Семен виноватым голосом.

— Обойдусь, — отмахнулся Егорка.

По-хорошему, этому здоровяку нужно другое прозвище, которое бы отражало всю его исполинскую беспутную суть.

Вот и сейчас он снял с ручника авто, одну руку просунул через распахнутое окошко, взявшись за руль, а второй уцепился за дверную арку. Навалился и потолкал тяжеленную машину в сторону своего участка, будто это был обычный мотоцикл-одиночка, а не “Волга”.

— Ну так что? — оживился Семен. — Стало быть, у нас заночуете?

— Спасибо, не хотим вас стеснять, — подозрительно быстро ответила Света. — Мы можем переночевать в доме Дубова. Вы только нам постельное одолжите, пожалуйста.

— Это можно, — дедок хитро прищурился. — Вам один комплект?

— Два, — ляпнул я, не подумав.

Может, Света бы попросила один. Вот я дурак…

Мы уже знали, что в домике Дубова было хоть и мрачно, но на удивление чисто, так что отправились туда спокойно. Где-то стрекотал сверчок. Света постелила себе на диване, я кинул на пол ватный матрац, который мне любезно одолжила Ильинишна, и так соорудил себе лежанку. Улеглись и погасили свет…

В окошко поскребла веткой старая слива.

— Что там? — встрепенулась Света.

— Это просто дерево… — успокоил я ее.

Встал, распахнул раму и обломил назойливую веточку. Снова лег. Сон не шел… Я уставился в потолок – глаза уже привыкли к темноте, даже трещинки посчитал в известке.

Диван заскрипел, видно, Света тоже еще не спала, ворочалась.

— Как тебе там? — спросила она. — Не жестко?

— Терпимо, — я придал голосу чуть страдальческий оттенок.

Пусть ее хоть маленько совесть помучает, что она на мягком диване лежит (если даже пружины торчат, то их все равно можно худенькой спиной обогнуть), а я на крашеных досках с запахом мокрых тряпок.

— Спокойной ночи.

— Спокойной…

Тишина, даже сверчок заглох. Может, спать пошел, а может, сверчиха домой загнала. Лишь где-то вдалеке одиноко подвывала собака. Я закрыл глаза, стараясь думать почему-то о Соне. Но не получалось. Всегда яркий и живой ее образ сейчас расплывался и никак не хотел залезать ко мне в голову. Ну и ладно…

Из угла послышался шорох. Я повернулся в темноту, приподнявшись на локте. Нихрена не видно. Показалось, наверное. Снова закрыл глаза, шорох повторился. Хр-р, хр-р… Кто-то явно скребся. Или что-то грыз. Вот, блин… Кто там еще?

— Ты слышишь? — затаив дыхание, спросила Света, оказывается, она тоже не спала.

— Слышу, — я взял ботинок и с силой швырнул в угол.

Бум! Обувка припечаталась в стену, прокатилась по полу. Звук затих.

— Кто-то там был? — голос Светы дрогнул.

— Мыши, наверное, — успокоил я.

— Мыши? — Света вскочила и села на диван, поджав ноги.

Кажется, я её только больше напугал.

— Ты что, мышек боишься?

— Нет, но… А вдруг это крыса?

— Может, и крыса, — хитро согласился я. — Но ты не волнуйся, они до тебя не доберутся, сначала им придется меня сожрать… Встречу их как надо. — Я потряс вторым ботинком, надеясь, что мою мужественную позу видно в темноте, а сам поежился.

Как-то не хочется засыпать на полу, если тут рядом шмыгают голодные пасюки. Проснуться с обглоданными ножками — на такое совсем нет желания.

— Слушай, Андрюш, а ты не мог бы переехать ко мне на диван?

— У меня ведь девушка, — улыбался я, но в темноте улыбки не видно.

Впрочем, её вполне должно быть слышно.

— Все тебе шуточки. Ты понял же, почему прошу. Крыс боюсь до ужаса.

Я встал, включил свет. Подобрал ботинок и отнес обратно к дивану (если что, боеприпас для обстрела), вырубил лампочку и лег рядом со Светой, накрывшись своим одеялом.

— Не бойся, — сказал я, услышав ее вздох, — приставать не буду.

— Я знаю, — ответила та. — Иначе не позвала бы.

— Ты с мужиками тоже используешь эти свои штучки?

— Какие?

— Психологические. Сама понимаешь.

— Не попробовала, думаешь, стоить попробовать? — даже в темноте я чувствовал, как Света улыбается.

Интересно, мной манипулируют или я сам дурак?

— Дело твое, но если это можно использовать в угоду себе, почему бы и нет?

— Я подумаю…

— Кстати, а кто тебе букетик подарил?

— А что?

— Да так, ничего… Просто Катков как на иголках сидел. Извелся весь.

— Так это ты за Алексея беспокоишься?

— Ну а что? Парень он неплохой. Только ранимый слишком. Как Пьеро.

— Спокойной ночи, Буратино.

— Спокойной…

Света отвернулась к стенке, при этом пряди ее “голубых” волос щекотнули меня по носу. Я с наслаждением вдохнул запах ее шампуня и чего-то еще. Сладкого и манящего. Рука сама уже хотела потянуться к соблазнительной выпуклости под одеялом, но перед глазами вдруг возникло что-то рыжее и навязчивое. Блин! Я протер глаза. Это была Соня. Не совсем она, конечно, а ее отчетливый образ в моей совестливой башке. Нормальные мужики другой головой думают, когда дело касается красивых женщин, особенно так маняще пахнущих и лежащих буквально у тебя под боком. А я…

Какого хрена стал таким правильным? Никогда таким ведь не был. Мир не удалось поменять, так себя поменял, что ли?

От этой мысли я совсем охренел. Что если судьба закинула меня не исправлять чужие ошибки, а исправлять свои? Не знаю… Пока что у меня неплохо получается ловить злодеев и спасать жизни их потенциальных жертв. А дальше будем посмотреть.

Света мирно засопела. Ну вот... Пока размышлял о спасении мира, высоких материях и бренности жизни, мое гаденькое “Я” напрочь лишилось возможности доказать, что оно существует. Дама уснула, так и не дождавшись ухаживаний. Эх, Петров, Казанова из тебя, как с порося конь. Зато на душе спокойно стало как-то… Аж противно, но спокойно… Я повернулся спиной к Свете и закрыл глаза. Сон, конечно же, не шел. Где-то затерялся в окрестных лесах.

Под окошком раздались шаги. Осторожные такие. Будто кошка крадется. Только кошка грузная, двуногая и в кирзачах тяжелых. Семен, что ли, шастает в ночи? Что старому надо? Думал на представление через оконце посмотреть? Ну так мы его разочаровали. Я разочаровал.

Снаружи что-то полыхнуло заревом, будто хвост жар-птицы мелькнул, отбросив темноту по углам. Что за черт? Я вскочил с дивана и подбежал к окошку. Распахнул его и наполовину вывалился наружу. Твою мать!

— Горим! — крикнул я и рванул к Свете.

Та уже не спала. Похоже, что и не засыпала, а просто притворялась от неловкости. Слишком быстро она проснулась, вскочила и кинулась одеваться.

Я подхватил коробку с вещдочной бутылкой водки, попробовал натянуть штаны, но с коробушкой в руках никак не получалось. Плюнул, положил ее на пол, быстро оделся. Света уже тянула меня за руку прочь из домика. Я еле успел подхватить коробку, внутри которой трепыхалась бутыль. Билась о стенки и пыталась выскочить. Вот дурочка, сгинешь же. Только о стенки так не бейся! Пальчики на себе сохрани.

Мы выскочили на улицу. Ночь рассыпала звезды над мирным дачным поселком, посреди которого полыхал хищным пламенем несчастный домишко Дубова. Ненадолго пережил хозяина. Жаль.

То, что строение скоро сгинет — сомнений нет. Вся боковая стена полыхает. Вон как голодное пламя с треском и шипением лижет сухие доски и уже подбирается к крыше.

— Нас подожгли? — Света так и держала мою руку.

— Похоже на то, — процедил я, вглядываясь в темноту, но ни одной двуногой “крысы” поблизости не видно. — Стена облита горючей смесью. Судя по очагу возгорания — полыхнула сразу и на большой площади.

— Домик облили бензином? Это хочешь сказать? — Света сжала мои пальцы до хруста, я расцепил ее руку и прижал девушку к себе, будто пытаясь согреть.

Хотя очень скоро от жара с нас полился пот.

— Или чем-то подобным, – как мог спокойно ответил я.

— Нас хотели убить?

— Надеюсь, что нет, иначе бы дверь подперли снаружи. Скорее всего, поджигатель не знал, что в доме люди…

— Но кто это может быть? Кому надо сжигать полузаброшенную дачу. Я ничего не понимаю.

— Если мы это выясним, возможно, мы раскроем и убийство Дубова…

— Караул! Горим! — блажил дед Семен, он, оказывается, несся к нам с деревянной шайкой, болтая трусами-парашютами как колоколом на тонких ногах.

— Чего встали? — прокричал он, пробегая мимо нас. — За водой давайте!

Бесстрашный огнеборец в экипировке из майки-алкоголички и седой поросли на груди уже почти добежал до огня, как вдруг неожиданно споткнулся и, теряя тапки, с криками, обращенными к каким-то непутевым девкам и к их матерям, зарюхался мордой в лебеду, опрокинув на себя лохань.

Мы со Светой кинулись к нему и помогли подняться.

— Едрить меня в дышло! — выдохнул дед. — Скорее в баню, там еще вода есть.

— Ага, — кивнул я. — Сколько? Два ковша да два таза? Дом не спасти, поверь мне, Семен. Я много пожаров видел.

Мне действительно в прошлой жизни частенько приходилось выезжать по дежурным суткам на еще дымящиеся пепелища с неопознанными трупами. Всякого насмотрелся. Опознать таких найденышей трудно. Конечности, как правило, сгорают дотла. Голова наполовину, превращаясь в уголек. По таким останкам до появления ДНК-экспертизы вообще было невозможно установить личность. Все основывалось на предположениях и опросах родственников и соседей. И потому после похорон случались казусы. Какой-нибудь гражданин, бывало, спустя через несколько дней после пожара возвращался домой после затяжной рыбалки, а соседи от него бежали как от черта. Потом он узнавал, что похоронен уже третий день как, и не один, а вместе с супругой, в объятиях которой его и нашли сгоревшим. Мы, естественно, после такого открытия проверяем список без вести пропавших – и, конечно, находим заявление об исчезновении какого-нибудь Иванова Ивана Ивановича, что состоял в служебной связи (хотя, теперь получается, не только в служебной) с его покойной женой. С одной стороны, повезло мужику, что на рыбалке был, а с другой, его самого пожалеть хочется…

Тем временем поселок ожил. Из домов повыскакивал народ в простынно-белых одеждах. Все, конечно, с ведрами и с тазами. К нам кинулись, но толку уже мало. Полыхал домик пламенем таким, что на несколько шагов не подойти.

— Ой, беда! Беда! — причитал Семен. — А ты что такой спокойный? — вдруг старик с подозрением уставился он на меня. — Будто сам подпалил?

— Ну да, сам бензин у себя слил, сам хату подпалил… А спокойный я, потому что уже ничего не вернешь. Строение не спасти. И голова у меня другим занята — как гада этого найти. Наверняка он даже может быть среди всех этих людей. Пришел, для виду побегал, посуетился. Плеснул пару раз из чайной ложки и стоит злорадствует.

— Какого гада? – не понял дубовский сосед.

— Ну, не от кары же небесной заполыхало? Кто-то руку приложил, – веско пояснил я.

— Да ты что, Андрей? — хлопнул себя по голым ляжкам дед. — Думаешь, кто-то из наших? — Семен с тревогой обвел взглядом суетившийся возле нас разношерстный люд в калошах, сапогах, а то просто босопятых.

— Нет, блин, из Парижу примчались дачку жечь.

— Тогда внимательнее смотри, Андрюша. Внимательнее… Излови ирода.

— Да, смотрю я, Семен, аж в глазах слезится. Хотя его, может, и нет здесь…

— Все-таки из Парижу, значит?

— Нет, из Новоульяновска, например… Но я это выясню. Обещаю. Сегодняшний пожар — этому подтверждение. Можешь все дачникам так и сказать, что, дескать, милиция уже на след напала.

Пожар — дело страшное, но сосед уже явно начал получать удовольствие от того, что оказался в самом эпицентре такого события.

— Скажу, я обязательно скажу. — Семен умчался вздыхать и причитать к соседней группе огнеборцев, раз больше ничего не поделаешь.

Телефонов, чтобы вызвать пожарных, в дачном поселке не было.

— Зачем ты это сказал Семену? — нахмурилась Света. — Что мы на след напали? Преступник может залечь на дно.

— Что-то мне подсказывает, что он, наоборот, дров наломает с перепугу. Если, конечно, Семен пустит нужные слухи – и они до него дойдут.

— В том, что пустит, — кивнула Света, — нисколько не сомневаюсь. А вот что дойдут…

— Попытка не пытка, нам пока только ждать остается.

Домик героически догорал еще несколько часов. Мы были заняты тем, что для предосторожности раскурочили ближайшие пролеты заборов и оттащили подальше, чтобы огонь не перекинулся на соседние домишки, а мирно увяз в лебеде и глине с навозом.

Утром, наконец, приехал дачный автобус и увез нас в город. Я сделал сообщение в дежурку о поджоге, проконтролировал, чтобы его зарегистрировали, тогда точно группу направят. Пусть-ка местные порасследуют. Пока поджог мы всё равно не можем связать с убийством.

Потом быстро отловил Погодина. Он взял служебку, и мы вернулись в дачный поселок с канистрой бензина. Я всю дорогу ерзал на чуть продавленном сиденье. Надеюсь, мою ласточку не сожгли, пока меня не было, и колеса не стырили. Но опасения оказались напрасны. Егорка сдержал слово. Все сделал на совесть, и даже помыл машину из лейки.

— Спасибо тебе, Егор, — я протянул ему руку.

Тот аккуратно ее пожал, будто хрустальную:

— Гражданин начальник, мы в расчете? Заявления на меня писать не будете?

— Не буду, только ты бы в город лучше перебирался. На работу бы устроился.

— Да я и так скоро в город, — махнул лапищей здоровяк. — Надоело кочаны да лопаты тырить… Там хоть развернуться можно.

— Э-э… Ты смотри, я тебе развернусь.

— Да я не в плане воровства, гражданин начальник. Я ж про работу.

— А-а… Ну это другое дело. Только когда пойдешь устраиваться, побрейся и перегар петрушкой зажуй. А лучше вообще завязывай с выпивкой.

— Это можно, — кивнул Егорка, – петрушки здесь полно…

— Привет, Андрюх! — Погодин выцепил меня в коридоре утром, еще до начала планерки. — На венок скидываться будешь? По рублю собираем.

— Умеешь ты с утра настроение поднять, Федя… я даже боюсь спрашивать, кому венок.

— Да, не… Там ничего такого. Не наш коллега, но служба причастная. Судмед дядя Леня скончался. Еще вчера… Помнить ты его должен. Маленький юркий такой.

— Вот блин, молодой еще.

— Да какой он молодой, — удивился Погодин. — Лет шестьдесят, не меньше.

— Ну и не старый же, — в моем понимании такой возраст не казался стариковским. — А что с ним случилось?

— Да на лестнице навернулся. Головой об ступеньки.

— Трезвый?

— А ты видел дядю Леню трезвым?

— Нет.

— И я нет… Но, сам знаешь, мужик он понимающий был, всегда органам подсоблял. Когда надо, выводы в заключении писал правильные и самые нужные. Причем бесплатно.

— Ну не совсем бесплатно, насколько я помню, а за нольпяшку.

— А бутылка — это не валюта, это подарок. Так что не наговаривай на покойного. Много добра он милиции принес благодаря этой своей тяге к бутылкам. Вот и решило руководство УВД скинуться на пару-тройку венков уважаемому человеку, что одно дело с нами делал. Правда, он уже год как на пенсии. Но уважить человека надо.

— Да я только за. Но не знал, что на пенсии, думал, дядя Леня в строю еще. Здоровья вагон было. Помню, как он на коленках ползал на почти на каждом месте происшествия. Возле трупа все обшаривал. Тщательно так все осматривал. Будто каждое дело — его лично касается. Не каждый молодой бы так сумел ползать, как дядя Леня. Стоп… Так ведь это он же ползал и возле Зины…

— Какой Зины?

— Роговой! Какой еще! На месте ее убийства в парке. Я почему и запомнил его тогда, что удивился, что, вроде медик песочком должен уже сыпаться, а коленки артритом не тронуты. Как молодой вприсядку ерзает.

— Ну и что из этого? Не пойму я что-то твоей логики.

— А ты уверен, что он сам споткнулся? А не помог ему кто-нибудь?

— В каком смысле – помог? Убил, что ли?

— Федя, сам подумай. Восмотре места происшествия по Зине Роговой участвовали много людей. Но вот как выходит, трое из них уже мертвы. Дубов, понятой Печенкин и вот теперь судмед дядя Леня.

— Ого, — Погодин присвистнул. — И правда… Какой-то невезучий состав собрался в тот день на месте происшествия. Но дядю Леню никто не убивал. Есть же заключение Бюро СМЭ.

— А дело у кого?

— Так не возбуждали… Отказной материал. Несчастный случай.

— Материалы где?

— Да хрен знает, скорее всего, у Осинкина. Вечно ему всякие мутные отказные начальство отписывает. Говорят, Сафонов ему за что-то мстит. А тебе зачем?

Многовато для утра получалось новостей и умозаключений, но ковать надо было, пока горячо. Не дай бог, ещё кто…

— Посмотреть я хочу на это самое заключение, – объяснил я Погодину. – Или оно не готово еще? Времени же немного прошло.

— Шутишь. Для своего ветерана дяди Лени СМЭ-шники все по-быстрому сделали. В один день и вскрытие, и заключение сверстали. Это уж как-то само собой. Так что документ в материале должен быть.

— Понял. Скажи Горохову, что я позже буду. Не пойду на планерку. Мне Осинкина на опорном пункте надо изловить с утра пораньше, пока он на участок не умотал.

— А что, так можно?

— Конечно, дядя Петя всегда перед обходом участка утром на опорнике чай пьет.

— Нет, я про то, чтобы не ходить на планерку.

— Нельзя, конечно. Но дело не терпит отлагательств. Все, я убежал.

— Совпадений по дактилоскопической базе нет, — заявил Катков на утренней планерке. — Пальцы, что обнаружены на бутылке водки “Золотое кольцо” на даче Дубова, не совпали ни с кем из проверяемого контингента, что есть в картотеке.

— Досадно, — Горохов в задумчивости зажевал кончик красного галстука в белый горошек, потом опомнился и поспешил его выплюнуть. — Какие мысли, товарищи?

— Никита Егорович, — я встал для пущей значимости. — Важно вот, что. Трое человек, что принимали участие в осмотре места происшествия почти двухгодичной давности — мертвы. Дубов, понятой Печенкин и судмед Востриков, которого в служебных кругах называли дядя Леня. Уверен, что какая-то связь между их смертями должна быть.

— Ну, пенсионера Вострикова не убили, — отмахнулся Горохов. — Сам говорил, что это несчастный случай.

— Согласен, — кивнул я. — Но как-то странно все это… Я бы проверил одного человека.

Горохов громко, напоказ хмыкнул.

— Дай угадаю… Гошу Индия? Думаешь, он спустя время слетел с катушек и стал убирать всех, кто тогда был на месте убийства его дочери?

— Звучит неправдоподобно, но проверить его не мешало бы. Хотя бы для того, чтобы отмести. Для успокоения, так сказать.

— И что ты предлагаешь?

— Есть у меня мысль… Встречусь с ним сегодня в “Октябре”.

Я подбежал к неподвижному телу Гоши. В сумраке уже почти ничего не было видно. Опустился на колени. Твою мать! Из аккуратной дырочки на спине вытекает красная струйка, унося жизнь. Я потрогал артерию на шее. Еще пульсирует. Жив, чертяка! Жив!

— Скорую вызывай! — обернулся я и рявкнул на Сафонова.

Тот аж опешил, хлопая рыбьими глазками, наконец, опомнившись, промычал:

— Э-э… Ты как разговариваешь с начальником УВД?

— Писькой и погонами позже будешь меряться! Скорую вызывай, твою мать!

От такого напора Сафонов совсем потерялся, спиной я чувствовал, как раздуваются его щеки.

— Да я на тебя рапорт напишу! — вдруг взвизгнул он. — Какого хрена ты себе позволяешь? Это же преступник!

— А это ты прокуратуре рассказывать будешь, — оскалился я. — Если загнется, хана тебе!

— Он пытался скрыться!

— И что? На месте преступления мы его не застали, стало быть, стрелять было нельзя. И какого рожна ты стрелял не по ногам? Ты же отличный стрелок. По банкам вон как шмалял!

— Я действовал по обстановке, — Сафонов наконец взял себя в руки и разговаривал уже свысока, не оправдываясь, как и положено начальнику. Голос его приобрел командные нотки, он даже пытался прикрикивать, чтобы совсем скрыть свою недавнюю растерянность. Никак не ожидал подполковник, что рядовой его так пропесочит. До сих пор в его глазах сквозило недоумение, он вглядывался в мое лицо, будто пытался понять, я ли это точно или в меня кто вселился.

— Преступник напал на сотрудника милиции и пытался скрыться, — продолжал Сафонов. — Я его остановил.

— На какого сотрудника? — сначала не понял я, но потом, догадавшись, о чем, а вернее, о ком речь, пощупал затылок, им я знатно приложился во время падения, когда Гоша меня оттолкнул.

Черт… Затылок оказался предательски липким, а пальцы обагрились кровью. Вот блин. На камушек, видать, напоролся. В горячке даже не почувствовал.

— На тебя, Петров, преступник напал! — торжествующе ткнул сарделечным пальцем подполковник на мою кровоточащую голову. — Вон кровь как хлещет из башки. Швы накладывать надо, да и сотрясение наверняка получил.

— Нет у меня никакого сотрясения, — буркнул я. — Да и это царапина.

— А это в травмпункте будешь рассказывать, – в тон мне съязвил Сафонов.

— Повезло тебе, — процедил я. — что я голову раскроил. Чувствую, отмажешься. Но скорую вызови, если не хочешь труп на себя повесить. А то ведь я могу сказать, что сам споткнулся и упал…

— Да ты что? Ах ты, сучонок! Да я тебя!… — задыхался подполковник, но, завидев мою ухмылку, скрылся в проеме и скорую все-таки вызвал.

Гошу увезли в городскую хирургию. Я перевязал наспех голову бинтом из автомобильной аптечки, взял Погодина с собой и поехал следом. Проторчали несколько часов в приемном покое, обернувшись серо-белыми накидками на завязочках.

Наконец к нам вышел хирург с уставшим лицом, будто три смены отпахал.

— Ну как он? — вскочил я с лавки.

— Вы родственники? — насторожился врач, теребя чеховскую бородку.

— Нет, сотрудники.

— А переживаете как родственники. Все нормально с пациентом. Пулю я извлек. Состояние стабильно тяжелое, но жить будет. Пока оклемается в реанимации, и посещения, как понимаете, запрещены.

— Спасибо, док, — я развернулся.

— А вы разве не останетесь его охранять? — удивился хирург. — Говорят, он преступник.

— Конвой — это не по нашей части, — ухмыльнулся я. — Там уже начальник УВД других ребят прислал, – Я кивнул на двоих оперативников, что сидели в конце коридора. — Проводите их к палате, пусть возле дверей дежурят.

С Погодиным встретились в “Гангрене”. Местные так окрестили старый и занюханный, но популярный и гостеприимный пивбар в центре города. Злачное место, где вместо салфеток нарезка из серой бумаги, а хамоватые продавщицы пиво не доливают, всегда было переполнено страждущими. А в этом году к бару пристроили еще и веранду со столиками. Мы решили там обсудить дела, но поднявшийся ветер с пылью и редкими холодными каплями загнал нас внутрь самой пивнушки.

Вечер пятницы в самом разгаре. Раскрасневшиеся рожи мужиков отсвечивали сквозь завесу табачного дыма счастливыми улыбками за душевными разговорами. Посетители облепили “стоячие” столики пивного зала, словно виноградины лозу, ну или мухи кое-что.

— Ни хрена себе тут народу, — присвистнул Погодин, брезгливо морщась. — Чувствуешь, чем-то воняет?

— Это же не ресторан, Федя, — улыбнулся я. — Сюда в костюмах не ходят. А пахнет рыбой, перегаром, потом и слесарной спецовкой.

Мы постояли у входа, выждав счастливый момент, когда один из столиков вдруг освободился. Его “постояльцы” — двое очень тепленьких мужичков, судя по пустой таре, приговорили не одну пару кружек и с чистой совестью сползли под стол, пытаясь прикорнуть на затертом до земляного цвета кафеле.

Сердобольные собратья-посетители выволокли мужичков на воздух, привели в чувство похлопываниями по спине и потрясываниями за челюсть и отправили на автопилоте по известному маршруту “пивбар-дом”. Такой маршрут заложен у каждого советского мужика генетически, почти что с рождения. И если ноги не будут слишком мешать идти и предательски заплетаться, то тело рано или поздно доберется из пункта “А” в пункта “Б”. Если, конечно, по пути не повстречается патруль ППС, “воронок” которого курсирует лишь в пункт “В” — вытрезвитель.

Мы поспешили занять освободившийся столик. Столешница цвета прошлогоднего кизяка исцарапана, словно старая разделочная доска. К нам подошла хмурая тетя в грязно-белом переднике и смахнула дурно пахнущей тряпкой со столика чешую и подсохшие пивные разводы.

Я смотрел на Погодина. Он продолжал кривиться, будто зажевал целый лимон и головку лука впридачу. Брезгует. Быков в этом плане не такой привередливый. А за моими плечами так вообще сотня пивнушек, не меньше. Я вообще брезгливость еще в девяностых потерял. Во времена, когда даже приличные рестораны превратились в смрадные гадюшники. А тут не так уж и плохо. Все как и положено пивбару: дым коромыслом, чешуя пощелкивает и падает на пол словно конфетти, кругом простые работяги вперемешку с алкашами. Между собой они очень похожи, но последних от первых можно было легко отличить по более приветливым и счастливым лицам, не обремененным ежедневной работой. Жизнь прекрасна, если рядом кружка пива, папироса и такой же беззаботный друг. И еще их можно было отличить по зубам. А вернее, по их частому отсутствию у алкашной братии.

Да и вообще, как-то не принято было в СССР взращивать культ голливудской улыбки. Дорого это, да и стоматология долгое время оставалась на уровне довоенных времен. А одним из самых страшных воспоминаний для рожденных в СССР был и остается звук бормашины. Сидишь под кабинетом стоматолога и слышишь, как она работает с кем-то другим, а ноги уже подкашиваются у тебя. Удивительно, но в индустриально развитой стране, запустившей человека в космос и регулярно выполнявшей и перевыполнявшей “пятилетки”, так и не смогли усовершенствовать такой простой процесс, как сверление зубов. Конструкция бормашины с 20-х годов оставалась практически неизменной. Зубной сервис оставлял желать лучшего. Поэтому даже звезды советского кино часто “портили” кадр неприглядными улыбками, не говоря уже о завсегдатаях “Гангрены”.

Мы взяли сразу по две кружки “Жигулевского” и местный деликатес — копченые свиные ножки.

Несмотря на неприглядный антураж советского минимализма, пивнушка славилась неразбавленным и всегда свежим пивом (пусть и с некоторым недоливом).

— Что там нового у вас? — спросил я, отхлебывая пенную жидкость, пахнущую хлебом и солодом.

Федя ответил не сразу. Сначала жадно выдул залпом полкружки, крякнул и шумно выдохнул, смакуя послевкусие:

— Гоша поправляется, но молчит, как кубинский партизан. Пока в больнице еще долго будет. Парни из угро жалуются, что теперь их припрягают в конвой на его охрану в хирургию ходить, по два человека в сутки. Сетуют, что всем было бы проще, если бы Гоша загнулся. Мол, Горохов на него и так дело сошьет

— Ну уж нет… Гоша будет жить... Тем более, он, скорее всего, вообще не при делах.

— Как это? — Погодин отставил кружку и даже свиную ножку жевать перестал. — Ты же сам говорил, что всё против него.

— Говорил, каждый может ошибаться. И даже Горохов. Все мы люди-человеки.

— И что ты собираешься делать?

— Единственный шанс спасти Гошу — это найти того, кто на самом деле пришил Дубова. Вот и буду работать в этом направлении.

— Но ты же на больничном, — Федя ткнул на повязку на моей голове.

— Оно и лучше. Поработаю пока один. Без надзора Никиты Егоровича. А ты мне поможешь.

— А если Горохов узнает? — Погодин стал переминаться с ноги на ногу и чуть втянул голову в плечи.

Кажется, он начал прозревать, почему вдруг я его позвал на пиво.

— Ну мы ж за правду, Федя. Если узнает, то, думаю, поймет нас. Никита Егорович не дурак. Хотя иногда слишком прямолинейно мыслит.

— А я-то чем могу помочь? Я же все время на работе.

— Это как раз и хорошо. Будешь мне рассказывать все новости по делу, и сводку штудируй. Все, что интересное в городе происходит в плане криминала, мне пересказывать будешь.

— Да вроде пока ничего не происходит. Фарцовщика только пару дней назад убили. Ножом пырнули. Я думаю, свои же. Не поделили что-то, скорее всего.

— И ты молчал?

Федя повел плечами и снова потянулся к кружке. Постепенно здешняя обстановка перестала его так уж сильно напрягать.

— Да я думал, это не важно… Город у нас немаленький. Убийства частенько происходят.

— Давай, рассказывай уже. Кто, когда, где…

— Да непонятно. Темнуха. Нашли его поздно вечером с дыркой в животе в подворотне недалеко от дома. Гребешков Демьян, тридцать лет, женат. Детей нет. Судим за спекуляцию. Я же говорю, ничего интересного…

— Ранение колото-резаное?

— Ага.

— Одно?

— Ну да…

— Странно...

— Почему?

— Ну сам посуди, если шпана или свои пришили, то дырок больше должно быть. Сам вспомни хоть один труп с одним ножевым?

Погодин долго не раздумывал, сразу согласился.

— Ну да… Всегда как минимум пять, а то и больше.

— Все правильно, потому что человек существо живучее, и никак умирать не хочет от порезов. Особенно если они жизненно важные органы не затрагивают. Бывают у нас бытовухи с одним ножевым, но это когда жена мужа-алкаша в сердцах пырнет кухонным ножом, за побои и оскорбления. А в подворотне с одним ножевым трупы не находят.

— Вспомнил! Печенкина же тоже убили с одного удара. В печень.

— Печенкина в печень, — кивнул я. — Какая мрачная игра слов. А Гребешкова куда ткнули?

— Слушай, Андрюх, я даже не вникал. Так, пробежал глазами сводку, выучил только имя и фамилию, потому что подумал, что спросить меня можешь…

— Не зря подумал. В таких случаях, Федя, каждая мелочь важна. Завтра же узнай все подробно, и адрес места жительства убитого мне сообщишь.

Мой товарищ только фыркнул от возмущения.

— Зачем тебе?

— С женой его хочу побеседовать. Странно все это…

— Но завтра же суббота… Это мне на работу придется в выходной день тащиться?

— Ничего, друг. Наша служба и опасна и трудна.

— Лан… Сделаю, — вздохнул Федя. — И что ты так за спекулянта этого зацепился? Паразит на теле советского государства. Туда ему и дорога.

— Придет время, Федя, и спекуляция не будет считаться преступлением, а сами спекулянты станут уважаемыми людьми.

— Ну и шутки у тебя! Еще скажи, что Советский Союз исчезнет.

Он поводил пальцами в воздухе, как бы изображая клубы дыма.

— А ты откуда знаешь?

— Тьфу, ты! — Федя постучал по деревяшке стола. — Да я так, ляпнул небылицу, а ты все шутишь.

На Федин стук обернулся пижон в джинсовой ветровке и вельветовых штанах. Судя по его кудрявым патлам, золотым часам и модным кроссовкам, он был явно не советского пошиба. Иностранец. Как его сюда занесло? Смотрелся здесь, как белая ворона на куче навоза. Рядом с ним были мужички попроще, но тоже с интеллигентным уклоном и мордами не обветренными — в широких галстуках в ромбик и с фотокамерами наперевес. Все ясно — журналисты привели в пивбар иностранного коллегу. Тот находился в легком шоке от условий советской культуры пития. Еще и Федя его удивил, что постучал по столу и поплевал через левое плечо. С таким ритуалом он явно отродясь не встречался. Это он еще не видел, как сидят на дорожку, а так бы вообще глаз выпал. Хотя глаза у него и так на лоб полезли, после того, как его сотоварищи достали из потертого портфеля промасленный, сверкающий чернотой типографского шрифта сверток из советской газеты. Журналисты торжественно водрузили его на стол.

— Это штьо? — спросил буржуй на ломанном русском.

— Закуска, — похлопал его по плечу один из компаньонов.

Да так похлопал, что патлатый чуть не подавился воздухом. Не ожидал он такого широкого жеста физического контакта. Не хлопают у них мужики по спине друг друга, не братаются и не клянутся в верности братской под парами алкогольными. Скучно живут.

Один из журналистов достал еще и чекушку, пытаясь объяснить недоумевающему гостю, что свое здесь втихушку проносить — это вполне себе нормально, тем более что без чекушки — деньги на ветер, а леща лучше “ершом” запивать. Иностранец еще больше удивился, когда газетный сверток раскрыли, и там оказался вяленый пучеглазый лещ. Он смотрел на буржуя немигающим насмешливым взглядом, а тот хлопал своими зенками в ответ, не понимая, как можно есть такую вонючую рыбу, да еще и в чешуе, да еще и на газете. Видно, первый день он в Союзе. Ничего. Вечер удивлений еще впереди. Он еще в туалет не ходил после пива. Только нет здесь туалета. Вот удивится, когда его коллеги поведут углы соседних домов обсыкать. Романтика, блин. На всю жизнь запомнит командировку в СССР. Знай наших…

— Ну, не вам конкретно, — пожала плечами вдова Гребешкова, — но тоже милиционерам.

— Каким еще милиционерам? — задохнулся от возмущения Федя. — Вы что несете, гражданочка? Советская милиция взяток не берет! У нас люди честные работают.

Я промолчал. Не вступился за органы. Все-таки, как ни крути, коррупция у нас была. Не принято ее было афишировать, это факт. Особо громкие случаи так вообще Политбюро засекречивало. Поэтому такие скандалы сейчас не могли быть на слуху. Это потом совку кости будут мыть, когда пресловутая гласность нагрянет. А сейчас даже Федя не особо помнил, как чуть больше десяти лет назад прогремело так называемое азербай­джанское дело. Как оказалось, в солнечной республике сложилась целая система торговли государственными должностями. Так, стать судьёй или районным прокурором можно было за 30 тыс. рублей, пост начальника районного отдела милиции стоил дороже – 50 тысяч.

— Простите, — Гребешкова прижала руки к груди и захлопала длиннющими ресницами, — но я точно знаю, что Дёма кому-то платил. И все жаловался, что такса повысилась и ему теперь ничего не остается.

Последние слова Ксения сказала с каким-то вызовом. Даже прижатые к груди руки в кулачки сжала.

Но пока что всё это были эмоции, никакой конкретики. Я подался чуть вперед, как бы потеснив Погодина, давая ему понять, что сам задам все вопросы.

— Кому и за что он платил? — спросил я.

— Ни фамилии, ни должности я не знаю. Муж отдавал часть дохода – и его не трогали. Давали спокойно продавать импортные джинсы и кроссовки. Это я слышала от него. И, честно говоря, не думала, что вас так уж это покоробит…

Погодин зыркнул на неё с обидой, но я не дал ему вставить слово.

— Тогда расскажите поподробнее, Ксения Александровна, про бизнес вашего супруга, — я напустил в голос дружелюбности и понимания. — Нам не важны его старые делишки в плане нарушения закона. Это теперь никого не волнует. А вот все, что сможет пролить свет на его гибель — нам очень интересно. Мы хотим разобраться.

Ксения длинно выдохнула, опустила руки, сосредотачиваясь.

— Раз в месяц Демьян летал в Москву. Там у него родственник “выездной” живет. Международный журналист, вроде. Он постоянно привозил из командировок иностранные вещи на продажу. В основном, старался джинсы покупать, они лучше всего шли. В Москве за 180 рублей продавали, а у нас уже 200-220 можно было толкнуть. Однажды Демьяна на улице, когда он пытался “Левис” продать, задержали дружинники и доставили в отделение. Там его оформили, но дальнейшего хода делу не дали, пригрозили, что теперь он должен процент платить. Иначе материал по подследственности передадут, и тогда ему точно срок грозит. А он ведь у меня уже сидевший за подобное. Второй раз по максимуму схлопотать мог.

— Какое отделение и кто его на крючок посадил, вы, конечно же, не помните?

Конечно же, и поймали его специально, и угроза эта была тщательно продумана и легко могла быть пущена в ход. Я это хорошо понимал, а вот моему товарищу Феде ещё явно требовалось всё услышанное переварить.

— Да я и не знала… Больше мне Демьян ничего не рассказывал. Про дела не любил распространяться.

— Ясно, и сколько же он платил?

— Около двухсот рублей в месяц.

— Ого, — присвистнул Погодин. — У меня зарплата и то меньше.

— А потом еще мзду эту подняли… — возмущенно закивала Гребешкова.

— Апчхи! — из спальни раздался непонятный приглушенный чих.

— Кто это там? — насторожился я.

— Да это кот, — отмахнулась хозяйка.

— Кот? — я удивленно уставился на дверной проем. — Не думал, что животина? как человек чихает.

— Он у меня часто чихает, — поспешила заверить Гребешкова. — Громко так, по-людски…

Но я не поверил в байку про чихающего кота. Встал с дивана и прошел в спальню, пока мне не успели возразить.

— Да нет там никого, — недовольно бросила мне в спину женщина. — Говорю же, кот.

Я огляделся. Шифоньер отсвечивал темной полиролью. Еще была кровать с тумбочкой да шторки в василек — вот и все убранство спальни. Кровать почему-то не заправлена. Никого не видно, даже того черного наглого кота, что смеет чихать человечьим голосом. Может, под кроватью притаился?

Я встал на колени и заглянул под нее. Кроме перекатов пыли и знаменитого советского гимнастического диска “Здоровье” ничего не увидел.

Такой тренажер для вращения встречался едва ли не в каждой второй советской квартире. Наряду с эспандером, гантелями, гирями и роликом для пресса пополнял советский набор спортивного инвентаря, что благополучно пылился годами под кроватью, на шкафу или где-нибудь в углу.

Хотя многие женщины свято верили, что вращение на диске поможет им обрести тонкую талию, особенно если впридачу обруч гимнастический крутить. Вот только настойчивости и систематичности в таких занятиях обычно никому не хватало, поэтому и результаты бывали очень сомнительными.

Гораздо большей популярностью эти диски пользовались у советской детворы: они умудрялись в сидячем положении крутиться на тренажере с бешенной скоростью до появления звездочек в глазах, а потом ощущали себя настоящими космонавтами, прошедшими тренировочную центрифугу на десять “жэ”. Проводили эксперименты над своим вестибулярным аппаратом, пытаясь потом пройти ровно и не вписаться в косяк дверной или стену.

Ну, а когда ещё, если не сейчас испытывать мир и себя на прочность? Как раз в первые полтора десятка лет своей жизни – самое время.

— Что вы ищете? — в проеме появилась встревоженная Гребешкова, она уже не стягивал полы халатика вместе, и те немного разошлись, оголив глубокий вырез на груди.

— Извините, — я встал и пристально посмотрел на хозяйку. — Но никакого кота здесь нет.

— Апчхи! — чих раздался хоть и так же глухо, но уже более явственно, будто совсем рядом, хотя комната была пуста.

Ксения вздрогнула и затараторила:

— Слышимость у нас, как в пещере. Соседи будто не за стенкой, а за картонной перегородкой живут. То ребенок плачет, то дядя Женя кашляет, все слышно. Вот и сейчас чихает кто-то…

— А чихает, я так понимаю, соседский кот? — я хитро прищурился. — Или все-таки ваш?

— А вы чаю хотите? — неожиданно выпалила хозяйка. — Пойдемте на кухню.

— А варенье малиновое есть? — спросил я.

— Есть.

— А клубничное?

— И клубничное найдется.

Я для виду кивнул. Ее проснувшееся гостеприимство и рвение увести меня из спальни настораживало все больше и больше.

— Хорошо, — я, вроде бы, покорно направился к выходу из спальни, но, проходя мимо шифоньера, резко остановился и рванул его дверцу на себя.

От неожиданности Ксения, которая буквально не сводила с меня глаз, вскрикнула, а внутри полированного ящика кто-то ойкнул.

— Вылезайте, товарищ кот, — я выпустил из гардеробных недр полуголого (в одних ситцевых трусах) парня, золотистого, как неспелый одуван. С сияющей желтизной пушистой копной на голове, россыпью веснушек на испуганном, немного детском лице.

— В прятки, деточка, играешь? — строго прищурился я на создание примерно лет двадцати от роду. — Или воруешь чего?

— Да вы что, товарищ милиционер? — худой парень смотрел на меня во все глаза, а сам на ощупь выуживал из шифоньера свои вещи (модные брюки в полоску, рубашку в индийский огурец — пижон, однако). — Я так… В гости зашел к Ксюше.

— А откуда ты, голышок, знаешь, что я из милиции? А по гостям ты всегда без штанов шастаешь?

— Да я же слышал ваш разговор, — парень уже застегивал рубаху и косился на раскрасневшуюся Гребешкову. — В шкафу все хорошо слышно. Только пыль нос щекочет. У меня аллергия на пыль, вот и чихнул.

— Паспорт, гражданин, мне свой предоставьте, личность будем вашу от платяной моли по документу отличать.

— Нет у меня паспорта с собой, — растерянно пробормотал “одуванчик”, его руки застыли на последней пуговице. — Не имею привычки везде носить с собой такой важный документ. А фамилия моя Воробьев. Борей зовут.

Видок у него был встрепанный, и вправду, как у того воробья, но все-таки говорил он довольно твёрдо.

— Что ж… Боря. На трусах у тебя клейма нет и на груди не написано, что ты действительно Птицын.

— Воробьев…

— Да, конечно… Придется тебе с нами в отделение проехать.

— Как в отделение, зачем? — Боря аж присел на кровать. — Я же не сделал ничего. Ксюха! Ну скажи ты им, что любовь у нас с тобой приключилась! Зачем в отделение-то? За это что, судят, что ли?

— Ясное дело, зачем, — сурово проговорил я. — Вы, гражданин Синицын, теперь главный подозреваемый.

— Воробьев я! — всхлипнул Боря. — В чем это меня подозревают? С каких это пор любовные утехи преступлением стали?

В голосе у него звучало уже не столько возмущение, сколько отчаяние. Кажется, паренек не вполне понимал, что здесь происходит.

— В убийстве Гребешкова мы тебя подозреваем.

— Как в убийстве? Да вы что?

— Все сходится, — с невозмутимым видом проговорил я. — Соперника устранил, жену чужую к рукам прибрал. Ну или еще к чему… И в квартиру эту скоро, наверное, переедешь. Так?

— Да не убивал я никого! Ксюха, ну скажи ты им!

Но эта самая Ксюха пока помалкивала – то ли от удивления, а то ли умышленно.

— А прятался в шкафу тогда зачем? – наседал я.

— Неудобно как-то.

— Неудобно идти ночью в лыжах к холодильнику, а ты прятался от органов компетентных, как шкодливый преступник.

— Да не мне неудобно было, я чтобы Ксению не порочить. Недавно вдовой ведь стала. А тут такое дело… Любовник. Вот только вы не подумайте. У нас давно это. И смерть Демьяна тут ни при чем. И вообще он мне другом был. Лучшим. Вот!

— Ну, ты и Иуда! — скривился Погодин. — Под боком у друга с его же женой… Тьфу, гадость!

— Демьян сам виноват! — замахал руками Боря. — Его и дома, считай, никогда не было, одни деньги и фарца в голове. Совсем на купюрах помешался.

Ксения хоть все ещё молчала, но теперь кивала на каждую фразу Бори, заливаясь краской все больше и больше.

— И на жену ему наплевать было, — продолжал вещать “Иуда” в наспех заправленной рубашке. — Да если бы не такой расклад, я бы ни в жизнь! Но не протянул бы их брак долго. Все равно бы развелись, точно говорю. А тут Дёмки не стало. Не убивал я его, правда…

— А кто тогда? — спросил я.

— Не знаю…

— Вспомни все, что в последнее время рассказывал тебе твой друг. Может, кто-то ему угрожал?

— Рассказывал, что данью его обложили непомерной. Кто — не знаю. И он собирался даже идти писать заявление в прокуратуру.

— А вот это уже интересно, — я вытащил блокнот и сделал пометку. — И когда он собирался это сделать?

— Да, вроде, сходил даже. Успел до своей смерти.

— Во как… Совсем интересно становится. Ладно, Боря. Я твой адресок сейчас запишу. В ближайшее время из города ни ногой. Можешь еще понадобиться. И под протокол, если надо будет, повторишь все это.

— Я теперь не подозреваемый? — робко улыбнулся Воробьев.

Но я не спешил его очень уж обнадеживать.

— От тебя все зависит. Если будешь стараться и еще что-то вспомнишь, вот телефон следователя Горохова. Позвонишь, скажешь, что есть информация для Петрова Андрея Григорьевича. Понял?

— Ага, — закивал Боря.

— И если любишь, — я кивнул на Гребешкову, — по шкафам не прячься. Будь мужиком…

От сказанного я буквально раскрыл рот, но быстро взял себя в руки и стал наблюдать за реакцией Гали. Та, похоже, была ошарашена не меньше моего. Озадаченно моргала и теребила пуговицу на форменном кителе. Наконец, едва заметно повела плечами, выпрямила спину – собралась.

— Горин, — хлопнула она по столу, — ты ничего не путаешь?

— Нет, конечно, он приходил незадолго до своей смерти в прокуратуру. Вот только когда точно — не помню. А потом, когда дело по его убийству мне поручили, я его сразу узнал по фото. Такой стиляга легко запоминается. Точно говорю, это он приходил.

— Кажется, теперь ясно, к кому из прокуратуры обращался потерпевший, — я многозначительно посмотрел на Галю, испытывая ее на прочность.

— Горин, все! Выйди, — фыркнула та. — Не мешай работать. Не видишь? У меня посетитель.

— Так зачем он приходил, Галина Владимировна? — стоял на своем следователь, пятясь к выходу, будто готовый бежать в любую секунду.

— Понятия не имею. Все. Скройся!

Должность свою она явно получила не зря. Горин внял её силе и немедленно повиновался.

— Извините, — следак выскочил из кабинета и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Галя задумчиво постучала отточенными ноготками по столу, перевела на меня взгляд и возмутилась:

— Андрей! Ты что на меня так смотришь? Думаешь, я что-то скрываю?

— Ох, Галечка, я уже и сам не знаю, кому верить. Слишком много людей завязано на убийство Дубова. Получается, сам он и затихарил заяву покойного Гребешкова, которая коррупционную схему ментовскую вскрыть могла.

— Ну ты краски не сгущай и лишнего не наговаривай. Сам знаешь, что Глеб Львович хоть и резкий был, но честный. Не мог он просто так заявление на тормозах спустить. Значит, причины были веские. Если, конечно, вообще заявление это в природе было. Пока это все домыслы.

— Согласен, только то, что я Дубова знаю как человека достойного и неподкупного, – я промолчал, что особенно этим он отличился в девяностые, за что и поплатился тогда своей жизнью, — не дает мне его в чем-то неприглядном подозревать. Хотя в мыслях сидит червоточинка и покоя не дает. Если честно, что-то мне подсказывает, что убийство Дубова и убийство Гребешкова — звенья одной цепочки. Уж очень много общих знаменателей, так сказать.

— Не верю я в это, — замотала головой Галя, сердито сведя брови. — Мы с Глебом Львовичем бок о бок больше пяти лет проработали. А если по трудодням считать, то и вообще лет на семь наберется, с нашими графиками, которые так и назвать-то трудно. Допоздна засиживались и в выходные пахали. Из-за такой работы я уже два раза замужем успела побывать. Чувствую, новый муж тоже долго не протянет. Сбежит к нормальной девахе от истукана в погонах.

Галина ещё секунду отрешенно смотрела вдаль, но потом вернулась к делу, будто и не было этого исповедального мгновения.

— Так вот, про Дубова слова плохого не могу сказать. Разве кроме того, что на женщин падкий был. Но большинство мужиков такие. И это никак не сказывалось на его профессиональных качествах.

— Верю. Только я не про это. Уж очень много совпадений в этом деле и в других убийствах.

— Так вы сами же с Гороховым Гошу Индия задержали. По подозрению. Дело ему шьете.

Я покачал головой, сокрушаясь.

— Акела промахнулся. Но и доказательств, что это именно промашка, у меня пока нет. Спасибо, что поделилась со мной, пойду дальше работать. И еще… Нашим, если что, не говори никому, про что я выспрашивал.

— Как это? — вскинула на меня изящную бровь Галя. — Ты что? И Горохову уже не доверяешь?

— Нет. В нем я на сто процентов уверен. Как в себе. Ну говорю же… Акела. А пока я один все разнюхаю. Если нарою чего, уже сам все преподнесу ему на блюдечке.

— Ясно… Но ты, Андрей, сильно в бутылку-то не лезь… Сам знаешь. Закон переступишь, чуть должностные превысишь, и ситема тебя сомнет. И ты уже не мент, а подозреваемый.

— Знаю, не в первый раз, — не удержался и выдал я.

— Когда только успел, — Галя вскинула на меня уже обе брови.

— Ладно, красавица. Пока. В гости не зову, сам, если что, заскочу.

— Пока, Андрей. Если что новое по Глебу Львовичу будет, ты мне, пожалуйста, сразу сообщи. Не чужой человек был. До сих пор иногда в подушку плачу.

— Обязательно, Галь. Найду я его убийцу. Обещаю…

Уже за дверью, правда, я поморщился от собственных слов. Не любил я обещать, да и не всегда эти обещания исполнялись так, как можно было бы себе представить.

Вот так я и вышел от Федоровой, раздумывая над дальнейшем планом. Пазл в голове у меня сложился. Теперь я уже предполагал, кто мог убить Дубова с вероятностью процентов в восемьдесят, а то и в девяносто. Вот только зачем он это сделал? Каков мотив? Чтобы ответить на этот вопрос, мне надо кое-что проверить. Для этого я направился прямиком в городское УВД.

Проскочил через дежурку, мимо восьмого кабинета, где заседал Горохов (нежелательно, чтобы он меня видел сейчас), и очутился возле приемной, в которой восседала работница канцелярии и стучала по клавишам пишущей машинки.

Молодая ладная девушка в костюме в полоску с красивым и глупым лицом. Странно. А куда Петровну дели? Раньше здесь сидела пожилая женщина-фронтовичка. Видно, Сафонов сменил “интерьер” в своей приемной. Неприглядность и опытность заменил на лоск и глупую молодость. Что ж… В его духе.

— У себя? — кивнул я на дверь с вывеской: “начальник УВД подполковник милиции Сафонов В.И.”

— А вы кто? — девица умудрилась взглянуть на меня свысока, хотя сама при этом продолжала сидеть. — Вы записывались?

— Нет. Я только спросить, — улыбнулся я и шагнул к двери.

— Подождите! — секретарша вскочила со стула. — Туда нельзя!

Я отмахнулся от нее, как от назойливой мухи и потянул дверь. Двери, как всегда, у начальства двойные. Чтобы никто подслушать не мог. Открыл наружную, а во внутреннюю уже постучал и толкнул ее от себя:

— Разрешите?

— Валерий Игоревич! — прыгала за моей спиной секретарша. — Я его не пропускала! Он сам.

Не дожидаясь разрешения хозяина кабинета, я шагнул внутрь и захлопнул за собой дверь, чтобы отсечь вопли “привратницы”.

Огромный кабинет дышал пафосом. На стенах непонятные картины, по углам огромные вазы и даже статуэтка, совсем не похожая на бюст Ленина. Длиннющий стол из темной полировки в виде буквы “Т” упирался в развалившегося на кожанном кресле Сафонова. Блин. Откуда такое кресло у него? У членов Политбюро и то скромнее, наверное.

Сафонов сидел и хлопал на меня глазами. Никак не ожидал, что я так бесцеремонно ворвусь в его “тронный зал”, к которому даже начальники теперь приходили с поклонами, по предварительному звонку секретарше – и входили робко, мялись у двери и ждали команды шагнуть дальше. Прошлый начальник УВД в этом плане проще был. Принимал всех по простому панибратскому стуку в дверь.

— Петров! — наконец, выдохнул Сафонов. — Ты какого черта без разрешения приперся? Вон из кабинета!

— Я ненадолго, Валерий Игоревич, — с улыбкой проговорил я, не думая отступать.

— Тебя еще не выперли из органов? Ну, ничего, я постараюсь.

Я оглядел кабинет. Меня кое-что в нем очень интересовало. Огромный сейф в углу. Ручка, как у штопора, только железная. Скважина стандартная щелевидная, довольно большая. Значит, замок сувальдного типа (ключ с двумя бородками, получается). Замок один, а сейф старый. Явно ещё послевоенного производства. Это тоже очень хорошо.

— Ты что молчишь?! — брызгал слюной Сафонов.

— Товарищ подполковник! — бодро заявил я. — Разрешите вопрос?

Тот опешил и на пару секунд заткнулся.

— Чего у женщины две, а у коровы четыре?

— Да ты совсем охренел!

— Неправильно, товарищ подполковник, вы подумали. Верный ответ — ноги. Все. Ухожу. Я просто дверью ошибся. С головой не все в порядке еще, — я ткнул на повязку на лбу. — Двери иногда путаю. А неплохой у вас кабинетик. Прям как у графьёв. Смотрите, чтобы в контру вас не записали. У нас ведь все равны сейчас…

Я вышел из кабинета под вопли Сафонова. Испуганная секретарша еле успела отскочить от внутренней двери (внешняя и так была открыта). Подслушивала, конечно.

— Лида! — взвизгнул Сафонов, призывая секретаршу.

Та протиснулась внутрь, обогнув меня. Я поспешил убраться. Дело сделано.

Вышел на улицу и уселся в свою “Волгу” на дальнем конце парковки. Притаился. Ждать пришлось недолго. Стандартный рабочий день подошел к концу. Часть сотрудников уже утекала из здания редким ручейком через распахнутую дверь. Таких было немного. Большинство, как всегда, задерживалось.

Сначала выдвинулись домой вспомогательные службы (бухгалтерия, кадры), потом тыловики и штаб. Следователи и опера еще не скоро пойдут, у них рабочий день негласно длиннее. Но Погодин, на мою радость, слишком не задерживался. Появился на крыльце и бодрой походкой пошлепал на троллейбусную остановку. Он-то мне и нужен…

Я хотел уже выйти из машины и окликнуть его, но тут на крыльце появилась Света с Катковым. Катков что-то увлеченно щебетал, семеня за психологиней.

Ну, Алешка. Пока меня нет, активизировался пострел. Им со Светой по пути. В одной гостинице живут. Катков, конечно, счастлив провожать предмет своего воздыхания хоть на край Земли. Но Света, на мое удивление, дальше с ним не пошла. Попрощалась вдруг с криминалистом, кивнув тому, и свернула на парковку. Там села в белые жигули. Модель я не разглядел. Какой-то хмырь в милицейской форме выскочил из машины и любезно открыл ей переднюю дверь. Ни морды, ни звания не видно. Вот, сучонок. За нашей Светой приударил! А как же Катков?

Тот стоял, растерянный, посреди тротуара. Вздохнул и поплелся в гостиницу один. Грустный, как мамонтенок, потерявший маму. У меня тоже настроение что-то упало. Наверное, Алешку жалко было… Да, точно. Кого же еще?

Белый “жигуль” со Светой и хмырем умчался вглубь города. А я снова переключился на Погодина. Только друг мой, пока я тут в гляделки играл, уже ускакал на остановку. Я завел машину и порулил за ним. Остановился возле бетонной, явно сделанной на века коробки в цветастую мозаику и, распахнув дверь, крикнул:

— Федя! Садись, подвезу!

Погодин уже высматривал нужный троллейбус и заметил меня только после окрика. Радостно кивнул и, протискиваясь меж теток с авоськами, поспешил ко мне, наступив по пути какому-то интеллигенту с газетой в руках на ногу. Тот хотел было возмутиться, но не решился. Уж очень настырно Федя пробивался к “Волге”, из-за руля которой выглядывала моя полубандитская морда с повязкой на лбу.

— Андрюха! — Погодин плюхнулся на переднее сиденье. — А ты что здесь делаешь?

— Тебя жду.

— На остановке?

— Возле УВД.

— А чего раньше не окликнул?

— На Каткова загляделся.

— А-а… Ну, так внутрь бы зашел. Хоть поздоровался со всеми.

— В свете того, что я задумал, мордой моей в УВД, и тем более перед Гороховым, лучше пока не светить.

— Андрюха, ты меня пугаешь… Что ты опять выдумал?

Я в упор посмотрел на него, не мигая, будто огромный удав.

— Обещай, что все останется между нами. Никому не скажешь, даже если пытать будут.

— Кто пытать будет? — поперхнулся Погодин.

— Ну, мало ли кто. Фашисты, например.

— Все шутишь.

— Никаких шуток, Федя. Дело серьезное, — проехав с километр, я свернул на тихую улочку и остановил машину в тени вязов. — Короче, мне нужен медвежатник.

— Егерь, что ли?

— Какой, на хрен, егерь, Федя? Медвежатник — это специалист по вскрытию замков.

Федор даже ойкнул от удивления.

— Замков? Ты кого грабить собрался?

— Никого. Кое-что проверить хочу. Сейф надо один вскрыть по-тихому.

А что тут стесняться? Даже Шерлок Холмс с доктором Ватсоном, бывало чудили… Особенно в благих целях.

— Сейф? Только не говори, что в сберкассе.

— Нет, в кабинете Сафонова.

Погодин поморгал, выжидая, что сейчас я засмеюсь и хлопну его по плечу. Но этого не произошло, и он воскликнул с запозданием:

— Чего?! Ты совсем с дуба рухнул?!

— Я же говорю, проверить кое-что надо. Срочно.

— Секундочку. Ты хочешь обворовать начальника УВД?

— Не обворовать, а глянуть на его бумажки. Брать оттуда ничего не буду, зачем оно мне. По крайней мере, пока.

— И что ты там хочешь найти?

— Вот как найду, расскажу. А с тебя медвежатник, и фотоаппарат у криминалистов возьми. Желательно маленький какой-нибудь. Типа “Смены” или “Вилии-авто”.

— Таких камер у них нет. Но “Смену” могу у соседа по площадке попросить, а вот где я тебе медвежатника-то возьму?

— Блин, Федор. Ты опер или кто? Пробей судимых за кражи с проникновением в железные хранилища. Выпиши мне их адреса, кто уже освободился и встал на путь исправления. Желательно, чтобы судимость не погашена была. Свежая — значит, навык еще не потеряли.

— Твою мать, Андрей! Ты хочешь урку-взломщика подбить на проникновение в здание УВД, проникнуть в кабинет начальника и вскрыть его сейф?

Из его уст это действительно звучало как-то не так. Очень предосудительно звучало.

— Ну, в общих чертах — да…

— Это же статья!

— Я буду осторожен.

— И как ты завербуешь медвежатника на такое сомнительное и опасное предприятие? Денег ему пообещаешь? Так нет у тебя таких денег.

— Еще не знаю как. Будет человек — буду подход к нему искать. С тебя адреса этих спецов и краткие их характеристики. Чтобы я знал, чем они живут и, чем дышат.

— Сам знаешь, у нас тебе не Чикаго, преступность не цветет. Если и есть спец по сейфам, то, скорее всего, либо сидит, либо давно коньки отбросил.

— Ну, ты все равно проверь по картотеке. Авось и найдешь кого.

Его возмущение разбивалось о мою уверенность, как о скалу, и оставалось только вздыхать.

— Ой, Петров… Лучше бы ты мне этого не говорил. Теперь я твой подельник, получается.

— Получается. Я в тебе никогда, друг, не сомневался.

Но запах прогорклого табака свидетельствовал, что здесь все же обитает человек, а не зверь. Несмотря на белый день, солнце сюда избегало заглядывать. Темные шторы наполовину закрывали окна и напоминали спущенные пиратские флаги.

Убранство в квартире простое: серые стены отродясь не видели обоев, а стандартная советская мебель изрядно пообтерлась и, казалось, подернулась тленом. Гиблое местечко…

Мы прошли в зал, шубник молча ткнул на приземистый диван из черной потрескавшейся кожи. Такие, наверное, до революции еще выпускали.

Я сел на уже “окаменелую” сидушку и огляделся. Шкаф, тумба с телевизором – и все. Ничего лишнего, как в захудалой гостинице.

— Чем обязан? — нарушил тишину Медведев.

— Должок за тобой, Андрей Викторович, — настойчиво проговорил я, — Помощь твоя требуется.

— Помогать ментам? Для меня это последнее дело…

— Не ментам, а мне лично.

— А ты Божий дар с омлетом не путай, — прищурился шубник. — Мент – он и в Африке мент.

— А что ты скажешь на то, что нужно вскрыть сейф в служебном кабинете начальника городского УВД?

— Чего? — Медведев свел брови так, что глаз стало почти не видно. В полумраке казалось, что их и вовсе нет. Блин, почему у него так темно даже днем?

— Ну ты же ментов не жалуешь. Так вот… Я сейчас не как сотрудник милиции, а как человек заинтересованный в одном щекотливом дельце пришел. Скажем так, есть у меня подозрения на счет одного оборотня в погонах.

— Кого? — еще больше удивился шубник.

Чуя серьезность ситуации, он захрустел пальцами. Будто разминал кулаки перед боем.

— Так называют проворовавшихся служителей правопорядка.

— Не слышал.

Медведев напрягся. Я внутренне хлопнул себя по лбу – сколько мне надо ещё прожить в этом времени, чтобы перестать вот так прокалываться?

— Ясное дело, — выкрутился я. — В Москве так говорят, скоро и до нас дойдет.

— То есть, ты хочешь вскрыть сейф собственного начальника? Зачем?

— Он мне не начальник. Скорее, смежник. Подозрения у меня на его счет имеются. Тебе не могу сказать. Сам понимаешь, служебная тайна.

— Сафонов-то та еще гнида, — кивнул шубник.

— Ого, я смотрю, ты о нем наслышан?

— Кто же его не знает из нашего брата. Всех к ногтю прибрал. Не по закону только. Фарцовщиков доит, совсем обнаглел.

В голове щелкнуло так громко, будто в тёмной комнате включили лампочку.

— Фарцовщиков? А вот это уже интересно, — я, конечно, обрадовался, что разговор зашел как раз по той теме, по которой я и разрабатывал Сафонова. — Расскажи поподробнее.

— Сам понимаешь, — скривился в улыбке Медведев. — Служебная тайна.

Улыбался он так, как улыбалась бы скала. Обыкновенные расспросы на него не действовали.

— Ладно, — махнул я рукой (а про себя подумал — все равно тебя потом разговорю). — Не хочешь рассказывать, твое дело. Ты мне, главное, помоги сейф вскрыть. Отблагодарю.

Шубник хмыкнул громко, нарочито.

— Чем мент может отблагодарить вора? Тем, что не упечет его в каталажку?

— “Волгу” двадцать четвертую подарю, — неожиданно предложил я. — Почти новая, пробегу с гулькин нос.

— Ого, как высоки ставки… Только ты же понимаешь, что если нас заметут, то мне вообще крышка. Как рецидивист пойду с отягчающими.

— Машины тебе мало? Что ты хочешь? А помнишь, я тебя когда-то отпустил? За кражи у номенклатурщиков и функционеров с использованием поддельной конторской ксивы тебе, как минимум, десятка корячилась.

— Гошу отпусти, Индию… — неожиданно выдал хозяин квартиры.

— Ты и с Гошей знаком? — теперь уже я удивлялся. — Он про тебя ничего не рассказывал. С ним все сложно пока… Он в руках московского следователя, но все, что я делаю, как раз поможет отбелить Гошу перед законом. Поверишь?

Я не готов был ему рассказывать всю сложную историю дружб и подозрений между нами с Индией.

— Не можешь отпустить? — ухмыльнулся Медведев, — А в городе говорят, что повязал каталу не следак, а прыткий опер из бывших местных по прозвищу Курсант. Хитрый как лис и цепкий как бульдог. Ты же и есть Курсант? Ведь так?

— Андрей меня зовут, как и тебя. Некоторые Курсантом кличут. А за Гошу что печешься, это тебе только в плюс. Я думаю, что именно Сафонов его подставил. Так что если мне поможешь, возможно, этим и Гошу выручишь.

Медведев помолчал, будто взвешивая каждое мое слово на неведомом аппарате. Ему приходилось слепо верить мне, так что решение точно было не из лёгких.

Наконец, силач-Деточкин махнул рукой.

— Черт с тобой, Курсант… Но смотри, если обманешь! Перо в бок. Пусть даже если расстрел мне потом, – голос его был глухим, будто звучал уже из могилы.

Я не сомневался, что такое обещание он действительно постарается исполнить, но кивнул, будто с коллегой разговаривал, стараясь не показывать напряжения.

— Договорились. С меня “Волга”.

— Да нахрена она мне нужна? Я добро помню, не за награды Медведев дела проворачивает. Как отпустил ты меня – не забыл. Помогу, чем смогу. Только инструменты нужные я порастерял. Заказать слесарю надо будет. Какой там сейф? Какой замок? Кабинет тоже запирается?

— Вот это другой разговор, — я придвинул к дивану журнальный столик.

Он оказался тяжелый, как асфальтовый каток. Будто из чугуна отлит. Разложил на нем свои домашние зарисовки сейфа и замочной скважины.

Медведев повертел в руках листки с моими художествами, почесал затылок, посопел и задумчиво произнес:

— Судя по формату ящика — сейф старой модели. Замок, получается, под ключ “бабочку” с полым стержнем изготовлен. Запирающие пластины у таких замков штамповкой изготавливаются, потому строгой геометрии не имеют. Отмычки нам понадобятся всего две. Типа крючков специальных. Такие я и сам могу сварганить.

— Отлично, — потирал я руки.

Не хотелось, чтобы еще какой-то слесарь участвовал в нашем предприятии, ведь всем известен “всемирный закон сохранения тайны”, который гласит, что с каждым новым участником в секретном деле конфиденциальность его снижается в геометрической прогрессии.

— А ты поможешь мне инструменты изготовить, — буркнул медвежатник.

— Я? Отмычки сделать?

— Нет, яйца Фаберже золотом расписать. Конечно, отмычки.

— С удовольствием, — не думал я, что когда-нибудь буду подобным заниматься.

Признаться, мне стало интересно, будто что-то жгло внутри. Из мента я превращался в бандита. Что ж… Такая карьера в девяностые была отнюдь не редкостью, когда нашего брата пытались на колени поставить развалом системы и нищенской зарплатой. Стойкие выдержали, а слабаки в криминал подались.

— Нужно три сварочных электрода. Один запасной будет, – распорядился шубник. — Принеси сегодня.

— Да я их через сорок минут достану.

Я смотался за электродами на ближайшую стройку. За пачку “Примы” выменял у сварщика десяток отборных стержней (взял на всякий случай побольше и разного калибра) и вернулся к Медведеву в квартиру. Тот уже все подготовил. Прикрутил на кухонный стол маленькие тиски, разложил разномастные напильники, плоскогубцы, пилку по металлу.

— Приступим, — просопел он, засучив рукава и отобрав для работы трехмиллиметровые стержни.

Руки у Медведева оказались как у борца. Жилистые и бугристые, ни капли жира. Сильные, как кольца удава. Как я еще тогда смог его уложить? Даже сейчас он был килограмм на десять меня массивнее. А тогда-то я еще меньше был, совсем худой и почти безусый пацан.

— Очисти электрод от защитного покрытия, — шубник вручил мне один из стержней, а сам принялся крошить ножом второй. — Потом наждачкой зашкурь, чтобы гладкий был, как паркет в “Кремле”. На совесть работай.

Я очистил заготовку и старательно заполировал шкуркой.

— А зачем шлифовать их? — спросил я. — Чтоб точность лучше была?

— С такими замками точность не нужна, просто нравится мне работать с инструментом, приятным на ощупь, — оскалился медвежатник.

Заготовки Медведев зажал в тиски, оставив свободный конец длиной ровно двенадцать сантиметров. Загнул его строго под девяносто градусов. Далее на этом же коротком конце отмерил двенадцать миллиметров и снова сделал загиб, но уже в обратном направлении. Всё строго в одной плоскости.

— Теперь приступим к подготовке "рабочего крючка", — пояснил он, видя, с каким интересом я наблюдаю за рождением отмычек. — Который будет двигать пластину, что блокирует ручку запорного устройства. Толщина этой пластины около трех миллиметров. И нужна примерно такая же рабочая поверхность.

Он вооружился напильником и, чуть отступив от загиба (чтобы жёсткость конструкции не терялась), обточил кончик с двух сторон. Тот стал напоминать по форме жало отвёртки.

— Всё, — довольно выдохнул медвежатник. — Один инструмент почти готов. Длинный конец еще чуть укорочу и для удобства загну маленько. Он у нас ручкой служить будет.

После принялся за изготовление второго крючка, который, с его слов, нужен был для работы с пластинками, фиксирующими запорную пластину. Толщина этих трех пластинок – всего около двух миллиметров. Поэтому крючок нужно делать совсем другой.

Заготовку из электрода он согнул пополам под углом девяносто градусов. На одном конце сделал загиб длиной пятнадцать миллиметров под углом сто градусов. Я подумал, что наблюдаю за ним как за искусным мастером, совершенно не думая о том, что всё это вне закона. Да и показывал он мне всё, будто ученика готовил. Вот уж не знаешь, где и что найдёшь.

— У этого крючка толщина должна быть чуть больше миллиметра, — пояснил медвежатник. — Чтобы не зацепить соседнюю пластину. И кончик закруглю сейчас, чтобы легче скользил. Ну, все. Дело сделано. Помнят руки, ёшкин кот…

Неровный почерк, сбивчивые каракули на сером листке, будто писал человек, опасающийся за свою жизнь. Строчки пляшут и торопятся рассказать что-то важное.

Я с листком нырнул под стол.

— Ты чего, Курсант? — Медведев удивленно провожал меня лучом фонаря в темноту. — От кого прячешься?

— Переснять хочу документ, — я пристроился под столешницей. — Чтобы вспышкой не сверкать. А ты подсвети мне бумажку. Вот так… Держи ровнее. Ага, нормально.

Я взвел фотокамеру и отщелкал на разных режимах кадров десять, для надежности.

— Так ты нашел, что искал? Бери документ и уходим.

— Нельзя его забирать, — замотал я головой. — Иначе отбрешется, падла. Его нужно официально из служебного сейфа под протокол изъять. Чтобы привязать к владельцу ящика процессуально, так сказать. Тебе оно надо, разбираться? Законом я его хочу прижать, понимаешь, не шантажом.

— Я ваших ментовских штучках не рублю. Как знаешь. Щелкай быстрее и валим. А что это на листке? Кровь?

— Скорее всего, — я отщипнул уголок листка в том месте, где его пропитало высохшее бурое вещество.

Фрагмент забрал маленький, чтобы повреждение в глаза не бросалось. Достал из кармана чистый носовой платок и завернул в него трофей.

— Это-то нафига? — недоумевал шубник.

— Для экспертизы. Слышишь шаги по коридору? — прошептал я, складывая бумаги обратно и стараясь ничего не помять. — Всё, запирай сейф.

Мы закрыли хранилище, замкнули двери кабинета и приемной. Осторожно вышли в коридор, огляделись.

Редкие лампы бросали скудный свет. Где-то этажом выше стучала пишущая машинка.

Вышли на лестничный пролет и стали спускаться на площадку второго этажа. Как вдруг я заметил, что кто-то поднимается нам навстречу. Его шаги гулко разносились в опустевшем здании. Как же не вовремя! На лестнице-то не разминешься.

Я глянул вниз. Широкоплечая фигура в форме, знакомая лысина со свисающими по бокам щеками. Твою мать! Это ж Сафонов! Нельзя мне перед ним палиться. Еще и с медвежатником впридачу.

Я юркнул в коридор второго этажа и дернул за рукав Медведева. Тот неуклюже и слишком шумно развернулся, не зная, куда бежать. Я собирался укрыться в туалете. Шубник последовал за мной, но Сафонов, задрав голову, заметил его. Увидел, как некто резко поменял свой маршрут, и понял, что дело нечисто.

— Эй! Ты! — окрикнул он шубника. — Ты кто такой?

Меня он не видел, я уже был за углом. Я жестами и мимикой показал Медведеву, мол, выкручивайся, скажи, что терпила. Сам я нырнул в приоткрытую дверь туалета. Прижался к стене и, затаив дыхание, прислушался.

Шаги Сафонова приблизились:

— Я вас спрашиваю, вы кто такой?

— Так, это самое… Заявление пришел писать, товарищ майор, — изобразил простака медвежатник, даже в звании Сафонова понизил, сделав вид, что в звездах на погонах не разбирается. — Кошелек у меня украли, товарищ милиционер. Вот, пришел за помощью…

— Не майор, а подполковник, — фыркнул Сафонов. — Документы покажите, гражданин потерпевший. Как ваша фамилия?

— Так нету с собой паспорта.

— А как же вы пришли заявление писать? Личность вашу удостоверять как прикажете?

— Так и паспорт вытащили, суки… Извиняюсь, то есть. Вместе с кошельком, — не растерялся медвежатник.

— Только заявление пишется либо в дежурной части, либо у дежурного следователя в кабинете. А вы наверху что делали? — даже через стену я чувствовал, как Сафонов буравит Медведева въедливыми глазками. — Из кармана что у вас торчит? Перчатка? Зачем вам перчатки летом? Пройдемте-ка, гражданин хороший, со мной в дежурную часть. Выясним, что вы за птица и какой там кошелек у вас украли.

Бл*ха! Приплыли. Если личность Медведева установят, то совсем плохо… Сафонов не дурак, хоть иногда и кажется таковым. Обыщут моего “напарника”, а у того отмычки в карманах. Надо срочно что-то делать.

— Да, конечно, — согласился Медведев. — В кошельке денег немного было, но я же за справедливость. Наказать воров хочу. Вы же их найдете?

— Хватить трындеть, — оборвал его Сафонов, отбросив всякую вежливость. — Шагай вниз.

Я осторожно выглянул в коридор. Сафонов пропустил вперед шубника, а сам предусмотрительно пошел за ним, держась на безопасном расстоянии.

Решение принял молниеносно. Тянуть больше нельзя. Я выскочил из укрытия и рванул следом. В три прыжка настиг Сафонова. Тот услышал шум за спиной и стал оборачиваться всем корпусом, но не успел.

Хрясь! Я впечатал кулак в его затылок. Но без фанатизма. От слишком сильного удара шейные позвонки слетают на раз-два. Врезал вполсилы. Думал, хватит, но не рассчитал. Противник не вырубился, а от удара лишь нырнул вперед, но на ногах устоял. Твою мать! Доброта моя грозила обернуться против меня. Сейчас он обернется и увидит мое лицо.

Но Медведев не растерялся и подхватил эстафету. Резко развернулся и встретил Сафонова прямым в челюсть. Тот охнул и завалился навзничь, стукнувшись еще до кучи головой о пол.

Есть! Вроде вырубился. Подполковник растекся по крашеным доскам бесформенной тушей.

Снизу на лестнице раздались чьи-то шаги.

— Уходим! — махнул я рукой, призывая Медведева вернуться в коридор второго этажа.

Мысли промелькнули в голове со скоростью звука. Я быстро оценил обстановку. Вниз нам никак нельзя. Даже если вырубить того, кто поднимается, незамеченными через дежурку второй раз нам вряд ли повезет проскользнуть. А первыми, к кому побежит Сафонов, когда очнется, будет дежурная смена. Поэтому я решил уходить через окно второго этажа.

Медведев поспешил за мной. Бл*ха! Как же он громко топает. Не зря такая фамилия.

— Куда теперь? — пропыхтел он. — Здесь есть другой выход?

— Нет, конечно! Уйдем через сортир!

Я первым заскочил в туалет и сразу бросился к окну. Подергал раму с закрашенным стеклом. Хрен! Многолетние слои краски зацементировали шпингалеты намертво, будто застывшая лава.

Из коридора послышались крики и шум. Бл*ть! Похоже, Сафонов очнулся. Судя по голосам, он был уже не один – успел кого-то привлечь в погоню за нами Времени в обрез. Сейчас они будут здесь.

Я вытянул рукав свитера, накрыв им кулак, и ударил по стеклу. Дзинь! Осколки высыпались наружу. Рама ощерилась на меня торчащими зубьями разбитого стекла. Ударил снова. Дзинь! А потом еще и еще, расчищая проем от осколков. Те прорезали свитер, и кровь брызнула каскадом капель, окропив раму.

Я вскочил на подоконник и глянул вниз. Второй этаж. Не высоко и не низко… Но выхода нет. Надо прыгать.

— Давай за мной, — махнул я шубнику, но тот и без того понял, что нужно делать.

Я выпрыгнул в окно первым. Приземлился на газон и погасил инерцию перекатом. Вскочил на ноги. Фух! Вроде, цел.

Как будто какое-то видение или дежавю, передо мной возникла фигура Гоши – разве не так же он бежал от меня из собственного ресторана.

Бух! Рядом шлепнулся шубник, будто куль с картошкой впечатался в землю. Кто же так прыгает? Лишь бы не переломался. Я помог ему подняться:

— Ты как?

— Нормально, — буркнул он, чуть прихрамывая.

Все-таки не совсем, получается, нормально. Он ковылял прочь от здания УВД. Я семенил рядом, пытаясь его поддержать, но тот только отмахнулся от помощи, постепенно набирая скорость.

Главное за угол свернуть, а там и переулок с “Волгой”. Но уйти мы не успели.

— Стоять! — сзади-сверху вдруг раздался чей-то голос.

Уже стемнело, и морд наших не видно. Я обернулся. В проеме выбитого окна торчал худой силуэт в милицейской форме. Сотрудник вытащил пистолет. Бах! Пальнул предупредительным, в воздух.

— Не двигаться!

В туже секунду туша побольше оттеснила милиционера от проема.

— А ну, дай мне! — Сафонов выхватил у сотрудника пистолет и навел ствол на хромающего шубника.

— Берегись! — я толкнул Медведева в сторону.

Бах! Что-то обожгло правую руку, которой я его толкал. В горячке боли нет. Только мерзкая липкость под рукавом в районе плеча.

Медведев, наконец, оклемался и припустил прочь. Я за ним. Бах! Пуля прожужжала где-то рядом, срезав веточку дерева. Раскидистый клен укрыл нас спасительной кроной.

Мы уже почти завернули за угол, когда сзади раздался сдавленный крик и стон. Я снова обернулся. Окно уже вне поля видимости, и стрелять по нам не могут. На газоне корчился милиционер, что попытался нас догнать, но сиганул вниз не так удачно, как мы.

— Коряга! — орал Сафонов сверху. — Кто так прыгает!

Сам он рвануть в окно не рискнул, и нам удалось свернуть в переулок и добежать до спасительной “Волги”. Двери я предусмотрительно не запер. Сунул ключ от зажигания в руки шубнику:

— Садись за руль.

— Ты что, ранен? — вытаращился тот на меня.

— Зацепило немного! Скорее, бегом!

Мы прыгнули в машину. Взревел двигатель, хрустнула коробка передач, и автомобиль будто прыгнул с места, набирая скорость.

— Фары не включай, — скомандовал я. — Уходи проулками. Сейчас "план перехват" объявят. Возможно, машину нашу заметили, но номеров нет, а “масть” у нее распространенная. Поэтому будут тормозить всех подряд.

Глотая ухабы, “Волга” выскочила на узкую улочку и помчалась в темноту. Вырулили на асфальт, и я перестал упираться в потолок рукой.

Шубник выжал газ, стрелка спидометра дрожала на отметке “сто”. Машина неслась по почти пустой дороге.

— Вроде ушли, — выдохнул Медведев, вглядываясь в зеркало заднего вида.

— Сбавь скорость, внимание не привлекай. — И фары теперь включи. На дороге-то уже выключенные фары слишком заметны, белой вороной будем, – я болезненно усмехнулся нечаянному каламбуру.

Но нас все же засек гаишный "жигуль", что мчался по направлению к УВД. Значит, уже все городские наряды, ориентированные по рации, стягивались к эпицентру событий.

Мы пронеслись мимо гаишников. Желтая “шестерка”, включив мигалки, резко зашла на вираж. Развернулась, визжа шинами, и ринулась за нами.

— Твою мать! — я сидел вполоборота, оглядываясь назад. — За нами хвост. Жми!

— Я не гонщик! У меня дело тихое, вдумчивое, ё-моё! — крикнул Медведев. — Что делать будем?

Я прерывисто выдохнул.

— Езжай по центральным улицам, чтобы стрелять не стали.

Наш автомобиль вырулил на Ленина и помчался, огибая попутные машины.

— Водитель белой “Волги”! — раздался сипящий металлический голос в громкоговорителе. — Немедленно остановитесь. Повторяю! Немедленно остановитесь!

Канареечная “шестерка” нас догоняла. Нам приходилось протискиваться в потоке машин, а гаишникам уступали дорогу, прижимаясь к обочине.

— Не уйдем, — махнул я рукой вправо. — Сворачивай туда.

Мы резко вошли в поворот, чуть не зарюхавшись в клумбу. Колесо подпрыгнуло, проскочив по бордюру. Меня подбросило, и головой я врезался в потолок. Из глаз сыпанули искры. Резкая боль пронзила раненую руку. Теперь она нестерпимо ныла. Кровь измазала панель и сиденье.

Мы очутились в знакомом дворе. Я отлично знал его устройство, ведь здесь жил Быков.

— Сейчас разгоняйся, — крикнул я. — И держись левее! Твою мать! Еще левее!

— Куда, бл*ть, левее?! Там же гаражи! — судорожно вцепившись в баранку, Медведев вырулил на детскую площадку, чуть не смяв песочницу.

— Вот и жмись к ним! Ближе давай, говорю!

— На х*ра?!

— Увидишь! Дави газ!

“Волга” выхватила фарами силуэты гаражей и истоптанный газон. Перепрыгнула через бордюр и чуть не врезалась в столб.

— Тормози! Влево давай! — я вцепился здоровой рукой в панель.

Медведев среагировал быстро. Успел тормознуть и завернул руль вбок. Мы еле вписались в проход, что разбитой колеей уходил в глубь гаражного массива.

"Жигуль", что на всех парах несся за нами, не понял нашего маневра (с чего это мы так прижимались к гаражам), а когда понял — было поздно. Там на газоне торчал неприметный в темноте, но толстенный пень. Любили на нем ребятишки пирожные из песка стряпать.

Гаишная машина почти поравнялась с нами, когда перед ее мордой неожиданно вырос пень и бросился прямо напролом на передний бампер. Он смял его как фольгу, впридачу наказав водителя шипящим радиатором.

"Жигуль" впечатался в преграду, высыпав на смятый капот лобовое стекло.

— Есть! — заорал Медведев. — Так вам! Суки! Надеюсь, вы там расшиблись!

— Осади, — похлопал я его по плечу. — Это мои коллеги. Просто сейчас мы по разные стороны баррикады.

— Совсем забыл, что ты мент, — оскалился в улыбке “напарник”. — Из тебя бы получился отличный вор. Не думал сменить профессию?

— Каждому свое. Я всегда буду ловить таких как ты.

Медвежатник залихватски хмыкнул.

— Спасибо за честность, Курсант. Вот не люблю ментов, а ты почему-то вызываешь уважение. Может, хватку я потерял?

— На дорогу лучше смотри.

— Куда едем?

— К тебе.

— Ко мне? — шубник, скривившись, покосился на меня. — Ну, ты не борзей. Я не готов приютить раненого мента. Что у тебя, друзей нет?

— У всех семьи. В мою общагу нельзя. Там всё как на ладони. Остается только к тебе. Я других берлог не знаю, где могу затихариться.

— Дьявол! Не думал, что когда-нибудь буду спасать ментов. За что мне это? Тебе так-то бы в больничку надо. Не хватало, чтобы ты на хате у меня еще загнулся от потери крови.

— Кровь уже не течет, а вот лекаря надо будет раздобыть. Подумай, где взять надежного и не болтливого, чтобы на дому рану подремонтировать мог.

— Я вор, а не скорая помощь. Кто из нас мент? Вот ты и думай.

— Ладно, прорвемся.

Машина въехала во двор шубника.

— Вот ключи от квартиры, — он протянул мне связку. — Постарайся подъезд кровью не загадить. А то бабки мигом ментов вызовут. А я машину заныкаю. В крови вся. Нельзя такую во дворе оставлять.

— Согласен. И номера ей прикрути. В багажнике лежат. Куда спрятать собираешься?

— Есть у меня надежное местечко.

Я вылез из машины и огляделся. На улице совсем темно и пустынно. Это мне на руку, а то я похож на зомби. Окровавленный свитер с изрезанным рукавом. Морду тоже измазал. Но самое главное – машину кровью заляпал. Ласточку свою… Эх, жалко.

Блин. Не о том сейчас думаю. Я шмыгнул в подъезд. Сзади зашуршала шинами “Волга”, выруливая со двора. Медведев погнал ее в секретное “стойло”.

Я поднялся по ступенькам. Тяжко. В глазах мутнеет. Вот и нужная дверь серого, как крысиный хвост, цвета. Я вставил в скважину ключ, что вручил мне шубник, и провернул. Старый замок щелкнул тихо, будто боялся поднимать шум.

Вошел внутрь и, нащупав выключатель, включил свет. Квартира-двушка сейчас, при свете лампы, уже не казалась такой мрачной. Внутри немного убого, но на удивление чисто. Только воняет куревом. На кухне я взял нож и разрезал свитер. Скинул с себя лоскуты, осмотрел рану. Плечо пробито насквозь. Кость, вроде, целая, я поначалу даже двигал этой рукой в горячке. Но сейчас каждое движение вызывало адскую боль.

Прошел в ванну. Кафелем здесь и не пахло. Вместо него — крашеные стены. Над треснутой раковиной – мутное зеркало. Под ним самодельная деревянная полочка с зубным порошком и зубной щеткой. Небогато и аскетично живет медвежатник. Так и не скажешь, что профессиональный мошенник, ведь разве не в погоне за дольче-витой люди остаются по ту сторону закона. Впрочем, все, как говорится, неправедны по-своему.

Я смыл с тела уже присохшую кровь. Порылся в шкафу и нашел чистую простынь. Порезал ее на ленты и как мог перемотал руку.

Все это далось с неимоверным трудом. С болью и зубным скрежетом. Проще родить раза три подряд. Наверное…

Но рану надо обработать, скорее всего, прочистить и наложить стерильную повязку. А от таких повязок, как у меня сейчас — руки можно лишиться на раз-два.

Через полчаса в дверь постучали. Три длинных, два коротких стука. Как и договаривались. Я открыл хозяину квартиры.

— Ты как? — он с порога уставился на меня. — Что-то бледный совсем…

— До свадьбы заживет. Если организуешь мне стерильные бинты и йод, то жить буду.

— Аптеки закрыты, — озадаченно почесал редеющую макушку Медведев.

— Ты взломщик или кто?

— Хм… Никогда не грабил аптеки… А ведь это проще пареной репы. Там и сторожа нет.

— Зато есть сигнализация, потому что там наркота медикаментозная хранится.

— Не везде, — улыбнулся шубник. — Надо брать маленькую захудалую аптеку. Там только решетки на окнах. Только что конкретно искать? Ну бинты – это понятно… Йод? И все?

— Так… — я задумался. — Погоди… Врача все-таки надо. Хоть самого захудалого. Он скажет, что нужно. А то как-то не хочется руки лишиться…

— Может, мне еще и профессора тебе похитить? Или дежурный из стационара сойдет? Извини, мент, но я пас.

— Не надо никого похищать. Есть у меня знакомый врач… Ну, как врач. Судмедэксперт Мытько.

— Патологоанатом, что ли?

— Нет. Говорю же, судмед. Патологоанатом трупы режет, которые от старости и от болезни умерли. А этот с криминальными работает.

— Хрен редьки не слаще. Так себе идея.

Я кивнул, хотя знал, что Мытько хотя бы раньше с живыми людьми работал, а опыт, как говорится, не пропьешь.

— Согласен, но другого знакомого врача, кроме трупореза, у меня нет. Значит, так. Позвони по этому телефону, — я набросал цифры карандашом, оторвав клочок “Известий” (газета лежала на журнальном столике). — Спросишь Федю Погодина. Это мой друг. Оперативник. Ему доверять можно. Скажешь, что мне нужна помощь. Пусть срочно приедет. Больше ничего не говори. Не телефонный разговор.

— Отлично! — шубник скривился. — Давай еще всю ментовку позовем ко мне домой. Я же только что напал на начальника УВД, проник в его кабинет, вскрыл его сейф. Совсем нечего скрывать от родной милиции

— Да не кипишуй ты! Я же говорил. Федя в теме. Только поторопись. Чувствую, совсем мне х*рово становится. Надо с раной быстро решать, чтобы заражение не пошло.

— Нахрена нам твой Погодин? Мент не доктор — сажает, а не лечит.

— Вот как раз доктора он и будет искать.

— Ладно… — Медведев накинул плащ и нацепил шляпу, стал сразу похож не на урку, а как минимум на директора магазина или партийца средней руки, — тут автомат рядом, позвоню… Но смотри, если он нас сдаст, я его пришибу, сам на лыжи встану, а с тобой нянькаться не буду.

— Мне нянька не нужна. В детдоме хватило.

— Ты детдомовский? — шубник вдруг смягчился и замер в пороге.

— Было дело…

— Я тоже, — он вышел из квартиры, а я замкнулся изнутри.

Я закусил марлевую турунду, как необъезженный конь удила, и зажмурился. Чертов шубник придавил к дивану меня своей тушей, ни вздохнуть, ни пошевелиться. Погодин где-то рядом тоже вцепился в мою здоровую руку. Я чувствовал, как дрожат и потеют его ладони на моей коже.

– Ну приступим, — проговорил Мытько. – Сейчас я сделаю укол. Будет немного больно.

Тут же мою руку пронзило, будто бы как минимум копье воткнули. Адская боль отдала во все тело.

– И это, по-твоему, немного больно? – возмутился я, но вместо слов из-за турунды раздалось «бу-бу-бу». Естественно, меня никто не расслышал. Приняв мычание за сопротивление, сотоварищи навалились еще сильнее на мою многострадальную тушку.

Зубы мои впились в тряпичный валик, прокусив его насквозь. Эх… “Надо было деревяшку закусывать” – мелькнула в голове последняя мысль, и я вырубился от нестерпимой боли и подкатившей слабости, чувствуя, как в рану лезет стальной скальпель.

Очнулся я, словно после того, как по мне проехал бульдозер и каток в придачу. Лежал на диване с рукой, замотанной настоящими бинтами, а не тряпьем. Надо мной навис чей-то силуэт.

– Слава Богу! – выдохнул он голосом Погодина. – Живой!

– Что ему будет? – раздался рядом голос Мытько. – Кость не задета, магистральные сосуды тоже. Рану я прочистил, дренаж поставил, швы наложил.

– Спасибо, Павел Алексеевич, – еле выдавил я, с трудом вспоминая нужное имя, собственный голос показался чужим и мертвым.

Больше никогда не буду оперироваться без анестезии. Уж лучше сразу сдохнуть. Наверное…

– Это еще не все, – назидательно проговорил хирург, потрогав мой лоб. – Антибиотики и витамины, что я написал, обязательно принимать.

– Ну, таблетки-то я могу поглотать, – попытался изобразить я улыбку.

– Какие таблетки? – всплеснул руками Мытько. – Инъекции, батенька, только инъекции. В кровь чтобы прямиком попадали.

– Уколы не уважаю, – я не удержался и поморщился, будто зажевал целый лимон. – Как-то с детства у меня с ними не заладилось…

– Ого, – удивился врач. – Знаменитый Петров, который изловил Новоульяновского душителя, боится уколов? Сказал бы мне кто другой – не поверил бы…

– Ну, и хорошо, – улыбнулся я. – И ты никому не говори. У каждого свои слабости. Кто-то вообще тараканов и мышей боится.

– Тараканов? – Погодин поежился. – А здесь есть тараканы?

– Вы на мою квартиру не наговаривайте! – возмутился шубник. – Нет здесь никаких тараканов, ни мышей нет, ни лягушек.

– Да я просто спросил, – оправдывался Федя, пожав миролюбиво плечами, он повернулся к доктору. – Лекарства я куплю, а вот кто ставить эти уколы будет?

– Кто-кто? Придется мне приходить, – проворчал Мытько. – Повязку и дренаж еще менять каждый день. Так что, Петров, соткой не обойдешься.

– А ты за деньги не переживай, Павел Алексеевич, – я повернул голову к Погодину. – Федя, выдай Гиппократу положенную зарплату. В сто рублей для начала.

– Ага, – кивнул тот со вздохом, мысленно прощаясь с цветным телевизором, и полез в карман.

– И откуда же у доблестной милиции такие наличности при себе? – ехидно улыбнулся Мытько. – Трудовой народ обираете?

– Тебе ли переживать за нетрудовые доходы, Павел Алексеевич? – я тоже добавил ехидства в голос.

Насколько мог, потому что тянуло только выть на луну, как заправскому оборотню без всяких погон.

– Между прочим, у нас, врачей, зарплата еще меньше, чем у вас, – парировал хирург. – Вот и выкручиваемся, как можем.

– Да я на “Горизонт” копил! – возмутился Погодин. – С каждой получки откладывал… Мои это, кровные.

– Какая разница, откуда деньги? – уставился я на Мытько. – Бери сотку, и до свидания.

Тот на нашу пеструю компанию как-то странно смотрел, будто только что увидел.

– Разница есть, – неожиданно заявил врач. – Честные деньги не возьму.

– Во как… А где же мы тебе коррупционные возьмем? В час ночи?

– Значит, не нужно платы.

Тут я еще больше удивился:

– Как – не нужно? Ты же врач?

– Вот именно, – в глазах Мытько промелькнула какая-то непонятная тоска. – Привыкли нас всех под одну гребенку. А я, между прочим, сейчас честно живу. Небогато, зато спокойно… И пусть так и будет дальше.

Мытько меня удивлял все больше. Из заносчивого начальника-самодура, что раньше промышлял поборами с пациентов, он превратился вдруг в совестливого человека… Бред какой-то. Люди не меняются. Или все-таки иногда случается такое? Ладно, дальше посмотрим.

– Спасибо, конечно, – я протянул Мытько для рукопожатия левую руку. – Надеюсь, завтра придешь к перевязке?

– Да приду я, Петров, – буркнул хирург. – Обещал же… Все, откланиваюсь. А ты, Федор, увези меня домой.

Еще неделю я прокантовался у Медведева, после чего переехал в свою общагу. Мытько честно отходил ко мне семь дней, и проинструктировал по дальнейшему лечению. Уже не надо было накладывать сложную повязку, и я по его подсказкам научился перематывать руку самостоятельно. Теперь я совсем не понимал, как мне относиться к недавнему недругу. Жизнь его побила и поменяла в лучшую сторону. Все-таки Ленке повезло, что выскочила замуж за такого мужика. Не пропадет она с ним…

Я старался не выходить из общаги. Потянулась рутина однообразных дней. Благо пару раз ко мне даже заявились Света с Катковым, пришли навестить и приволокли, как водится в делах больничных, авоську апельсинов, шоколад “Аленка” (вкусный, зараза, оказался) и пожелание от Горохова о скорейшем выздоровлении. Пришлось при них старательно изображать “больного на голову”. Охать и иногда постанывать, держась за лоб. Спектакль нужно играть до конца, благо под широкой ситцевой рубахой повязки на руке никто из них не заметил.

Погодин же приходил каждый день. Держал меня в курсе происходящего. От него я узнал, что Гоша до сих пор в больнице. И от показаний упрямо отказывается. В здании УВД тем временем по распоряжению Сафонова усилили пропускной режим. Посадили на проходной одного из помощников дежурного, поставили ему там стол и всучили рабочие журналы, чтобы не просто так на посетителей глазеть, а работу свою в коридоре выполнять. Я только усмехнулся. Так потом везде будет, а пока только в УВД Новоульяновска. Жаль… Теперь незамеченным не прошмыгнешь.

По моей просьбе Федя смотался до Быкова и сообщил ему, что мне срочно нужна помощь. У меня созрел кое-какой план. Как всегда, немного безбашенный и немного грандиозный.

Быков пришел в общагу на следующий день. Как всегда заперся в комнату без стука и разулся только на середине комнаты. Паразит...

– Здорово, Андрюха! – пробасил он. – Я думал, ты в Москве, ни слуху ни духу от тебя, хоть бы намекнул, что ты в городе, – Антон расплылся в улыбке и сгреб меня в медвежьи объятия.

– Тихо ты! – вскрикнул я, схватившись за плечо. – Тут у меня дефект конечности небольшой приключился.

– Перелом, что ли? – обеспокоено выпустил тот меня из объятий. – А где гипс?

– Ранение. Пулевое.

– Чего?

– Дела, Тоха, такие закрутились, что моим друзьям лучше сейчас от меня подальше держаться. Вот поэтому я знать о себе не давал. Просто ты мне нужен очень сейчас, пришлось тебя дернуть.

Я рассказал Быкову обо всем без утайки. Если и могу доверять кому-то, то он в числе таких людей. С каждой фразой моего рассказа глаза его становились все больше, а брови постепенно перекочевали высоко на лоб. А мне, честно сказать, становилось даже немного легче – делясь событиями, я лишний раз убеждался, что каждый раз делал всё правильно, если вспомнить, что, хоть и живу во второй раз, все же, как и все смертные, ничего не могу знать наперед.

– Ну ни хрена, себе ты заварил кашу! – выдохнул он, когда я закончил.

– Легкой жизни не ищем, – улыбнулся я. – Зато ты, смотрю, цветешь и пахнешь от семейного быта. Ряха все шире. Смотри, как бы пузо не наросло.

– Уже, – похлопал себя по выпирающему животу Быков.

Вид при этом у него был, как у сытого кота. Не у того, который только что поймал толстую мышь и, наконец, натрескался, а у того, которому и охотиться незачем.

– Хорошо тебе, живешь спокойно, голову не греешь.

– Ох, Андрюха… А я все равно тебе завидую. У меня что? Работа, дом, работа. Ничего интересного. Еще и с родителями моими живем. Какая-то ненастоящая семейная жизнь получается.

– Да всё будет. А что говорят, квартиру когда получишь?

– Стажу еще не хватает. Надо на заводе как минимум года три отпахать. А на кооперативную, сам понимаешь, денег нет.

Привычка подолгу жить с родителями появилась именно в СССР, где съемное жильё было редкостью. Но наблюдался в этом и некоторый плюс: всегда было на кого оставить маленьких спиногрызов, и теснее становилась родственная связь между поколениями. Внуки перенимали от бабушек и дедушек семейный уклад и понимание своего места в мире. Так советский ребенок получал сносное воспитание еще задолго до школы.

Кто-то, наверное, мог позавидовать Быкову, но вот сам мой друг, едва затронув квартирный вопрос, начал тяжело вздыхать.

– Это даже замечательно, что рутина тебе опостылела, – улыбнулся я. – Потому что нас ждет настоящая авантюра. Дело рискованное. Но ты можешь отказаться, я все пойму.

– А закон надо будет нарушать? – спросил Быков.

– Конечно.

– Тогда я согласен.

– Даже не спросишь, что нужно делать?

– Верю тебе, Андрюха… Думаю, ты все уже просчитал на сто шагов вперед.

– В этот раз не так все просто, но на пару шагов попытался…Короче, слушай. Тема такая…

По площади, приближаясь к фонтану, вышагивал мой старый знакомый. Капитан Осинкин зажал под мышку кожаную планшетку и деловито раздувал щеки. Ну, дядь Петя, сам божился, что в грязные делишки не лезет, а тут… На душе стало вдруг погано.

– Андрюха? – тянул меня за рукав Антон. – Что застыл? Деру надо давать. Смотри, мент прямо к нам идет.

– Погоди, ща разберемся. Старый знакомый это.

– Ого! – Быков пригляделся. – Так это же тот самый участковый! Как его? Осинкин, вроде.

– Он самый, – я направился капитану навстречу, посмотреть в его бесстыжие глаза.

Завидев меня, Осинкин ничуть не смутился, а даже наоборот, радостно вскинул пухлые руки, утянутые в китель:

– Андрей! А ты чего здесь? Не видел хулиганов? На площади только что морду вон тем хлыщам набили.

– А ты что, дядя Петя, теперь на жалобы фарцовщиков выезжаешь?

– Они тоже люди, – вздохнул старший участковый, – хотя и прохвосты. Я просто дежурю сегодня. Поэтому все “хулиганки” по городу мои. А то, что это барыги, а не просто студенты, это мне известно. Морда у одного знакомая. Вон тот на моем участке раньше значки, ремни и всякую мелочевку толкал. Потом Сафонов приказал напрячь весь этот торгашный элемент. Я взялся, знаешь, за работу. Рейдовал с дружинниками. Гонял их на своем участке. Думал, боремся с фарцой, а оказалось все наоборот. С моего участка все спекулянты после моих рейдов и рейдов ОБХСС почему-то переместились сюда, на площадь Механизаторов. Как по волшебству.

Он криво усмехнулся, ожидая, что уж я-то его пойму. А я пока что не знал, что и думать. Осинкин, надо сказать, никогда безгрешным не был, вспомнить только одну историю нашего знакомства, а всё-таки подозревать его мне было сложновато.

– Ну так это же прекрасно, теперь можно всех барыг хлопнуть в одном месте, – подмигнул я ему, продолжая разговор.

Но Осинкин только глаза опустил.

– Вот в том-то и оказия. Тут их трогать запрещено. Представляешь?

– Как это?

– А вот так. Негласное распоряжение Сафонова. Дескать, они уголовному розыску оказывают помощь в качестве осведомителей. Конечно, под это дело кого угодно подогнать можно, но чтобы фарца?

– Бред…

– И я так думаю, скупкой краденого они, конечно, не занимаются, барыжат шмотьем импортным да сигаретами. С иностранцами напрямую не контактируют. Весь товар из Москвы им кто-то привозит. Да, тем более, иностранцы милиции совсем не интересны. Это контингент конторы.

Он помолчал. Я понимал, что время идет, и хлыщ в красном пиджаке сейчас снова вой поднимет, но разговор важно было довести до конца своим чередом, и я просто слушал шум улицы и ждал.

– Получается, что у товарища Сафонова здесь свой некий интерес. Подумай, специально согнал всех на одну плантацию, чтобы проще контролировать было. И сейчас меня направили разобраться с инцидентом.

– Целого капитана, – сочувственно кивнул я.

Осинкин кивнул назад, в сторону “УАЗа”.

– А я о чем, сержантов вполне бы хватило. Так ведь нет. Сафонов распорядился, чтобы именно дежурный участковый выехал.

От его искреннего раздражения на душе у меня отлегло. Дядя Петя явно не при делах. А скорее наоборот, стал догадываться о коррупционных схемах начальства.

– Так это ты им по мордасам надавал? – продолжал Осинкин, уже догадавшись, что я ему не случайно тут попался. – Ну и правильно. Выжигать гадов каленым железом нужно.

– Ну, не скажи… Фарцовщики – предприимчивые ребята. Зачатки бизнеса в нашей стране развивают. Хотя он запрещен. Пока.

– Бизнес, мать его за ногу. Слов я таких не знаю, Андрей, только скажу одно – барыга, он и есть барыга. Когда прочие граждане на предприятиях горбатятся и месяцами копят на холодильник, эти тунеядцы с них за шмотку бесполезную в три шкуры дерут. Наживаются на нашем брате безбожно.

– Согласен… Цены они ломят, конечно, заоблачные. Еще и нагло так. Что с “хулиганкой” будем делать? – я кивнул на фарцовщиков, что кучковались чуть поодаль у фонтана и косились на нас с участковым, ожидая, очевидно, что он вот-вот нацепит на меня наручники и затолкает в “воронок”. – Терпилы, вон, с нас глаз не сводят.

– А я вызов спишу в номенклатуру, мол, информация не подтвердилась. Приехал на место – ни заявителей, ни хулиганов нет. По собственному почину разбежались.

– Спасибо, дядь Петь, должен буду…

– Тебе спасибо, Андрюха.

– А мне-то за что?

– Хоть кто-то в нашем гадюшнике порядок пытается навести.

Я с искренним недоумением на него уставился. Ну, не мордобой же он имеет в виду?

– Ты это о чем?

Осинкин хитро прищурился:

– Думаешь, я не понимаю… Сейчас ты здесь с фарцовщиками закусился, что под Сафоновым ходят, а в тот вечер, когда на него напали, я вас видел на крыльце Управления. С тобой еще тип странный был, неразговорчивый. У которого морда протокольная и взгляд холодный, как зима на Чукотке.

– Не пойму, к чему ты клонишь, дядь Петь, – я попытался включить дурачка, на всякий случай.

– Понимаю, что дела у тебя не для огласки. Только я не дурак. Все вижу. Сафонов ранил одного в правую руку. Лица он его не видел. Мы потом всем личным составом по больницам и травмпунктам рыскали в поисках такого раненого. Огнестрелы в руку не каждый день случаются. Слава Богу, не нашли.

Да уж, звучало такое странно, если не сказать – двусмысленно. Да и наблюдательности такой я от него не ожидал – недооценил коллегу.

– А ты поморщился от боли, когда руку я тебе правую пожал. Да ты не боись. Тебя не выдам. Раз ты решил под Сафонова копать, значит, есть веские причины. Эту гниду давно приструнить надо.

– Спасибо, дядя Петя. Тогда, если что, могу я рассчитывать на тебя?

– Прости, Андрюха. Мне до пенсии хрен да маленько. А у меня семья. Не могу я ими рисковать. Был бы как ты – в поле ветер…

– Да ладно, я все понимаю…

– Помочь смогу, но разве что советом. Или информацией какой. По-дружески.

– И на этом спасибо. А сейчас пожми мне еще раз руку. Чтобы хлыщи видели. Да не дави ты так, рана болит… Больше для виду. Вот. А теперь уезжайте.

– Ты что задумал, Андрей? – обеспокоенно спросил Осинки, косясь на фарцовщиков. – Не лез бы ты к ним, от греха подальше.

– Не боись, дядь Петь, если что – я тебя не видел, ты меня тоже…

– Бывай, Андрюха, – капитан вернулся к машине. “УАЗ” скрежетнул коробкой передач и, выплюнув облако дыма, укатил с площади.

– Какие планы? – тут же спросил Антон.

– Будем продолжать ворошить осиное гнездо, – ответил я. – Раз уж начали. Нам нужно, чтобы шершень показался.

– Что ты придумал? – обеспокоенно спросил Антон.

– Увидишь.

Мы вернулись к фарцовщикам. Те сидели на лавке и уже не щипали за зад девчонок, не гоготали и не плевали в фонтан. Поджали хвосты и смотрели на нас исподлобья.

– Значит, так, граждане спекулянты… – проговорил я, не вынимая рук из карманов брюк, – мы с вами по-хорошему хотели, а вы ментов вызвали.

– Никого мы не вызывали, – буркнул старший. – Кто-то из прохожих, наверное, драку увидел, вот и сообщил куда надо.

– Ты эти сказки для дураков прибереги, мы тут с товарищем подумали, и я решил, что деятельность ваша каким-то налогом должна облагаться. Раз государству не платите, будете мне отстегивать.

– Чего? – от моей наглости красный пиджак даже возмутился и привстал с лавки. – Ты знаешь, на кого мы работаем?

– А мне пофиг. Но познакомиться с ним не мешало бы. Не с шестерками же дела финансовые обсуждать. Короче, завтра в это же время на этом же месте жду вашего шефа. Размер налога с ним обговорим.

– Да ты кто вообще такой?

– А это мы со старшим твоим обсудим. Если не придет, пеняйте на себя – торговать я вам здесь не дам. И машинку запорожную вам придется убрать с площади. А то мало ли, что с ней случиться может.

– Придет, – оскалился фарцовщик. – Еще как придет. Главное, сам не забудь прийти. А то сдриснешь, а мы начальство зря побеспокоим.

– Слишком много зубоскалишь, – я ткнул фарцовщика кулаком в грудь .

Удар получился болезненный, в косточку. Пусть знает свое место, а то опять начинает хвост пушить. Тот охнул и сразу заткнулся. Его дружки испуганно косились на меня, чуть отодвинувшись на лавке.

– Короче, думаю, мы договорились, – я кивнул Быкову, и мы пошли прочь.

Спиной я слышал шепот фарцовщиков. Разобрать удалось лишь обрывки фраз: “кто он такой ваще”, “какого черта он к нам прицепился”, “хана ему завтра”.

Информации это не давало, но отступать было поздно.

День хмурился тучками, вот-вот грозя пролиться сентябрьской моросью.

– Надо было зонтик взять, – поежился на лавке Быков, вглядываясь в сизое небо.

– Как-то несолидно на встречу с криминалитетом с зонтиками хаживать, – улыбнулся я. – Непогоду, может, мимо пронесет.

– Эй! – крикнул Антон сидящей на соседней лавке вчерашней четверке фарцовщиков. – Долго еще ждать?

Те с опаской на нас поглядывали. То, что мы пришли на стрелку, уже внушало им страх и некоторое уважение.

Спекулянты лишь пожимали плечами, мол, нам не докладываются, шефу передали ваш ультиматум, скоро должен быть.

– Как ты думаешь? – спросил Антон, понизив голос. – Кто припрется? Сафонов собственной персоной?

– Нет, конечно, – ответил я разглядывая прохожих, что брели по своим делам чуть поодаль, и ни один из них, как назло, не хотел сворачивать к нашей лавке возле фонтана. – Шестерка его какая-нибудь. Не думаю, что он один все это проворачивает. Да и по рангу не положено. Все-таки начальник управления.

– Но ты сам говорил, что в должности он недавно. Хотя ты прав. У таких всегда, наверное, пехота имеется.

К площади подкатил белый “жигуль”. Остановился слишком близко к нам, даже на тротуар немного заехал. Встал боком, номеров не разглядеть.

– Кажется, у нас гости, – кивнул я на белую “шестерку”, что зыркала в нашу сторону чуть опущенными стеклами дверей.

– Нас разглядывают, – процедил Быков, косясь на машину.

– Это хорошо, значит, опасаются. Выжидают.

Мой друг молчал, не разделяя моих оптимистичных взглядов. Время шло. Минут через пять двери машины распахнулись, и оттуда вылезло трое.

– Ха, – сдержанно ухмыльнулся Антон. – Я думал, там человек пять будет, а этих мы размотаем в два счета.

– Они не прессовать нас пришли, Тоха, а на переговоры. Сам понимаешь, что для драки место неподходящее. Специально ведь я выбрал общественное. Я ж не безбашенный, на рожон так лезть.

Впрочем, бывало в моей жизни всякое.

– Общественное… – недоуменно пожал плечами Быков. – И чем оно тебя спасет? Тут кроме мамашек с колясками да дедушек с газетами никого вокруг нет.

– А это все потенциальные свидетели. Наш противник не дурак и подставляться не будет. Если и захотят нас прижать, то попытаются завлечь в другое место. Но мы туда не пойдем, конечно.

– А если придется пойти?

– А! Тогда у нас есть план “Б”.

– Чего? Какой еще “Б”, – недоумевал Антон.

– В кино так говорят, – отшутился я.

– Что-то не слышал…

Тем временем троица к нам приближалась. Двое рослых парней возраста перезрелого комсомола и один шибздик с уже наметившимися на лице возрастными морщинами. Судя по походке, как у Наполеона, шибздик был за старшего, а остальные – дуболомы. Вот только морды их и фигуры коряжистые, как у гоблинов, мне показались почему-то до боли знакомыми.

Я пригляделся… Блин! Точно. Это же вчерашние дружинники, что гнались за мной. Получается, рыльце у них в пушку. А я еще бегал от них. Надо было просто вырубить. Хотя сейчас, при свете дня, я уже не был настолько уверен в своих силах. Все-таки с одной рукой против двоих крепышей.

Троица совсем уже близко. Бл*ха, да что за ерунда, в конце концов! Почему мне так знакомы морды “гоблинов”? Насчет вчерашнего уже понятно, но ведь ощущение такое, будто знаю их много лет. Где я их видел? Скорее всего, не только видел… Но где и когда?..

– Добрый день, граждане, – проговорил тот, что мелкий, с невозмутимым, как у статуи лицом. Голос твердый, и крохотному тельцу совсем не созвучен. – Ждете кого-то?

– А может и ждем, – хмыкнул я. – А вам какой интерес?

– Милиция, – мелкий вытащил удостоверение и поводил им по отдаленному периметру наших носов, после торопливо убрав документ в карман.

Рожа мне его не знакома. Пухлые щечки, как у неваляшки, но глазки колючие и хитрые, словно у старого лиса. Я, конечно, ожидал, что Сафонов отправит подручных ментов, но этого вижу в первый раз. Судя по манере держаться и по возрасту – он явно не “новобранец”, может, перевелся откуда-то недавно. Городское Управление большое, могли и разминуться.

– Что-то фамилии я вашей не разглядел, товарищ милиционер, – я сплюнул под лавку, закинув ногу на ногу (будем щупать ментика, лучше всего получится, если вывести его из себя), – покажи, начальник, ксиву еще раз. Вдруг поддельная.

Мелкий опешил. Для советских граждан и прочих хулиганов достаточно было блеснуть красными корочками, никто и никогда не вчитывался в содержимое удостоверений. Один только их вид сразу внушал благоговение. Считай, что на слово верили, а тут такая оказия.

Мелкий дернулся, на мгновение переменившись в лице, но быстро нагнал на морду прежнее невозмутимое выражение. Снова вытащил ксиву и небрежным жестом протянул в раскрытом виде мне.

– Капитан милиции Радченко Роман Глебович, – нарочно читал я вслух, испытывая нервы милиционера (ксива, судя по всему, всё-таки настоящая), – старший инспектор отдела БХСС. Так.

После этих слов Радченко поспешил спрятать документ, будто боялся, что я лишний раз прочитаю его данные и ещё что-то там угляжу, кроме имени-фамилии. Теперь я понял, почему его рожа мне не знакома. ОБХСС-ники считались в управе отдельной кастой. Сидели обособленно в дальнем крыле и занимались своими, лишь им понятными делами.

– Хм… И какого рожна вы к нам проявили внимание? – продолжал я. – Мы не директора магазинов и даже не продавцы. Сидим, никого не трогаем. Голубей лицезреем и семечки лузгаем. Культурно отдыхаем, так сказать. При чем тут ОБХСС?

– Вы похожи на подозреваемых, что проходят по ориентировке по вчерашнему грабежу.

– С каких это пор ваш отдел грабежами занимается?

– Милиция всегда начеку, вас опознали мои внештатники, – Радченко со знанием дела кивнул на подручных. – Я, как сотрудник, обязан отреагировать и проверить. Так что пройдемте, граждане, для установления ваших личностей и проверки.

Я даже позы менять не стал.

– Так давай я тебе паспорт здесь покажу…

– Пройдемте в отдел, – процедил БХСС-ник. – Или нам придется вас задержать по подозрению.

Интересный расклад получался. Как я и предполагал, нас попытались переместить из общественного места. Становится занятно. Попробуем сыграть по их правилам, ведь если сейчас их послать и засветить свою ксиву, я так ничего и не узнаю. А так, может, хоть что-то прояснится.

Я встал и кивнул Быкову, дескать, план “Б” придется вводить. Сам незаметно огляделся. “План “Б” сидел в кустах и зорко наблюдал за нами. Молодец. Пока все ровно…

– Что ж, гражданин начальник, вези в отдел, – снисходительно бросил я. – Только смотри, как бы боком тебе подозрения эти не вылезли.

– Шагай, – зло прошипел коротыш.

Ага, я, наконец, вывел его из себя.

Мы направились в к белой “шестерке”, краем глаза видя ухмыляющиеся и торжествующие рожи фарцовщиков. Те осмелели, бродили возле “своей” скамьи, по-хозяйски сунув руки в карманы, и ловко швыряли щелчками в фонтан окурки “Мальборо”.

В машину еле поместились. Три лба (Быков и двое внештаников) размеров не детских. Я тоже не пигмей, только Радченко у нас компактный, вольготно чувствовал себя на водительском сиденье. Я разместился спереди, рядом с ним. Быков и “двое из ларца” – сзади. Тронулись.

“Шестерка” покатила с натугой. Нехотя. Нечасто, видно, в неё под завязку людей набивалось.

– Насколько я знаю, товарищ капитан, – проговорил я, разглядывая городской пейзаж за стеклом. – УВД в другой стороне.

– Я знаю, – буркнул Радченко. – В одно место заедем по пути, кое-что забрать надо.

– Ты уж поторопись, начальник, нам кататься с вами времени нет. Сам понимаешь, дела…

– Так кого вы там ждали? – неожиданно спросил БХСС-ник.

– Я же говорю, голубей кормили да с девками знакомились, а тут вы нарисовались…

– Ну-ну… Разберемся.

Скоро машина свернула на территорию старой швейной фабрики. Аварийное здание готовилось к сносу. Располагалась она прямо посреди города. Нередкое явление в Союзе, когда старые предприятия обрастали жилыми кварталами и оказывались не в промзоне, а в центре. Вот и этот торчал посреди городского квартала выщербленным бетонным остовом и смотрело на нас с удивлением черными глазницами выбитых окон.

Тучки сгустились и, наконец, выдали мелкий, противно моросящий дождик. Успели, однако, без зонтиков обойтись.

– А сюда мы зачем приехали? – продолжал я валять ваньку.

– Увидишь, – зло бросил Радченко.

И тут же остановил машину в пустынном дворике фабрики.

– Приехали! – гаркнул тот. – Вылазим.

– Вы нас отпускаете? – хитро прищурился я, но подчинился и вылез из машины.

Вокруг никого. Даже ребятишек, что любят в таких местах в войнушку играть, разогнала непогода. Неплохое место для разборок.

– Короче, фраера, – Радченко вдруг достал табельный “ПМ” и, передернув затвор, навел на нас ствол. – Вы не туда нос сунули. Еще раз вас увижу на площади, вам хана.

Я оценил обстановку. Первым желанием было двинуть пигмею по зубам. Но у него рука может дернуться, а пулевые ранения, как показала практика, штука очень неприятная. Хорошо бы их хотя бы подряд не получать.

Пальнуть он запросто может. С ним два понятых, те подтвердят, что мы напали на них в подворотне заброшенной фабрики, например, и пытались отнять оружие. За такое стрелять на поражение можно. Он же не знает, что я мент.

– Что молчите, уроды? – зыркал Радченко. – Вам ясно? Еще раз – и закопаем вас здесь.

– Так вы что? Личность нашу не будете устанавливать? – я потянулся к нагрудному карману за удостоверением (пистолета с собой нет, на период больничного пришлось в оружейку сдать). – Чтобы знать, кого закапывать.

– Руки! – взвизгнул Радченко.

Я все равно самонадеянно лез в карман:

– Спокойно, я за документом интересным. Ты очень удивишься, капитан.

– Руки убери, я сказал!

Бах! Грянул выстрел. Пока в воздух, но моя рука застыла на полпути.

Вот гад. Не боится палить. Знает, что таким здесь никого не спугнешь. Ведь на стройке этой частенько школьники пугачами балуются, карбид взрывают и прочие самодельные пукалки испытывают. Да и стены заброшенного здания вокруг звуки меняют и глушат.

Ну, скотина! Я примеривался, как сподручнее подхватить обломок кирпича с земли. Но лишь повел взглядом книзу, тут же получил удар под дых от одного из верзил.

К такому я тоже был готов, но частично. Пресс напряжен, но все равно пробит. Боль, спазм, задержка дыхания. Скрючился чуть, но устоял на ногах. Быков дернулся ко мне, но ствол его остановил, уставившись мертвенно-черным отверстием дула.

– Стоять! Не дергаться! – орал Радченко. – Пристрелю как собак!

И правда может пальнуть, гад.. По глазам вижу, что может. Слишком уж уверовал в свою безнаказанность, сволочь. Хорошо, что у меня есть план “Б”, который уже подошел со спины к нашим вражинам. Тихо подкрался и приставил пистолет к затылку Радченко.

– Спокойно! – Погодин вжал ПМ в черепушку БХСС-ника, – милиция! Опусти пистолет!

Тот опешил, замер, судорожно сглотнул и выдавил из себя дрогнувшим голосом:

– Так свой я! Сотрудник. Удостоверение в нагрудном кармане. Сейчас покажу.

– Руки поднял! – непреклонный Погодин (не узнаю Федю, прям молоток сейчас, и откуда что берется) выхватил свободной рукой поднятый тем вверх пистолет и передал его мне.

Я успел подскочить раньше мордоворотов и уже держал их на мушке.

– Наручники, Федя, – повернулся я к Погодину.

Тот выудил из недр одежды милицейские оковы и тоже протянул мне.

Я не стал их брать (рука все-таки у меня пока одна рабочая), а кивнул Быкову:

– Этих гавриков вместе сцепи.

Антон на удивление ловко (будто всю жизнь в ППС-е работал) застегнул по одному браслету на руке внештатников, связав их в парную сцепку.

– На колени их поставь и пригляди за ними, – продолжал я давать указания Быкову, – позже с ними поговорим. А сейчас с товарищем капитаном побеседуем.

Радченко оглянулся и узнал Федю.

– Погодин? А ты чего здесь? Ошалел, что ли! Верни оружие, это же я. Рома! Я вымогателей взял, а ты чего влез?

– Товарищ тоже из милиции, – ухмыльнувшись, Погодин кивнул в мою сторону. – Попал ты, Рома…

Тот ошалело обернулся на меня, я достал удостоверение, но не стал его разворачивать, блеснул красной кожицей с гербом перед удивленной мордой.

– И что вам от меня надо? – затрясся капитан.

– Отойдем, поговорим, – я подтолкнул его стволом к машине.

Дошли до моей “Волги”, на которой Погодин приехал хвостом за нами. Она стояла за углом. Сели внутрь.

– Рассказывай, Роман Глебович, – холодно проговорил я. – Как до такой жизни докатился?

– Да вы что, мужики? Я же свой! Вы же не из инспекции по личному составу, вы же сами на фарцовщиков наехали. Доить их хотели…

– А ты, значит, на разборки приехал. Вступился. Стало быть, сам их доишь…

– Никак нет… Это оперативная комбинация. Мы фарце – прикрытие, а они нам информацию сливают. Вы же понимаете. Они наши осведомители, вот я и вступился за них.

– Осведомители? – скривился я. – Ну-ну…

– Точно говорю… Они торгуют, мы их не трогаем, взамен они конкурентов сдают. Мы по фарце всегда план выполняем. Считай, и делать ничего особо не надо. Раз в месяц шлепаем парочку залетных, оформляем. И начальство довольно, и у нас показатель…

– Не верю я тебе, Рома, придется в прокуратуру тебя сдать.

– У вас на меня ничего нет, – Радченко дернулся. – У меня все чисто. На фарцовщиков дела, как на агентов заведены, есть отметки о встречах и рапорта о реализации полученной оперативной информации. Так что отпускайте меня, хлопцы. Не выгорит у вас.

Стиснув зубы, я ткнул его локтем под ребро. Тот охнул и схватился за бок.

– Живи пока, гнида… Вали, пока цел, – я выщелкнул патроны из его пистолета, сунув россыпь себе в карман.

Отдал пустой ПМ капитану и вытолкал его из машины. Тот побежал к “шестерке”, не вспомнив даже про своих внештатников.

– Зачем отпустил? – Погодин провожал его взглядом, полным сожаления.

– Да прав он, Федя, черт его дери… Ничего у нас на него нет. Ведь и мы не офицально сработали. Я на больничном, ты без разрешения руководства.

– А тех двоих допросим, может, что прояснят.

– Это да, но не думаю, что это что-то изменит. Они пешки. Попробуем их разговорить.

Мы вернулись к задержанным, которых караулил Быков. Те совсем сникли, увидев, как Радченко спешно уезжает на своей машине прочь.

– Отпустите нас, товарищи милиционеры, – прогундел один из них просительным тоном, будто мышонок из мультика. – Мы ничего такого не сделали.

Голос мне показался опять знакомым – не только их лица я где-то видел. Да кто же вы такие, что за здоровяки?

Я порылся в памяти. Точно! Это же братья, что пару лет назад в парке со мной закусились. Тогда я с Соней был, а один из них, как выяснилось, по ней сох. Докопались до нас. Хотели мне морду начистить. Тогда я их проучил. Фамилия у них еще такая знаменитая, как у предводителя народного восстания. Разины? Нет. Пугачевы? Точно! Братья Пугачевы. А этот – одноклассник Сони, она сразу в тот вечер и сказала. Вспомнил.

– Ну, что, граждане Пугачевы? Доигрались? – ухмыльнулся я почти весело.

Те растерялись, услышав свою фамилию. И, судя по их раскрытым ртам и выпученным глазам, я не ошибся.

– Что вы делали вчера ночью на площади Механизаторов? – я навис над задержанными.

Тот, что с гнусавым голосом, судя по всему, старший из братьев Пугачевых (его звали Веня и меня он явно не узнал, стерлось из его памяти, как по щам когда-то получил), запел:

– Так нам Радченко сказал, что с “Запорожцем”, что возле главной аллеи припаркован, случиться что-то может. Велел приглядывать всю ночь. Вот мы и смотрели. Ну дак его сожгли все-таки.

– А что вам запорожец дался?

– А я почем знаю, нам поручили, сказали, что это наше первое задание, иначе внештатниками не возьмут.

– Что-то вы не похожи на внештатных сотрудников, морды кирпичом, больше хулиганский элемент напоминаете. Какие дела у вас были с фарцовщиками?

– Да никаких не было, гражданин начальник, – Веня клятвено сложил на груди руки, подтянув при этом еще и сцепленную браслетом кисть брата. – Нас даже еще и не взяли толком внештатными. Первый день мы… А то, что с милицией связались – не просто так. За это нам на заводе и надбавка к отпуску дополнительная предусмотрена, и льготы всякие, кто в дружинниках и милицейских помощниках давно ходит. И в санаторий путевку вне очереди дают. А нам не сложно, ходить хвостом за ментами. Простите, за милиционерами. Поначалу в закупках контрольных участвовали с ОБХСС, а вчера Радченко сказал, что мы, как самые подходящие, нужны ему для дел более значимых. А что делать, не сказал. Мол, по ходу разберетесь. Теперь ясно, что мы как стражники приставлены были. Если что, то в морду дать должны были.

– В общем, так, архаровцы. Радченко мент неправильный, и работать я вам с ним запрещаю. Идите с ППС-никами улицы патрулируйте. Если замечу, что опять к нему прибились, оформлю вас по полной. Пока живите… Свободны. Федя, расстегни их.

Пугачевы, не веря своему счастью, поспешили убраться.

– Думаешь, правду рассказали? – Погодин задумчиво смотрел им вслед.

– Нет, конечно, – хитро прищурился я. – Но пусть считают, что я им поверил. Чтобы выманить матерого волка, нужно его волчат потрепать и отпустить. Пусть обидится на меня и сделает ответный шаг. Если сразу прессанем их и задержим, то он от них открестится. На их место придут другие, а так мы теперь знаем, как устроена схема крышевания у Сафонова. Радченко и дуболомы гражданские у него на подхвате. Возможно, еще кто-то есть. Ждем ответку от них, чтобы на ошибке подловить…

– Крышевание, – присвистнул Федя. – Слово чудное. Сам придумал?

– В Москве так говорят.

– Много там в твоей Москве непонятного. Будто не наша страна вовсе.

– Так и есть. Не успеешь оглянуться, так и будет.

Лампа над крыльцом, как назло, давно не горит. От тусклого освещения единственного дворового фонаря и толку-то нет, зато ползут корявые тени. Раскидистые вязы, обрамляющие соседний газон еще не сбросили листву и загораживают обзор.

Я огляделся. Адреналин обострил мой слух, превратил мускулы в камень. Тишина. Перед крыльцом дремлют редкие машинешки. Куда дальше? Этот ублюдок смелый, раз не побоялся швырнуть кирпич в окно ментовской общаги. Так что ждать можно чего угодно.

Я вглядывался в черноту, весь обратившись в слух. Воздух сырой и тяжелый. Чувствовал, как расширяются мои зрачки, словно у ночного хищника. Глаза постепенно адаптируются к темноте.

Хрусь! – со стороны газона раздался сухой звук сломанной ветки, будто кто-то наступил на нее.

Он точно там! Я бросился к живой изгороди из кустов и вязов. Нырнул между деревьями и очутился на газоне. Замер, вытянувшись в струну. Тут совсем темно, свет от фонаря не добивает, тонет в кронах деревьев.

Сбоку мелькнула тень. Я был готов. Резко выхватил из кармана нож и отпрыгнул в сторону. Вовремя. Что-то просвистело рядом. Только и успел заметить блеск. Твою мать! Это чья-то рука с ножом.

В ответ на такое ударил сразу. Тычком. Почти наобум. Тень отпрянула, и я, конечно, не попал. Но смог выиграть мгновение и сфокусироваться на противнике.

Теперь я уже не буду бить вслепую, вижу его. Черный силуэт. Ростом чуть выше среднего, подтянут и статен. В руке нож, морды не разглядеть. Накинутый капюшон темного цвета ветровки так закрывает лицо, что видно лишь сплошную черноту под ним. В руке нож. Ублюдок явно пришел по мою грешную душу. А кирпич в окно был лишь наживкой. И я на нее попался. Вот дурень!

Бл*ть! Теперь я вижу, что этот урод пришел меня убивать. Если бы я не увернулся, его нож проткнул бы мне горло.

Тем временем противник перешел в наступление. Выставил вперед руку с ножом. Лезвие хищно блеснуло, поймав отсвет ночных звезд.

Я не мастер боя на ножах, но реакция спортсмена всегда помогает, сработает и тут. Уж как-нибудь разберусь, как орудовать клинком, выбирать и раздумывать мне некогда.

Вжик! Вжик! Противник махнул несколько раз, пытаясь располосовать мою выставленную вперед руку. Лезвие чиркнуло по запястью. Не сильно, но кожу рассек. Проверяет, сука! Не прет ведь напролом. Щупает меня.

Я несколько раз ударил в ответ, но больше для разрыва дистанции, чем для поражения цели. Знал, что он увернется. А мне-то и самому надо его прощупать.

Мы снова замерли друг напротив друга, сжимая в руках ножи. Никто не пытался напасть первым. Оба поняли, что противники серьезные. Одно неверное движение, и кто-то из нас труп.

Я сделал два шага назад, чтобы не дать возможности противнику для молниеносного броска.

Положение было патовое. Ну, сколько можно так друг друга гипнотизировать? Мышцы звенели, адреналин бил по нервам. Но, быстро все обдумав, я решил перейти к переговорам. У него преимущество – две руки. У меня одна. Я даже схватить, если что, не смогу второй. Только удары ножом. Мне нужно перемирие. И у меня есть шанс, пока незнакомец не понял, насколько оно мне необходимо.

– Ты, выходит, пришел меня убрать? – спросил я, надеясь услышать голос и понять, с кем имею дело.

Темная фигура молчала.

– Сам уже видишь, так просто не получится. Тут пятьдесят на пятьдесят. Либо я тебя, либо ты меня.

Я понимал, что чертов киллер надеялся пришить меня сразу. Со спины, как только я пролез на газон через изгородь. Вот на что был расчет. Но спасла реакция боксера, и теперь достать меня не так легко.

На такой расклад он явно не рассчитывал, иначе вооружился бы чем-нибудь более серьезным, чем нож. Судя по его физической подготовке, шансов у меня все же меньше, чем у него.

– Ты влез не в свое дело, – наконец, глухо проговорил силуэт, напрягая связки, специально искажая голос.

Черт! Почему его голос показался мне знакомым? Даже так я его почти узнал, но никак не мог вспомнить, чей он… Бл*ть!

Если он ответил мне, значит, дело плохо. Отступать не намерен, не боится засветиться и хочет довести начатое до конца.

– Кто тебя послал? – мой голос прозвучал, как скрежет металла. – Я должен знать его имя перед тем, как убью тебя…

– Нечего уже пыжиться, – морды не видно, но я чувствовал, как чернота под капюшоном ухмыляется. – Сегодня сдохнешь ты…

С этими словами ублюдок в два прыжка очутился возле меня и ударил тычком. Я отпрянул. Снова выпад и тычок в мою сторону. Я ударил навстречу. Располосовал рукав его ветровки, но сам чуть не словил грудью острие клинка. Черт! Надо быть осторожнее.

Мы как два бывалых фехтовальщика держали дистанцию и пытались подловить друг друга на ошибках.

Теперь в наступление перешел я. Выпад, еще выпад. Мимо. Прыткий гад. В ответ мне прилетел размашистый удар кулаком его левой руки.

Кулак не нож, словить не смертельно. Увернуться не успел, лишь в последний момент чуть отклонился. Костяшки кулака чиркнули по скуле и прошли дальше по касательной. Мои глаза как будто сыпанули искрами, но я не поплыл, привычен к такому. Отпрыгнул назад и ушел в глухую защиту, выставив вперед руку с ножом.

Бл*ха! Силы явно равны… Ситуация та ещё. Но время работает не на меня. Одышка и боль в раненой руке дают о себе знать. В висках застучали молоточки. Во рту появился привкус железа. Я не в форме, но забесплатно тоже не сдохну.

Все чувства обострились до предела. Сделав ещё шаг, я понял, что нога наступила на что-то твердое и выпирающее. Камень? Но наклониться за ним сейчас — просто самоубийство. Я запомнил, где он лежит. Еще шаг...

– Вали отсюда, – как можно спокойнее проговорил я (главное – не дать прознать, что правая рука у меня почти не рабочая – иначе противник в секунду поймет, в чем его козырь). – Силы равны. Я так просто не дамся… Но и подставляться не собираюсь.

Силуэт снова застыл, будто размышляя. Даже в темноте я видел, как кипят его мозги. Он явно не ожидал от меня такой прыти. Эх… Если б я еще был полностью здоров… Уже бы уработал гада.

– Х*р с тобой, – процедил незнакомец. – В другой раз разберусь.

Видно, ему тоже совсем не хотелось подыхать. Он осторожно, почти плавно попятился. Уперся спиной в древесную изгородь, всё ещё не сводя с меня глаз.

Но чтобы выбраться с газона, ему пришлось-таки повернуться на секунду. Этого мне достаточно. Добежать я до него не успею, но присесть теперь могу. Я выронил нож и быстро подхватил с земли булыжник. Размахнулся и запустил его в спину ублюдка. Тот, услышав шевеление, резко развернулся. Глухой стук, и камень ударил его в грудину. Он охнул, откинувшись от удара назад, и повис на живой изгороди.

Я снова подхватил оставленный на земле нож и уже мчался на врага. Судя по его стону, каменюга явно сломал ему пару ребер, быстро ему не очухаться.

Вот до него пять шагов, три, два. Но противник взял себя в руки и сумел собраться. Встал на ноги, корчась от боли, и встретил-таки меня выпадом ножа.

Я в последний момент еле успел скользнуть в сторону. Лезвие противника оцарапало мне бок, пропоров футболку.

Рефлекторно ударил в ответ. Хрясь. Мой нож почти по самую рукоять вошел в шею ублюдка. Удар сбоку получился отменный. Сдохни, тварь!

Киллер захрипел и упал на колени. Схватился за горло, выронив собственный нож. Кровь алым фонтанчиком била наружу – мой клинок пропорол артерию. Враг дернулся и упал лицом вниз. Чуть покорчился, дрыгнул ногой и затих.

Я не пытался его спасти. Бесполезно. А даже если бы и была такая возможность, я бы предпочел, чтобы он загнулся. Когда гнев чуть схлынул, я опомнилися и тряхнул бездыханное тело. Перевернул его на спину:

– Кто тебя послал, урод?! Говори! Ну!!!

Но тело обмякло. Из шеи торчит нож. Противник мертв. Черт! Не успел его расспросить. Надо было в корпус бить, а не в шею. Но все произошло на автомате. Когда было выбирать? Чуть промедлил бы и сам лежал сейчас с клинком в сердце. Главное, я жив, а дальше будем посмотреть.

Я не стал вытаскивать нож. Пусть прокурорские так осматривают. Оттащил тело ближе к середине газона, куда доставали отблески фонаря. Гад оказался тяжелый, а я и так почти без сил. Чуть не сдох, пока тянул его волоком одной рукой по земле.

Откинул капюшон. Бл*ть! Не может быть! Ни хрена не понимаю…

На следующий день с утра я направился в УВД. Машину оставил чуть дальше от парковки. За углом. На проходной на колченогом стуле примостился за столом помощник дежурного. После нападения на Сафонова меры пропускного режима усилили – и отменять не собирались.

Сержант меня узнал, что-то приветственное лениво буркнул и снова уткнулся в журнал регистрации посетителей, держал он его странно, под наклоном, и вцепился в него, будто кот в пойманную птаху.

Проходя мимо, я скосил взгляд. Все ясно. Помдеж запрятал в журнал книжицу с повестями и коротал время за чтением.

– А если Сафонова придут снова убивать, а ты книжки читаешь? – похлопал я по плечу постового.

Тот вздрогнул, повертел головой в поисках начальства, но, убедившись, что горизонт чист, скривился в ответ, понизив голос:

– А нехай приходят, такого начальника нам и даром не нать.

– Что так? – сочувствующе улыбнулся я.

Постовой лишь со вздохом горько отмахнулся, дескать, иди уже, и так из-за тебя лишнего сболтнул.

Я поднялся на третий этаж. Толкнул дверь в восьмой кабинет. Без стука. Все наши на месте, они с удивлением обернулись на дверь (ведь без стука никто никогда не входил, даже Сафонов).

Завидев меня, Погодин, Катков и Света расплылись в улыбках, а Горохов нахмурился:

– Андрей Григорьевич, ты чего на работу приперся? Мы же договорились, что тебе пока нежелательно отсвечивать…

– Да я больничный принес сдать. Сегодня новый открыл, а по старому-то отчитаться ведь положено, – слукавил я.

– Да нахрена мне твой больничный? – отмахнулся следователь, – я не бухгалтерия, я тебе и без бумажки верю. Можешь его на стенку себе повесить. Дуй домой. Как все уляжется, выйдешь. Даст Бог, скоро все закончится. Гошу разговорим, дело с обвинительным в суд закину – и в Москву вернемся. Тебе сейчас в Москве лучше будет.

– Ну, раз уж пришел, может, хоть чаем напоите?

Горохов снова нахмурился, раскрыл рот, чтобы еще что-то проворчать, но Света его опередила:

– Конечно, Андрей, – засуетилась она. – У меня трубочки со сгущенкой есть. Будешь?

– Не откажусь, – я пожал руку присутствующим, а Света воткнула в розетку сверкающий мельхиором чайник.

Украдкой глянул на часы. Почти десять утра. Уже скоро…

– А мне трубочки можно? – облизнулся Катков.

– Конечно, – кивнула Света. – Тогда, может, все вместе чай попьем? Никита Егорович, вы не против?

Тот тоже посмотрел на часы, чуть задумался, соображая, что время еще раннее (перерыв на чай он устраивал всегда по расписанию – в одиннадцать), потом махнул рукой:

– А давайте, раз уж Петров пришел разлагать рабочую дисциплину…

– Андрей, набери воды, пожалуйста, – улыбнулась Света. – На всех не хватит.

– Ага, сейчас, – я выдернул шнур и подхватил чайник.

Вышел в коридор. Внизу на лестнице послышался шум. Громкие разговоры, какая-то беготня. А вот и Галя пожаловала. Точно, как и договаривались.

Я прогулочным шагом направился к туалету за водой. Сильно не спешил, здоровался с каждым встречным.

Ждал, когда шум меня нагонит. Топот по лестнице приближался. Я оглянулся:

– Здравствуйте, Галина Владимировна, какими судьбами к нам?

Федорова поравнялась со мной. Лицо сосредоточено, видно, что немного тревожится. Не каждый день в таких мероприятиях ей приходится участвовать. Но поддержка у нее что надо.

За прокурорской аж четверо в штатском. Морды холеные, гладко выбритые. Костюмчики сшиты явно на заказ. Конторские, значит, подтянулись. Оно и понятно. Когда работаешь против начальника местной милиции, на подхват оперативников МВД не возьмешь. Только конторских можно, ведь ведомственное ОСБ еще не народилось.

– Работа, Андрей Григорьевич, а вы что здесь делаете? Вы же на больничном, – Галина изобразила удивление.

– Так, заскочил на чаек к коллегам, – махнул я мельхиоровой посудиной и посторонился, пропуская хмурых оперативников КГБ.

За ними семенил дежурный. Морда красная, глаза испуганные, китель топорщится. Размышляет о том, что влетит ему от Сафонова, что не успел предупредить шефа о таких нетривиальных визитерах. Не знает еще, что хана Сафонову.

Я увязался любопытствующим хвостиком за процессией, которая прямиком направилась кабинету начальника УВД.

– У себя? – небрежно бросила Галя вытаращившейся на нас сотруднице канцелярии, что сидела в приемной вместо личной секретарши.

Та растерянно кивнула, потянулась к телефону и пробормотала:

– Как о вас доложить?

– Не надо, – Галя шагнула к двери начальника. – Мы сами.

Первую дверь распахнула, по второй постучала и, не дожидаясь ответа, толкнула ее от себя. Решительно вошла внутрь, увлекая за собой “хвост” из конторских, дежурного и еще двоих интеллигентного и пришибленного вида граждан (понятых я сразу и не заметил).

– Подождите! – секретарша бросилась следом. – Без предупреждения нельзя!

Пользуясь некоторой суматохой, я тоже прошмыгнул в кабинет.

Сафонов вытаращился на нас как на всадников апокалипсиса. Я скромно пристроил свою тушку возле выхода. За спинами остальных, меня подполковник пока не заметил.

– Валерий Игоревич, – холодно проговорила Галя. – У нас постановление на проведение обыска в вашем кабинете.

– Чего? – Сафонов привстал. – Ты кто такая?

– Вы прекрасно знаете, но для формальности представлюсь. Старший следователь прокуратуры по особо важным делам Федорова Галина Владимировна.

– Да знаю я твое имя, я спрашиваю, ты кто такая, чтобы ко мне с каким-то обыском заявляться? Да я…

– Все по закону… Вот постановление, ознакомьтесь. Виза прокурора города имеется.

Сафонов злобно выхватил из рук Гали отпечатанный листок и пробежался глазами.

– Совсем там охренели в своей прокуратуре! – подполковник потянулся к телефонной трубке.

– Не стоит, – Галина кивнула одному из конторских, тот ненавязчиво вытащил трубку из рук милиционера. – Звонки во время проведения следственного действия запрещены.

– Марченко! – рявкнул Сафонов на дежурного, что переминался с ноги на ногу позади . – Вызывай наряд, вышвырни посторонних из моего кабинета!

Капитан еще больше покраснел и, раздувая щеки, пробормотал:

– Та-ак… Это самое… Товарищ подполковник. Это же…

– Я знаю, кто это! Выполнять!

Это удивило даже меня. Совсем Сафонов уверовал в свою безнаказанность. Сейчас явно перегибает. Но Марченко не дурак, хоть и трус. Собрался с духом и возразил:

– Никак нельзя, товарищ подполковник. У них бумага имеется, я проверял. И удостоверения в порядке.

– Черт знает что! В постовые у меня пойдешь! Или вообще в народное хозяйство!

– Валерий Игоревич, – холодно проговорила Галя. – Давайте прекратим скандал и приступим к делу. Откройте, пожалуйста, вот этот сейф.

– Ключи дома забыл, – оскалился Сафонов, откинувшись на кресле и скрестив на груди руки. – Завтра приходите.

– Ничего страшного, – невозмутимо ответила следователь. – В канцелярии возьмем дубликат. Марченко, проводите нашего товарища в секретариат.

Под уничтожающим взглядом подполковника бедный дежурный пятился, поглядывая на окружающих исподлобья, словно побитый пес. За ним направился один из конторских.

Вернулись минут через пять.

– Нет дубликата в канцелярии, Галина Владимировна, – развел руками конторский.

Что называется, вечер переставал быть томным.

– Вот незадача, – лыбился Сафонов , – я же говорю, завтра приходите. Кхе-кхе…

Надо отдать ему должное, подпол не струхнул, а продолжал этак свысока пыхать гневом, создавалось четкое впечатление, что за ним стоит кто-то еще более крупный.

– Ничего страшного, – тем временем Галина повернулась к конторскому, что был в светлом плаще (обычно они темные цвета предпочитают, этот выделялся среди своих, еще и шляпа была фасона нестандартного – явно заграничного производства). – Петр Игнатович, прошу вас. Откройте сейф.

Тот улыбнулся и с кряхтением водрузил на стол тяжелый чемодан из потертой кожи. Отщелкнул клапан на серебристой пряжке и извлек увесистую фомку, небольшую кувалду и разнокалиберные металлические стамески:

– Как скажете, Галина Владимировна, хоть не зря тащил эти ключи с собой. Пригодились…

– Э-э… – замахал руками Сафонов. – Ты казенное имущество не порти!

– Ничего не поделаешь, – Галина улыбнулась еле заметно, уголком рта. – Раз по какой-то причине нет ключей, придется ломать. Таков порядок.

– Да есть у меня ключ, – буркнул Сафонов. – Не надо крушить, вандалы. Сейчас принесут из канцелярии.

Начальник снова потянулся к трубке, но Галина его осадила:

– Никаких звонков, Валерий Игоревич, положите трубку!

– Вам ключ-то нужен? – недовольно проговорил Сафонов.

– Теперь уже нет. Петр Игнатович, приступайте.

Бух! Бух! Ударом кувалды конторский загнал жало фомки между дверью и краем стенки сейфа. Раздался противный скрежет. Металл натужно застонал. Конторский надавил на рычаг, но старый сейф оказался не так прост. Поморщился краем дверцы, сбрасывая чешуйки старой краски, но не сдавался.

На помощь пришли сослуживцы КГБ-шника. Навалились всей конторой. Снова был слышен стон и скрежет металла, пыхтение людей, шарканье ногами по линолеуму, чей-то сдавленный мат. Но сейф остался неприступен.

Петр Игнатович снял шляпу и вытер рукавом лоб:

– Тут автоген надо. Могу позвонить, подвезут.

– Ладно, – Галина Повернулась к Сафонову, на морде которого сияло торжество. – Звоните, пусть ключ принесут.

Тот снисходительно хмыкнул и поднял трубку. Понял, что от него не отстанут и сварку к нему в кабинет припрут, если надо и даже бурильную установку. Поэтому дал кому-то в трубке команду принести ключ. Свой он, может, действительно дома забыл… Или, раз уж соврал, решил до конца роль отыграть.

Ключ принесла работница канцелярии. Виновато опустив глаза, протянула его мне, приняв почему-то за старшего. Я посторонился и кивнул на Галину.

Сафонов, наконец, меня увидел:

– Петров! А тебе какого хрена здесь надо?

– Так я воды набрать пошел, – помахал я чайником, – а тут такое. Вот зашел спросить, может, помощь моя нужна?

– Иди отсюда.

– Я все-таки постою, Валерий Игоревич, мало ли что. Может, еще кому чаю надо будет…

Сафонов злобно на меня зыркнул и переключился на канцеляршу:

– Что встала? Ключ прокурорской отдай.

Галина собственноручно вставила ключ в замочную скважину сейфа и провернула. Раз, другой. Приглушенные щелчки железа, и толстенная, чуть подмятая снаружи дверь открыла взорам зев хранилища. Все, включая понятых, вытянули шеи, пытаясь одновременно заглянуть внутрь.

Федорова почти нырнула в хранилище с головой, будто не верила своим глазам. Поводила руками по стенкам, потолку сейфа. Повернулась ко мне и растерянно проговорила:

– Пусто…

На её лице я прочел тревогу, смешанную с обидой.

– Конечно, пусто, – лыбился подполковник. – А что вы там хотели найти? Валюту? Или оружие, из которого убили Кеннеди? Я требую объяснений, товарищ прокурорский работник.

Галя быстро взяла себя в руки:

– В постановлении все написано.

– А я от вас это хочу услышать, – брызгал ядом Сафонов. – При всех поясните мне, пожалуйста.

– Свидетель по делу об убийстве фарцовщика Гребешкова дал показания о вашей причастности к давлению на потерпевшего. А у нас были основания полагать, что…

– Вот именно, что были! – оборвал ее Сафонов. – А теперь прошу покинуть мой кабинет. У меня много работы. А на вас я жалобу накатаю в генеральную. Чтобы впредь к честным людям не заявлялись со всякой чепухой и не порочили честь моего мундира. Что встали? Свободны!

– Извините за беспокойство, – холодно выдавила Галя. – Если надо будет и откроются новые обстоятельства по делу, мы еще с вами свяжемся.

Федорова кивнула конторским, те направились к выходу. Я за ними.

Вышли в коридор. КГБ-шники о чем-то поговорили с Галей, попрощались и стали спускаться по лестнице. Мы с ней чуть отстали от остальных.

– Жду тебя в машине, Андрей, – шепнула она мне.

Я кивнул, стискивая чайник и еле сдерживая злость. Поспешил в восьмой кабинет. Нацепил на лицо маску беспечности, по-быстрому хлебнул чая со своими коллегами. И засобирался:

– Рад был всех видеть, мне пора, тороплюсь.

– Куда? – Горохов обеспокоенно глянул на меня, чуя подвох. – Ты же на больничном?

– На процедуры, Никита Егорович. Всем до свидания.

Погодин понял, что все прошло не по плану. Смотрел на меня вопросительно. Я только незаметно помотал головой, мол, потом объясню, за мной не ходи – и выскочил в коридор.

Спустился вниз и вышел на улицу. Огляделся. Прокурорская “Волга” отъехала от парковки УВД и встала чуть поодаль. Я хорошо знал ее “в лицо”, ведь на ней раньше ездил Дубов. Поспешил к машине. Юркнул в приоткрытую дверь. Галя приложила палец к губам, указав глазами на водителя, дескать, молчи пока. Мы тронулись. Когда мы проезжали мимо площади Механизаторов, Галя похлопала по плечу пузатого водителя:

– Сергей Викторович, останови здесь. Купи мне, дорогой, пожалуйста, пломбир.

– Хорошо, Галина Владимировна, – водитель припарковался и вышел из машины.

– Как так? – накинулся я на Галю. – Кто его предупредил?!

– А я откуда знаю?

– Про обыск знали только мы с тобой!

– Нет, – замотала головой следователь. – Твой свидетель – раз, конторские – два, прокурор, когда санкцию выписывал – три.

– Ну, мой свидетель точно не мог слить. Конторские – не знаю. Нахрена ты их взяла?

– А если бы мы там нашли, что искали? Я бы одна милицейского начальника крутила в его же вотчине?

– Придумали бы что-нибудь…

– Поздно, Андрюш, думать. У нас крыса. Мы же не знали…

– Крысу я вчера убил.

Галина на секунду опустила глаза.

– Они стаями живут. Боюсь, Горин был лишь пешкой.

– Кто-то за ним стоит. Прокурор? КГБ?

– Не знаю, Андрей. Все совсем запутано. Явно дело не в покрывании фарцы. Тут что-то более значительное.

– Согласен. Дубова не за джинсы убили. Но это все звенья одной цепочки. Я уверен.

– Тебе хорошо, ты уверен, – Галина смотрела отстутсующим взглядом куда-то вдаль. – А мне что прикажешь делать? Как отмыться? Представляешь, какой скандал будет, когда Сафонов жаловаться начнет. Чего только мне стоило КГБ местное убедить подвязаться на это дело, а теперь получается, что я прокололась… Могут с работы попереть. У нас сам знаешь как с этим.

Она была права, но и я должен был что-то сказать.

– Ну, не переживай, мы еще не проиграли. Ты действовала в рамках закона. Есть возбужденное дело по Гребешкову. Есть показания свидетеля, – я задумался, – блин… Хана моему свидетелю. Сафонов его пришьет.

– Его допрос засекречен. Сафонов не знает его личность.

– Думаешь, не узнает? Если уж про обыск узнал.

– Про обыск он мог и не знать, – задумчиво проговорила Галя. – Просто хвосты зачищал, например.

– Ага, – я скептически прищурился. – Сама-то в это веришь? Все убрал из хранилища подчистую, будто над нами издевался?

– Ну, да-а… Надо было и сам кабинет его обыскать, все-таки…

– А какой смысл? Сто процентов ничего бы не нашли. Вот квартиру бы его прошерстить!

– Забудь, – Галя категорично замотала головой. – Мне теперь бы от этого отмыться. Прокурор теперь санкцию не даст. Еще и ему достанется от генеральной. А вот свидетелю твоему несладко придется. Ты прав. Что-то решать с ним надо.

– Я о нем позабочусь, ты меня, Галь, главное, в курсе держи. Только никому о нашем разговоре. Крысой может быть кто угодно…

– Да знаю я, – вздохнула следователь. – Ох, Петров, и зачем я тебя послушала?

Галина Владимировна не была, конечно, наивной девчонкой, и руки у нее от испуга не тряслись. Но я видел, как ей тяжело. Работа для неё была не просто способом достигнуть карьерных высот – все-таки она была ученицей Дубова.

– Не вешай нос, мы еще повоюем. Просто подумай, как бы поступил на твоем месте твой наставник?

– Так же, наверное…

– Не наверное, а так же. Глеб Львович никогда не отступал.

– И поплатился, скорее всего, за это, – горько усмехнулась Федорова. – Эх… Вот если бы сейчас он был рядом. С ним, как за каменной стеной.

– Стена не из одного камешка состоит, Галя. Ты, я, Погодин – уже кладка получается. Прорвемся. Ладно, я пошел. Твой водитель уже возвращается, мороженое несёт.

– Что делать будешь?

– Свидетеля навещу. Спасать его надо.

Вот и нужная квартира. Дверь открыла Гребешкова. Халатик уже другой на ней. Этот еще соблазнительней. Короче и вырез глубже. Взгляд женщины светится, на щеках румянец. Так и не скажешь, что мужа-фарцовщика недавно в подворотне подрезали. Не похожа она на вдову.

– День добрый, Ксения, – я чуть отодвинул ее плечом и, не дожидаясь приглашения, настырно протиснулся внутрь. – Воробьев дома?

Любовник ее уже с неделю как переехал к своей новой пассии. Ходил в тапочках мужа, стряхивал сигареты в его пепельницу.

– Боря? – уточнила Гребешкова, будто у нее мог быть еще другой Воробьев (хотя воробьи держатся стаями, это да). – На кухне. Обедает. А что случилось?

– Отлично, разговор есть серьезный.

В проеме коридора появился остроплечий и конопатый Борис. Чуть раскраснелся, отсвечивая веснушками. Увидев меня, так и застыл с вилкой, на кончике которой золотилась такая же рыжая, как его шевелюра, долька жаренной картошки:

– Что случилось, Андрей Григорьевич?

– Пошли в комнату, поговорим с глазу на глаз. Не для женских ушей информация.

Тот сразу сник, побрел за мной, всучив вилку с картошкой Ксении.

Я прикрыл за нами дверь, сам сел на диван, а Боря придвинулся на стульчике напротив.

– Короче, Борис. Не выгорело наше дело. Подчистил Сафонов хвосты. Заявление твоего друга убрал из сейфа.

– Как убрал?

– Скорее всего, предупредил его кто-то.

– Вы же обещали, что его посадят! А теперь что? – задёргался Борис.

– А теперь тебе линять из города надо. Спрятаться до лучших времен. Есть у меня знакомые в “Березовой роще”. Дачники пожилые. Люди хорошие, думаю, договорюсь с ними, если самому некуда податься.

– Не хочу линять! А как же Ксюха? Без меня останется? Вы же говорили, что допрос мой в деле засекречен будет. Под легендой же меня допрашивали.

И смотрит на меня так, будто я его обманул. Что ж, для него это так и есть – что называется, попал так попал.

– Все так, только если Сафонов про обыск узнал, как ты думаешь, данные твои из дела он сможет выудить?

– Вот подстава, – Воробьев схватился за голову, похожую на одуванчик, – Бли-ин… Зря вас послушал и человека оговорил.

– Ну, во-первых, ты не оговорил, а сказал правду. Ведь так? И не человек это, а преступник. Я тебя просто направил.

– Так, да не так. При первой нашей встрече я же не называл имен, как вы догадались, что я знаю про делишки Сафонова?

– Догадаться было нетрудно… Если Демьян Гребешков был твой лучший друг, то наверняка делился такой информацией за рюмкой чаю. Я тебя попросил повторить его слова Федоровой под протокол, чтобы прищучить убийцу твоего друга. Но нас кто-то сдал… Короче. В бега тебе надо.

– Это мне Демьян мстит, – плаксиво пробубнил рыжий. – За жену свою.

Я не сдержался и закатил глаза. Полтергейстов нам тут не хватало.

– Не мели чушь, Боря.

– Сафонов его кортиком прирезал, а теперь и меня на тот свет отправит.

– Стоп! – посмотрел я в глаза рыжему. – Что ты сказал?

– Я говорю, куда спрячусь? Все равно найдут и убьют, как Демьяна.

– Нет, ты про кортик сказал. Я не говорил, что Гребешкова кортиком убили.

– Ну так в заключении же написано, – хмыкнул Воробьев.

– Нет, – покачал я головой, – не написано. Там сказано, что рана нанесена колюще-режущим предметом с двулезвийным клинком, по типу кинжала.

– Но кортик же кинжал и есть?

– Кинжал, но много всяких кинжалов бывает кроме кортиков. И заключение ты не мог видеть. Ведь официально по делу потерпевшей признана Ксения Гребешкова. Только ее знакомили с результатами вскрытия и судмедэкспертизы.

Тот буквально ухватился за мои слова.

– Так мне Ксюха и рассказывала. Ей следак прокурорский заключение показывал, а она мне поведала.

– Ксения разбирается в кинжалах? – усмехнулся я. – И запомнила такие тонкости из экспертизы, как, например, про обоюдоострое лезвие? Что-то я сомневаюсь. А это у тебя что такое?

– Чего? – рыжий от меня чуть отстранился.

– Ну-ка, закатай рукав на рубахе, – я ткнул его в правую руку.

– Татуировка обычная, – Воробьев заголил предплечье, голос его подрагивал, на лбу выступили капли.

Храбростью он и в первую нашу встречу отнюдь не отличался.

– Не совсем обычная, – я сверлил взглядом рыжего и продолжал напирать. – Тату в виде якоря, который опутан веревкой.

– Не веревкой, а фалом.

– На флоте служил?

– Ну, да…

– И кортик у тебя оттуда?

– Нет у меня никакого кортика. Им офицеров награждают, а я старший матрос запаса.

– Так кортик ты спереть мог.

– Вы что?.. Вы что думаете? Это я убил Демьяна?

Неожиданно дверь в зал распахнулась, и в комнату влетела Ксения. Глаза выпучены, руки дрожат. Пальцы сжаты в кулаки. Она со злостью уставилась на Бориса:

– Ты-ы…

А затем повернулась ко мне и тихо проговорила:

– Есть у него кортик, товарищ милиционер, он сам мне показывал.

– Не ври, дура! – взвизгнул рыжий и, вскочив на ноги, попытался залепить пощечину женщине.

Я перехватил его руку, и, не слишком церемонясь, ткнул коленкой в живот.

Тот охнул и завалился обратно на диван.

– Спокойно, Боря, — процедил я. – Зачем ты мне соврал про кортик?

– Да не мой это! Дядькин. Он у меня капитаном первого ранга служил.

– А сейчас дядька где?

– Так помер давно. Я и на флот-то из-за него пошел. Сильно уж он хотел, чтобы племянник моряком стал. Сыновей-то у него не было.

– Ты мне зубы не заговаривай, где кортик?

– Дома у него, – холодным, как у банши, голосом произнесла Ксения. – В серванте за стеклом.

– Отлично, а теперь слушай сюда, гаденыш. Кортик мы изымем, экспертиза сверит параметры клинка. Уверен, что по размерам они совпадут с раневым каналом в трупе Гребешкова. Плюс кровь в закутках между гардой и клинком поищем. В ножнах проверим, наверняка следы остались.

– Я не убивал! – дернулся рыжий, будто хотел дать деру, но отрезвляющий увесистый подзатыльник от меня охладил его пыл.

– Значит, тебе не повезло, – спокойно проговорил я. – Задержим тебя, а в СИЗО Сафонову тебя проще будет достать. И найдут тебя однажды, Боря, повешенным в камере на собственной простыне.

– Вы же обещали меня защитить? – Воробьев затрясся, на глазах выступили слезы, он яростно тёр рукавом глаза.

Смотреть на него сейчас было откровенно противно. Не зря он по шкафам-то ныкался, гад мелкий.

– Я убийц не защищаю… Если хочешь жить – признайся во всем, и я тебе помогу.

– Как поможете?

– Я договорюсь со своим следователем прокуратуры. Она возьмет дело себе. Поместим тебя не в СИЗО, а в КПЗ.

– Так КПЗ в подвале управы! – воскликнул Воробьев. – Под носом у Сафонова и в его подчинении. Вы с ума сошли!

– Все-то ты знаешь, – усмехнулся я. – Будто готовился к отсидке. В КПЗ административники, в основном, обитают. К ним тебя подселим. Пьянчуги, тунеядцы и хулиганы. Будешь всегда на виду, бок о бок с несудимыми. Производство по делу быстро постараемся закончить, если сотрудничать со следствием должным образом будешь. Потом пойдешь по этапу далеко от Новоульяновска. Там уже тебя Сафонов не достанет. Даст Бог, и сам следом за тобой отправится в скором времени в места не столь отдаленные.

Повисло молчание, несколько секунду мы слушали только дерганое, со всхлипами дыхание рыжего.

– Я согласен… – после недолгих раздумий хрипло выдавил Борис, заламывая руки до хруста.

– Ах ты, скотина! – не выдержала Ксения и вцепилась в рыжие патлы. – Так все-таки ты его убил!

Общими усилиями нам удалось оторвать женщину.

– Я же ради нас это сделал! – шмыгал носом рыжий. – Он тебе изменял. Я знаю! А я люблю тебя, дура!

– Ненавижу, – прошипела Гребешкова и попыталась вновь наброситься на бывшего любовника.

Я встал у нее на пути:

– Спокойно, он уже признался и понесет наказание по закону. А вы впредь будьте внимательнее при выборе пассии.

Женщина фыркнула, и, всхлипывая, вышла из комнаты.

– Значит, так, Боря, — я смотрел прямо в глаза рыжему, будто гипнотизировал и давал установку. – Сейчас сядешь со мной в машину. Доезжаем до УВД. Идешь в дежурную часть и говоришь, что хочешь написать явку с повинной по убийству Гребешкова. Они вызывают прокурорского следователя, ты все расскажешь про кортик, выдашь его. На проверке показаний покажешь на месте происшествия, как и где прирезал Гребешкова. В общем, расскажешь всю правду сам, в суде это зачтётся.

– Ага, зачтется, – по пошедшим красными пятнами веснушчатым щекам струились слезы. – Он же друг мой был… А я... Такую падлу, как меня, к расстрелу, наверное, приговорят.

– Любовь зла. Про мотив тоже расскажешь. Все, поехали. За свои поступки надо уметь отвечать.

Бум! Бум! Бум! Непонятный стук отдавался в голове. Спросонья я не понял, что за кипиш. И какого хрена в такую рань? Черт!

Открыл глаза и понял, что, судя по солнцу за окном, уже ближе к обеду, скорее всего.

Осмотрелся. Серый потолок навис угрюмыми разводами. Подо мной скрипит грубая, как кожа старого носорога, обивка древнего дивана. Где я?

А, точно… У Медведева в гостях. Однако, зря мы вчера в магазин за добавкой бегали. Что-то плохо соображаю.

– Ты кого-то ждешь? – в комнату просунулась всклокоченная голова шубника, судя по прическе и бровям, что топорщились в разные стороны, глаза он продрал тоже недавно.

– Да вроде нет… – до меня дошло, что кто-то долбился в дверь.

– Кто знает, что ты здесь?

– Погодин. Только ему говорил.

Стук повторился. На этот раз прозвучал по-нашему, по-фирменному: три длинных, два коротких.

– Свои это, – тогда облегченно выдохнул я. – Открывай.

Пока одевался, Медведев впустил гостя. Тот сходу заскочил в зал, даже не разувшись.

– Андрюха, беда! – выкрикнул Погодин.

– Ты почему стучишь как попало? – встретил я его панику претензией. – Опять забыл?

– Забудешь тут! Я же говорю, капец нам! Вернее, тебе… А может, и мне заодно.

– Рассказывай. Да сядь ты, не мельтеши. Что случилось? Пивка не захватил случайно?

– Да какое нахрен пивко? Короче, – Погодин сглотнул. – Щас только что в УВД конторские приперлись. Трое рыл аж. И на крыльце еще двое терлись. Тебя искали.

– Ого! Началось в колхозе утро, грабли сено ворошат… – я озадаченно потер глаза. – Как за опасным преступником пришили. Впятером.

– Горохов сказал им, что ты на больничном, и отправил меня тебя предупредить. Но я-то знал, что ты не дома. Вот, сюда ланью прискакал. Доложиться. Что делать будем, командир? А?

– Думаю, что меня уже в розыск объявили. Но пока все идет по плану.

– Как – в розыск? Уже?

– Тот, кто убил Дубова, умеет тянуть за ниточки оперативно и грамотно. Кукловод из него отличный. Так что скоро жди гостей.

– Я-а?... А при чем тут я? – пробормотал Федя, хлопая вытаращенными глазами. – Никто же не знает, что я тебе помогал. Ведь так?

Я вздохнул. Мысли не хотели разгоняться до привычных скоростей.

– Да не бзди. Тебя как моего напарника поспрашивать придут. Меня будут искать. Скажешь, что я, дескать, обмолвился, что собирался у каких-то знакомых в дачном поселке “Березовая роща” перекантоваться. Пусть туда все силы на поиски бросят. Глядишь, и в городе посвободнее мне будет.

– Сделаю, – закивал Погодин.

– Вот, возьми еще эти бумажки. Их надо сравнить между собой. На одной пишущей машинке они отпечатаны – или на разных.

– Так я не умею.

– Ясень пень, Федя! Передашь их Каткову. Скажешь, что лично мне надо. Пусть проверит неофициально.

– А он это умеет?

– Конечно. По микрорельефу оттисков, по степени пропечатывания знаков, по наклону элементов. Короче. Есть такая методика исследования машинописных текстов. Он в курсе, разберется.

– Передам, а что это за тексты?

– Долго объяснять. Сам почитаешь потом. Результат исследования скажешь мне на словах. Как можно быстрее. Что там по Горину? Успел что-нибудь нарыть?

– Да ничего такого… Закончил юрфак пять лет назад. В студенчестве проходил практику в городской прокуратуре. Спортсмен. Бег, прыжки и другая легкоатлетическая хрень. Учился хорошо и на практике на пятом курсе блеснул знаниями и упорством в городской прокуратуре. Его Дубов приметил, сказал, что студент перспективный, и после диплома взял к себе.

– Жена, дети?

– Живет один. Квартира двухкомнатная. Кооперативная.

– Ух ты… Быстро он на двушку накопил. Сколько такая в Новоульяновске стоит? Тыщ семь?

– Мне кажется, больше.

– Так… Обыск на хате у него бы замутить…

– Да кто нам его даст сделать? – пожал плечами Федя. – Горин теперь потерпевший. А ты подозреваемый в его убийстве.Ты не забыл, не перепутал? Всё по плану у него.

– Это все решаемо. Где наша не пропадала…

– Мне бы твою уверенность, Андрюха. И откуда ты все знаешь наперед? У тебя даже образования нет.

– Есть, – ляпнул я.

Почему-то вдруг нестерпимо захотелось открыться. Поведать сокровенную тайну о своем попаданстве. Чтобы хоть одна родственная душа знала о моем секрете. Живу, как шпион, двойной жизнью.

– Как это? – Погодин озадаченно почесал затылок. – Ты же на втором курсе только. Да и на занятия не ходишь совсем.

– Представь себе, Федя, я вовсе не местный. Не отсюда.

– В каком смысле? А-а… Понял! Ты себя теперь москвичом считаешь.

– Нет. Я не из этого времени, – слова мои прозвучали как-то неуверенно, – будто кто-то глубоко внутри меня не хотел все-таки раскрывать тайну.

Я огляделся. Медведев шебуршался где-то на кухне этого логова и нас не слышал. В зале мы были одни…

– Ага, – скептически кивнул Погодин, – скажи еще, что из будущего. Как Алиса с миелофоном. Книжки такие детские про нее есть.

– И скажу…

– Чего?

– Из будущего я, Федя. Вот откуда все знаю и умею.

Федя сморгнул, а потом просто заржал, аки конь.

– Ха-ха! Вот за что люблю тебя, Петров, что никогда не унываешь и шутишь с такой мордой серьезной, будто сам в это веришь. Ха!

– Без шуток с нашей работой нельзя, – улыбнулся я. – Иначе свихнуться можно.

– Это точно, – закивал Федя.

Больше доказывать свое происхождение я не стал. Не пошло в этот раз. Ну ничего. Вся жизнь впереди.

Да и Федя, похоже, не готов воспринимать такое. А я не готов раскрыться. То, что знают двое – уже не тайна, даже если это лучший друг. А в этом времени я только жить начал. Полной грудью вздохнул. Не хотелось бы пропасть по глупости.

– Кстати, Андрей, – Погодин загадочно улыбнулся. – Вот тебе настоящая тайна. Я узнал, кто за Светой ухлестывает. Помнишь, ей кто-то из ментов УВД цветы дарил?

– Ну…

– Так я видел, кто это, – Погодин выдержал паузу и хитро прищурился.

– Да какая разница, – я сделал безразличный вид. – Кто там за ней бегает, не до него сейчас.

– Я тоже так думаю. – насмешливо кивнул Федя. – Ну так что делать-то будем?

– Твою мать, Погодин, говори уже.

– Чего?

– Сам знаешь, чего…

– Представляешь? Ухажер Светкин – от горшка два вершка.

– Молодой, что ли? – насторожился я.

– Да какой молодой? Капитан уже. Просто ростом не вышел. В ОБХСС работает.

– Твою мать! Только не говори, что это Радченко!

– Он самый, а ты откуда знаешь?

– Работа такая… Ладно. Проехали, а сейчас по делу. Нам разделиться надо. Похоже, я конкретно так вне закона. Дальше сам действовать буду.

– Э-э нет, Андрюха! Я тебя не брошу.

– Федя, когда нужна будет помощь – я тебя обязательно позову. А пока придется орудовать методами не совсем законными, понимаешь? Раз на меня охоту по беспределу объявили, покажу им, что не кролика выслеживают.

– Ты что задумал?

– Если я тебе расскажу, то ты будешь моим сообщником.

– Да и хрен с ним!

– Точно? Ну тогда слушай.

Радченко обмяк и больше не пытался вырываться. Пятился подальше от страшного окна, под которым с высоты четвертого этажа видна была чернота тверди, усыпанной битым кирпичом.

– Я все скажу, – задыхался он. – Только прошу, давай подальше отойдем, – он кивнул на черноту проема. – Я высоты боюсь.

Я кивнул, и мы вышли в пустой коридор. Сюда свет почти не попадал, но глаза уже привыкли к темноте. Сверху свисали заскорузлые провода, словно мертвые лианы. Стены с годами засыпали пол развалившейся штукатуркой и обломками кирпичей. Гиблое местечко.

Я отпустил ворот пленника. Встал спиной к лестнице, чтобы тот не сбежал. Если задумает смыться, ему придется пройти сквозь меня.

Радченко трясся, как осиновый лист, казалось, вот-вот разрыдается. Совсем сдулся. Отлично… Будет сговорчивее. Даже присел на корточки и что-то бормотал, как бы готовясь к неизбежному.

Но я ошибся. Гаденыш в детстве, видно, ходил в театральный кружок. Научился корчить испуг и подавленность. В один миг капитан схватил с пола кусок бетона и с криком ринулся на меня.

Такого я не ожидал, но жизнь научила быть всегда начеку с задержанными. Особенно если тот – продажный мент. На такой случай у меня всегда припасен секретный приемчик.

Главное – обманное движение провести грамотно. Вскинуть руки в боксерскую стойку, будто собираешься атаковать кулаками. И лишь только враг будет на расстоянии вытянутой ноги – бить носком ботинка в пах.

Слишком сильно можно в удар не вкладываться, самое главное, метко попасть, а там и сам противник своей инерцией удар усилит, буквально напоровшись на ногу.

Я вскинул руки, прикрывая лицо. Вот Радченко уже в двух шагах от меня, вот уже в шаге. Р-арз! Вдарил подъемом стопы снизу вверх без всяких прелюдий, не примериваясь. Хрясь! В яблочко. Вернее, в два яблочка.

Оппонент завыл и выронил своё орудие, пробежал еще несколько метров мимо меня, пригибаясь все ниже (я пропустил его, отойдя в сторону), и завалился на щербатый пол.

Корчился и что-то шипел. Из слов только я разобрал “сука” и “больно, бл*ть”. Логично, так оно и задумано.

Я наступил ему на грудь одной ногой. Вдавил ребра, сбив дыхание:

– Жаль, что разговора не вышло. Но сам понимаешь, мне теперь в живых тебя нельзя оставлять. Сам из окна выпрыгнешь или тебя на пинках вытолкнуть?

– Не убивай, – прохрипел Радченко. – Я все скажу…

– Это мы уже проходили три минуты назад.

– Теперь правда скажу. Слушай. Сафонов собрал местных фарцовщиков под свое крыло. Теперь в городе без его ведома никто шмотки заграничные не толкает. Мы спекулянтов совместно с участковыми по всему городу хлопали. Рейдовали каждую неделю, плюс между делом каждый день понемногу окучивали. Намекнули им, что только на площади Механизаторов можно дела делать. Мол, и нам в одном месте проще за порядком следить и, если надо, дела разруливать, чтобы никто их не обидел и не ограбил. Но все это… Денег стоит. Что за спокойствие – платить нужно. Детали скажу. Значит, с рядовых барыг стали брать по две сотки в месяц. Те смогли нормально торговать и быстро наварились. Остальным передали. Сейчас все спекулянты там сконцентрировались. А если из граждан кто-то жаловаться начинал или какая проверка приезжала, приходилось и с ними делиться. С прокуратурой в том числе. Но пока обходилось без эксцессов. Всем хорошо. И фарцовщикам, и нам, и проверяющим…

– Неплохо устроились, – я убрал ногу с груди Радченко, чтобы тому проще было сдавать мне всю информацию. – И много в вашей банде людей?

– У нас не банда, – скривился тот. – Сам понимаешь, что все вокруг воруют. Не одни мы такие. Надоело прозябать. Я… Столько лет в милиции, а путного ничего так и не раскрыл. Только возьмешь кого-то из серьезных торгашей за горло, начинаешь клубок распутывать, так сразу ниточки ведут либо в исполком, либо в горком. И начинаются звонки начальству. И по рукам бьют, чтобы все на тормозах спустить. Ни одного дела серьезного до судебной перспективы в итоге так и не довел.

– Так ты в уголовный розыск иди работать. Там жулики “честные”, никто за ними не стоит. Можно по полной их отоваривать.

– Смеешься, а мне не до смеха. Вот ты сколько в системе? Год, два? А я пятнадцать. Три отдела сменил, везде все одинаково.

– Не отдел красит человека, а человек – отдел. Не с теми людьми ты работал, товарищ Радченко. Честные люди везде есть. Даже в милиции и в прокуратуре. Хорош ныть и на жизнь жаловаться. Я систему не хуже твоего знаю. Не смотри, что зеленый, общался много со знающими людьми. Давай ближе к делу. За что Сафонов убил Дубова?

Радченко все ещё лежал, распластавшись, но тут нашел силы и раздраженно сплюнул на бетон.

– Да не убивал никого Сафонов. Я же говорю! У нас дела были не совсем законные, но по совести чистые.

– Ну ни х*ра ты загнул, ты еще скажи, что за правое дело боретесь.

– А почти что так. Воров оброком обложили. Тоже мне преступление.

– Фарца – не воры. Они будущие бизнесмены, а вот вы обычные вымогатели. От темы не отвлекайся. Почему Сафонов враждовал с Дубовым?

– Опять двадцать пять! Да ты сам, сам подумай. Не были они врагами, а, скорее, наоборот.

– В каком смысле? – опешил я. – Друзья, что ли?

– Ну, до дружбы у них дело не дошло, но союзниками точно были.

– Врешь, собака… Не верю, чтобы Глеб Львович в ваших махинациях замешан был.

Радченко только хмыкнул, но уже не так зло.

– В покровительстве фарцы Дубов не участвовал. Ему Сафонов такое бы даже и предлагать не стал. Жадный слишком наш Валерий Игоревич. Это же тогда бы делиться пришлось. А зачем платить кому-то еще, если можно справиться своими силами? А вот недруг у них общий был. Гоша Индия. Слыхал про такого? Хотя откуда тебе знать, салаге. Так вот, этот Гоша держит нелегальный катран, куда Дубов и Сафонов вместе захаживали. Мне Валерий Игоревич рассказывал, что Дубов проигрался там по-крупному. Поэтому решил он Гошу утопить. Вроде как материал на него стал документировать, понятно, что там и искать особо не надо, а уж если поискать… Попросил помощи у Сафонова. Но тот поначалу отказал, дескать, есть негласное распоряжение сверху о том, чтобы не трогали катран. Для чего-то он нужен большим людям. Ходят слухи, что казино вообще под конторскими замазано. Вот этого я не знаю.

Понятное дело, я и не рассчитывал, что он мне ещё и про контору всё в деталях распишет.

– Ну? Дальше.

– Дальше Дубов все-таки убедил Сафонова помогать ему копать под Гошу Индия. Даже заявление Валерию Игоревичу передал, которое на него один фарцовщик накатал, что, дескать, он их душит и деньги вымогает. Фамилию заявителя забыл… Убили его еще потом. Петушков вроде.

– Гребешков.

– Ага, точно. Только Гребешкова его друг собственный замочил, недавно с явкой пришел. Совесть не выдержала.

Знал бы он толком, кому это рассказывает.

– И Сафонов стал помогать Дубову? – скептически спросил я. – Пошел против руководства?

– Он же негласно ему помогал. Стукачей у него много. Нужных к Дубову отправлял. На кого-то приходилось надавить за старые грешки. Кого-то просто пожурить. Но, как я уже говорил, Валерий Игоревич просто так ничего не делает. Не из братских побуждений впрягся в это дело. Он как-то мне обмолвился, что вот неплохо было бы Гошу слить к чертям собачьим и самим через доверенного человека катран этот к рукам прибрать. Крыша у этого заведения в КГБ хорошая, и прибыль, соответственно, казино исправно приносить будет.

– Ну конечно. Ясно… Поэтому Сафонов хотел пристрелить Гошу, когда его задерживали в ресторане.

– Этого я не знаю. Сафонов мне не докладывает о каждом своем шаге. Рассказывает лишь только то, что дел напрямую касается.

– И с чего это он так тебе доверяет? Не боится, что ты его сдашь?

Как сейчас, например.

– В каждом деле есть риск, – вставая, пожал плечами Радченко. – Но так-то я его родной племянник.

– Ого, не знал…

– А мы не афишируем. Фамилии разные. Никто о родстве нас не спрашивает. Кадровиков дядюшка настращал, чтобы не болтали лишнего, мол, племяш сам карьеру должен делать, без поблажек.

– А ты, значит, в родстве с самым главным ментом Новоульяновска и всего лишь старшим инспектором ОБХСС прозябаешь? Почему он тогда тебя не продвинет?

– А мне и там нормально. Для крупных дел нужны мелкие должности. Так внимания меньше привлекается.

Да уж вижу я, как тебе нормально. Впрочем, растягивать наше рандеву не было никакого смысла, и я снова поторопил своего пленника:

– Ладно, проехали. Кто предупредил Сафонова, что в его кабинете будет обыск?

– Не знаю… Он говорил, что птичка на хвосте из прокуратуры принесла. А кто именно, не сказал.

– С кем он из прокурорских дела имел?

– Да ни с кем вроде. Он еще очень удивился, что его предупредили. Недоумевал. Ведь в сейфе-то заявление от этого Гребешкова лежало. Тогда оно опасность представляло для Валерия Игоревича, ведь мотив на него указывал по убийству фарцовщика. Это уже позже друг барыги во всем признался.

– А зачем тогда Сафонов хранил заяву в сейфе? Почему не сжег, например?

– Сказал, что для остальных фарцовщиков берег. Дескать, если кто опять вздумает жаловаться на него – припугнуть можно. Ткнуть в морду этим листочком и сказать, вот смотрите, один уже в прокуратуру пожаловался – и где он теперь?

– Бл*ха, озадачил ты меня, конечно, Радченко, – я кусал губу. – Все с ног на голову перевернул. Если не соврал, конечно. А если набрехал, я все равно тебя найду. Терять мне больше нечего, я в розыске за убийство следака. Одним трупом больше для меня, одним меньше… Сам понимаешь, выше вышки не дадут. Да и злой я на этот мир.

– Я не вру. Тебе все равно никто не поверит, если кому-то расскажешь. Я от своих слов, если что, откажусь. Скажу, что ничего такого тебе не говорил. Доказательств у тебя нет. Фарцовщики никого не сдадут. Им удобно на хлеб с маслом зарабатывать. А с братьями Пугачевыми ты уже поговорил и сам убедился, что с них ничего не выудишь. Дурачками они умеют прикидываться.

– Ну, смотри, Рома… Если не врешь, то не трону. Х*р с этой фарцой, мне убийца Дубова нужен.

– И дался тебе этот Дубов… Что ты с этого поимеешь? Давай лучше с нами дела мутить… Сейчас Гошу закроют, на него Горохов дело шьет, нужно будет катран раскручивать. Сам понимаешь, что из органов тебя сейчас попрут. Если не посадят, то ты нам пригодишься. Хватка у тебя, что надо. Я могу с Сафоновым переговорить на счет тебя.

– Нет, Рома, я не гнида, как ты, я их, наоборот, ловлю. И буду ловить…

– Ну-ну, – ухмыльнулся Радченко. – Посмотрим, как ты запоешь, когда тебя закроют свои же…

– А мне не впервой…

– В каком смысле, не впервой? Тебе сколько лет-то? – капитан удивленно на меня вытаращился.

– А это тебя не касается. Разговор окончен. Свободен.

– Довези хоть до дома…

– Обойдешься. И к Свете больше не приближайся даже на пушечный выстрел. Иначе в окно тебя выкину. Вот в это…

Конвойный лязгнул замком камеры, отпирая дверь. Второй расстегнул мне наручники. Я повернулся к нему, а тот опустил глаза:

– Ты это… Андрюх. Прости, если что…

– Ты-то при чем? – улыбнулся я дежурному КПЗ. – Твое дело маленькое – за порядком следить и меня сторожить. Не ты меня сюда запихал, а мой любимый начальник.

– Все равно на душе паскудно… – вздохнул молодой сержант. – Мы же с тобой вместе в милицию пришли. Ты вольнонаемным, а я в ППС тогда.

– Все нормально, прорвемся, – честно говоря, я не помнил имени сержанта, с которым просто до этого виделись изредка в коридоре и здоровались. А он меня хорошо запомнил. Особенно после дела о новоульяновском душителе.

– Почему тебя сюда определили? – недоумевал дежурный. – К уголовникам. Ты же действующий сотрудник, тебе отдельная камера положена. Ну или хотя бы не с урками.

– Наверное, Сафонов постарался. Любит он меня, как бык красную тряпку. Как узнал, что меня задержали, небось, ручонки потирает и голову ломает, как жизнь мне усложнить. Скотина…

– Ну, ты, если что, стучи… В дверь. Я рядом побуду пока.

– Да не заморачивайся. Разберемся.

Дверь, небрежно слепленная из толстых листов железа, недовольно скрипнула и распахнулась. Я вошел в камеру. Бух! Стальное полотно за мной захлопнулось, накрепко заперев в тесном помещении с двухъярусными шконками (всего 4 шт) вдоль стен, парашей в углу и металлическим столом, приваренным к полу. Воняло потом, нечистотами и вообще – подвалом.

– Вечер в хату, граждане заключенные, – я оглядел присутствующих.

На нижних ярусах сидело трое. Из одежды лишь полинявшие трико и майки-алкоголички, которые открывали синеву татуированных плеч и груди. Традиционные купола, голые бабы, какие-то змеи и прочие зверушки.

– О, а ты чьих, парнишка, будешь? – расплылся в неполнозубой улыбке самый “синюшный”. Морда лысая и наглая, как у Нагиева, который пока что, наверное, на уроках сидит мается.

Проверяют меня, гады. Главное сейчас – правильно поставить себя, иначе заклюют. Это решающий момент, после которого окошко захлопнется – от параши не выберешься. Так что ответил я твердо, но без вызова:

– Можешь называть меня Андрей Григорьевич, если коротко, то Григорич.

– А ментик-то с гонором, – едко поддакнул второй, с пузом и прищуром, как у Леонова, как раз когда он был в роли Доцента и занимал лучшую койку у окна.

Опа… А Сафонов уже позаботился, чтобы они узнали, кто я такой. Не повезло, блин. Зэкам не повезло. Придется ведь отстаивать честь советской милиции и в таком злачном месте. Без выбитых зубов никак не обойтись. Главное, лишнего ничего не сломать, чтобы на меня еще телесняки не повесили.

– Ментяра не понял, куда попал, – хмыкнул третий, самый худой из них, похожий на Кощея, и нос такой же крючковатый, только волосы на голове имеются. Седые не по годам. – Нужно объяснить, где его место.

Ну началось… Вот к чему лишние разговоры? Психологически хотят сначала продавить. Если знают, что я мент, нападали бы сразу. Так хоть какой-то шанс у них был бы. А без организованной атаки, то есть, без заточки, “бабочки” и “розочки” эта шобла мне не опасна. Привыкли стаей наваливаться, и никто им сопротивления не оказывает. Но, как говорится, лучшая защита – это мордой об стенку. Так я и сделал.

Быстрым шагом подошел к троице, и “Кощея”, что сидел ближе всех, схватил пятерней за морду и с ускорением приложил затылком о бетонную стену.

Бум! – звук глухой, то ли стена полая, то ли голова пустая. Скорее всего, второе…

Кощей сполз на шконку и затих. Минус один. Те двое, конечно, вскочили.

– Ах ты, сука! – лысый бросился на меня, но напоролся на мой кулак прямо своим носом.

Судя по выпученным глазам, он так и не понял, как я так руку умудрился выкинуть далеко вперед. Все дело в правильной стойке и повороте плеча. Бокс – это вам не кулаками махать, это тактика.

Нос его предательски хрустнул. Черт! По-любому сломал. От удара лысый откинулся назад и вдобавок приложился спиной о кривоногий стол. Размазывая кровь по морде и сыпя проклятия сквозь зубы, сполз на вторую шконку. Минус два.

Я развернулся, готовый к продолжению битвы. Честно говоря, после всего пережитого за последние дни эта стычка меня, скорее, забавляла. Будто я был персонажем самодельной компьютерной игры со странными правилами – как у Березкина из комедии про олигархов и зеков.

– Не бейте меня! – выкрикнул на упреждение третий, пузатый. – Я вообще не с ними. Их за грабеж повязали, они так-то в СИЗО должны были уехать после допроса, но почему-то сегодня их здесь оставили. Говорят, распоряжение начальника УВД.

Ну, естественно. Я чувствовал, что это только первый, но вовсе не последний “подарочек” пресловутого начальника. Ведь теперь я оказался целиком в его власти.

– А ты за что чалишься? – небрежно бросил я.

– Так я это самое… Гражданин начальник, за ни за что… Как и вы.

– Я следователя убил, но он гнидой был. И ты тоже прокурорского замочил?

– Нет, что вы… Я ничего не делал. В буквальном смысле ничего. Дома сидел, никого не трогал. БОРЗый я. По 209 статье прохожу.

Статья для граждан без определенного рода занятий, в специфических кругах сокращенная в вот такую то ли забавную, а то ли вызывающую аббревиатуру.

– А-а… Тунеядец, – хмыкнул я. – Будь другом. Сделай мне чайку. Да покрепче.

– Кипятка, начальник, нема.

– А ты попроси.

– Та как же?

– Очень просто, в дверь постучи, там конвойный в коридоре трется.

И вот еще что… Ударь меня под глаз.

Пузатый даже головой затряс.

– Вы чего удумали, гражданин начальник? Не буду я вас бить… Вы же меня потом как этих, – тунеядец кивнул на сокамерников, которые пришли в себя и уже сползались в кучку на одну шконку, благоразумно освобождая мне всю правую сторону.

– Бей, сказал! – рявкнул я. – Мне отметина нужна под глазом. Для дела важного.

– А можно я вдарю? – несмело предложил с койки лысый. – Ты мне нос сломал, так уж больно теперь кулак чешется.

– Нельзя, – зыркнул я на него. – Вдруг во вкус войдешь, и придется потом мне тебе не только нос сломать.

От такой угрозы лысый совсем сник. Признал мое первенство и больше не рыпался.

– Андрей Григорьевич! – Горохов радостно подскочил со стула, когда я вошел в ставший уже родным восьмой кабинет. – Проходи, дорогой, что-то ты рано на работу вышел. Отлежаться тебе еще надо после таких передряг.

– Устал лежать, – отмахнулся я. – Два дня из общаги не выходил.

– Уверен, что ты не слишком скучал, – следователь хитро прищурился, намекая на Соню.

Эти два дня мы действительно провели время с Соней. Окончательно выпутавшись из переплёта, я все ей рассказал. Без зловещих подробностей, конечно. Так… В общих чертах. Иначе бы она меня прибила за такой риск.

– А где все? – спросил я, оглядывая кабинет.

– Отгул я им дал. Сам вот бумаги подбиваю. Преступление благодаря тебе раскрыто. Уже точно теперь. Не как тогда, с Гошей. Эпизоды с убийством Печенкина и судмедэксперта я присоединил к делу Дубова. Федорова под протокол полный расклад дала.

Я кивнул:

– Она все-таки процессуалист бывалый, понимает, что отпираться смысла нет.

– Да, активно сотрудничает со следствием, чтобы не попасть под расстрельную санкцию статьи. Я обвинительное заключение готовлю. Так что ты мне пока тоже не нужен. Можешь возвращаться к невесте. И родителей навести. Не забудь. Я им звонил, конечно, по твоей просьбе, предупреждал, что, мол, в розыск тебя как преступника объявили специально – так и так, часть оперативной разработки. Но они все равно переживали. Названивали мне.

– К родителям сегодня обязательно заскочу… Но мне с вами поговорить нужно. Об одном важном деле, пока никого рядом нет.

– Эх, Андрей Григорьевич. Когда ты говоришь такими словами, почему-то мне кажется, что нас ждет очередная авантюра. Я с тобой раньше времени поседею.

– Вы и так уже на висках в серебре, – улыбнулся я. – Одним волоском больше, одним меньше.

Горохов только рукой махнул – мол, не поймешь, кого винить, преступников или вас, неугомонных.

– Ну говори… Чего удумал?

– Да ничего такого. Просто помощь ваша нужна. У меня есть знакомый. Вернее, друг. Хотя нет, был другом, а сейчас не знаю, как назвать его. Он не из нашей среды. В общем…

– Ты про Гошу Индия? Так с него обвинения сняты. Из больницы выписали, – следователь лукаво улыбнулся.

– Про него, да. Но я хотел попросить…

– Держи, – прервал меня Горохов и протянул аудиокассету с надписью “МК-60”. – Это запись твоего разговора с Федоровой.

– А как же доказательная база? Вы не приобщили запись к делу в качестве улики?

– А зачем лишняя морока? Это тогда надо ее с понятыми под протокол на бумагу переписывать. Слово в слово.

– Вы же никогда не пренебрегали такими формальностями, – теперь уже я прищурился с хитринкой.

– Короче, Андрей Григорьевич. Забирай и всё тут. Чего лукавить? Знаю, что за катран там разговор был. И Гоша в беседе фигурирует. Если к делу приобщить запись, то придется заведение твоего товарища прикрыть, и контора его не спасет. А он нужное дело делает. Сотрудничает с органами госбезопасности. Опять же, свято место… Пусть так все и будет.

– Спасибо, Никита Егорович, за понимание. – Я взял кассету. – Я ее сохраню. На всякий случай. Вдруг Федорова в отказ в суде пойдет.

– Уже вряд ли. Ее показания запротоколированы в присутствии понятых, из служебного кабинета изъяты уголовные дела, по которым она незаконные прекращенки стряпала. Чувствую, еще прокурору местному прилетит по шапке. Скорее всего, даже с должности слетит. Он же их визировал, а может и вообще заодно был. Но это уже другая история и не наша забота. Пусть местные разбираются. А еще подозреваемая рассказала о тайнике своего полюбовничка.

– Каком тайнике?

– Коробку из под обуви Горин в квартире у себя хранил. Мы поначалу внимание не обратили. Обычная картонка с безделушками. А там интересные вещицы хранятся. Серебряная авторучка Дубова, заляпанная еле видимой капелькой крови. Очки и цепочка с крестиком. Авторучку сразу коллеги из городской прокуратуры опознали, что в обыске участвовали. Она уникальной, подарочной оказалась. Галина рассказала, что остальные вещи Горин тоже с убитых снял. Так оно и вышло. Супруга покойного судмедэксперта Вострикова показала, что очки принадлежали ее мужу. А собутыльники алкаша Печенкина признали его цепочку.

– Это что получается? Горин собирал трофеи с убитых?

– Именно так.

– Зачем?

– Федорова не пояснила по этому вопросу ничего. Думаю, проще-то говоря, он больной на голову. Фетиш какой-то у него.

– Совсем как маньяк. Говорят, они тоже трофеи собирают с каждой жертвы. На память, так сказать

– Кто говорит? Мы только одного маньяка изловили. Зинченко-младшего.

– На криминалистике нам рассказывали, – улыбнулся я. – В школе милиции.

– Так ты там не был уже несколько месяцев?

– Давно рассказывали, а в голове отложилось. А у Федоровой что интересного нашли? – поспешил я вернуть тему в прошлое русло.

– Валюту. У Горина, оказывается, родственники в Израиле проживают. Похоже, сладкая парочка и правда собиралась покинуть страну.

В этом можно было не сомневаться, уж больно восторженно Галина говорила про свободы там, на Западе.

– Еще один вопрос мне не дает покоя… – выдал я. – Поначалу меня сбило с толку, что Дубов убит неумелыми ударами ножа. Ведь мы же даже ту девчонку подозревали, его любовницу – Лиду из химчистки. Множество ранений на теле имелось. А Печенкин одним ударом на тот свет отправлен. Точным и сильным.

– Я задавал этот вопрос Федоровой. Она сказала, что Горин незадолго до этого руку правую повредил и колол Геба Львовича левой. Несподручно ему было. Я проверил, и действительно. В этот день Горин даже находился на больничном и накануне был на перевязке у хирурга.

– Тогда все сходится… Алиби превращается в доказательство, – хмыкнул я. Но на душе было смутно: – А с Сафоновым что? Прижмем гада?

– За что? Он никого не убивал. Только Гошу пытался пристрелить, якобы за нападение на сотрудника, то бишь, на тебя.

– Как – за что? За крышевание фарцы. Я же вам рассказывал. И племянник его из ОБХСС в этом замешан.

– Сам понимаешь, Андрей. Фарца для нас – слишком мелко. Не наш профиль, так сказать. Мы межведомственная спецгруппа, созданная для раскрытия громких и особо тяжких преступлений.

– А разве коррупция со стороны начальника милиции – это не громкое преступление?

Горохов нахмурился и посмотрел на меня, будто на школьника.

– Громким оно станет, когда нам Москва “фас” скажет. Мы по темным делам работаем. А тут, похоже, ещё и местная верхушка завязана. Я понимаю, что Сафонов твой личный недруг, да и тип неприятный. Но если мы его возьмем – дело к производству не дадут принять. Его местные расследовать будут. И перспективы судебной никакой. На корзину сработаем.

Прав был мой начальник – дело просто замнут, и никакого толку не будет. Может, даже наглее после этого будет проворачивать дела Сафонов.

– Ничего, – кивнул я. – Придумаю, как ему хвост прищемить. Земля круглая, еще скатится вниз.