Мы уже затрагивали тему этикета, когда говорили, что этика предписывает соблюдать этикет. И наверное, этим пренебрегать не стоит. Конечно, за нарушение нравственных установок вас не посадят. Но чаще всего осадят. Не арестуют, если мы не поздороваемся, войдя в дом, но посмотрят искоса. А иногда несоблюдение партнером этикета воспринимается очень болезненно. Особенно если не соблюдает этикет мужчина по отношению к женщине. И еще более «особенно», если муж – по отношению к жене. Вот жена что-то обронила, а он не поднял… Жестокий конфликтоген.

Не надо, конечно, и преувеличивать. Этикет стоит соблюдать там, где будут отрицательно реагировать на его нарушение, где его чтут.

Впрочем, возможно, что в компании друзей общепринятым этикетом пренебрегают. Можете и вы пренебречь. Но, с другой стороны, это будет означать, что здесь принят иной свод правил общения и поведения – положим, более свободный, лишенный некоторых общепринятых условностей, но впитавший другие, свои условности. Попав в новую для себя среду, компанию, семью, имеет смысл поинтересоваться особенностями принятого этикета, и если они приемлемы в принципе, то старайтесь вести себя в соответствии с ними. Будет меньше сложностей. Скажем шире:

независимо от ее величины: в этнической группе, возрастной когорте, профессиональной среде, в кругу друзей, в доме, куда вы приглашены… При этом иногда приходится пренебречь правилами некого всеобщего этикета, в то же время никак нельзя пренебречь общечеловеческой нравственностью.

Если же приходится вынужденно нарушить эти правила, надо смягчить свои неизбежные конфликтогенные посылы, объясниться, извиниться, попросить разрешения. Особенно важно помнить о сказанном в условиях межнационального брака…

Чтобы не попасть в трудное положение, можно пользоваться правилами общепринятого этикета. Мы долго игнорировали эту сторону общечеловеческой культуры. Но опыт показывает большую заинтересованность людей в этом вопросе. В клубе «Маленький принц» тема «Этикет» пользуется большим вниманием, оставляя позади даже сексологию.

Знание общепринятого этикета существенно поможет в общении в любой среде. Но все же, входя в новую для себя общность людей, надо изучать особенности ее этикета, наблюдая и запоминая, а при необходимости задавая вопросы.

Соблюдение этикета – общепринятого или «локального» – не должно сопровождаться придирчивостью к его нарушениям со стороны окружающих: это может играть конфликтогенную роль. Вспомним Чехова: пролить соус на стол нехорошо, но заметить это еще хуже. Тем более неуместны бурные проявления возмущения.

Человек может не знать тех или иных правил этикета, а зная их – не соблюдать по каким-то причинам или вообще считать излишними. Стоит ли в таком случае идти на обострение? Более подробно об отрицательных оценках мы еще поговорим. А сейчас зафиксируем только необходимость большей терпимости к нарушителям некоторых правил этикета.

Этикет предписывает думать о том, как бы не задеть интересы партнера, и быть щепетильным в этом плане, более того: показать, дать понять это, даже продемонстрировать. И это является синтонным посылом. Если в метро человек идет широким шагом и размахивает руками, это – «раздайся море…» (далее по тексту известного выражения). Наоборот – стоило бы предупредительно прижать их к себе вместе с сумкой, чтобы она не мешала другим. Или, идя впереди и раскрыв дверь, я не бросаю ее, а, предусмотрительно оглянувшись, придерживаю. Зайдя к друзьям по дороге домой, я звоню жене и даю телефон и адрес друзей – и этим подаю ей знак, что никакого обмана, я действительно у друзей и она может не тревожиться. Для гостя, который может у вас заночевать, всегда в запасе «не бывшая в употреблении» зубная щетка. Значит, это не вынужденное приглашение, а вы вообще гостеприимный человек. Это все – мелкие, но необходимые синтоны на уровне этикета. Они означают, что вы дорожите обществом данного человека, не хотите его потерять, уважаете его достоинство.

Одним из серьезных и трудных вопросов этикета являются знаки уважения к старшему по возрасту и социальному статусу. Старшие рассматривают отсутствие таких знаков как конфликтогены. Ну а младшие не слишком задумываются об этом. Как быть? Наверное, младшие должны уступать место или очередь людям старческого возраста. А младшие по статусу должны соблюдать субординационную этику.

При общении с человеком выше вас по положению имеет смысл продемонстрировать, что вы цените его социальную роль (если это действительно так) и его время, понимаете его занятость. Идя к нему по делам, надо приготовить все для быстрой записи и не отнимать его время в поисках того, чем бы записать. Если это руководитель, проявите готовность четко выполнить принятое им решение, если вы в принципе согласны с этим решением. Если вы руководитель, то имеете, конечно, право вызвать подчиненного в кабинет (хотя «синтоннее» было бы выйти к рабочему месту подчиненного). И стоит подчеркивать, что во всех остальных планах вы не ставите себя выше. Не заводите в своем учреждении спецстоловой. А в общей столовой становитесь в общую очередь…

В законе сказано, что если украдено целое произведение, то это плагиат и наказуемо. То есть провозглашено право на интеллектуальную собственность. Право авторства. Везде, кроме России, где до сих пор автор никак не защищен от плагиата. В прессе на этот счет были всевозможные обсуждения еще в застойные времена, когда ни о чем другом нельзя было полемизировать. Но и сейчас законы на этот счет туманны. Однако не только юридические аспекты интересны, а, пожалуй, в большей мере важны именно этические – неприятно, если затирают.

Один психолог процитировал мою большую статью, причем автора назвал в первом же абзаце. Но вот он перешел к другому абзацу, продолжая практически переписывать мою статью. Создавалось впечатление, что это уже не мои мысли, а его. Неприятная ситуация. Другие психологи, прочитав его книгу, говорили мне: смотри – тебя обокрали! Выясняю, в чем дело. Оказывается, не нарочно. Ну, не нарочно – значит не нарочно. И все же советую всем, чтобы не было таких неприятных совпадений, пользоваться общим правилом, существующим в мире: обозначать четко начало и конец цитаты. Любым способом. А по радио так и принято говорить: «Конец цитаты». Недоразумения исключены.

Тот психолог, о котором шла речь, не был моим учеником. А так, просто читателем.

А вот Николай Иванович Козлов, которого я цитировал в «Длинном введении», подарил мне три свои книги с дарственными надписями. В двух дарственных надписях есть слово «учитель». Это обо мне. А в третьей книге это слово применительно ко мне используется в тексте. В книгах этих приводится множество идей, позиций, фраз, словосочетаний, описаний тренингов, непосредственно взятых на моих занятиях с людьми из «населения». Многое из перечисленного, конечно же, вошло сейчас в эту мою книгу. Которая не была написана в обычном смысле этого слова, а, как говорил Карнеги о своей книге, росла, как растет ребенок, по мере занятий с людьми.

Я, как мог убедиться читатель, владею публицистическим пером. И публиковался в «Литературке», «Известиях», «Советской культуре»… Из центральных газет не печатала меня только «Правда». Было много статей в крупных научно-публицистических и научных сборниках. И книги написал. В том числе вот эту. Но за преподавательскими хлопотами в педагогическом университете я, к сожалению, не смог воспользоваться многими дельными советами Н. И. (к которому всегда прислушивался, когда речь шла о прагматических вопросах) по компьютеризации своего труда. И издал всего две книги. Одну – в 1990 году. Маленькую, на 4 авторских листа, – «Как научиться разбираться в людях», в соавторстве с Н. Ш. Сугробовой (алма-атинский «Караван»), стотысячным тиражом. И другую, в 1996-м, побольше, на 14 листов, – «Как располагать к себе людей», но всего двухтысячным тиражом, как учебное пособие для студентов (будущих практических психологов). Ну и первое издание этой книги в 1999 году («Филинъ»).

Между прочим, когда Н. И. приступал к занятиям в «Маленьком принце», мы поставили с ним точки над «а». Договорились об авторской щепетильности. Как Протагор с Клеонтом. И, как и Протагор, я был неточен. Я не оговорил вопроса о начале и конце цитаты. И вот другие психологи, мои студенты (будущие психологи) и даже вовсе не психологи, а «люди из населения» вдруг сообщают мне, что все, что я говорю на своих лекциях и в статьях, есть у Козлова в книге «Как относиться к себе и к людям». А тут читаю книгу «Истинная правда, или Учебник для психолога по жизни» Н. И. Козлова – и вижу свой материал по знакомству в случайной обстановке и многое другое…

Нет, я не разочаровался в своем ученике. Талантливый (много прекрасно разработанных сценариев психологических тренингов, глубокие мысли, бойкое перо). Благодарный. «Еще раз спасибо вам, Аркадий Петрович», – говорит в «Истинной правде…». А до этого там же желает мне «доброго здравия». Несколько раз даже процитировал со ссылкой. Воспроизвел, правда чуть-чуть неточно, мою сакраментальную фразу «Я за деньгами не гонюсь, особенно за маленькими», но зато поставил ее эпиграфом к целой главе. А другую целую главу даже озаглавил «Егидес, или Начало пути практического психолога». Здорово, правда? Но это еще не все. В первой книге, где больше всего материала из практики «Маленького принца», говорится следующее: «Я писал книгу прикладную, а не теоретическую… прошу прощения у тех авторов, чьи мысли и образы я… использовал, не всегда на них ссылаясь… Правда, на одного человека я не ссылался настолько часто, что надо сразу его назвать: Аркадий Петрович Егидес… Собственно, благодаря именно ему я начал формироваться как психолог-практик». В наших с ним беседах Николай Иванович мне объяснил: «Ссылаться на каждую использованную мною вашу фразу просто немыслимо – книга пестрела бы вашей фамилией. Но ведь и на Иисуса Христа я не всегда ссылаюсь».

Спасибо вам, Николай Иванович. Считайте, что это «спасибо» я произнес два раза. Мне лестно, что вы меня цитируете наряду с Иисусом Христом. Вот только весь вопрос в пропорциях. Сколько раз вы цитируете Его – и сколько раз меня. Кроме того, мысли Иисуса Христа печатали не такими тиражами, как мои. И слава богу. Я не претендую ни на Его роль, ни на Его муки. А все эти саркастические замечания я вынужден написать и напечатать, дорогой Н. И., для того чтобы меня не обвинили в плагиате ваши и мои читатели. Заодно я бы не хотел, чтобы они приписали мне некоторые ваши мысли. Во-первых, потому что не все из них я разделяю, а во-вторых, потому что чту ваше авторство. Многими из них я восхищен и буду цитировать непременно со ссылкой (уже давно делаю это), как бы часто ваше ФИО ни мелькало на моих страницах.

Разумеется, эти уточнения я адресую не одному лишь Н. И. Козлову, но и читателю. И не только для того, чтобы была восстановлена точность, но и в качестве интересного парадокса с цитированием и ссылками.

Сочувственное цитирование со ссылкой – это неисчерпаемый источник синтонов. Острота ли, просто ли умная мысль – все равно. Это признание интеллекта, проявление уважения. И как результат – рост авторитета цитируемых людей. И цитирующих. И наоборот, плагиат или просто замалчивание – это воровство. Ведь интеллектуальная собственность – это тоже собственность. Так что цитировать надо до запятой, от которой пусть и не жизнь человека зависит (вспомним «казнить нельзя помиловать»), но часто – честь. Будем щепетильны.

P. S. к этой главке. Рабочее название этой книги было «Человек общающийся». По глубокой и нравящейся мне аналогии с «человеком разумным», «человеком умелым», «человеком нравственным», «человеком играющим». Все это – разные сущности явления «человек». Общение, деловое и аффилиативное, – еще одна сущность, далеко не последняя. Но слишком уж философичное получалось название. Оно мне и сейчас нравится своей точностью и лаконизмом. Но многих читателей, для которых написана книга, оно могло бы не привлечь или даже отпугнуть. Я судорожно искал другое название. И вот оно найдено – «Лабиринты общения». Но его придумал не я. Его подарил мне случайный человек – приятный и интересный попутчик из купе поезда, подполковник Олег Николаевич Звеков. Спасибо вам, Олег Николаевич, не только за точное, лаконичное и яркое название, но и за предоставленную мне возможность дать пример сочувственного цитирования со ссылкой.

Знакомый представил вас своему знакомому. Теперь вы с ним тоже знакомы… Дает ли это вам основания для сепаратных отношений с ним с одновременным игнорированием своего первого знакомого? Закон на этот счет молчит. Вроде бы молчит и мораль. И в общем-то, если говорить формально, вы не совершаете подлости. И тем не менее… Уютно ли, хорошо ли в жизни тому первому знакомому, который вам доверился, введя вас в свой круг? Поставьте себя на его место… Будете ли вы в следующий раз столь неосмотрительны, что введете в свой круг человека, который может отодвинуть вас локтем и начать сепаратные деловые переговоры или даже только сепаратные дружеские разговоры? Конечно, нет. Ведь это пренебрежение интересами человека, вытеснение его из его же круга. Ведь человек получает уже меньше внимания от ранее близких ему людей. Учитываете ли вы это?

Речь, разумеется, идет о ситуации, когда в принципе все люди неплохие. То есть ваши друзья общаются с введенным в их круг вашим протеже без натуги и довольны этим общением. И ваш протеже не роняет ваш авторитет в глазах друзей. И все же ситуация щекотливая. А вот введенный уже начинает с вашими друзьями сделки. Нет-нет, они честные и не направлены против вас. Но вы в них не участвуете. И всего-то. Ведь он имеет на то право? Да, имеет. Но стоит ли вести себя так, как этот ваш бывший знакомый? Бывший… Ибо через некоторое время все равно вы поссоритесь. Напряженность растет, коль скоро таким образом нарушаются ваши интересы, и при ссоре по любому поводу искры из глаз, которые вы начнете метать, попадут в бочку с порохом.

Итак, все это конфликтогенно. А как поступить, чтобы и волки, и овцы?.. Сыты и целы?.. А просто. Вы включаете своего знакомого, который вас познакомил со своими друзьями, в разговор и в предложения, вы не собираетесь в новой компании без старого друга – по крайней мере, зовете его с собой, когда собираетесь пойти к новым друзьям, постоянно держите его в курсе разговоров с ними, советуетесь, обсуждаете. Круг друзей просто расширяется и становится более консолидированным.

Еще лучше (синтоннее), если вы сможете вместе с новыми своими (старыми его) друзьями сделать для него что-то приятное, пусть не материально, пусть только психологически приятное, а материальные выгоды делите тоже по справедливости, в соответствии с его вкладом или отдаете ему несколько больше.

Почти аналогичная ситуация с введением человека в круг своих идей, которые представляют моральную или материальную ценность. Распространять их или использовать для заработка надо бы только при согласии автора. Иначе – напряженность и конфликты. Кто-то скажет: где же душевная щедрость? Конечно, душевная щедрость это хорошо. Но использовать душевную щедрость друга для личного обогащения, не делясь с ним, нехорошо. Если вы злоупотребите душевной щедростью, вам не будет доверия в дальнейшем. Вы этого хотите? Имеете право. Я только консультант, но «консультант с копытом», и запомните день и час, когда я вас об этом предупредил. Наоборот, неукоснительное цитирование со ссылкой на автора и с его разрешения, включение его в получение дивидендов, ставших возможными благодаря использованию его идей, – вот что станет слагаемыми успеха в делах и личных отношениях с людьми, особенно с близкими друзьями.

У человека есть потребность в оценивании других людей: умные и глупые. Эрудированные и невежды. Со вкусом и без вкуса… Но есть и особо важные критерии: хорошие и плохие с нравственной точки зрения.

Оцениваем мы не только других людей, но и самих себя.

Но что такое самооценка? Это интериоризированный процесс оценки себя глазами других людей. Если подойти этимологически к термину «интериоризация» (interior – в переводе с латинского – «внутренний»), то его буквально можно было бы перевести как «вовнутриствление». То есть сначала вас оценивали другие. Потом этот процесс стал внутренним, но сохранившим свое происхождение. Так сказать, «Я – глазами других».

Итак, люди смотрят на вас со стороны. Вы смотрите на них и оцениваете их. И каждый из нас смотрит на себя глазами других. Общаясь, работая, вступая в деловые контакты, мы не можем выпутаться из сетей такого взаимного оценивания и самооценивания. Об этом в свое время говорил В. Леви.

Более прочего задевает, конечно, отрицательная оценка со стороны значимого для нас человека. В фильме «Успех» заслуженная артистка говорит в адрес залетного постановщика спектакля: «Я не вижу здесь режиссера». Но и при меньшей значимости оценивающего получить отрицательную оценку неприятно. Учтем и такое. Меня отрицательно оценивают по малозначимому для меня качеству, и я не претендую здесь на превосходные степени. Скажем, играю на скрипке как любитель, а профессиональный скрипач мне говорит, что у меня недостаточно хорошо получается тремоло. Переживания мои в этом случае не очень велики. Но и здесь скорее неприятно, чем приятно. Если же я претендую, например, на компетентность в какой-то области, то отрицательная оценка ранит сильней ножа. Попробуйте-ка женщине сказать, что она плохая хозяйка.

Проведенные специальные опросы показывают, что себя мы оцениваем чаще всего положительно. И очень боимся отрицательных оценок.

Почему же мы их так боимся? Казалось бы, «подумаешь», но нет, из отрицательных оценок делаются обычно «оргвыводы»: «Это неинтересный человек, с ним скучно», «Это опасный человек – с ним не надо иметь дело», «Это бесполезный человек» и так далее.

Отрицательная оценка влечет за собой не только нежелание общаться в принципе или по какому-либо вопросу (например, «Ты ничего не понимаешь в искусстве, с тобой не о чем разговаривать»), но и означает «и другим не советую». И мы лишаемся нужного общения со значимыми для нас людьми.

Далее, от разных людей в связи с утвердившейся отрицательной оценкой могут последовать проявления неприятия, неуважения, пренебрежения. Но может быть и хуже. «Неумный», «неспособный» – значит не надо давать ему интересную и хорошую работу, за него не надо выходить замуж. Более того, его можно наказать. Потому что отрицательная оценка часто перетекает в обвинения. Одно дело просто неэрудированный. Но ведь из-за этого может произойти, например, авария. От отрицательной оценки недалеко и до самого страшного – до осмеяния.

Все это порождает неприятную тревогу. К тому же если я вот так уж совсем плох, то должен становиться лучше, а это потребует дополнительной трудной работы над собой. Значит – опять волнения. Но главное, наверное, в том, что отрицательная оценка сказывается на самооценке. Та в результате снижается так же, как снижается самоуважение, если я вынужден согласиться с отрицательной оценкой со стороны окружающих. И поэтому мы чаще всего строим поверхностную психологическую защиту.

Как мы защищаемся от отрицательных оценок? Прежде всего, мы не всегда соглашаемся с ними. При этом сначала последует, может быть, просто отрицание вашего отрицания моих достоинств, то есть вашей отрицательной оценки. Нет, я не плохой. Я хороший. Но чаще всего человек не останавливается только на отрицании отрицательной оценки себя. Это была бы лишь пассивная защита. Более же часто встречаются люди агрессивные. Они на отрицательную оценку в свой адрес дают отрицательную оценку в ответ. Нет, это не я плохой. Это ты плохой. Причем ответ может идти в той же плоскости: в моей эрудиции изъяны несущественные, а в твоей существенные. Или в иной плоскости: я-то достаточно осведомленный человек, а вот ты уродина. Для нас важно, что в любом из этих вариантов отрицательная оценка накаляет атмосферу, вызывает агрессивный ответ и порождает конфликт.

Есть и еще варианты психологической защиты от отрицательных оценок:

• не обратить внимания, пропустить мимо, или

• внешне согласиться, но внутренне оставаться при своем, или

• признать, что в этом отношении вы имеете недостатки, зато в других сферах у вас много достоинств, а они более важны.

Но есть люди плохо защищенные. У них отрицательная оценка снижает волю к жизни, они утрачивают веру в добро, в себя, в будущее, ухудшается их настроение. Как результат – снижается творческий потенциал.

И тогда встает вопрос – надо ли давать отрицательные оценки?

Итак, в ответ на отрицательную оценку чаще всего следует защитная реакция. У человека агрессивного она преобразовывается в конфликтную готовность и в собственно конфликты. Нарушаются и разрушаются отношения и конструктивное сотрудничество. Если мы имеем дело с дефензивным (защищающимся) человеком, контакт тоже расстроится, хотя открытого конфликта не будет. При этом нас заест совесть, если она у нас есть.

В любом случае – проигрыш. И поэтому на риторический вопрос, вынесенный в заголовок, ответим: не надо.

Не надо еще и потому, что недостатки, как это давно замечено, часто являются продолжением достоинств. Муж – хороший лектор, привык говорить громко и увлеченно в аудиториях, но дома его голос звучит слишком сильно для камерной обстановки. Более того, можно даже сказать, что достоинства – продолжение недостатков. Он хороший лектор в том числе потому, что умеет громко говорить. Андре Моруа в «Письмах к незнакомке» предупреждает, что нельзя уничтожить недостатки человека, не уничтожив его личность.

Поясним, однако, что отрицательных оценок давать не надо только в том случае, когда речь идет о чертах личности, которые не вредят другим людям. Ну а если вредят – например, недалекий человек занимает место и не занимается делом – тогда надо! Потому что это конфликтоген с его стороны. Вот он навязывает свой не очень хороший вкус и задерживает развитие искусства. Или его ханжеские взгляды на секс приводят к абортам, разводам, распространению СПИДа… Или, будучи премьер-министром, он прогнозирует трехкратную инфляцию, а она оказывается стократной. Или…

Много еще этих «или». Мы должны реагировать на его конфликтогенное поведение, учитывая, дефензивный он или агрессивный, – в том числе и отрицательной оценкой тех или иных черт его личности.

Но бывают другие ситуации. Отрицательную оценку моего поступка или черты дал близкий друг, который является моим alter ego, моим вторым «я». Как и я сам, он переживает за меня, за мой престиж в обществе. К его оценке я могу отнестись как к самооценке. Он дает ее мне не на людях, он не красуется перед ними. Тогда это не конфликтоген, а синтонный посыл. Я просчитался, и он досадует вместе со мной.

Если же в роли такого друга я, то форма подачи – кроме того, что не на людях, – должна быть максимально щадящей с подчеркиванием своего в целом положительного отношения. Такая отрицательная оценка целесообразна тогда, когда сам человек меня воспринимает как близкого друга, как свое alter ego. И тогда нужно быть особенно бдительным. Но главная сложность в том, что оценка идет с позиции «на равных». Я = ТЫ. Я тебе говорю, как сказал бы себе. Ты воспринимаешь то, что я говорю, как если бы ты сказал это себе сам. (Учтем все же, что положительная оценка моей отрицательной оценки у него больше будет идти от ума, чем от живого чувства. Живое же чувство будет все-таки обидой, хотя и преодоленной.)

Отрицательная оценка моего действия – синтон и в том случае, если она дается мне, например, со стороны обучающего меня человека, к которому я соответственно «пристраиваюсь снизу».

Итак, мы, взрослые, не любим отрицательных оценок. И дети их не любят. Но с детьми еще сложнее: ведь взрослый худо-бедно, но сам как-то нейтрализует для себя отрицательные эмоции в связи с отрицательной оценкой. А ребенка потом надо долго успокаивать.

У тех, кто помладше, вообще не получается построить психологическую защиту в виде отрицания отрицательной оценки. Ребенок принимает за чистую монету утверждение, что он в чем-то плох. Он доверяет взрослому, полагается на него, он внушаем. Но пережить мысль, что он плох, тяжело. Для ребенка удар по самооценке особенно невыносим. Сразу – плач. Выдвинутая вперед и дрожащая нижняя губочка. Вам приятно это видеть? Если да – тогда давайте детям отрицательные оценки.

У старших дошкольников, однако, уже формируется простое несогласие. Они с негодованием отвергают отрицательную оценку, но тоже часто с плачем. «Я не плохой, я хороший». «Я умный, а не глупый». В любом случае отрицательная оценка дезорганизует поведение ребенка. Не способствует его саморазвитию. Ухудшает самочувствие.

Поэтому-то добромудрый Сухомлинский просил учителей не ставить вообще оценок на первых порах, лишь постепенно приучая детей к необходимой и неизбежной в конце концов ситуации оценивания. Ну а родители? Часто они почитают, но не читают Сухомлинского. Ведь так и тянет сказать, пусть и в любящей форме: «неумейка», «незнайка», «зазнайка». А житейские отрицательные оценки для ребенка не менее страшны, чем двойка, поставленная в дневник учителем.

Нормальный ребенок обычно легко воспитывается на положительных оценках. Но и он может расшалиться. Он производит пробы: что позволят, а что нет. Вот он перешел грань. Скажите, что вы бы так не сделали. Потому-то и потому-то. Скажите, что ему это тоже было бы неприятно. Продемонстрируйте, чтобы убедился. Обычно два-три таких сеанса – и ребенок прекращает нецелесообразное поведение. То есть не надо идеализма. Живем мы на грешной земле. Но убедитесь, что вы все сделали, чтобы он понял. И только после этого можно было бы применить наказание временным отказом от общения с ним. Но скажите себе, как оно и есть, что ребенок родился не по своей воле, а по вашей. Он появился на свет потому, что вы хотели самоутвердиться – стать родителями. Помучьтесь – за удовольствие надо платить…

Но на самом деле это только с виду муки. Радость от результатов педагогического родительского творчества заставит вас воспринимать пробы «непослушания» так же, как воспринимаются первые шаги или первые слова, которые тоже ведь сначала несовершенны. Так и характер ребенка – в его формировании тоже свои «падения и нечеткое произнесение слов»…

Что в человеке обычно подвергается отрицательной или положительной оценке? Каковы, так сказать, темы оценок?

Наверное, прежде всего это отрицательная оценка личности в целом. Эта тотальная оценка означает, как уже говорилось, что «Я не хочу с тобой общаться и вообще иметь дело. И другим не советую». Такая отрицательная оценка личности в целом может проявляться не только в более грубом «Ты серый человек» или еще более оскорбительном «Ты ничтожество», но и просто, например, в незаинтересованности человеком. Вот приятельница вашей жены пришла к вам в дом. Жена ее угощает. А вы вышли к ужину, буркнули формальное приветствие и уткнулись взглядом в «АиФ» или стали выискивать интересные «аргументы и факты» в «Вестях». Не интересует она вас. Ну что ж, ждите взрыва.

Но можно отвергать личность не в целом. Можно «частями». Например, отрицательная оценка личности может происходить и через отрицательную оценку тех ценностей, которые для нее значимы. Я что-то ценю – ведь это черта моей личности. А если кто-то что-то из моих ценностей резко отрицает, тем более с оскорбительным оттенком, то это оскорбление касается и меня лично. Допустим, я люблю Анатоля Франса, для меня это тончайший юморист, философ, эстет – а кто-то говорит, что это скукотища. Это отрицание моей личности.

Но ценность ценности рознь. Она может носить и характер реликвии. Или даже религиозный характер. Тогда еще сложнее. А если отвергаются ценности, которым человек посвятил жизнь (участвовал, например, в построении казарменного квазисоциализма)?

Нередко отрицательной оценке подвергается интеллект. Популярное «ты дурак» – грубость. Но не то же ли самое означает «ты ошибаешься»? Ведь только форма смягчена. В обсуждении этой темы высказывались и такие мнения. Если более грубо, то даже меньше ранит, потому что это как бы дальше от истины. Один слушатель выразил это кратко-образно так: «Лучше услышать „идиотка“, чем „дебилка“». Вы низкого мнения об эрудиции человека, а то и хуже – заявляете об этом.

Опять напряженность и конфликты. Эрудиция… это же камень преткновения во многих интеллектуальных состязаниях. Ну ладно, конечно, я могу чего-то не знать и быть не глупее. Но упрек в незнании чего-либо, пусть даже не по специальности, задевает. А уж если по специальности – то тем более. Особенно малоприятно, если тебя уличают в неграмотности, то есть в том, что ты не знаешь чего-то общеизвестного.

А что значит опровергать человека, какие-то его мысли, мнения? Положительная это оценка? Или отрицательная?

И опять по этому поводу афоризм одного из членов клуба «Маленький принц»: «Получается, что человек не несет истину, а несет чушь…»

Значит, и это важно в качестве элемента целостной оценки личности.

• Часто оценке подвергается вкус человека: «Да, со вкусом у тебя всегда было неладно». Или более тонкая шпилька: «Сейчас так не одеваются».

• Подвергается сомнению или отрицанию наличие чувства юмора. Ну, попробуйте сказать, что у человека нет чувства юмора… Улыбаться больше от этого он не станет.

• А вот человек претендует на признание своего творчества, а вам оно не нравится: «Он занимается ерундой!»

Имеете право отвергнуть? Да. Но и здесь за удовольствие надо платить.

Все может быть подвергнуто отрицательной оценке и отвергнуто:

• родственники, друзья, клан, этническая общность… (и все это зоны конфликтов),

• и самое, пожалуй, тяжелое – это отрицательная нравственная оценка человека.

Грубые формы: мразь, мерзавец, подлец, негодяй, сволочь, скотина… Велик набор слов… Но можно резюмировать все это двумя словами «плохой человек» – «редиска», мол… Понятно, что такая оценка нравственного облика вызовет чаще всего негодование и конфликт. Если человек не согласится с оценками реальных поведенческих фактов, то как он отнесется к приписыванию ему не совершенных им поступков – к клевете?

Обсуждая темы отрицательных оценок, мы поняли, что они могут быть не только грубыми, но и тонкими. Но от этого они не перестают быть конфликтогенными. Так что для поддержания хорошего микроклимата надо избегать и тонких отрицательных оценок.

Если мы даже не произносим слов, отрицательная оценка может быть выражена непроизвольно нашей мимикой, жестами, позами, интонациями. Еще раз об ироничном «спасибо»: оно может означать отрицательную оценку сделанного кем-то. А настойчивое «спасибо» – призыв прервать затянувшуюся речь. Надо тщательно следить и за этой частью нашей коммуникативной жизни.

Что толкает нас на отрицательную оценку? На этот вопрос большинство быстро находят ответ: у человека на самом деле что-то достойно отрицательной оценки. Что ж, если это так, то стремление оценить человека по заслугам отрицательно – вполне приемлемо? Но вот что любопытно. Нами был проведен такой опрос: какие оценки мы слышим чаще? Из 300 опрошенных 95 % ответили, что отрицательные. Чем объяснить такое впечатление? Неужто отрицательного в человечестве в самом деле больше, чем положительного? Ведь для оценивания каждого отдельного человека точкой отсчета должно служить само человечество, а не идеал нравственности, не полубог Иисус и не сам Господь Бог. Человек – мера вещей. Но более того, человек – мера и людей. Тогда возьмем все и перемешаем, и получится «фифти-фифти»: 50 % в человечестве хорошего, 50 % – плохого. Кто не грешен – пусть бросит в меня камень. А нас тянет видеть не 50 на 50, а преимущественно плохое.

Тому есть несколько причин.

В биомире, откуда мы пришли, опасность поджидала повсюду. У наших предков должна была развиться избирательная настороженность по отношению к отрицательному. Вот ее-то и получили мы в генетическом коде. А в мире более возвышенном, куда мы идем, куда зовет нас человеческая совесть, мы должны, наверное, преодолеть этот биогенетический анахронизм. И быть более объективными людьми. Лучше руководствоваться тезисом «Ищи в людях хорошее!» Плохое ведь и само лезет в глаза, отсюда – необъективность.

Уравновесим нашим старанием биогенный страх перед плохим. Будем стараться видеть внутренним взором более приятную, безопасную среду. Меньше в связи с этим будем огрызаться. И даже мимика и жесты будут потом у нас мягче. И люди тоже будут по отношению к нам добрее, и мир вокруг станет реально безопаснее.

Кроме того, к положительному мы привыкаем, и оно перестает нас удивлять и восхищать. Ну сколько можно восторгаться красотой жены… Привыкаем. А к отрицательному – к гвоздю в сапоге – привыкнуть трудно. И опять же это все «в пользу» отрицательного. Оно лезет в глаза. Ох, сколько иррациональных тенденций надо в себе преодолеть!

И это еще не все. Говорилось о психологии превосходства. Как общее к частному все это относится и к психологии оценивания. Вопрос, как оценивают себя обычно по тому «параметру», по которому оценивают отрицательно другого? Из 300 опрошенных 93 % ответили: «Положительно». Часть респондентов ответили, что может быть такой вариант: ты плохой, но и я плохой. Мы оба плохие. Что ж, такой вариант возможен, но определяющим является первый.

Понятно, что этот мотив часто камуфлируется, маскируется в глазах самого субъекта и в глазах окружающих стремлением к объективности. Но тотчас же самоуважение уменьшается, как только это становится ясно.

Не упустим из виду: если вы студент и сказали другому студенту, что это, мол, чушь, то такая ситуация менее конфликтогенна, чем если вы, будучи студентом, сказали это же преподавателю. То есть если вы даете отрицательную оценку человеку, который выше по статусу или возрасту, то это воспринимается острее, чем в позиции «на равных». Следовательно, надо учитывать еще и взаимные пристройки друг к другу.

Если самовозвышение за счет унижения другого даже нами самими оценивается отрицательно, то другим людям это заметнее. Нас осудят. А мы все же хотели бы положительной оценки.

Еще одна тонкость. Оценивая кого-то отрицательно в присутствии третьих лиц, я себя идентифицирую с этими третьими лицами, а они идентифицируют себя со мной. Им я делаю комплимент, как и самому себе: мы выше того, кого оцениваем отрицательно. Я активен здесь, а они, третьи лица, пассивны, я объединяю себя с ними и противопоставляю уже «нас» ему. Это как бы выгодно. В их адрес это синтонный посыл, чем я их подкупаю, а они берут эту моральную взятку. Ситуация нечистоплотная.

Сказать «ты дурак» – труднее, чем сказать «он дурак». Второе поэтому встречается чаще, хотя это в принципе так же безнравственно. К слову, чаще это бывает за глаза, но и в ситуации лицом к лицу так легче получить свои психологические дивиденды превосходства.

Ну а еще почему? Почему нам милее в человеке отрицательное?

Тенденция оценивать человека отрицательно может восприниматься как смелость. Ведь, подчеркивая недостатки, вы натолкнетесь на его сопротивление. И не каждому под силу преодолеть такое сопротивление. А если другие солидарны с вами, но не осмеливаются говорить – то ваша смелость еще похвальнее. Ну а если в противовес даже похвалам других в адрес какого-либо человека вы решаетесь на отрицательную его оценку, то в наших глазах это граничит уже с героизмом. Я объективен. Другие – конформисты. Я не сливаюсь с массой. Я нонконформист. И это плюсуется к самовозвышению за счет унижения партнера. Самоуважение растет.

В опасных случаях, когда я отрицательно оцениваю стоящих у власти или хотя бы противоречу похвале в их адрес со стороны партнера, такой нонконформизм и в самом деле достоин уважения. Но когда вразрез с мнением других, но неопасно – это похоже на нравственное кокетство нонконформизмом: вот старшие, ветераны, любят Клавдию Шульженко, а я низвожу ее, расцениваю как малоинтересную певичку.

Мотивы отрицательного оценивания, конечно, присутствуют все вместе в разных пропорциях. Может быть, превалирует действительно стремление к объективности. И в этом случае, если партнер объективно плох и занимает чужое место, нанося этим обществу ущерб, его и надо оценить отрицательно. И пусть при этом другие мотивы (самовозвышение, например) все же реально видны – бог с ними, важнее все-таки первый мотив. Но лучше, если мы будем задаваться вопросом: «Мое отрицательное высказывание мотивируется попыткой самовозвыситься за счет унижения партнера или стремлением к объективности?» – и честно себе на этот вопрос отвечать.

Сказанное заставляет с осторожностью относиться к желанию дать отрицательную оценку. Всегда надо иметь в виду эти дополнительные моменты, искривляющие в отрицательном направлении наши впечатления.

Сама по себе эта ситуация приятна или неприятна? Мои опросы показывают, что большинство людей ее расценивают скорее как неприятную. Почему? А потому что в ситуации оценивания провоцируются отрицательные оценки.

В обычном общении отрицательные высказывания в какой-то мере сдерживаются стремлением к вежливости.

Боязнь ситуации оценивания определяется еще и обстоятельством, о котором мы уже говорили: плохое лезет в глаза, в то время как хорошее мы советуем в людях тщательно искать. По опыту я поэтому тревожно ожидаю: сейчас начнут искать не хорошее, а плохое (мне кажется, конечно, что «Во мне больше хорошего, а они будут искать плохое»).

Это на бессознательном уровне прогнозируется человеком, и он трепещет, старается избежать ситуации оценивания.

Известно, что начальство не любит тестироваться. Кто знает, какими будут оценки… Ну, если хорошего найдут больше и, например, все же изберут большинством голосов на какой-либо пост, то стоит потерпеть. А если изберут другого, а ты услышишь только отрицательное о себе?

Тревога на эту тему реальна. Неприятно переживать поражение и неприятно предвкушать возможное поражение.

От неприятной для партнера позиции оценивания или, скажем острее, позиции оценивателя надо отказаться. Если, конечно, нет необходимости, как, например, во время выборов, когда мы не можем реализовать свое право на агитацию против, не давая отрицательных оценок альтернативным кандидатам; но и здесь имеет смысл быть все же мягче.

Прежде всего, задать себе вопрос: идеален ли я? Ответ понятен – идеальных людей нет. Значит, я должен воспринимать отрицательные оценки как неизбежность. Смириться с их возможностью. Отрицательные оценки могут идти от людей, которые не близки вам по духу. Так что это хорошо: значит, вы человек со стержнем. А люди – они тоже имеют право на суждение. Значит, и на осуждение. И это тоже неизбежность. А раз неизбежность, то лучше постараться отнестись ко всему философски и вести себя спокойно.

Надо признать критику обоснованной в той части, в которой вы ее таковой считаете (найти и самому основания – вы же не идеальны!). И далее, если партнер не прав по существу дела, проводить мягкую конфронтацию, жесткую конфронтацию и управляемый конфликт по тем примерным алгоритмам, которые будут разобраны в дальнейшем.

Избегать отрицательных оценок – это проявление нейтральности, которая будет работать пусть на «холодный», но все же мир. Отметим, однако, что даже нейтралитет – задача тоже трудная и требует внимания, усилий и некоторого навыка. Мы часто задеваем человека, хотя и не ставим себе такой цели. Надо предотвратить и нечаянную нашу агрессию, проявляющуюся в отрицательной оценке. Легче следить за собой, когда наши бессознательные механизмы выдают наружу оценку личности человека в целом или пусть только его отдельной черты. Но сплошь и рядом мы затрагиваем его ценности. Чтобы этого не происходило, имеет смысл до каких бы то ни было высказываний при партнере насчет искусства, политических дел и тому подобного уяснить и даже изучить ценностные ориентации партнера, его вкусы, взгляды, религиозные и политические убеждения, предпочтения. Чтобы нечаянно не задеть реликвий или хотя бы малых, но все же значимых ценностей. И если это непринципиально, то не высказывать отрицательного мнения по этим поводам.

Изучать можно «методом наблюдения» за его высказываниями и полемикой с другими людьми. А можно и с помощью тактичных расспросов. При этом вопросы должны носить информационно-уточняющий характер, без намеков на возможные отрицательные оценки с нашей стороны. Если оценки чего-либо, исходящие от партнера, тоже отрицательные, то вы можете солидаризироваться с ним. То есть речь идет о том, чтобы все время до вступления в контакт и в процессе контактирования не забывать «ориентироваться по ситуации». Вот примеры спокойно-уточняющих фраз:

• А как быть с таким фактом?

• Учитываешь ли ты следующие моменты?

• Я слышал мнение, которое противоречит вашему. (Изложить.) Что возразите в ответ?

• Если мы пойдем от обратного, то как ты это прокомментируешь?

Ну а что делать, если все же выявились серьезные расхождения во взглядах? Что же, во имя мира в миру вообще не высказываться? Да нет же, тогда и жить становится скучновато, и достоинство наше страдает, и мы теряем возможность влиять в разумных пределах на других людей… Нет, мы не столь беспринципны. Если взгляды партнера не антигуманны (если антигуманны – конфронтация и управляемый конфликт, о которых, повторим, разговор впереди), то без отрицательных оценок, направленных на них, мы вполне можем высказать свою точку зрения. Но!

Перед этим надо показать человеку, что мы понимаем обоснованность и его суждений. Привести те основания, которые мы увидели. Предположить, что есть и другие основания, которых мы еще просто не видим, – если они нам будут разъяснены, мы, может быть, примем их.

Когда такие разъяснения вам даны, но они вас не убедили, вы можете сказать, что все же пока больше склонны остаться при своем мнении. Но «я могу оказаться не прав», и «мы можем продолжить обсуждение (не спор!)». Например. Мне не нравится рок-музыка, а нравится классика. А партнеру – наоборот. Я говорю ему, что многим, конечно, рок нравится, исполнителям рок-музыки не откажешь в темпераменте – впрочем, я, наверное, ретроград: мне больше нравится Бетховен. Но надо еще вслушаться – может быть, понравится и рок.

В таком варианте я проявляю свою личность, не отрицая другую. Обе точки зрения имеют право на существование. Я не категоричен. Не безапелляционен. Я уважаю ценности партнера, несмотря на несовпадения их с моими ценностями. Я тоже могу ошибаться. И тогда не перекрывается путь к диалогу.

Впрочем, и для такого мягкого противопоставления всегда ли есть основания? Может быть, и этого не надо? Может быть, его все равно не переделаешь… А стоит ли переделывать? Будем осторожны. Почему мы так решительны в попытке воздействовать? Мы любим Бетховена, но, может быть, нам недоступен Шёнберг… Так стоит ли противопоставлять (и возвышаться) свой вкус вкусу человека, предпочитающего Пугачеву?

Постараемся быть максимально терпимыми к партнеру. Пусть и здесь поработает психотехника безопасности.

Демонстрируя деликатное отношение к ценностям партнера, мы не только удаляем конфликтогены, но и проявляем синтонность. И он почти наверняка отметит это. Противопоставлять же при необходимости имеет смысл не свой взгляд, а некую конструктивную позицию. Давайте, мол, вслушаемся, подумаем вместе.

Нейтральным поведением в плане оценок мы можем считать и совместную отрицательную оценку. У нас обоих отвратительный почерк. Мы оба не подумали о последствиях. В «Маленьком принце» вспомнили фольклорное «это по-нашему, по-дурацкому». Ну что ж, если не для употребления, то запомнить обсуждаемые положения эта фраза поможет. Совместность отрицательной оценки многое смягчает. Но учтем, что все-таки только смягчает. Партнеру уже не так обидно. Но все же может быть неприятно.

Отметим специально и такой достаточно тонкий «сюжет»: опасно давать совместную отрицательную оценку и в том случае, если партнер считает себя выше в той области, где «находится» оцениваемое качество. Положим, медсестра говорит врачу: «Мы оба плохо разбираемся в медицине».

И такая тонкость: человек ждет положительной оценки, а мы проявляем нейтральность. Пустячок, а неприятно. И снова все отправляется в копилку напряженности. Может быть, и не стоит идти на принцип и противопоставлять, пусть и мягко, свою точку зрения? Если, опять же, точка зрения партнера делу не вредит.

Мы уже говорили, что если человек занимает место, но не занимается делом или, имея те или иные недостатки, вредит людям другим способом, то надо его оценивать отрицательно и ему противодействовать. Но как быть, если недостаток человека вредит ему самому, а мы хотим ему помочь, причем никак нельзя этого сделать, пока он не осознает этот недостаток?

Ранее упоминалось, что проявлением нейтральности является объединение недостатков у себя и «у него». Но это может быть и приемом помощи. Пример из жизни вузовских преподавателей. Один доцент-психолог постоянно произносил слово «катарсис» с ударением на втором слоге, как, впрочем, это делают почти все психологи. (Этот аристотелевский термин, означающий очищение души средствами искусства, в психологии означает очищение души психоаналитическими средствами.) Это было чревато тем, что буквоеды-студенты, невротически компенсирующиеся уличением преподавателей в грамматических и прочих ошибках, могли его «уесть», так как в словарях ударение ставят на первый слог.[5] (Как произносил Аристотель, вряд ли можно сейчас установить.) Его другу, доценту-искусствоведу, надо было предотвратить такую возможность. Когда в очередной раз психолог произнес это слово с ударением на втором слоге, искусствовед сказал:

– Ты знаешь, я тоже все время говорил «катáрсис», но где-то краем уха слышал, что надо «кáтарсис». Может, взглянем? – Взял словарь с полки, и – ба – действительно: кáтарсис.

Ну а вот если сестра ваша одевается, как вам кажется, безвкусно – как быть? Да, ко всему надо подходить творчески, не только в эстетике, но и в этике. Что-нибудь придумаем. Ну, типа… Взять самой «Бурда», спросить, пойдет ли это вам, вызвать младшую (а может, и старшую) на разговор о том, что кому идет, высказаться в том смысле, что ей идет, на ваш взгляд; включить в «худсовет» подругу: «Кать, а ты как думаешь? Вот этот комплект…» Смотришь, сестра и сама подумает и переориентируется на более подходящие фасоны.

Ранее уже провозглашался тезис «Ищи в людях хорошее!». Как и то, что недостатки – продолжение достоинств, достоинства – продолжение недостатков. Так что если говорить о пресловутой бочке меда с ложкой дегтя, то не бывает ведь бочки без ложки. И за дегтем неплохо бы не забывать и о меде…

Но разберемся теперь подробнее во всем этом с акцентом на поиске хорошего в человеке. Ведь если мы хотим «теплого» мира, целесообразно обращать свое внимание и внимание окружающих на положительное в партнере. Говорить об этом ему и окружающим. Если что-то в нем достойно восхищения – восхищаться… Люди хотят положительных оценок и искреннего признания их заслуг. Они хотят заслуженной положительной оценки. Восхищение должно быть искренним, непринужденным, естественным, аутентичным, «непроизвольным», как бы «невозможно удержаться от восхищения». Но не надо натужно «восхищаться», если вас это не радует, хотя люди склонны иногда принять даже и неискренние положительные оценки (впрочем, психозащитно расценивая их как искренние). Но лесть большей частью видна и раздражает.

Не следует также отмечать достоинства партнера непосредственно перед тем, как обратиться к нему за помощью. Это «шито-крыто» белыми нитками, лучше просто обратиться. Лесть – это ведь манипуляция. И манипулятивную ее природу человек не всегда осознает, но подсознательно чувствует. В то же время, если мы постоянно искренне отмечаем перед партнером и окружающими его плюсы, он будет готов помочь нам в нужную минуту и вообще иметь с нами деловые и дружеские отношения.

Нужно постоянно делать обоснованные комплименты, использовать для этого любой удобный случай. Искать поводы. С другой стороны, надо искать и сами положительные черты в человеке. Подмечая и запоминая. Расспрашивая окружающих с акцентом на поиске положительного в нем. Уясняя и выясняя их в общении и совместных делах. Подчеркнем:

Проводя такой поиск, надо, наоборот, повысить в себе пороги восприятия отрицательного в человеке. У нас часто наготове формула: «Вы хороший человек, но…» Лучше бы держать в психике в зоне ближайшей актуализации формулу: «Вы хороший человек, и…» Не следует бояться переборщить в этой установке, ведь биосистемы все равно настороже, так пусть больше прорастает человек в носороге, а не носорог в человеке.

Человек в ситуации поиска в нем хорошего чувствует себя комфортно в противовес ситуации оценивания вообще, когда он предполагает, как мы уяснили, что в нем сейчас будут искать плохое.

Темы положительных оценок – те же, которые мы обсуждали, говоря об отрицательных оценках: личность в целом, эстетические и этические черты, интеллект, эрудиция, умения, вкус, чувство юмора…

Особое значение имеет для человека признание его творчества. Поэтому искренне восхищаться его творчеством, интересоваться им, подробно о нем говорить, расспрашивать – все это эквиваленты положительной оценки.

Мы уже много говорили о цитировании. Здесь добавим. Сочувственное и со ссылкой на автора цитирование образцов его словесного творчества, научных положений, выдвигаемых им, отдельных умных и тем более остроумных высказываний часто важнее для человека, чем даже материальная забота о нем.

Положительные оценки могут вытекать сами по себе из изложения какого-либо факта. Кто-то кому-то помог. Не замалчивать это – уже позитив.

Окуджавское «Давайте говорить друг другу комплименты» может проявляться и в косвенных тонкостях. Вот лектор остановился, записал что-то со словами: «Когда аудитория пробуждает умными вопросами новые мысли, я записываю, чтобы не забыть».

Вот пример еще более тонкого выражения положительной оценки. Один научный сотрудник в ответ на похвалы друга в адрес своей книги сказал: «Ты ко мне хорошо относишься, поэтому хвалишь!» И получил в ответ: «Да нет, к тебе я отношусь не очень хорошо…» Как будто хамство. На самом деле – тонкий комплимент, говорящий о том, что друг действительно ценит книгу.

Осторожно – яма!

Итак, вроде бы ясно: хула – плохо, похвала – хорошо… Но есть сложность, которая при работе с группой выявляется на следующем примере.

Вот ситуация. Мать хвалит пятилетнего ребенка: «Умничка, Ванечка, вынес мусор», – приятно.

Другая ситуация. Мать хвалит такими же словами пятнадцатилетнего сына (усложним условие: при его девочке). В ответ многие в аудитории улыбаются.

Еще одна ситуация. Жена хвалит мужа такими же словами… В аудитории обычно раздается дружный смех.

Ребенок смотрит на мать снизу вверх. Похвала приятна. Муж считает, что отношения должны быть, выражаясь словами мудрого тонкого польского психолога Антона Кемпинского, горизонтальными (берем равноправие, не патриархат). Но действительно, довольно часто жена к мужу относится как к ребенку. А он в этой роли чувствует себя неуютно. Похвала сверху его уязвляет. Подросток борется за место среди взрослых, за равенство – значит и ему неприятно подчеркивание даже со стороны мамы, что он для нее еще ребенок.

Или вот сюжет. Молодая и талантливая учительница пришла в класс к маститому педагогу-новатору, и до того ей понравился урок, что она прямо при учениках выразила свое восхищение и тоже с использованием слова «умничка». Педагог был физик, а физики, как мы знаем, шутят, – он не растерялся:

– Спасибо, сударыня, я счастлив, профессор меня похвалили.

Положительная оценка здесь шла сверху вниз, в то время как объект-субъект этой оценки небезосновательно считал себя выше оценивающего. Получилось, что, перефразируя пословицу, цыпленок хвалит петуха.

И наконец, еще вариант. Студент преподавателю: «Ваша лекция имела успех». Похвала с позиции «на равных» по отношению к человеку, который адекватно пристраивается сверху. Увы, даже не нейтрально, конфликтогенно-ва-то-о…

В житейском обиходе, в отношениях на работе, в судопроизводстве фигурирует понятие «обвинение». Поэтому в рассуждениях по психотехнике общения обвинение тоже должно занять одно из центральных мест. Оно чем-то явно связано с отрицательной оценкой, но и таит в себе что-то еще. Что же?

Отрицательная оценка предполагает и возможную невиновность человека. И не влечет за собой прямо сейчас серьезные «оргвыводы». У него плохо со вкусом, но за это не увольняют и не сажают. А вот обвинение предполагает наказание, то есть более быстрый «оргвывод». Оно как бы санкционирует наказание. Конечно, само по себе обвинение включает и отрицательную оценку, но не исчерпывается ею. Оно потому обвинение, что к отмечаемой отрицательной черте добавляется собственно вина.

Основные темы обвинений – нарушения норм нравственности и закона. Более узкие, чем темы отрицательных оценок, – там может быть не одобрена и эрудиция, например.

Отрицательная оценка сама по себе конфликтогенна и чаще всего переходит в обвинение. Но что более конфликтогенно? Где более ярко выражена агрессивность человека: в отрицательных оценках или обвинениях? Вопрос риторический – обвиняя, мы жаждем наказания для партнера, «жаждем крови». Итак, обвинения более конфликтогенны, чем отрицательные оценки.

Особенно конфликтогенны ложные обвинения. Одним из частых вариантов ложных обвинений является обвинение в том, что вы отнимаете что-то, в то время как вы просто не даете чего-то. Например, премия: «Почему вы отняли у меня премию?» Дети могут обвинять родителей в том, что те не оказывают им помощи после совершеннолетия. Вы обязаны? Нет, только должны. А иногда даже и не должны.

Не надо, например, обвинять, если вас не хотят обслужить в нерабочее время. Врач обязан оказать неотложную помощь, даже если он не «при исполнении». Но нельзя обвинять его в том, что он не хочет лечить вас бесплатно от невроза, если вы не приписаны к его участку… Это уже дело доброй воли. Равно как нельзя обвинять в отсутствии доброй воли. Это конфликтогенно.

Обвинения в бытовой сфере могут быть и более тонкими, могут носить характер обиды: «Я не обвиняю, но обижаюсь».

Обвинение партнера в присутствии третьего может означать, что этот третий выгораживается, это синтонный посыл для него, но за счет обвиняемого.

Кто кого чаще обвиняет в глаза? Вышестоящий нижестоящего или нижестоящий вышестоящего? По данным наших опросов, первый вариант встречается чаще. Понятно, труднее защититься нижестоящему.

А в семьях? Говорят, что жена обвиняет мужа чаще. В доме она компетентнее. Он больше совершает оплошностей. Она знает, «где придраться». Кроме того, в молодом возрасте жена более защищена (смотри часть «Всласть ли власть?..»).

Как следствие обвинений – психологическая защита в нескольких вариантах.

• Отрицание вины в душе (только в душе).

• Отрицание вины вслух, на людях.

• Поиск третьего лица (или обстоятельства), на которое можно переложить вину.

• Ответное обвинение по той же позиции: «В этом не я виноват. В этом (или таком же) ты виноват».

• Ответное и более сильное обвинение по другой позиции: «Я пролил суп, а ты на рынке двадцать долларов потеряла».

В результате таких психозащитных психологических действий, будь они более активны или пассивны, расстраиваются отношения. В ответ на них агрессивные личностные психотипы дадут агрессивную реакцию, и будет конфликт. Дефензивные (защищающиеся) психотипы дадут дефензивную же реакцию, зажмутся, в результате чего сотрудничество станет хуже.

Практически все, что мы говорили о причинах отрицательных оценок, можно повторить и здесь, с поправками на более выраженную агрессию.

На первый взгляд, мы хотим вывести на чистую воду виновника отрицательных событий. Вызвать у него чувство вины. Хотим, чтобы все услышали: он виноват, пусть люди его опасаются. Но это выдаваемый на поверхность мотив. Может быть, он и в самом деле есть. Но есть и другой, часто более важный мотив, который камуфлируется первым: «Я бы так не сделал, потому что я умнее, нравственнее, ответственнее и вообще лучше…» Значит, опять главное – это самоутвердиться за счет другого.

Но гуманны ли мы будем в своих глазах и глазах других людей? Кстати, когда я в лекционных аудиториях спрашиваю, на кого больше нападают с обвинениями – на зубастых или на козлов отпущения, – все говорят, что на козлов отпущения. В нас сидит экстрапунитивный чертик. Запомним термин: «экстрапунитивный» – с направленностью обвинения вовне… Вот мы сами споткнулись о камень, а вспоминаем черта… Это экстрапунитивный чертик срабатывает.

Итак, «я бы так не поступил, я бы не сплоховал… Я совершеннее, лучше…» Вот оно, поверхностно психозащитное…

А если человек, которого мы обвиняем, реально выше, интереснее… Тогда ситуация похожа на ту, когда моська лает на слона… или на благородного ньюфаундленда. Он идет спокойно, а она, невротичка, лает. Шла бы с ним рядом – и ей часть его славы досталась бы. Но она хочет его запугать. Невротизм. Запомним, что это от бессилия.

Опять-таки скажем себе: если человек дает нам серьезный конфликтогенный посыл, то мы имеем основание в качестве ответной реакции применить и обвинение – мол, он нарушает законы, этику… Но если ущерб невелик и он не хотел, а все получилось нечаянно, если действительно обстоятельства были превыше, вынудили и он не так уж виноват, то не стоит обвинять. Разберемся хорошенько в себе и в своих мотивах. Зададим себе вопрос: чего я больше хочу добиться своим обвинением – реального улучшения дел в обществе или самовозвышения за счет унижения партнера?

И если первое превалирует, ну что ж, тогда – с Богом, пусть обвинение сделает свое праведное дело. А если второе – может быть, лучше воздержаться.

Обвинения нужны только в том случае, если без них человек не устраняет свои конфликтогены. Но это уже тема реагирования на них. А так целесообразно практиковать по крайней мере нейтральное коммуникативное поведение.

Проявлением нейтрального коммуникативного поведения, понятно, и было бы отсутствие обвинений. Надо только помнить, что экстрапунитивные тенденции могут прорваться невербально в мимике, в интонациях, в жестах. Важно оттормозить их. А еще лучше – иметь собственно гуманистический настрой, тогда и не будет лишних нежелательных элементов на невербальном уровне.

Отсутствие обвинений иногда все же предполагает скрытое обвинение. Ведь партнер часто чувствует свою вину. Поэтому нейтральное отношение, скорее всего, лучше выразить так, чтобы обесценить простительный проступок. Типа: ерунда, бывает… Не стоит беспокоиться…

Возможен еще один вариант нейтральности, наоборот, слегка утяжеляющий моральное положение партнера: «Мы оба виноваты». Объединение вины, конечно, не прямое обвинение. Партнеру не так обидно. Но все же, хотя и вместе со мной, ты виноват.

Синтонным противовесом обвинению будет стремление оправдать партнера по общению в случае самообвинений или обвинений со стороны окружающих. Вы находите объяснения в обстоятельствах или в действиях других людей. Последнее целесообразно только в том случае, когда чья-то вина доказана и серьезна, иначе это будет неоправданным конфликтогенным посылом в его адрес.

Но наиболее эффектным и эффективным синтонным посылом является наше самообвинение. Причины любого события в нашей жизни – действия людей и/или обстоятельства. Очень часто, если вы взаимодействовали с человеком, можно найти долю, пусть небольшую, и своей вины. Опять-таки: «Кинь в меня камень, коль безгрешен».

Вот муж пролил суп. Конечно, он должен быть осторожнее. Но вы налили супа слишком много. Или: жена умывалась перед вашим совместным походом в кино и не завернула как следует кран. Приходите – в ванной лужа. Перед уходом надо было проверить краны. Но ведь вы уходили вместе с ней, и вам тоже не пришла в голову мысль об этом.

Итак, не затрагивая той части вины, которая все же лежит на партнере, говоря только о своей части вины, вы берете как бы всю вину на себя. Самообвинение! Оно может быть смягчено мягким юмором, направленным на себя же. Один участник клуба «Маленький принц» рассказал: «Когда мне наступают на ногу в автобусе, я теперь не говорю, как раньше: „Куда вы своими каблуками?“ А говорю так: „Я в давке подставил вам свою ногу, и вот вы стоите у меня на ноге. Но это немножко больно…“ И что же? Не было ни разу, чтобы кто-нибудь придавил еще больнее или сказал бы: „Ну вот и нечего расставлять свои ноги!“ Наоборот, всегда была обескураженная улыбка и „Нет, что вы, это я такая неуклюжая“. Извинения. И даже дальнейший разговор в приятных тонах». Рассказ подтверждает общие положения, которые стоило бы учесть. В то время как – вспомним – обвинения приводят к ответным обвинениям.

Часто возражают, что в ответ на самообвинение последует усиление обвинений: «Да, ты виноват!» Но парадокс достаточно легко объясняется. Если вы берете всю вину на себя, освободив человека от тягостного чувства реальной вины, то поступаете благородно. Захочет ли партнер в своих глазах, в ваших глазах и в глазах окружающих выглядеть менее благородно? Для большинства людей это вещь невозможная. И он тоже берет вину на себя. Ваше синтонное поведение работает все на ту же психотехнику безопасности. Здесь как в шахматах. Вы хотите своему другу дать фору, но это значит, что он заведомо признает себя менее совершенным. Он не позволит вам дать ему фору.

Для того чтобы самообвинение не принималось за самоуничижение, мы должны зарядиться мыслью, что обучены, сильны и что это сдержанность и доброта сильного человека. Если же партнер продолжит вести себя конфликтно, то никогда не поздно вступить с ним в мягкую или жесткую конфронтацию и управляемый конфликт. Так сказать, «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». Запаситесь терпением и проведите в аналогичных ситуациях 10–15 раз прием самообвинения – и только потом оказывайте сопротивление. Впрочем, мы специально преувеличили. На самом деле этого не потребуется. Ваше терпение сработает на второй-третий раз положительно. Если рассуждать локально, то и в каждом отдельном случае мы добьемся нужных результатов. Но можно рассуждать и глобально. Ведь все видят вашу доброжелательность, справедливость. Это воздействует на окружение в целом. Добрый пример тоже заразителен. Мотив «я не менее благороден» очень хорошо работает в подавляющем большинстве случаев.

Самообвинение и в самом деле благородно. Когда человек чувствует себя виновным, то испытывает напряжение, а мы снимаем с него это неприятное переживание и берем на себя.

В жизни человечества страдание за и для других людей, взятие на себя их грехов и вины имеют столь большое значение, что в христианской мифологии это занимает центральное место: Иисус Христос страдал за людей, взяв на себя их грехи. И, как по-детски, но парадоксально точно сказала пятнадцатилетняя участница клуба «Маленький принц», за это ему ставят памятники по всему миру. Пусть в какой-то мере, хотя бы на уровне общения, если вина человека невелика и непреднамеренна, мы последуем тому примеру, который показал нам Иисус.

Так или иначе – принять на себя вину партнера, оправдать его действия обстоятельствами, справедливо признать вину другого человека, а не партнера – означает стремление активно снять вину с партнера.

Попытка обелить себя, если ты в действительности виновен, конфликтогенна. «Плебеям свойственно страстное самооправдание», – говорил Ницше.

Нейтральным поведением здесь является признание своей вины. Об этом писал Дейл Карнеги. Виноват – сдавайся. Надо в соответствующих приемлемых для своего достоинства словах принести извинения и заверить партнера в возмещении материальных, временны́х и моральных издержек (и возместить их!). Обычно срабатывает механизм психологической защиты: человек считает, что, принося извинения, он унижает себя, – и пытается обвинить в ответ справедливо обвиняющего партнера по той же или по другой позиции.

Это поверхностная психозащита. Если вина очевидна для вас, то она тем более очевидна для других. Наоборот, чистосердечное раскаяние с заверением в действенных извинениях расположит к вам людей, ведь оплошать может каждый, а извиниться нечванливо – нужна интеллигентность. Действенность извинений с активным возмещением ущерба тоже сработает в вашу пользу. Самообвинение в том случае, если вы реально виноваты, не будет синтоном, это будет проявлением справедливости, нейтральности. Тем не менее в силу того, что обычно люди ведут себя несправедливо-агрессивно, признание своей вины воспринимается как синтон, аналогично тому, что простое соблюдение этикета – женщина уронила, мужчина поднял – тоже расценивается как синтонное действие, в то время как и оно лишь нейтральное.

Здесь уместно вспомнить высказывание Оскара Уайльда: «Когда со мной сразу соглашаются, я чувствую, что не прав».

Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно. И мы смеемся. Положительные эмоции, обусловленные смехом, действуют на психику оздоравливающе. Заразительный смех – физкультура. Веселое общение сближает людей. В одном советском посольстве иностранцам крутили «Пес Барбос и необычный кросс», после чего с ними легче было договориться.

Справедливости ради скажем, что в общем и целом в каждом человеке можно найти смешные черты. И в себе есть над чем посмеяться. Но часто ли мы смеемся над собой? Да нет. Как-то все больше друг над другом или над отсутствующими.

Вот какой-нибудь остряк, скорее всего самоучка, потешается над недотепой… Плоские его шутки. Но мы смеемся и в ответ на плоские, не задумываясь ни на секунду, каково недотепе. А что нам-то, это не над нами, а нам «все же радость задарма», как сказал поэт Евтушенко устами Стеньки Разина. А если самому пришла в голову острота, то тут уж тем более надо сразу высказываться, нельзя не остановить это прекрасное мгновение. И не подозреваем мы, что это моральная смерть наша, что это Мефистофель над нами дьявольски подшутил, потому что большего огорчения человеку, чем осмеяние, ничто доставить не может.

Мы задавали в разных аудиториях довольно каверзный вопрос. Каверзный, поскольку никто не признается в отсутствии чувства юмора. Положа руку на сердце, ответьте: когда над вами смеются и шутка даже явно дружеская, доброжелательная, вам скорее приятно или скорее неприятно? Мало кто слукавил и сказал, что скорее приятно. Да, скорее неприятно.

Итак, даже на этот каверзный вопрос люди, если их призвать к искренности и дать для смягчения эту психозащитную соломку в виде слова «скорее», отвечают правдиво. Да, «скорее неприятно» или просто «неприятно». И человек переживает, старается растворить осадок. Даже когда юмор явно незлобивый, то все равно – «пустячок, а неприятно». А когда человек боится, что подумают: мол, он без чувства юмора, – и делает вид, что ему хорошо, когда над ним смеются… ведь всем видно, что это только вид. Вспомним, как в фильме «Чучело» героиня впервые появилась в классе. Она выстояла под градом насмешек, но чего ей это стоило!

Итак, неприятно. Но почему?

Зигмунд Фрейд, глубоко покопавшийся в человеческих бессознательных мотивациях, расценивал юмор как символическое уничтожение врага. Уничтожение – цель неприкрытой и яростной агрессии. А тут символическое, прикрытое, замаскированное. Но – уничтожение. Возьмем другие агрессивные проявления: безапелляционность, обвинения, авторитарность… Отрицательную оценку человека в целом или отдельных его качеств (интеллекта, эрудиции, вкуса, реликвий). Все это малоприятные вещи, но это еще не уничтожение, а вот юмор – уничтожение, Фрейд абсолютно прав. Ведь лучше сквозь землю провалиться, чем подвергнуться осмеянию. Вспомним: чтобы спровоцировать дуэль, писали эпиграммы. Перед тем как начаться военным действиям, появляются карикатуры. А знаменитое письмо запорожцев султану? «Що ты за лыцарь, якщо не вмиешь голою… йижа вбыты?» Попробуй тут после этого не выставь против этой ватаги на смерть лучшие свои войска. Ведь речь идет о твоей султаньей чести! А когда высмеивают, в голове мутится. Кровь к ней приливает, а потом, как видим, и чья-то кровь проливается.

Ну, то запорожцы, гусары, рыцари. А как в нашем простом и неромантическом быту, в семье, среди друзей? В. А. Сухомлинский в книге «Мудрая власть коллектива» описывает такой случай. Малыш-первоклассник рассыпал пирожки. Над ним все посмеялись. А он упал в обморок.

Это серьезная дезинтеграция сознания. Мы в обморок не падаем, когда нас высмеивают, но сознание тоже дезинтегрируется, пусть и не в такой степени. Мысли путаются, идет судорожный поиск достойного ответа, а когда ответа нет, то ничего, кроме междометий, мы не произносим. И не только сознание расстраивается. В организме разыгрывается вегетативная буря: язык сухой, прилипает к нёбу, едва ворочается во рту. Человек краснеет или бледнеет, покрывается липким потом. Все это приводит к снижению самооценки: он может меня высмеять, а я его – нет. Тягучая обида, ненависть, жажда мести.

Неуютно человеку, над которым смеются. Так и хочется вместо «шутка» сказать «жутка». Но можно сделать, чтобы ему было еще хуже. Потребовать: пусть он смеется вместе с вами над собой. А если не засмеется – сказать, что у него нет чувства юмора. А если не засмеется и после этого, да еще, не дай бог, будет обижаться, а то и огрызаться, то можно сказать, что, мол, если чувства юмора нет, то это надолго или даже навсегда. Вот так. Садисту ведь мало всадить нож, надо его еще и повернуть в ране, чтобы было побольнее, а то еще и посмотреть жертве в глаза, чтобы насладиться ее муками.

Некоторые люди, являющиеся мишенью для насмешек, становятся подавленными, не могут нормально работать, чувствуют себя неполноценными. Из-за постоянного страха быть осмеянным такой человек старается меньше появляться на людях…

Но юмор – не только символическое уничтожение врага. Это и возвышение себя. Ведь это он смешной, а я не смешной; я остроумный. Уточним, однако: юмор – это самовозвышение за счет унижения другого.

Парадокс, о котором мы уже говорили. Человек хочет возвыситься, снискать уважение и переполниться самоуважением. И может быть, в плане юморотворчества это состоялось. Однако поскольку он самоутверждается за счет другого, то должен понимать, что в нравственном плане он стоит низко. В результате таких простых рассуждений исчезает основание для самоуважения личности в целом.

Но, скажут мне, вы путаете юмор и сатиру. Это сатира – разрушительное осмеяние с позиций превосходства. А юмор – это смех над человеком с долей сопереживания и сочувствия. Так, по крайней мере, написано в Энциклопедическом словаре. Это верно. Написано. Но тот, кто смеется над человеком сатирически, а не юмористически, сам все равно называет это юмором. А тот, на кого направлен даже самый мягкий юмор, как уже отметили, испытывает дискомфорт. Так что в житейских ситуациях академическое деление на юмор и сатиру не принимают сами люди.

Скажем так: сатира – это жестокий юмор, а юмор – смягченная сатира. А может быть и так: сатира – это юмор, направленный на человека, а юмор, не направленный ни на кого, – это не сатира. Из словоупотребления следует как раз такое двоякое толкование. Для нас важна не логическая чистота определений, а психологическая суть.

Сатира предполагает обвинения. Высмеивая кого-то сатирически, мы считаем, что он именно виноват в чем-то. «Юмор на партнера» предполагает только отрицательную оценку, но не обвинения. Отметим в то же время, что он труднее для партнера, чем просто отрицательные оценки. Ведь от них относительно легко защититься, как мы говорили, отрицанием вашего отрицания. Юмор, направленный на партнера, тяжелее для него, чем даже обвинение, потому что от того относительно легко защититься ответным обвинением, в крайнем случае благодаря перескакиванию в другую плоскость («Я наследил, а ты каждый раз опаздываешь»). От насмешки защититься трудно. Тем более трудно защититься от сатирической насмешки. Почему?

Тут свои тонкие психологические нюансы. Даже если я не менее талантлив, все-таки партнер первый высмеял, а мне может не подвернуться сию секунду удачной мишени в партнере (все же юмористические находки в значительной мере зависят от «благоприятного» стечения обстоятельств, наталкивающих на остроту). С другой стороны, я в худшем положении, так как высмеян первым и уже несколько выбит из комфортного психологического состояния, располагающего к творчеству, в том числе юмористическому. И наконец, я могу быть менее талантлив в юморотворчестве, чем партнер, и проиграть ему именно поэтому.

Именно это делает «юмор на партнера» и сатиру более сильным оружием в борьбе за справедливость, но и более опасным для нашей нравственности источником напряженности, с помощью которого можно возвыситься в собственных глазах за счет унижения партнера и проиграть в глазах окружающих…

Утверждая, что «юмор на партнера» более неприятен, чем обвинения, мы имеем в виду, что обвинение и юмор направлены по одной позиции, то есть я обвиняю и высмеиваю тебя за то, что ты разбил чашку. А если я обвиняю в убийстве, а высмеиваю всего-навсего за картавость, то обвинения, конечно, более значимы.

На юмор люди реагируют юмором же, то есть скрытой агрессией, высмеивая в ответ. Ну а если ты неталантлив в области юмора и не владеешь внушительными неюмористическими «аргументами» (дать «в морду», не дать заработать), то обида и открытая агрессия обнаруживают твою слабость. Можно расплакаться и вызвать унизительную жалость к себе, можно оскорбить и вызвать на себя дополнительный щедрый каскад юмористических оплеух. «Нет уж…» И как только вы сказали себе это, услужливое бессознательное предлагает вам взять на себя роль шута, чтобы хоть чуть-чуть ослабить липкое чувство беззащитности. Это срабатывает поверхностная психологическая защита. Вот я смеюсь вместе с вами над собой, у меня есть чувство юмора. И человек начинает ерничать. А иначе придется и вовсе признать, что если ты смеешься надо мной, а я над собой не смеюсь, то нет у меня чувства юмора. Чувство юмора-то у этого человека есть, но и чувство раздавленности – тоже. Словом, «Мне грустно потому, что весело тебе».

А действительно ли человек, который не смеется над собой, когда над ним смеются другие, лишен чувства юмора? Или, скорее, он именно слишком чувствителен к юмору? Значит, не в чувстве юмора здесь дело, а в защищенности или беззащитности.

Ведь этот беззащитный человек радуется остротам, направленным не на него, его веселят анекдоты, он ходит на кинокомедии. Значит, юмор он чувствует. Другой вопрос, что он сам не силен, может быть, в юморотворчестве.

Впрочем, мы взяли частный, хотя и более частый вариант. Когда один острит над другим, а этот другой в юморотворчестве не мастер, остальные «подсмеиваются», усугубляя ситуацию. Они не загадывают наперед, не предполагают, что в другой раз и они сами могут попасться на зуб волку-юмористу.

Но случается и другая ситуация. Ведь можно наткнуться вовсе и не на жертву. Насмешка может вернуться бумерангом. Тогда это юмористы – скорпионы в банке. Кто кого ужалит побольнее. Такой юмористическо-сатирический бой, такое соревнование «профессионалов», может быть, кому-то со стороны и доставит удовольствие. Но сами эти люди вряд ли будут думать о творчестве за пределами их юмористической схватки или о благодеяниях по отношению к другим. Скорее, они будут начеку, станут ждать очередного укуса и думать о том, как бы увернуться, а противника стегануть побольнее.

Ну а если человек агрессивный, но не силен в юморотворчестве, то это потенциальный враг. Он проглотит пилюлю. Сделает вид, что не обиделся, но ножку потом подставит. Если и не перейдет к рукоприкладству, то уж руку помощи точно не протянет, не ждите. И, между прочим, понять его можно. Так что представьте, какой психологический климат будет в такой микрогруппе.

Уговоримся, может быть, так. Если мы имеем дело с человеком, который занимает место и не занимается делом, или с человеком, который не наживает, а наживается, то, испробовав другие, более мягкие меры воздействия, можно и нужно использовать юмор и даже откровенную сатиру. А потом перейти к открытому, но управляемому конфликту. Например, однажды мы с друзьями в памятные застойные годы, взяв такси на достаточно большое расстояние, потребовали сдачу.

– Что-то не понимаю юмора, – сказал таксист, намекая, что если уж едете в такси, да еще на большое расстояние, то требовать сдачу – смешно…

Нашим ответом было:

– Если чувства юмора нет, то это навсегда.

После этого он заявил, что у него нет мелочи, а мы объявили ему, что тогда ему придется расстаться с более крупными деньгами – с премиальными, так как о том, что у него нет положенных двух рублей мелочью, мы поведаем в руководящие и контролирующие инстанции. Сдача у него нашлась. А один из нас сообщил ему:

– Понимаете, я на машину коплю, но не вам, а себе.

Итак, юмор и сатира нужны в ситуации социальной несправедливости. Понятно, что смеховая культура важна и в деле перестройки нашего мышления. Поэтому нам не обойтись без платоновского «Чевенгура» и искандеровского «Сандро из Чегема». Сатирическое самовосприятие народа – необходимая часть его духовной культуры.

Ну а если говорить просто об общении близких людей? Здесь целесообразен юмор безотносительный, не направленный ни на кого из присутствующих, шутка, как бы подброшенная вверх. Тогда будет весело всем, а грустно – никому.

– так сформулировали свой гуманный призыв чешские психологи Р. Конечный и М. Боухал.

Это может быть и веселый анекдот как продукт народного смехового творчества. Или смешной случай, произошедший с кем-либо не из «нас». Не затронет никого, но повеселит и смешная история, произошедшая недавно с вами. Такой активный самоюмор, юмор-самокритика – не что иное, как взятие на себя роли всегдашнего шута, смирившегося с тем, что над ним постоянно насмехаются.

Можно практиковать и совместный адрес: «мы смешные» (то есть обязательно «и я», а не только ты).

Как справедливо высказался один профессиональный сатирик, если есть желание пошутить, но нет объекта – подойдите к зеркалу, и, если вы самокритичны, сразу появится повод для шутки. С другой стороны, юмор «на себя» – хорошее средство разрядить напряженную атмосферу.

«Но что же, – спросит придирчивый человек, – так-таки никогда в среде близких людей и нельзя направлять юмор на другого? Ну, так же скучно будет жить». Да, без юмора, направленного на партнера, действительно кому-то жизнь покажется неполной. Ну что ж, бывает ситуация, при которой можно направлять юмор на партнера по общению: если это малая неформальная группа. Если она закрытая, то есть в ней сейчас нет никого, кроме тех, кто входит в группу добровольно и с согласия всех членов группы. Если все члены группы приблизительно равны по возрасту, по росту, по статусу, по интеллекту, а главное – по способностям к юморотворчеству, и при этом каждый знает об этом равенстве. Тогда – пожалуйста. Это будет юмористическая игра наподобие шахматной, в которой, если кто-нибудь проиграл сейчас, выиграет в следующем туре. Я как бы отождествляю себя с каждым членом группы, и каждый из нее идентифицирует себя, в свою очередь, со мной. Он мое второе «я», alter ego.

Ситуация, аналогичная той, которую мы разбирали в главе об отрицательных оценках. Там отрицательная оценка со стороны друга принимается как помощь. Здесь шутка надо мной воспринимается как юмор, направленный на себя самого, только через своих близких. Так сказать, расширенное юмористическое самовосприятие. Такое может мыслиться, например, в ситуации, когда «физики шутят». Нильс Бор, Тамм, Ландау. Но если бы Ландау направил острие своего юмора ни с того ни с сего на своего аспиранта, он с наших позиций был бы не прав.

Семья – это союз близких по крови и душе людей, живущих под одной крышей. Подходит ли она под определение той группы, где нужен и мил юмор, направленный друг на друга?

Прежде всего, жена и муж чаще равны по возрасту и, наверное, по интеллектуальному развитию. Но равны ли по статусу? Пусть муж уже преуспел на работе, стал специалистом и даже имеет в подчинении нескольких женщин. Зато дома… Она пластична, быстра, ловка, компетентна. Распоряжается всем и всеми. Выдает ему деньги, которые он ей отдает. Поручает ему работу. Спрашивает с него. Наказывает: вдруг вместо воркования – ворчание или, чего доброго, молчание. Жена в молодом возрасте в семье занимает ведущее положение. Она хозяйка. Ну а он дома – ведо́мый. Некомпетентен почти в любых домашних работах. И на кухне он неумейка: вечно что-нибудь заденет, разобьет, не так сделает. Это все поводы для насмешек. А с юморотворчеством? А тут так.

В целом по психотехнике общения мужчины отстают в развитии от женщин. Значительно слабее они разбираются в людях и отношениях. Если четырнадцатилетние девочки бойко щебечут, то их ровесник в разговоре употребляет больше междометия и слова-паразиты, причем если не хватает цензурных, то и нецензурные идут в ход, чтобы заполнить паузу, нужную на обдумывание подходящего слова.

Муж догоняет жену в развитии речи не сразу, и за это время у них устанавливается иерархия: он высмеиваемый – она высмеивает. Это теоретически понятное положение вещей подтверждается и при опросах.

Теперь о системе «родители – ребенок». Кто высмеивает, а кто высмеиваемый? Наши опросы показали, что чаще юмор направлен на ребенка со стороны родителей. И это понятно. Родители часто чем-то недовольны в его поведении, а лучший способ воздействия, с их точки зрения, – именно юмор. Это же не физическое наказание, против которого так восстает современная педагогика, а «мягкий способ влияния», доброжелательный, воспитывающий у ребенка «чувство юмора». И вот появляются патентованные остроты типа: «У тебя в ушах чернозем, можно сеять». Но и поле для «творчества» большое: «Тебе надо ехать в Нечерноземье – урожай повышать…» А то и вовсе не для воспитания, а для смягчения вроде бы переживания ребенка, один папа сказал сыну, у которого на лбу выступил подростковый прыщик: «Ну, теперь тебе можно спокойно в потемках ходить – во лбу звезда горит».

В фильме «Сережа» по Вере Пановой дядя угощает малыша пустым фантиком и смеется. Не обнаружив конфеты, Сережа искренне удивляется: «Дядя, ты дурак?» А то и не для воспитания даже, а так, светско-салонное или салонно-светское «творчество»… Мать – дочке: «Боже, как похудела, остались джинсы и кости…» И не подозревают родители, что юмор их черный. Уж лучше ребенок перенесет физическую боль, чем унижение. Он, конечно, менее поднаторел в юморотворчестве, все заимствованное: «не мерцай», «не мельтеши»… Но ведь не направишь это на родителей. Только попозже, в подростковом возрасте, в процессе борьбы за независимость подростки начинают позволять себе такое. Впрочем, иногда родители начинают получать то, что хотели, уже от крохи: «Папа, от мамы у меня голова уже не болит, она болит у меня от тебя».

И родители обижаются. А чего обижаться-то? Одна девочка, когда ей мама в сердцах сказала: «Ну на кого ты похожа!», ответила простосердечно: «На папу и маму». Что ж, соответствует действительности.

А как в системе «ребенок – ребенок»? Тут, понятно, старший на младшего катит юмористический баллон. И есть с кого брать пример. Родители-то тоже его, младшего по возрасту, высмеивают.

Если бабушки-дедушки в силе, то у них положение родителей. Но стоит им стать глубокими пенсионерами плюс склероз плюс немощность плюс старческое брюзжание – и вот они становятся объектом юмора со стороны подросших деток.

В биомире есть такой закон. Называется pecking order. Если дословно с английского на русский – порядок клевания. Например, в стае птиц устанавливается иерархия. Есть «Альфа» – это особь, которая может клевать всех. «Беты» клюют всех, кроме «Альф», «Гаммы» не могут клевать «Альф» и «Бет», но могут клевать «Дельт» – ну и так далее по алфавиту. «Омегу» клюют все и заклевывают насмерть.

Не правда ли, то, что мы обрисовали выше, похоже на этот жестокий закон? Слабейшего не только в юморотворчестве, но и в других социально-психологических смыслах заклевывают насмешками. Юмористический pecking order. Может быть, осудим его? В семье ведь нет полного равенства, какое может быть в ситуации «физики шутят». Скорее всего, воцарится этот звериный порядок, ненадежно прикрываемый квазидоброжелательностью юмора. Итак, в семье «юмор на партнера» может быть опасной для нравственного человека забавой, игрушками с бабушками. Уж лучше с юмором здесь быть аккуратнее. Как, впрочем, и в других микрогруппах. Если шутка, которая вертится на языке, может хоть чем-то задеть и она не крайнее средство справедливого возмездия, а так себе – шутка и все, то лучше пусть она будет утешением для собственного самолюбия «про себя». Но вот еще задача. Решить, заденет или нет, очень трудно. Не менее трудно решить, соблюдены ли все условия, обеспечивающие то, что это будет именно дружеская юмористическая игра, а не сатирический бой. Здесь требуются —

• большая душевная тонкость,

• знание психологии людей, принадлежащих к разным психотипам,

• умение их диагностировать, понимать состояние,

• умение быстро сгладить нежелательный эффект.

Если чувствуете в себе такие возможности – веселитесь вместе. Но проверьте не один раз, действительно ли так хорошо в вас развита эта, как выражаются психологи, социально-перцептивная чувствительность, то есть восприятие другого человека и правильная оценка его восприимчивости к вашей шутке, оценка того, приятна ли ему юмористическая игра вообще и в этот миг в частности. Поскольку определить все, о чем мы говорили сейчас, трудно, а понять направленность юмора – на человека, «вверх», на себя или на нас – несложно, то лучше отделить одно от другого и не играть с этим, как никогда не направлять на любого человека даже игрушечное ружье.

Но вот еще один важный вопрос. Юмористические элементы могут быть очень полезны в ситуации конфронтации с несправедливостью при отстаивании интересов семьи. А то что получается? С работниками нашего ненавязчивого сервиса и навязчивой торговли дорогостоящими товарами мы вынуждены сдерживаться, а дома проявляем свою агрессию в виде раздражительности, категоричности, отрицательных оценок, обвинений и юмора. Так ведь это же несправедливо.

Вот здесь-то после краткого мирного разговора пусть жена таксисту скажет что-нибудь едкое и пригрозит реальной апелляцией в его руководящие и контролирующие инстанции, в редакцию той газеты, «которую вы, уважаемый водитель, выписываете», а не бережет свой юмористический пыл для того, чтобы высмеять мужа. И пусть муж, когда на работе явный застой или постперестроечное экономическое хамство, применит свое остроумие по отношению к нахальному начальнику или подчиненному, а не старается «метко» высмеять ребенка за то, что у него уши «торчат в разные стороны».

Вопрос непраздный для многих людей. Можно. И нужно.

Но это непросто, и, если природные способности к самонаучению меньше, чем у других, имеет смысл специально заняться этим, прибегнув к помощи психологов. Способов такого обучения может быть разработано много. И мы в клубе общения «Маленький принц» в течение многих лет проводим такое обучение.

Проработав и приняв те нравственные позиции в отношении юмора, которые мы обсуждали, участники в составе уже сформированной как коллектив малой группы сначала выясняют, что в каждом из них есть такого, что могло бы подвергнуться осмеянию. Затем пробуем разобраться, стоит или не стоит устранять это в себе. В принципе, лучшая защита от насмешки – перестать быть смешным.

Скажем, такая вещь, как очки, по мнению малокультурных людей, смешна, но не отказываться же из-за этого от очков. А вот мужчины, прикрывающие лысину отросшими у висков волосами, могут подвергнуться насмешкам, в то время как просто лысина мало у кого вызывает даже улыбку – дело привычное. Кое-кто после разговора отказывается от такого «естественного» парика. А другим, может быть, надо изменить интонации, замедлить темп речи – это тоже поддается тренировке. Или заменить что-то в одежде, подобрать более правильно косметику. А то, может статься, скорректировать что-то во взглядах на жизнь. И перестать раздражаться по каким-либо поводам. Короче, как уже сказано, не надо быть смешным.

Но вот мы поняли, что нет иного пути, кроме как обоснованно защититься от необоснованного юмора, который с большой вероятностью может быть обращен именно на этот неизбежный недостаток. Группа садится в круг, и планомерно каждый по кругу становится объектом юмора всей группы. Договариваемся не щадить никого. Но ведь все добровольно, и каждого поочередно высмеивают. И каждый имеет право нападать.

В игру включаются смелые. Но и им трудно. Прежде всего человек должен привыкнуть выстаивать под градом насмешек, не прятать глаз, вести себя достойно. Голос негромкий, ритм речи размеренный. И попытаться отбиться. Если не удается это сделать самому, то за тебя отбивается группа. Группа нападает, группа и отбивается. Юмор движется по часовой стрелке, каждый по нескольку раз оказывается под огнем. Такой своеобразный юмористический синхрофазотрон, где «частицы юмора разгоняются и начинают светиться». Сначала ответы неинтересны, но потом, когда появляется некое поле, становится все интереснее. Прежде всего, даже если человек не может придумать ничего для себя, то группа набирает для него отбивки на типичные для него нападки, и ему становится легче жить, так как у него теперь есть заготовки. Но любопытно, что при многократном прохождении юмористической стрелы через человека у него появляется вдохновение – и его экспромты становятся все более качественными.

Отбивки должны восстанавливать достоинство и быть соразмерными силе юмористической агрессии партнера. Допустим, можно сказать мягко и без попытки юморотворчества простое «Ну почему вы так со мной?». А можно, чтобы ответ был юмористическим. Причем для сохранения мира сперва с уходом от сражения:

• Я в дуэлях не участвую…

• Отлично, выстрел за мной, но, может быть, лучше вообще разоружиться…

Можно ответить на том же уровне юмористической агрессии. У нас была девушка с прелестным именем Клара (в переводе с латинского – «ясная, чистая, светлая»). Но «каждый дурак», который с ней знакомился, тут же спрашивал ее… О чем? Совершенно верно, о кораллах, о Карле, о кларнете… Кто как мог. Она себя уже и Ларой называла, и Клавой. Но нет, это та ситуация, когда надо помнить имя свое, не расставаться с ним и достойно ответить… ладно уж, будем так считать: на безобидную шутку безобидной шуткой.

Группа нашла ей отбивку. Когда теперь ей говорили о кораллах, она спрашивала: «Ну почему вы со мной так не по-колпаковски?» После такого ответа (фразой из другой скороговорки) практически всегда следовала улыбка, и не было никакой напряженности. А тот, кто неуклюже «острил» насчет кораллов, смекал, что и в следующий раз ответят, но вдруг похлеще, и уже не задирался.

А ведь иногда надо и похлеще… У девушки с более привычным именем Таня был молодой, талантливый и нахальный руководитель. Физик, только что окончивший Московский физико-технический институт. Физики же, как известно, шутят. Шутил и он. Постоянно. Люди опасались его шуток, а Таня – так до дрожи в руках. И вот, подавая однажды ему на подпись бумагу, она услышала: «Танечка, деточка, вы дрожите от страсти ко мне или от страха передо мной?» Шутка стала варьироваться по обстоятельствам, и Таня собиралась было уже менять работу. Пришла же в клуб, в сущности, для того, чтобы найти формы защиты. Группа нашла отбивку. И в следующий раз, когда он спросил, мол, от страха или от страсти, Таня ответила: «От омерзения».

Больше на эту тему он не заговаривал. Но в связи с тем, что девушка прошла и другие темы курса «Психотехника общения», она не испортила с ним отношения, а существенно улучшила, причем не только свои, но и других сотрудников.

А вот юноша с не слишком, скажем так, прижатыми к голове ушами. Он хотел уже делать операцию, так как насмешки его одолели. Члены группы оказались не менее безжалостными, чем доморощенные остряки, и дали такие посылы: «А уши у тебя оттопырены для того, чтобы летать? Да нет, скорее – чтобы хлопать ими», «А ты их долго отращивал?» Но вот жертва немного освоилась. Юноша нашелся сам: «Что бы я делал без них, ведь надо же улавливать ваш тонкий юмор…»

А можно обучить использовать юмор для утверждения своей активной жизненной позиции. В «Маленьком принце» вот что мы делаем в ролевом тренинге. Один играет за водителя такси, отказывающегося везти вас и ущемляющего ваши права. Вы сначала мягко, потом все более жестко проводите с ним разговор. На стадии жесткой конфронтации надо найти юмористически-сатирические ходы. Если это не получается сразу, то группа вам помогает. И вот: «Простите, пожалуйста, вы хотите, чтобы я вас довезла за свои деньги туда, куда вам надо, но в мои планы входит за свои деньги доехать туда, куда надо мне».

Запишем. Это можно использовать в аналогичных ситуациях. Так сказать, запатентуем. Но дальше – больше. Идут экспромты. Вы на собрании предлагаете выбрать молодых и достойных. Грубое и яростное сопротивление со стороны начальников старческого возраста. Ну что ж, за дело, сатира: «Друзья, что же получается, у нас не заводоуправление, а деддом», «Готовьте фрак Воланда, сударь, здесь собрался весь тот свет».

Что, зло? А как же? А не зло было для всего общества, когда главный лидер страны никак не мог выговорить слово «социалистический», а все-то у него получалось «сосиски», но продолжал-таки занимать место и не заниматься делом?.. Сейчас меняется многое. Но появляются новые, совсем иные «веселые» мерзости.

В школе юмора «Маленького принца» проводится тренинг и гуманного юморотворчества, не направленного на партнера. Тренинговая задача – юмор на себя. Но без ерничества. Или «на нас». Или повеселить безотносительной шуткой. Если это удачно, группа дает условный, но весомый приз. Ну а если вдруг на занятиях по гуманному юмору (а не по конфронтационному защитному) проскочила шутка в чей-то адрес или если ты засмеялся над неловкостью товарища, тебя сурово накажут.

Через некоторое время в процессе таких занятий человек овладевает юмористической стихией, в то время как прежде она владела человеком. Это знаменует собой иную, более высокую степень личностной свободы.

Как сделать в ней общение веселым? Начнем с того, что в «серьезной» своей части атмосфера в семье должна быть теплой, справедливой и благородной. А юмор будет хорошим дополнением. Но о веселом общении надо специально думать. Смешное нести в дом как подарок. Где-то услышали действительно остроумный анекдот. Они же в одно ухо влетают, а отсмеялись – из другого вылетают. Ну так запомним все специально, запишем и принесем. То же с иными смешными вещами. Сами сострили… Тоже забывается. А один профессиональный сатирик даже во время концерта, если состоялся удачный экспромт, останавливается и сразу же записывает. Почему бы и нам так не делать? Я знаю одну семью, где все смешное – и анекдоты, и экспромты – записывается, а потом такой сборник дается гостям вместо аперитива. Вот вам и антиалкогольное значение хорошей юмористической атмосферы. К чему пить, если и так весело, только лучше, чище, приятнее…

Сборник «Подари шутку» мы ведем и в «Маленьком принце», он всегда очень радует людей. На вечерах, даже если человек сначала один, он берет этот сборник, вчитывается, начинает смеяться, и к нему тут же подходят: «Что там интересненького?» И вот он уже не один. Иногда в той же семье и в том же «Маленьком принце» устраивается чтение сборника. Но стоит ли забывать выдающихся юмористов и сатириков? Их произведения могут украсить и внутрисемейные посиделки, и званый вечер. Зощенко, Драгунский, Жванецкий, юмористические песни Высоцкого… Кладезь доброго, слегка скептического, но не злодейски-мефистофелевского юмора – романы и новеллы Анатоля Франса, незаслуженно незамечаемого артистами, – в нем юмористическое самовосприятие как бы всего человечества, юмор его философичен: искали рубашку счастливого человека, чтобы излечить ею захворавшего короля; наконец нашли единственного в королевстве счастливого человека, но у него не было рубашки.

И так от абзаца к абзацу. А тонкие, рассчитанные также на печальную улыбку анекдоты Уайльда (вы любите гулять один, как и я, мы так похожи, давайте гулять вместе…)! Все это наряду с классической музыкой обесценено и вытеснено псевдокультурой. А суперсовременная сатира Салтыкова-Щедрина… Все про нас, обсмеешься ведь. И Гоголь… Сталин только декларировал, что нам нужны Гоголи и Салтыковы-Щедрины… Нет, были не нужны. А сейчас нужны. Для здорового смеха в доме и для оздоровления всего нашего общества.

Если смеховая культура зарождается в семье, ее можно пестовать. Кто-то нашел смешное – своя ли острота, рассказанная ли кем-то, выдержка ли… Подхватите, процитируйте, перескажите еще кому-нибудь, вдохновляйте домашних на дальнейшее остроумие. И смех пусть будет естественным, искренним, веселым, заразительным, ненатянутым, ненатужным… Когда смешное будет жить в семье, то легче будут рождаться и экспромты… Кстати, тогда легче будет выстаивать вне семьи под огнем зловредного юмора.

Юмор – хорошее подспорье в деле внутрисемейного разоружения, если он направлен на себя. Вот вы опоздали на свидание с мужем из-за неисправности часов: «Ну не серчай, ты же знаешь, с часами у меня всегда сложные взаимоотношения – то я их подвожу, то они меня подводят…»

Такая смеховая культура в семье дает расцвести чувству юмора и у вашего ребенка. Но уж если вы захотите воспитывать у своего дитяти устойчивость к юмору, направленному на него, и будете его высмеивать, то стимулируйте и его к тому, чтобы он направлял юмор на вас. В духе тех занятий, которые мы проводим в «Маленьком принце». Чтоб по справедливости. А окрик «Как с матерью разговариваешь?!» в ответ на его юмористический укол придется заменить на горделивое «Вся в маму».

И чтобы юморотворчество в ребенке расцветало, каждую находку его (а дети талантливее взрослых в полете фантазии, они менее заштампованы) стоит одобрять улыбкой, смехом, цитированием. Когда моя дочка в пятилетнем возрасте сказала: «Ой, папа, послушай, как у меня в ухе звенит», я не стал ее разочаровывать объяснением, что этого я принципиально не могу услышать, что за чушь такая, а сыграл попытку послушать, ой да, что-то в самом деле звенит! Тогда она сама мне сказала, что пошутила. А потом, когда ей уже было девять: «Па, помоги, задачка нахальная попалась, не поддается решению». Я сказал: «Может быть, ты сама собьешь с нее спесь?» Так удалось мобилизовать в данном случае ее силы для решения задачки. Но главное, что у ребенка при таком подходе укрепляется уверенность в собственных юморотворческих силах, его творчество принимается, он продолжает творить.

Хорошо, когда в детях развивается смысловое, а не буффонадное юморотворчество. Но когда ваш малыш произносит первую смешную фразу, прежде чем радоваться ей и смеяться, оцените, не направлена ли она против гуманности, а то через двенадцать лет вы получите из этого чертенка этакого Мефистофеля, для которого высмеять весь мир будет сладостно. Но вы в этом мире будете ближе всех. Вот дитя рассмеялось, когда кто-то поскользнулся и упал. Действительно, неловкость кажется смешной. Но стоп…

Однажды, увидев, как семилетняя дочка рассмеялась над растянувшимся на льду двухлеткой, отец не стал наказывать ее и читать нотации, но сразу сместил акценты: «Забавный, милый малыш, как медвежонок! Ему, наверное, больно, хотя не заплакал, выдержал. Пойдем-ка поможем ему встать». Девочка, в которой эта фраза пробудила уже материнское, поняла свою оплошность. «Правда, папочка, – сказала она после того, как оказала меньшому первую помощь, – ведь он такой маленький, он имеет право быть неуклюжим, а вот я…» Отец отвлек ее, готовую расплакаться, на другие темы…

В нашем общении мы не можем обойтись без попыток воздействовать на мысли и оценки людей. При этом мы зачастую «ниспровергаем» то, что кажется правильным и ценным партнеру. Но опасна (и без ниспровержения чего-то) даже только просто безапелляционность высказываний. Они даже могут не затрагивать жизнеповедение человека – но если затрагивают хотя бы его жизнепонимание, это оказывается не менее взрывоопасным. Ведь если я принял другую точку зрения при категорической ее подаче, то я уступил, признав свою первоначальную точку зрения неправильной и тем самым признав свое поражение. Это нелегко. Вот если бы я сам, без давления увидел свои ошибки, пусть и после изложения им его точки зрения, но без напыщенности! Тогда другое дело.

И пусть мы только даем какое-то конструктивное предложение, но делаем это чересчур уверенно, возникает как бы контраст между его автором и теми, кто «не додумался». Или мы лишь не признаем (из амбиции) логическчие аргументы партнера – тоже ведь малоприятно. Наша категоричность, безапелляционность особенно раздражают, когда принятая нами точка зрения далека от общеупотребительной.

Далее мы рассмотрим различные формы давления на жизнеповедение: «Делай, как я считаю нужным!», которые по конфликтогенности еще серьезнее. По отношению к ним употребляют слова «назидательность» и «авторитарность». Понятно, что категоричность перетекает в назидательность и авторитарность и переплетается с ними.

Каковы мотивы, обусловливающие в людях тягу к безапелляционности, категоричности? Когда я был в Кабарде, один высокий кабардинский начальник – наверное, «высочее» и не бывает: он был директором мясокомбината в Нальчике – за столом, собранным по случаю приезда туда другого высокого начальника (с которым я туда и приехал), рассказал к месту о пословице, которая издавна в ходу в Кабарде: «Каждая слепая собака считает, что она старше любой другой слепой собаки». Фраза мне настолько понравилась, что я ее, непременно со ссылкой «кабардинская пословица», цитирую на занятиях по этой теме.

При этом (тонкая ирония судьбы!) сам рассказавший об этой пословице был очень уж похож по своему коммуникативному поведению на такую вот слепую собаку. Да и не так ли многие? Ведь все мы знаем мало, но уверены, что это он несет чушь, а я несу истину! Так что и здесь все то же желание почувствовать превосходство, получить уважение и соответственно испытать самоуважение. Конечно же, мы хотим и эффективно повлиять.

Но парадокс в том, что окружающие воспринимают нас иначе, чем мы себя. Наша уверенность для них выглядит как самоуверенность. Подачу нашей мысли другим людям можно сравнить с подачей в игре с мячом. Если ее подают, подбрасывая вверх: «Лови!», то, как и мяч, ее хочется поймать. А если подают резко и прямолинейно, как бывает опять же с мячом: он летит резко прямо на вас, – то мысль, как и мяч, хочется отбить. Даже если мысль верна… Ну а уважают ведь тоже тех, к которым тянутся эмоционально. Поэтому, скорее всего, излишняя убежденность снижает уважение в микрогруппе, а не повышает его, как это может показаться с первого взгляда. С другой стороны, мы будем менее эффективно влиять на людей, поскольку они будут противиться нашей категоричной подаче даже правильных мыслей.

Имеет смысл постоянно себя контролировать: а вдруг я не прав, перепроверю-ка я себя еще раз. Надо выработать в себе искреннюю неуверенность в окончательной правильности своих мыслей и оценок. Надо быть постоянно готовым к тому, что кто-то может оказаться правым, а вы – нет. Зарядиться таким настроением нам поможет обращение к известным заблуждениям, которые были достаточно прочны в мнении большинства (казалось, что Солнце вращается вокруг Земли, а оказалось наоборот), к изменениям во вкусах, моде и так далее.

Что же может быть противовесом категоричности? Активная антикатегоричность.

Должно быть приглашение к обсуждению, к разговору, апелляция к мнению партнера. Не утверждения, а рассуждения! Рассуждения совместно с партнером.

Любое положение следует выдвигать лишь в порядке обсуждения. Уместны такие фразы:

• Мне думается (представляется, кажется).

• А не подумать ли нам над таким вариантом?

• Не ошибаюсь ли я, полагая, что… (можно даже попросить увидеть ошибки).

Вы просите совета у партнера по поводу ваших мыслей, апеллируете к его компетентности. Это приятно человеку. Если, конечно, вы не требуете выполнить существенную консультационную работу. Еще хуже, если вы настойчивы и оказываете психологическое давление. Это было бы уже конфликтогеном по другой линии. Надо постоянно ориентироваться, не расценивает ли партнер ваши просьбы о совете как нахальство.

Здесь такие тонкости. Если вы просите совета у человека, который объективно ниже статусом и пристраивается снизу, – это чаще всего синтонно. Если учитель советуется с учеником, то это синтон. Синтонно обращаться за советом к человеку, равному вам по статусу. Но вот если вы просите совета у человека выше статусом, который расценивает это как нахальство, то это будет конфликтогенно. Речь идет о консультировании по вопросам именно ваших дел. В отличие от демократического стиля решения совместных дел.

Когда мы на занятиях обсуждаем вопрос о сомнениях в правоте при изложении своих мыслей, часто возражают: «Но так же нельзя будет и мысль свою донести…»

Поэтому надо четко развести понятия «определенность» и «уверенность». Высказываться, конечно, надо определенно, четко, как и мыслить, но без излишней уверенности в своей правоте, без самоуверенности. (Разумеется, людям, у которых неуверенность на грани патологии, надо, наоборот, развивать в себе смелость в изложении мыслей, но и они должны это делать без вызывающей самоуверенности.)

Не следует бояться своей неуверенности. Ведь очень симпатично выглядит человек, который неуверенно высказывает дельные мысли. Отсутствие чванства при этом усилит симпатии со стороны окружающих. А оригинальность мысли, идеи не окажется незамеченной.

Бытует впечатление, что убежденность повышает уважение в микрогруппе. Но часто излишняя убежденность снижает уважение. Человека воспринимают как лишенного самокритики, неоткрытого для других точек зрения, застывшего. Поэтому повремените с оборотом «убежден». Лучше: «Мне кажется так, но давайте обсудим». Насилие над мыслью неприятно вообще, но еще неприятнее, когда направлено «на меня»… Последует сопротивление – а может быть, человек и не так далек от ваших убеждений. Ошибиться не страшно, каждый имеет право на ошибку, как простодушно и тонко заметил Карнеги. А если ты не ошибся, если ты несешь людям истину, то уважение растет.

Можно сказать так: в противовес конфликтогену категоричности будем культивировать синтон неуверенности.

Не забудем, впрочем, что все это верно при первичном синтонном общении и синтонности в общении со стороны партнера. Но если партнер дает конфликтоген за конфликтогеном, имеет смысл продемонстрировать и уверенность.

Еще одна проблема. Партнер не дает конфликтогенов, но высказывает мысли, которые я не могу разделить. Я ведь могу быть не всегда согласен с партнером. Могут быть и противоречия… То есть как быть с возражениями? Аналогично тому, как мы советовали при расхождении в оценках.

Прежде всего надо найти основания для точки зрения партнера и подчеркнуть, что вы их видите. Но есть основания и для сомнений в их правильности.

Точку зрения партнера не следует отвергать огульно, а сказать, что она пока неблизка вам, но именно «пока», именно «вам» и именно «неблизка», а не «вообще», «навсегда», «неверна».

Уместны такие фразы:

• Я склоняюсь больше к иной точке зрения (обескураженно как бы). Ну я ведь имею на это право…

• По той информации, которой я располагаю, на мой взгляд, скорее можно думать… (так-то и так-то).

Можно попытаться привести и аргументы, но – используя метод Сократа. Как известно, Сократ называл себя повивальной бабкой мысли. Мы задаем вопрос и знаем, как на него ответит партнер. Его утверждение-ответ – первая посылка. Задаем второй вопрос. И ответ на него будет второй посылкой. А потом – вывод. Но мы спрашиваем об этом выводе самого человека. Он сам делает этот вывод.

Секретом Сократа я пользуюсь, например, при доказательстве того, что мужчины менее стрессоустойчивы. С точки зрения обыденного сознания это парадокс. И его требуется доказать. Я спрашиваю сначала, сколько в среднем живут мужчины и сколько – женщины. Это людям известно, и они отвечают сами правильно, что женщины живут существенно дольше. Лет на десять. Почему? Ответ: мужчины пьют. Почему? Потому что морально они все и каждый в отдельности хуже, чем женщины? Нет, так ставить вопрос никто не может. Почему же тогда? Молчание. Спрашиваю, сколько мальчиков рождается на 100 девочек. Это знают. И говорят правильно, что 106–110 на 100. Спрашиваю, а сколько зарождается? Этого не знают. Сообщаю цифру со ссылкой на научную литературу: 160–170 мальчиков на 100 девочек. Спрашиваю, какой вывод? Отвечают то, что я хотел получить: следовательно, внутриутробные вредности на мальчиков действуют сильнее. Но, спрашиваю, они избирательно на мальчиков действуют или мальчики менее устойчивы к ним? Отвечают, что второе. Так что же о стрессоустойчивости мужчин? Они генетически менее стрессоустойчивы – делается вывод самими слушателями.

Не надо преувеличивать. Ученик, студент доверяют преподавателю, охотно берут от него информацию, хотят понять устоявшиеся в науке положения – здесь можно и категорично говорить, что 2 × 2 = 4. Но едва лишь студент по отношению к профессору обнаруживает пусть только вероятность несогласия – перейти в режим обсуждения с применением активной антикатегоричности.

Мы разобрались, условно говоря, в способах влияния. Но в приложении к одному из видов влияния – руководству (управлению) – в психологии употребляют два противопоставляемых термина: «авторитарный стиль» и «демократический стиль». Сначала разберемся с первым термином.

Этимологически авторитарность можно расшифровать как самовластие. Ну а по сути?

В представлении большинства авторитарный стиль связывается с окриком, грубостью, угрозой, наказанием… Все это действительно имеется. Но есть нечто более важное. Оно все в том же чувстве превосходства. Я считаю себя единственным среди присутствующих, кто мог бы принять правильное решение, нужное всем. Альтернативные мнения заведомо ошибочны, я отвергаю их еще до обсуждения и даже до того, как они высказаны. Отсюда желание навязать свое мнение, вместо того чтобы просто, скажем, назвать пути, которые, на ваш взгляд, можно было бы обсудить.

Главное – «Делай, как я сказал!». Это сопряжено и с «Думай, как я сказал!». Но мое авторитарное «я» здесь глубже внедряется в личность партнера. Ведь на «Думай, как я сказал!» можно и слукавить. А вот не сделать, а сказать, что сделал, трудно – у авторитарной личности жесткая система контроля.

Ну а средства для выражения авторитарности могут быть разнообразными.

Здесь в ходу «настоятельная просьба», переходящая в мягкое требование. И само по себе требование, переходящее от мягких форм выражения к более жестким. Требования могут быть и обоснованными, тогда тем более человек считает себя правым и становится еще более авторитарным.

Авторитарный стиль – это и императивные высказывания, и невербальные императивные проявления (указующий перст и пр.). При этом может быть добродушная такая снисходительность: «Быстренько сбегай за хлебом». А может быть унизительная строгость: «Петров, подойди ко мне!»

Используются и приемы внушения. Жесткие: «Нет, вы пойдете с нами!» Здесь принуждение, в голосе слышится скрытая угроза, а впереди еще – сформулированная угроза. И помягче: «Ну-ну, пойдем все-таки». Более мягкое внушение может быть реализовано тогда, когда у человека есть какое-то желание подчиниться. Внушая, я опираюсь на потребности, а не принуждаю. Может быть внушение как бы без принуждения.

Авторитарный человек не пренебрегает и убеждением как способом влияния. Но, понятно, тон безапелляционный: «Сами видите – это ведь так?!»

Голос может быть строгим, упругим, давящим, громким, с металлическим оттенком. Нередко применяется командный окрик: «Кому сказано, хватит!» Это может быть купечески-разнузданный домостроевский куражный голос: «Чаю! Погорячей! А главное, послаще!» Так сказать, голос из бани… Но голос совсем не обязательно должен быть громким, чтобы звучать авторитарно. Возможностей много: вкрадчивый, вальяжный, парадоксально тихий, самодовольный… Самоуверенно-спокойный, снисходительный: «… Кисонька, подай вон ту тарелочку… пожалуйста».

Есть характерные для авторитарного стиля словосочетания. Их набор стандартен, ограничен, специфичен. Примеры: «Я кому сказала?!», «Успокойтесь… Тише!», «Сядьте!», «Зарубите себе на носу!», «Запомните раз и навсегда!».

Понятно, что строится жесткая система угроз. Для первичного коммуникативного поведения в том числе. Человек, может быть, выполнит требование и так, но авторитарная личность начинает все равно с угрозы: «А если вы не…, то я…» При отказе – сразу угрозы. Угроза может у авторитарной личности носить и характер шантажа. Менее искренняя, менее прямолинейная авторитарность не гнушается манипуляционными трюками. «Сереженька, будь добр, вынеси помойное ведро» – это авторитаризм, но манипуляторский. С виду вроде бы деликатность, а на самом деле приказ, решение, принятое мною и навязанное.

Авторитарность предполагает наказание. Оно реализуется, если действительно человек не выполнит требование. Но вот что интересно. Наказание часто заблаговременное. Только за саму вероятность непослушания. Только при намеке на попытку сопротивления, возражений. Практикуется наказание отрицательными оценками, обвинениями, высмеиванием, голосовым нажимом…

Прежде всего, отметим, что если говорить не о руководстве, а о влиянии, то демократический стиль, как и авторитарный, применяется не только на работе, но и в семье, в кругу друзей и даже в случайных группах (спор на митинге).

Этимология понятна: демократия – народовластие. При этом сколько людей – неважно, необязательно же весь народ. Народа вместе со мной может быть всего два человека.

А почему мы говорим о демократическом, но именно влиянии? А потому, что это влияние на процесс принятия решений, которые будет выполнять потом каждый член группы.

И чем же демократизм отличается от авторитаризма? Какой набор признаков характеризует демократический стиль влияния? Лидер здесь все-таки есть, надо же проявить инициативу в постановке вопросов и руководить процессом принятия решения. Но демократическому лидеру присуща убежденность, что его точка зрения – одна из возможных.

Не я один, а многие могут предложить оптимальные пути решения вопроса – может быть, даже более правильные, чем предложу я. Поэтому я:

• не навязываю, а только называю кажущиеся мне приемлемыми пути, обрисовываю их,

• прошу обсудить, увидеть ошибки, которые, возможно, не увидел сам,

• стимулирую выдвижение других предложений,

• декларирую возможность принятия альтернативных предложений (выдвинутых не мною),

• стараюсь увидеть в предложениях партнера положительное,

• деликатно называю минусы в предлагаемом не мною варианте.

Никаких настоятельных просьб, требований, внушения. Отказываемся от метода категоричного убеждения. Нет – принуждению. Ни при каких обстоятельствах не используются угрозы, тем более шантаж. Манипуляции – никогда. Не применять императивных высказываний, приказного тона, даже смягченного, тем более вальяжного, барского. Кстати, эти наши с виду авторитарные «никаких», «ни при каких обстоятельствах», «никогда» мы предлагаем тоже только на предмет их обсуждения личностью. Человек может предпочесть иное. Но это значит предпочесть авторитарный стиль.

Ну а каковы средства влияния, которые все же целесообразны?

Во-первых, побуждение к принятию решения по данной проблеме. Мы ставим проблему и спрашиваем участников обсуждения, как ее решить.

Убеждение… Но только методом Сократа. Задаем участникам уточняющие, заинтересованные вопросы, внимательно выслушивая их ответы. Если есть несогласие кого-то с кем-то, уточняем мнения других в дискуссии. Затем – голосование. Если у меня иное мнение, чем у большинства, я обосновываю точку зрения информацией, полученной из источников, которым я доверяю, и прошу ее проверить. Говорю: для вашей позиции есть такие-то определенные основания, но я придаю значение таким-то фактам, которые представляются мне аргументами в пользу того-то и того-то, поэтому предлагаю обсудить. То есть опять-таки приглашение к разговору и дискуссия, а не припирание к стенке. А потом опять, понятно, голосование. Метод Сократа, таким образом, может применяться и для принятия совместных решений. Хотя, как мы говорили, он может быть применен и для поиска абстрактной истины.

Демократическому стилю влияния не свойственны оценки, претендующие на объективность. Можно говорить только о своем впечатлении (но не высказывать мнения).

При всем этом я готов к тому, что меня могут убедить, а не примут безоговорочно мою точку зрения. Надо вообще быть готовым к тому, что правы могут оказаться другие, а не я. Впрочем, и у меня есть право на ошибку, так что и меня не надо судить слишком строго. С другой стороны, если я лидер, то какая-то точка зрения у меня должна быть, иначе «нечего соваться» со своей инициативой. Но даже если меня не убедили, я готов к компромиссному решению. Другие не хуже. Они тоже имеют право на ошибку (но вдруг они правы?). И даже могут принять ошибочное решение. Я все равно подчинюсь большинству, оставаясь в оппозиции и имея право на свое особое мнение.

Голос? Интонации? Учтиво-вежливые, мягкие (но не вкрадчивые, не снисходительные), доброжелательные, на равных, рассуждающие.

Не перебивать. Вы спикер, а не хозяин.

Демократический стиль в противовес авторитарному означает стремление просить совета по совместному делу (аналогично тому, как просить совета по своему делу, демонстрируя уважение к компетентности партнера, о чем мы говорили в главке об активной антикатегоричности).

Природа не терпит жестких границ. Этот философский тезис проявляется и в вопросе авторитарности – демократичности.

Обсудим такое известное всем явление, как назидательность (в словаре Ожегова даны синонимы слова назидание: наставление, поучение). Назидание осуществляется категоричными, безапелляционными интонациями. Но главное, что здесь даются насильственные советы, – естественно, без просьбы о них со стороны партнера.

И это вам не категоричность в обсуждении абстрактных научных истин. Теоретической ясности ради проведем разделение: назидание – это авторитаризм, касающийся только твоей жизни, а не совместного дела. То есть он воспринимается острее. Причем ведь поучают из добрых побуждений, «на пользу» партнеру. Чтобы ему же было лучше. Назидательность – это такая мягкая доброжелательная авторитарность. Но от этого еще больше вызывает агрессию. Значит, назидательность – это стрелка где-то между положением «лево» и «посредине».

Но есть один важный момент, который мы должны сейчас подробно обсудить и который намеренно опустили раньше. «Движение стрелки» по шкале «авторитарность – демократичность» отражает давление лидера содержанием своих высказываний.

Крайнее левое положение стрелки: «Если не сделаешь, что я сказал, то…», далее формулируется угроза. Движение вправо на одно деление: «Ты можешь выбрать из двух вариантов, которые я предлагаю, но мое мнение, что надо выбрать не то, а это». Дальнейшее движение стрелки вправо означает выбор из трех вариантов, из четырех и так далее. С другой стороны, движение стрелки вправо произойдет резче, если вообще снимаются рекомендации по выбору. Дело в том, что если мнение высказано, то его уже надо преодолевать (понятно, что мнение более авторитетного человека сложнее преодолеть).

Двигаясь дальше в сторону демократичности, я обрисовываю альтернативные варианты и возможности, связанные с ними, но прошу выдвигать другие предложения и активно нахожу в них положительное, подчеркиваю это. Еще дальше. Я сначала прошу высказывать предложения по поставленной мной проблеме – и лишь после выдвижения предложений высказываю свои предложения. Еще дальше: я прошу высказывать предложения, а сам не высказываю никаких, стараюсь только, чтобы мои возможные предложения высказали в ответ на мои вопросы другие (по методу Сократа), то есть я только ставлю проблему. (Возможен вариант, когда лидер, имея заготовленную точку зрения, высказывает ее все же в конце, но как будто бы мысль пришла только что, в процессе обсуждения…) И наконец, я не ставлю даже проблему, а стимулирую постановку проблемы членами группы: «Какие вопросы мы сегодня обсудим?» В этом – доверие более высокого класса. Максимальное раскрепощение людей для мозгового штурма проблемы. К такому ведению обсуждения можно применить термин, который в ходу в гуманистической психологии: фасилитация (то есть облегчение процесса, в данном случае – обсуждения).

Понятно, что демократический лидер-фасилитатор признает право меньшинства на оппозицию. Демократический лидер все время балансирует между стремлением достичь ясности и определенности в высказываниях партнеров (уточняет, а значит все же немного давит) и стремлением предоставить максимальную свободу обсуждению.

Примерами эту шкалу «авторитарность – демократичность» читатель может насытить самостоятельно, но крайнее левое положение все же проиллюстрируем: «Копай себе могилу, или я убью тебя раньше, чем ты ее выкопаешь». И люди копали, оттягивая на полчаса смерть. Немногие отказывались от этого бреда – помогать убийцам в своем собственном захоронении.

Теоретически говоря, и здесь дается возможность выбора: на полчаса раньше или на полчаса позже. Но то – фашизм.

А где же у нас на этой шкале водораздел между авторитарностью и демократичностью? Нет водораздела, все так плавно и перетекает. Единственно, что хотелось бы отметить: истинно демократический лидер не будет стараться подменять демократизм его подобием – дескать, я даю вам возможность выбирать…

Он постарается мобилизовать все интеллектуальные ресурсы группы стимуляцией творчества и высказываний.

Псевдодемократический же демагог часто использует такую подмену. Он ставит вопрос, дает ответ и предлагает голосовать. Создается впечатление демократичности, а на самом деле – самая манипуляторская авторитарность. Он манипулирует очередностью постановки вопросов на голосование: в более выгодном положении находятся первые предложения, за которые раньше голосуют, но их-то и ставят на голосование вне очереди. Осознание манипуляторской природы такого псевдодемократизма должно в конце концов способствовать сопротивлению таким способам авторитарного давления.

Звучит странно. Все осуждают авторитарность. А тут плюсы…

Ну а если бы их не было, то разве авторитарность процветала бы? Значит, есть какие-то плюсы. Авторитарные приказы действенны и дают быстрые результаты. А в экстремальной ситуации не до демократических тонкостей. На войне и во время катастроф реально действуют именно авторитарные приемы.

Для самого авторитарного лидера, которого слушаются по тем или иным мотивам (боятся или хотят получить от него что-то, чего не дают другие), это удобно.

Жена загружена бытом, работой, детьми, а он, «бездельник», телевизор смотрит в это время. А белье надо отжать быстро, чтобы к вечеру высохнуть успело.

Авторитарность, как ни странно, бывает выгодна и тому, кто подчиняется. Ведь тогда я снимаю с себя ответственность. А ее далеко не всегда хочется на себя брать… Ответственность связана не только с тревогой – вдруг не справлюсь, а с меня спросят. Ответственность связана еще и с повышенными рабочими нагрузками, а так иногда хочется поспать, забить козла, выпить, заняться сексом…

Боязнь ответственности, принятия ее на себя хорошо проанализировал психолог-гуманист Эрих Фромм в своей книге «Бегство от свободы». Люди бегут от свободы и связанной с ней ответственности, в результате наступает фашизм. Да. Он наступает не только потому, что есть авторитарные лидеры, но и потому, что есть жаждущие авторитаризма ведомые. Говорится о том, что надо стать хозяевами предприятий. Берите предприятия и становитесь хозяевами. Нет, пусть за меня кто-то отвечает, а не я за кого-то. Поэтому будет процветать наемный труд с неизбежной эксплуатацией, а не самоуправление на предприятиях.

На Бога, священника, командира. Мне вспоминается давнишний американский кинофильм «Триста спартанцев». Вот войско Ксеркса окружило горстку оставшихся в живых и охраняющих тело погибшего царя Леонида греческих воинов. Попытка прорваться клином была обречена заранее. Тогда – круговая защита. Ксеркс объявляет: отдайте тело Леонида и расходитесь. Если нет – гибель всем. Воины смотрят на командира. Он говорит: «Нет, не отдадим» (значит – гибель). И все гибнут под градом стрел персов.

Ответственность за свою судьбу вручена командиру. Подтекст: я не ответственен за свою гибель. Переложить ответственность на другого (даже за свою судьбу) – это, как мы теперь знаем, психозащита. Но помним все время о необходимости не поверхностной пассивной психологической защиты, а «глубокоэшелонированной» психотехники безопасности.

Чувство поверхностной психологической анестезии возникает и в ситуации выполнения стороннего преступного приказа. В одной из ранних и чарующе глубоких песен Окуджавы есть строки:

Цену такой поверхностной психологической анестезии после августа 91-го и октября 93-го многие из нас почувствовали. Когда эта анестезия отходит, приходится еще долго мучиться душевной болью.

Для подчиняющегося есть еще один важный момент. Этот авторитарный лидер защитит меня от другого авторитарного человека. И вместо того чтобы самому защищать справедливость, я оказываюсь в позиции подчиняющегося, которого надо защищать. При том, что гуманизм оправдывает и такую позицию, она, эта позиция, в целом неоптимальна для людей. Лучше было бы, объединившись со справедливым и сильным демократическим лидером, вместе преодолеть авторитаризм. Итак, все достаточно непросто. Настолько, что конфликтогенным может быть не авторитарный стиль, как можно было бы ожидать, а отсутствие его, отсутствие адекватных приказов.

В самом деле, авторитарный и компетентный Жуков был на войне необходим. И отсутствие ожидаемого компетентного приказа – жестокий конфликтоген. Командуйте нами, говорили добровольцы-ополченцы, но ими командовали только в том смысле, что заставляли погибать. Я хочу выполнять те компетентные команды, которые спасут страну и меня.

Авторитарность нужна и при защите от агрессора. С ним надо разговаривать иногда с позиции силы, когда он захватывает власть, совершает несправедливое нарушение закона, хамит.

Учиться, следовательно, нужно не только демократии. Для того чтобы ее же и защитить, как это ни парадоксально, учиться надо и авторитаризму. Если угодно, провести тренинг навыков авторитаризма. Не только лидерам полезно тренировать авторитарные умения, но и любому человеку. Мы займемся этим вопросом в разделе, посвященном реагированию на конфликтогенное поведение. В плане первичного коммуникативного поведения авторитарные окультуренные навыки тоже полезны – в зоне повышенного риска конфликтогенного поведения со стороны окружения.

Нет, мы не хотим расхваливать авторитарный стиль. В его плюсах, как понятно из текста, – его минусы, если говорить об интересах подчиняющегося авторитарному лидеру. Плюс – свобода от ответственности и связанной с ней тревоги. К ней приводит бегство от другой свободы: свободы с ответственностью. Свобода от ответственности столь сладка, что бегство от свободы с ответственностью носит массовый характер. Она часто приводит к власти безответственных авантюристов, смело и безрассудно действующих в условиях отсутствия ответственности с их стороны и доверчивости со стороны ведомых. А это приводит общество к катастрофам.

Авторитарные режимы биологизируют общество, спускают его на низшие ступени, где правят не разум и высокие нравственные и эстетические чувства, а стремление к уничтожению людей, витальный (животный) страх за свое существование, предательство. В таких режимах и устанавливается биогенный pecking order – порядок клевания, при котором «Альфа» клюет всех, а «Омегу» заклевывают все.

Авторитарность чревата минусами и для самого авторитарного лидера, и для партнера, и в целом для общества.

При авторитарном влиянии больше возможностей для принятия ошибочных решений, не видно опасностей, минусов в предлагаемом авторитарным лидером решении, все боятся ему о них сказать. В результате страдает общество, да в конце концов и сам лидер. О нем-то говорят, что он, дурак, не предусмотрел…

Люди задавлены – инициатива наказуема – нет идей. Ни у общества. Ни у самого лидера, который мог бы их получить. Почему продуктивен мозговой штурм? Много народа – много идей. Сняты преграды, не боимся даже абсурдных на первый взгляд предложений – потом критически осмыслим, – и идей становится все больше. Авторитарному лидеру не нравятся мозговые штурмы, он может на них выглядеть не самым-самым…

Партнер лишь исполнитель, инструмент. Он чувствует себя таковым. Но он не хочет им быть. Страдает его человеческое достоинство. Воплощать не свои решения, а навязанные извне – не хочется. Человека принуждает воля авторитарного лидера. Он сопротивляется. В итоге необъявленный саботаж. В группе апатия: мы не отвечаем за принятые решения.

Исследованиями крупного психолога Курта Левина выяснено, что при авторитарном стиле руководства падает производительность труда. В группе плохой микроклимат. Авторитарный стиль эмоционально неприятен, создает напряженность.

У человека, которого принуждают, формируется психологическая защита: я не глупее (вариант: умнее), почему я должен подчиняться? Как результат – сопротивление и конфликт. И таких людей много. Они не только сами восстают, но и поднимают на восстание людей, бегущих от свободы с ответственностью, те поддаются влиянию, и конфликт становится массовым. Общество сотрясает очередная революционная война всех против всех. Лидера убирают. Невыгодно быть авторитарным лидером.

Как минимум у партнера формируется отношение к лидеру тоже как к инструменту, а не к субъекту, к личности. Его воспринимают как явление неживой природы, к которому нужно только приспособиться и выжимать манипуляциями из него то, что можно. Лидер и подчиненный «живут мимо друг друга».

Психолог А. Глянц обратил внимание на то, что при авторитарном стиле руководства не выдвигаются и не воспитываются новые лидеры. И действительно – вспомним нашу брежневскую геронтократию.

Что же: минус, минус…

Раз демократию обычно расхваливают, начнем с минусов.

Требует времени. Вон сколько занимают процедурные вопросы на съездах. И автократы предъявляют претензии: хватит разговаривать, надо работать. Действительно. Вот не беда нагрянула даже, а небывалый урожай. И уже мы не можем обойтись демократией и разработкой экономических мер, а подавай нам чрезвычайное положение.

1. Демократия – это разделенная ответственность, могущая вести к общей безответственности.

2. Демократия – это дополнительная работа ума и просто физическая работа.

3. Демократия – это выдержанность: не разрядишься так просто в крике, это уже было бы антидемократично. А быть выдержанным трудно – «слушать там всякие глупости, когда ты сам жутко умный».

Так что есть минусы.

Но плюсов больше, и они ощутимее.

1. У партнера сохраняется достоинство. Если влияющий прав, то истина, к которой партнер был подведен методом Сократа, прочувствована и принята им. Принуждает человека не человек, а действительность, которую они вместе постигли.

2. У партнера стимулируется активное мышление над проблемой с высокой вероятностью принятия и использования его предложений. А свою идею приятнее воплощать в жизнь. А если и не совсем свою, то принятую с моего одобрения и уж по крайней мере с моего ведома. Повышается активность при воплощении решения. А значит, и производительность труда (Курт Левин).

3. Повышается самооценка и самоуважение. А значит, и уровень притязаний в творчестве, а это, в свою очередь, повышает производительность. Но более важно осознание своей субъективной самодостаточности, сознание реализованной возможности влиять на общественно значимые процессы.

4. Осознание себя успешной личностью, которую ценят, которая может влиять на жизнь группы. В связи с этим – эмоциональный подъем, переживание психологического комфорта, удачливости, удовлетворенности бытием. Такая личность менее агрессивна, энергия уходит на творчество, спорт, семью, секс.

5. В микрогруппе улучшается психологический климат. Никто друг на друга не давит, никто никого не презирает, не эксплуатирует.

6. Влияющий тоже выигрывает. Он получит идеи (при авторитарном стиле не получит). Перепроверит, подправит, отточит детали в своих ранее предлагаемых решениях. Может быть, откажется от своей проигрышной идеи – зачем же вкладывать средства и труд в заведомо нерентабельное дело?

7. Но при всем этом авторитет влияющего увеличится, а не уменьшится, как ожидает этого тревожная невротическая личность.

8. Группа развивается свободно, больше воплощенных возможностей, ничто не упускается.

9. В группе формируются демократические лидеры, успешно работающие и в других группах.

Ну, если столько плюсов у демократического стиля, то почему все-таки часто превалирует авторитарный?

Конечно, и сами по себе плюсы авторитарного стиля, которые мы разобрали, – вещь достаточная, чтобы к нему обращаться время от времени, несмотря на все минусы. Об этом чуть впереди.

Но почему авторитарный стиль используется по преимуществу, а за демократический еще надо ратовать, ему еще надо обучаться?

Для объяснения этого придется опять вспомнить о чувстве и знаках превосходства. В демократической группе все на равных. А биогенное стремление к превосходству очень сильное. Я лучше, я умнее, и поэтому вы должны меня слушаться. Авторитарная личность может быть, так сказать, первично-авторитарной и невротично-авторитарной.

Первый вариант – это эпилептоидный психотип, у которого мощная энергетика и стремление наводить установленный кем-то порядок. Второй вариант – личность с комплексом неполноценности, гиперкомпенсирующаяся. Термин гиперкомпенсация надо включить в свой практико-психологический словарь. Человек восполняет (компенсирует) свой недостаток с избытком, с лихвой (гипер), «сверхвосполняет» (гиперкомпенсирует). В любом случае происходит самоутверждение через унижение другого с переживанием им чувства своей униженности. И даже если авторитарная личность подавляет вас, казалось бы, не себе во благо, а «вам же на пользу», можно сбежать из дому от таких забот. Что и делают нередко подростки.

Авторитарные действия для энергетической личности, ориентированной не на предметный мир (порубить дрова, сделать самолет), а на социальный мир (переделать людей, социальное переустройство), – это выход их бурной энергетики, которую трудно сдержать, но которую при использовании демократического стиля приходится все-таки сдерживать. Обычно авторитарные действия оправдываются интересами дела. Но это часто лишь камуфляж основных мотивов, о которых только что шла речь.

Участник одной из групп в «Маленьком принце» Е. Бобров обратил внимание на то, что есть в мотивации авторитарности и такой вот манипулятивный компонент.

Если я предложил правильную идею (автором которой я действительно являюсь), но тут же ее предложили и другие, поскольку она видна и другим, то слава достается всем. И «общую курицу славы» придется разрезать и каждому выдать «по равному куску». А если я отодвинул манипулятивно другого автора, то делиться уже не придется. Подленький мотивчик. Но ведь многим он виден. Не скроешься. Так зачем же?

Психолог А. Глянц выдвигает еще один мотив авторитарного возвышения: при успехе после авторитарного единоличного принятия решения возрастает авторитет, и люди охотнее пойдут за таким лидером. Тоже вроде для дела. Но на практике – для мелкого самоутверждения за счет принижения личности другого.

Вообще авторитарному человеку свойственно преувеличение своей ответственности и своей значимости в общем деле: «Я такой хороший, я беру на себя все тяготы, а вы…»

Не оправданные действительно экстремальными обстоятельствами авторитарные действия негуманны. Особенно если они проводятся человеком без должного авторитета, а только в связи с формальным лидерством, с должностью. При более глубоком осознании (самоанализе, рефлексии) самооценка снижается. Снижается, понятно, и оценка окружающих, поскольку самооценка – это отражение, мы говорили, оценки окружающих. Этого ли мы добивались? Нет, мы хотели повышения, и оценки, и самооценки.

Сейчас в ходу много новых выражений, связанных с изменениями в стране. Одно из таких – «подавляющее меньшинство». Ну так понятно, что авторитарность и нужна именно этому подавляющему меньшинству.

Мы живем в мире взаимодействия и взаимовлияния друг на друга. И не можем обойтись без этого. И мы увидели, что плюсы и минусы есть и в авторитарном стиле, и в демократическом. Ну что же, придется, как всегда, учитывать и то и другое.

Вот профессор говорит студентке, которая у него занимается в студенческом научном кружке: «Танечка, будь добра, мел…» Авторитарность, смягченная вежливостью. Конфликтогенно? Нет, синтонно. Почему? Да потому что Таня за честь почтет помочь профессору. Перед другими студентами это означает ее близость к уважаемому шефу. И то, что он именно к ней обратился, означает, что она все здесь, в кружковском помещении, знает.

Совсем иное дело в отношениях «муж – жена». Они на равных, но жена (как будто она профессор, а он для нее как будто студент) говорит мужу фразу, которую мы уже выучили наизусть: «Сереженька, кисонька, вон ту тарелочку…» И все вроде в порядке, но Сереженьку как будто электродугой свело, а понять, что его крутит, он не может.

Аналогично, но еще более ярко видна неприемлемость авторитарности в ситуации, когда, скажем, студенческий новоиспеченный лидер вдруг начинает другого студента держать за секретаря. Когда зазор между моим статусом и статусом партнера маленький, а важности много, это особенно неприятно.

Ну и совсем уж нелепо звучало бы, если бы невестка попросила свекровь: «Анна Сергеевна, неплохо бы за продуктами в магазин сходить…»

Значит, речь идет не только о том, может ли данное высказывание характеризоваться как авторитарное, но еще и о том, как оно ложится на психику партнера. Если партнеру нравится ваша позиция, то это синтон, не нравится – конфликтоген. Мягкие же формы авторитарных просьб, если у вас есть основания для пристройки сверху, звучат нейтрально.

Если начальник советуется с коллективом – нейтральность. Если с одним подчиненным – скорее, синтон. В целом можно сказать, что при отсутствии дефицита времени, в спокойной обстановке, когда нет суеты, паники, спешки, необходимости быстро действовать – предпочтительнее демократический стиль. Если цейтнот, опасность, экстремальная ситуация – авторитарный.

НО! Во-первых, нормально, когда в 75–90 % ситуаций практикуется демократический стиль, а в 10–25 % (в трудной обстановке) применяется авторитарный стиль. А не наоборот.

Во-вторых, после вынужденного авторитарного посыла, когда экстремальная ситуация позади, неплохо бы устроить демократический разбор, вызвав огонь на себя, и понять, правомерен ли был авторитарный посыл. Это покажет вашу самокритичность, желание выверить свое поведение. В случае неправомерности это будет выглядеть фактически как извинение. И скорректирует вас на будущее: может быть, можно было обойтись и без этого.

Лидер должен научиться быстро менять по обстоятельствам стили влияния. В спокойной обстановке – демократичный, рассудительный, в цейтнотной – распорядительный, не шумливый, но в случае опасности чтобы мог и нажать голосом. Если превалирует демократический стиль, то единичный авторитарный посыл понимается и оправдывается людьми.

Мои наблюдения, однако, показывают, что в организационных делах без известной доли авторитарности не обойдешься. Избавиться от авторитарности полностью – это утопия. Потому что есть люди, для которых демократический стиль влияния на них – это как бы несерьезно. А серьезно – это авторитарность. В какой-то мере я объясняю это наследием командно-административной системы, в которой мы выросли. И привыкли. Наверное, действительно надо водить 40 лет по пустыне наш народ, чтобы он выдавил из себя по каплям раба.

Родителям можно порекомендовать по крайней мере практиковать предложение многочисленных альтернатив: «Маш, какую кашу сварим? Гречневую, овсяную, перловую?» Возможность выбрать отвлекает ребенка от сопротивления еде как таковой.

Некоторые родители, педагоги оправдывают свою авторитарность тем, что «его» надо спасать от самого себя. Не согласен. Человеку надо предоставить всю информацию, если он захочет ее взять. Ему надо предложить помощь, но не давить советами, назиданиями или, чего доброго, репрессиями. Человек имеет право на ошибку. В отношении себя – даже на трагическую.

На его опыте будут учиться другие. В этом драматизм демократизма. Но у людей есть потребность и в эффективных советах, в эффективной информации для решения своих проблем. Если вы даете человеку нужный ему совет, он, возможно, будет рад этому.

Кто чаще лидер в служебной сфере? А кто в семье? В самих вопросах содержится ответ, потому что из житейских наблюдений ясно: в семье – женщина, на работе – мужчина. Разумеется, по преимуществу. С исключениями, нужными для всякого правила.

Поскольку чаще всего почти все рычаги власти в руках молодой жены, у нее вырабатывается агрессивный авторитарный стиль влияния. Так быстрее. Так легче испытать чувство значимости и показать его мужу.

Вот зарисовка с натуры. На занятиях с супружескими парами – все сидели сначала попарно – я вдруг обнаружил, что нет мела… Разведя руками и показав на доску, я дал понять, что, мол, мела нет и неплохо бы сходить кому-нибудь за мелом. Реакция молодых жен была мгновенной и почти у всех выразилась одинаково. Каждая ткнула в бок своего мужа: «Сережа, мел!», «Вань, сходи ты!», «Андрей, быстренько за мелом!..»

Постепенно рычаги переходят к мужу, но авторитарным он становится в семье где-нибудь в конце супружеского двадцатилетия, когда проведены пробные разрывы и когда она поняла, что деваться некуда. Когда же молодая супружеская пара живет у чьих-то родителей или хотя бы только зависит от них материально (или и то и другое), авторитарно ведут себя теща или свекровь, мужья которых уже умерли, развелись или не вмешиваются в семейные дела, потому что заняты общественными. Свой «взрослый ребенок» – тоже часто жертва родительской авторитарности.

Понятно, главный объект для авторитарного тирана – дети. По отношению к ребенку авторитарны мягко-жестко все: и бабушка, и папа, и, конечно же, мама. До той поры, пока само чадо, не усвоив стиль и не получив психологических («сбегу из дому») или юридически-материальных («отсужу площадь») рычагов, не начинает авторитарно же сопротивляться: «Ну ладно, хватит читать нотации», а потом авторитарно загоняет престарелых родителей в угол. Разумеется, все это не может способствовать миру в семье. Но «такова жизнь». И «что же делать?».

Авторитарность допустима и здесь лишь в экстремальных ситуациях, с последующим обсуждением, правомерен ли был авторитарный акт. В целом же должен использоваться демократический стиль принятия совместных решений.

Если говорить о психологических средствах помощи семье, то нужно помочь каждому члену семьи осознать все закономерности, которые мы обсуждали в этой главе. А затем, если возможно, – провести серьезный тренинг.

Вопросами тренинга, в принципе, мы займемся позже в специальной главе. Здесь же – несколько уместных слов.

Трудно переделывать авторитарную личность. Дело в том, что демократические действия сложнее, чем авторитарные. Авторитарные навыки в арсенал берутся личностью по подражанию. Пассивные, дефензивные (то есть защищающиеся) люди вообще забиваются в угол и становятся подвластными или защитно ощетинившимися, и они не овладевают демократическими средствами влияния.

Ну так что же тренинг? В первую очередь в группе с помощью психолога повышается чувствительность к авторитарности. Каждый должен у других и у себя услышать-увидеть даже намек на авторитарность. Причем сначала это удается лучше по отношению к другим, а потом слышится и у себя. В длительных тренингах надо добиться того, чтобы авторитарные тенденции оттормаживались еще на этапе возникновения плана авторитарного действия, на бессознательном уровне. Постепенно все больше акцент будет смещаться на поиск демократических средств.

Мы рекомендуем обратить внимание на вопросы тренинга уже сейчас (перелистните страницы). А когда вы будете фундаментально прорабатывать вопросы тренинга, следует не раз заглянуть в эту главу.

Рекомендация дана психологам, занимающимся общением. А что же остальным людям? Читать и самодисциплинироваться в соответствии с прочитанным и принятым. Но лучше обратиться в тренинговые группы, которые ведут психологи нашей ориентации.

Одним из способов влияния, как было уже сказано, может быть манипуляция. Вспомним: это скрытое психологическое воздействие с психологической или материальной выгодой для себя и в ущерб партнеру. Манипуляция может быть и скрытым принуждением, как в примере с цветами для врача.

Этот способ в какой-то мере противоположен авторитарному стилю. А в какой-то мере сродни. Противоположен потому, что нет заведомо осуждаемых признаков авторитарности: криков, оскорблений, угроз… А сродни – своей принудительной сутью: «Делай, как я велю». Но манипуляция даже более неприятна, чем авторитарность. Здесь что-то иезуитское. Воздействие скрытое, не придерешься. Трудно искать возможности противодействия. Действия манипулятора нервируют, выводят человека из себя, вызывают на открытую агрессию и ставят в худшее положение – не партнер кричит, а я, не он оскорбляет, а я.

Если я применяю манипуляцию, то рискую создать вокруг себя вакуум, так как люди будут избегать меня.

Манипуляция может применяться не только в целях влияния на поступки человека, а более широко. Можно вызвать на откровенность, а потом осудить и возвыситься за счет унижения. Манипулятивные воздействия широко распространены. Люди даже не замечают, как самодовольно хвастаются именно этим змеиным способом. Давно в журнале «Семья и школа» напечатали материал, в котором мама рассказывает, как она воспитывала аккуратность в сыне. Он приходил и не чистил обувь, забывал. Тогда она вычистила до блеска один ботинок, а другой оставила в комьях грязи.

Манипулятивное воздействие. Я не помню, что эта мама написала об эффекте. Но можно себе представить ребенка, каково было его смятение. Идти с таким контрастом или чистить второй ботинок и опоздать в школу? Или лучше разразиться слезами, и пусть мама посмеется?

Карнеги говорит: улыбайтесь. И американцы улыбаются. Они улыбались и до него. Наверное, это совет для европейцев. Потому что нам, особенно тем, кому грозил ГУЛАГ или «тот свет», было не до советов представителей Нового Света. У американцев есть еще и Уильям Джеймс, великий психолог, который говорил: «Мне весело, потому что я смеюсь». В противовес распространенному мнению, что я смеюсь, потому что мне весело. И это было не литературной находкой, а легло в основу его труда по теории эмоций. И было это до Карнеги.

Мы за улыбку, даже в том случае, если это, выражаясь словами Сеченова, улыбка Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине. Или даже тогда, когда улыбка – приправа к проданному товару. И уж тем более не против, когда улыбается вся нация. Улыбка, вне сомнений, нужна, чтобы располагать к себе людей.

Но Карнеги написал свой бестселлер до того, как в обиход вошел термин «приятие». И очевидно, что та улыбка, о которой говорит Карнеги, – это знак приятия человека. Я хочу с тобой общаться, ты мне приятен. А хмурое лицо – «К нам не подходи, к нам не подходи, к нам не подходи, а то зарежем!» или «Но сурово брови мы насупим, если враг захочет нас сломать» – знак неприятия.

Итак, знаки неприятия и приятия. Опять конфликтогены и синтоны. Разберемся в них подробнее.

Сначала знаки неприятия. К ним в первую очередь относится, как уже говорилось, хмурое лицо. Или даже не хмурое еще, но слишком серьезное, сосредоточенное.

Человек и хотел бы, чтобы с ним общались, и даже бывает, что, когда к нему с улыбкой обратятся, он тоже улыбнется и обрадуется нашему обращению. Но он привык не улыбаться, как американцы. Так у нас «прилично», так принято. Взглянем на наших людей в метро. Все хмурые, напряженные, озабоченные – к нам не подходи! Ну и не подходят. А то действительно если не зарежет, то заколет осуждающим презрительным взглядом. Как обдаст тебя презрением. Страшно же. Все смотрят не друг на друга, а в пространство между головами. А если и друг на друга, то как на недруга. Но люди сторонятся хмурых и серьезных. И все друг друга сторонятся. К кому скорее обратятся с вопросом о том о сем? К улыбающемуся. А к хмурому – нет. На хмурого взглянешь – и сам хмуришься. И мы, получается, нация хмурых.

Я отнес хмурость к конфликтогенам условно. Сразу, конечно, конфликта не будет. Но все-таки хмуриться – значит лить воду на мельницу напряженности. Пустячок, а неприятно (вот как!).

Люди хмурятся не только по инерции, но и из-за боязни контакта. Ну да, действительно, а вдруг провокация. Ему бы своего добиться, а потом не жениться. А вдруг заманит, а потом убьет? А вдруг она окрутит, а потом посадит?

Черный юмор, скажете? Черный, но не юмор, а страх. Мы нация запуганных. Перестанем наконец ими быть. Пусть не улыбка, а на полпути к улыбке – ненапряженное лицо. Вот бы хорошо датчик поставить, и коль скоро человек хмурится – небольшой удар электрическим током. Но разве это не удар током – вакуум вокруг, одиночество. Хватаешься за трубку при первом же звонке телефона. Или выжидаешь сладостно четыре приличных гудка, чтобы не произвести впечатления одинокого и того, кто ждет не дождется чьего-нибудь звонка… Пусть воспоминание об этом сыграет роль отрицательного подкрепления вместо удара током.

Не хмурьтесь. Улыбайтесь – по Карнеги.

Вот мы входим в канцелярию за справкой. Как чаще всего ведет себя завстолом, к которому вы обращаетесь? Понятно, что чем-то люди занимаются всегда. Пишут, читают, перебирают бумаги, болтают по телефону, болтают ногами. И все это дела важные. А то они ими бы и не занимались. Так как же ведет себя заведующий столом? Правильно. Он продолжает заниматься тем важным делом, за которым мы его застали. Ест конфету. И болтает ногами. И не поднимает головы. Игнорирует нас. Дело важнее, чем человек. Такой он делает вид.

Но вот мы что-то спросили. Что же в ответ столоначальница? Варианты разные. Она может сказать, например: «Вы что, не видите? Я занята». Или в лучшем случае назидательно: «Я вижу, что вы стоите, но я не Юлий Цезарь, не могу делать сто дел, сейчас освобожусь и займусь вами». Все это – применим уже известный нам термин – знаки неприятия. При этом человек может быть занят приемом другого посетителя, клиента. И вот он, демонстративно не отрываясь от разговора с этим клиентом, вас «не замечает». Ведь он занят не бумагами, а людьми. Подождете. Мы и ждем. Только приятно ли это нам?

Но может быть и еще хуже. Разве не встречались вы, скажем, с продавцами, которые вообще не отвечают, когда к ним обращаешься? Они молчат. Они не согласны с вами общаться, разменивать золото своего молчания на высшую роскошь общения. «Так бы и врезал!» Стоп, на это и рассчитано. Вы возмутились – и вот вы уже возмутитель спокойствия. А она со своим олимпийским спокойствием выше вас. Мотив понятен. Так легко возвыситься, даже и усилий-то никаких не надо. Узнаете манипуляцию?

Игра в молчанку имеет и более мягкие проявления. Дается односложный ответ, вызывающий множество других вопросов, каждый из которых наталкивается на холодное раздражение, или вам говорят, не желая утруждать себя разъяснениями: «Посмотрите сами, что там написано».

Происходит демонстрация собственной значимости. Этот мотив требует нравственного осуждения. Вместо того чтобы добиться уважения к себе благодаря своей деятельности и интересу к своей личности, человек добивается внешних проявлений этого уважения по отношению к своему креслу, даже стулу. Что же должно произойти с самооценкой после такого проведенного психологического анализа? Понятно, она понизится. А этого ли вы добивались? Нет. Ну так бред получается.

К тому же это полная бессмыслица и в плане внешних проявлений. Ведь они явно лицемерны, манипулятивны. Тут манипуляция на манипуляцию. Вы манипулируете – не обращаете внимания. Вами манипулируют – льстиво упрашивают, подчиняются, тихо (а потом и громко) ненавидя вас. Приятно ли вам уважение к вашему обшарпанному или даже фешенебельному столу (предмету мебели!), к вашей стойке, которая отделяет вас от просителя? К тому же и вы будете просителем в другой такой же конторе. Возвышаясь за счет другого с помощью знаков неприятия, человек может испытывать садистически-приятное чувство. Ну а садизм, если не считать его сексуально-игровые мягкие формы в садомазохистской паре, отвратителен.

А иногда знаки неприятия подаются для того, чтобы избавиться от лишней работы. Ты демонстративно не обратил внимания или нагрубил. Клиент ушел, и ты болтаешь себе дальше. Или таксист не поворачивает головы, даже когда вы ему даете деньги. Как бы знак нежелания разговаривать, а на самом деле цель манипуляции – не дать вам сдачу, показать, что в расчете.

Знаки неприятия подаются и дома. Чаще женами. Вот он пришел, чуть запоздав. Надо его поставить на место, вменив ему это в вину. Она и ставит его на место, как стул, и смотрит сквозь него. Или: «Ну что ты как маленький? Сам не можешь взять в холодильнике?» Мужья реже играют в молчанку ради наказания или манипуляции. Они молчат, потому что сдерживаются. А жены молчат, чтоб вывести его из себя. Он и выходит из себя. А потом уходит в себя… и из дома.

В ряду знаков неприятия и просто невнимательность, рассеянность, вы не очень вслушиваетесь. Это и в принципе раздражает, но хуже, если из-за этого вы не запомнили имя нового человека, назвали его не «Павел Иванович», а «Петр Иванович», а то и хуже – «Петр Ильич». Или не называете никак, а общаетесь безлично, не желая показать, что забыли имя. Но ведь забыли же вы имя, не запомнили. Значит, этот человек вам не очень интересен, – знак недостаточного приятия. В таких случаях раздраженный собеседник иногда напоминает вам свое имя. Да-а… пустячок, а неприятно. Карнеги мудро подмечает, что для каждого человека наиболее приятное слово – его имя.

Так запоминайте имена сразу, не допускайте таких знаков недостаточного приятия. Это просто: повторите про себя несколько раз, отойдите в сторонку, запишите, прислушайтесь к речи других, они могут назвать человека в разговоре. Наконец, извинившись, переспросите.

Это тоже знак неприятия. Например, отказ от предлагаемой услуги (такой, в которой вы явно нуждаетесь) означает: я не хочу с вами связываться. Отказ от предлагаемого совместного действия, деятельности. Отказ от предложения сблизиться.

Скажем, человек называет вас уже только по имени, а вы его продолжаете называть по имени-отчеству (при том, что вы ровесники). Он уже перешел на «ты», а вы упорно обращаетесь к нему на «вы» или даже поясняете, что хотели бы остаться в официальных отношениях. Знаки нежелательности дальнейшего контакта: поглядывание на часы, собирание портфеля, бумаг. Прерывание контакта «неотложными делами» – набор номера телефона, и если абонент ответил – переключение на разговор по телефону. Выбор здесь большой. Можно чистить ногти, что-то записывать, искать нужную вещь, вертеть локон, медальон. При этом делать вид, что слушаете, что-то невпопад отвечая, и думать о своем. А можно позвать другого сотрудника и начать с ним «неотложный» разговор. Можно просто выказать собеседнику нетерпение. Все это знаки неприятия, которые имеют манипулятивный неоткрытый характер, раздражают, вызывают протест.

Мотивы подачи знаков неприятия очень разнообразны:

• Мне некогда.

• Я хочу возвыситься за счет унижения.

• Хочу показать свою независимость.

• Хочу уйти от обязанностей…

Но нельзя исключать и собственно неприятие. Человек мне неприятен, и я показываю ему это, подаю ему знаки неприятия. Имею право? Имею. Но все же нравственность не позволяет этого делать.

Не по-христиански – морщиться при виде неэстетичного ожога или келоидного рубца. И если мне неприятны черты характера человека, я должен ему это не показать. Это неаутентичное (неоткрытое) поведение ведет, конечно, к невротическим явлениям, но пусть лучше они (не так уж они велики), чем открытые конфликтогены, которые наносят психическую травму человеку и вызовут открытый конфликт. Ведь если вы даете человеку знаки неприятия, то он становится неприятелем.

Но кроме увеличения психологической дистанции, знаком неприятия может быть увеличение и физической дистанции. Я просто от тебя отстраняюсь при попытках протянуть руку для рукопожатия, взять за локоть, обнять за плечи. Как минимум не приближаюсь на расстояние, при котором возможен такой физический контакт. В сущности, это увеличение и психологической дистанции – физический контакт имеет и психологический смысл.

Только искренняя улыбка, которая означает: мне хочется с тобой общаться (что-то вроде того, когда у собаки хвостик ходит туда-сюда, сюда-туда…). А если это саркастическая, ироническая, сардоническая, насмешливая, издевательская, формальная, «приклеенная» улыбка, то она играет отрицательную роль в общении. Но Карнеги имел в виду улыбку искреннюю. (Хотя, чего там говорить, даже не такая уж искренняя, но все же приветливая улыбка лучше, чем искренние постоянные тучи на вашем лице.)

Иногда говорят, что на Западе люди платят за улыбку. Речь, конечно, о товаре, упакованном в улыбку. Ну что ж, в коммерции это помогает, только чтобы без обмана. Но улыбка важна и для других деловых отношений. А главное, что, как поется в наивной, но мудрой песенке, «дружба начинается с улыбки». Да, аффилиативное общение, общение ради общения, ради дружбы, секса, любви, включает в себя улыбку как неотъемлемый знак приятия. Искреннего приятия.

Но улыбка действительно еще не все. Она сопровождается рядом других действий, которые мы часто производим, если искренне рады общению, но не всегда отдаем себе в них отчет. А может быть, даже не сопровождается ими, а сопровождает их. Их можно собрать под рубрикой —

Жена может встретить опоздавшего мужа не многозначительным молчанием, а тем, что выключит газ под кастрюлей, чтобы не убежал суп, и, повернув голову, посмотрит приветливо, подбежит и скажет с интонациями, в которых угадывается радостно виляющий хвостик болонки: «Ну что так поздно? Ничего не случилось?.. Тебя заждался ужин со всякой вкуснятиной».

А если это не дома, а на работе, то любой вошедший человек получает —

• Поворот головы в его сторону.

• Взгляд – не невидящий и не ненавидящий, а деловито-приветливый, говорящий: я готов к деловому общению.

• Фразу, означающую при любом ее словесном оформлении: мол, я сейчас освобожусь и буду в вашем распоряжении.

И уж при всем этом —

• Приправа по вкусу – улыбка. Та самая, охарактеризованная выше.

То есть вы заметили человека, приветили его, принимаете во внимание, собираетесь общаться. Вы его имеете в виду. А не «имеете в виду».

А если вы занимаетесь уже каким-то человеком? Все равно оторвитесь от того, кем уже занимаетесь. Когда я веду прием больных (я по первой специальности врач-психотерапевт) и ко мне в кабинет кто-то заходит, я останавливаю разговор с больным и обращаю положительное внимание с улыбкой на вошедшего. Понятно – мягкое «извините» к пациенту, которого я уже принимаю. Не помню случая, чтобы кто-то обиделся. Ведь я с ним поступал так же, а если и нет, он понимает, что им уже я занимаюсь, и занимаюсь вдумчиво, серьезно, – и он делится охотно моим вниманием с вошедшим. Конечно, такое невозможно во время хирургической операции, хотя бы и в поликлинических условиях, но мы говорим о других, более частых ситуациях… А если человек, которым вы занимаетесь, выше по статусу, чем тот, кто вошел? Все равно. Если он сам вежлив и гуманен, он поймет и не обидится. Вы же извинились перед ним.

Простое «Привет. Ну как дела?» с ожиданием «Нормально» – тоже знаки приятия в дружеских отношениях.

Но это при инициации контакта. А в самом процессе контакта?

• Вы часто бросаете взгляд на собеседника, согласен ли. Например, переводя глаза с текста на партнера, вы стремитесь к более хорошему и более подробному (понятно, с чувством меры) разъяснению интересующих партнера вопросов. Так сказать, приятное для него многословие.

• Вы поддерживаете предлагаемые им темы, развиваете их.

• Вы вводите сами новые темы в разговор (конечно, все время ориентируясь на то, нужны ли они партнеру).

• Если человек нам нравится и если мы хотим ему подарить свое общение, мы непроизвольно затягиваем разговор.

• И наконец, вам нравится произносить имя человека, с которым вы общаетесь.

Вспомним этикет. Нельзя при человеке говорить о нем в третьем лице. Только по имени. Этикет впитал в себя кое-что из психологии. Однако в принципе этикет – это «мило, но мало».

Вспомним: «Карнеги говорил, что самое приятное для человека слово – это его имя». Ну так не просто его запомните, чтобы не назвать Павла Ивановича Петром Ильичом, а при любом удобном случае произносите имя. Человеку будет нравиться, что вы говорите о нем. Манипуляцией это будет только в том случае, если вам от него что-то нужно прямо сейчас. А если в будущем, вступив с ним в эквивалентный обмен без обмана, попросите о чем-то (а он попросит о чем-то другом), то вы ведете себя не манипулятивно.

Итак, вы находите приятным его имя, произносите его на разные лады, подчеркивая красоту его звучания оригинальным интонированием, много раз употребляете имя в разных падежах, обрамляете его имя интересными разговорами о нем самом. Около «располагаются» положительные оценки в адрес его хозяина. Его имя варьируется в оправданных отношениями формах: уменьшительных (Валерик), фамильярных (Славка), выпендрежных (Викниксор, как в «Республике ШКИД»). Вы много раз обращаетесь к партнеру по имени с мелкими просьбами…

Итак, мы показали много возможностей использования имени для демонстрирования приятия. (Но, внимание: во всем должен быть вкус и чувство меры!)

А вот любопытная ситуация. Общение уже идет, а вы не знаете имени человека в компании. Иногда люди спрашивают: мол, как тебя зовут. Но можно и не дожидаться вопроса, просто сказать: «А меня зовут Катя…» Это будет знаком приятия. Человеку останется назвать свое имя, и неудобство растает.

Психологической и физической. Все обратное тому, что мы обсуждали в знаках неприятия. То есть вы предлагаете перейти на «ты» (если вы старше или оба – ровесники). Предлагаете услуги. Предлагаете затеять совместное дело. Совместные развлечения. Совместный отдых. Расспрашиваете о семье, интимных сторонах жизни, «врубаетесь» в его ситуацию, хотите помочь, сопереживаете. Просите совета по своим достаточно интимным ситуациям. Рассказываете о них, доверяя, как бы подставляя живот. Помогаете ему по сути его проблем. Знакомите с людьми, знакомите со своими близкими, родственниками, друзьями. Стараетесь разрешить так или иначе его сексуальные проблемы. Сближаетесь с человеком сексуально (имеется в виду гетеросексуальная направленность), знакомите человека с вероятным сексуальным партнером. Может быть, это его будущая жена… Ну и так далее. Конечно, многое из того, о чем мы сказали, выходит за рамки собственно знаков приятия в сферу более глубоких отношений, но все же это и знаки приятия.

Уменьшение физической дистанции может проявляться в рукопожатии, дружеском объятии. При прощании по телефону – «целую», «обнимаю». В разнополой паре – сексуальное частичное или полное сближение. Все это, разумеется, в рамках нашей культуры, с ориентацией на соответствующее ответное желание к сближению со стороны партнера. То есть при том, что и вы ему приятны. Внимание! Чувство меры!

Мысль об этом мне подал замечательный врач-психотерапевт Александр Лившиц.

В подмосковных Подлипках есть кардиологический санаторий. Туда водили как бы на экскурсию врачей-психотерапевтов, которые повышали свое мастерство в Центральном институте усовершенствования врачей. Лившиц заведовал кабинетом психотерапии. Так вот, около кабинета висели таблички с надписью «Вас принимают и лечат…» и далее полностью имена-отчества-фамилии врачей и медсестер…

Я тут же сделал у себя так же. Почему? Да потому, что формальное перечисление врачей в таблице вперемешку с часами приема и номерами кабинетов – это проявление безразличия к больному. Только информация, и все. К тому же трудно найти, что чему и кому соответствует. А что значит приведенный текст в табличках около кабинета? Желание вас принять и лечить. И знакомятся врач и медсестра с больным заранее. И заботятся о том, чтобы человека не поставить в дурацкое положение, когда П. И. может означать и Павел Иванович, и Петр Ильич. И человек должен выяснить у кого-то, как зовут врача, а то назовет неправильно. А тут так просто.

Поэтому, например, в «Маленьком принце» множество указателей и разъяснений. Что обращаться к нам живьем и по телефонам можно тогда-то. Что, если вы пришли к нам впервые, вам даст исчерпывающие сведения наш администратор. На кабинетах не только полностью ФИО, но и фотографии психологов и администраторов.

Опрос показал, что людям действительно легче стало обращаться, снимается лишнее напряжение.

Итак, знаки приятия могут быть и превентивными.

Сопротивление неприятию целесообразно оказывать лишь в том случае, если вас обязаны принять, обслужить. Когда человек не обращает на вас внимания, можно поздороваться достаточно громко, чтобы было явно слышно. Все это уже давление. Если реакции не последовало, спросить: «Здесь кто-нибудь работает?»

Обычно реакция в том или ином варианте последует. Ну а более полные рассуждения о сопротивлении в ответ на конфликтогены, как мы уже говорили, – в специальном материале. Это же замечание – просто для того, чтобы, не уходя от темы, все же дать важную ремарку.

Отказ от общения как проявление неприятия негуманен и конфликтогенен. Он может быть обоснованным, и тогда напряженность, с которой реагирует партнер, несправедлива по отношению к нам. Например, кто-то из сектантов подошел ко мне на улице и навязывает беседу; я говорю мягко, что меня это не интересует, а он корит меня за это.

Но всегда имеет смысл подумать, обоснован ли наш отказ от общения, хорошо ли это. Нередко он морально не оправдан.

К примеру, бабушка, которая вас пеленала, «заласкивала», откладывала на дне комода вам на подарок ко дню рождения, хочет вспомнить молодые годы и рассказать вам о них. Или даже, чего греха таить, пытается поучать вас… А вам малоинтересно то, что она скажет, интереснее поболтать с подружкой (и тоже, скорее всего, не о судьбах мировой революции). Подруга важнее бабки, и вы отказываетесь от общения. Бабушке горько, обидно. А ваш отказ необоснован, негуманен. Конечно же, он вызовет напряженность в отношениях с ней.

Или муж с женой. Решил кто-то кого-то наказать отлучением от общения. Но ведь вы же не в магазине, где можно и не общаться. Там вы имеете полное право на отказ от общения. А если вы назвались мужем, а жена даже набедокурила, опоздала… Не надо наказывать отлучением от общения. Ну опоздала, может быть, потому что вовремя не попала на поезд и чуть было не попала под поезд… Что ж теперь в молчанку играть? Юмор черный, но отлучение еще черней.

Или вот еще картинка. Двое стоят, разговаривают между собой. Третий вставляет что-то в надежде, что его примут в компанию и поддержат попытку поучаствовать в общем разговоре. Но оба или один из пары оставляет его замечание без комментария, без реакции: ну просто нет человека, и все. Они вроде бы ведут себя прилично, это ты вмешался в чужой разговор. Ну правильно: прежде чем встревать, пойми, нужен ли ты в этом разговоре. Но даже если человек не понял, что не нужен, стоит ли так вот его фейсом об сейф?

Дарите щедро свое общение тем, кто в нем нуждается. Конечно, сами по себе знаки приятия – это залог того, что вы будете с удовольствием долго общаться. Но все же это только залог, а не само общение. А человеку оно необходимо. Он хочет вам что-то рассказать, получить согласие, сочувствие, сопереживание. Иногда нам бывает неинтересно. Но может быть, мы в таком случае просто черствы? Хорошо ли это, спросим мы себя. И так ли уж много усилий потребуется от нас, чтобы доставить человеку радость своим обществом? Ну, если это целая работа, а мы торопимся для великих свершений или хотя бы по своим явно неотложным делам – тогда ладно, можно и не дарить таких роскошных подарков, как свое общение. Но если мы спешим творить добро (как советовал Чехов), то учтем, что иногда его так легко творить.

И не свысока пообщайтесь, эдак снисходительно бросив ему кость (ну ладно уж, пообщаюсь с тобой), а искренне, заинтересованно.

Но как искренность разыграть? Не разыгрывать надо! Не будем лукавить, что человек, дескать, целый мир. Но каждый по-своему интересен. И главное – искренне попытаться стремиться делать добро. Изучите особенности его характера – он ведь относится к какому-то психотипу, проверьте свои диагностические способности. А может быть, он расскажет интересные факты, наблюдения из жизни, что-то интересно «проинтерпретирует». По крайней мере, он представляет точку зрения определенного слоя, возрастной группы (подростки, старики), целого поколения, этнической общности. Ведь вы не все на свете знаете.

Обычно человек интересуется информацией только значимой лично для него, такая узконаправленная эгоцентрическая установка. Ну так она подведет вас, и смотритесь вы некрасиво, а расспрашивая человека, удивляясь фактам, восхищаясь интерпретациями, беря на заметку меткое выражение, вы уже искренне интересуетесь человеком, и общение с вами доставляет ему приятные эмоции.

Тут есть еще маленькая деталь. Болтать по душам лучше за трапезой. Это всегда было так. Ну, не пиры закатывать, конечно, для задушевной болтовни, но вот вы пришли к сотруднику со своей заваркой, сделали чай, поставили сушки, и уже вокруг этого и разговор завертелся: с чая на кофе, с кофе на цены, с цен на политику, с политики на секс, с секса на бренность жизни или ее очарование, несмотря ни на что…

Навязывать свое ненужное партнеру общение конфликтогенно, если человек не хочет этого и имеет основания не хотеть. Если же вы имеете основания требовать контакта (обращаетесь к продавцу, и он обязан вас обслужить), то конфликтогенным является отказ от общения со стороны партнера, а не ваше обращение или даже требование делового общения.

Но если мы дарим свое общение партнеру, мы должны все время спрашивать себя, а нужно ли оно ему. Человек может не хотеть с нами общаться, мы можем быть ему неинтересны. Имеем право хотеть! Но и он имеет право не хотеть, и не надо обижаться на отказ. Если вы нуждаетесь в этом человеке – станьте ему интересным, это другое дело.

Мы можем из кожи лезть вон, стараясь подавать много синтонов, но все равно в таких случаях в целом это конфликтогенное поведение.

Я видел много людей, прочитавших Карнеги, но не прошедших психологического тренинга на «чувствительность к обратному приятию». Впечатление было удручающим. Человек сыпал комплиментами, но они воспринимались как приторная патока и вызывали отвращение.

Итак, если наше общение партнеру не нужно, то нельзя навязываться. А как узнать, нужно ли?

А все по тем же знакам приятия, которые мы сами должны культивировать в своем коммуникативном поведении. Если они непроизвольно проявляются в поведении партнера, то мы их учтем как положительную обратную связь: наше общение нужно. Человек подает нам знаки положительного внимания: часто бросает на нас взор, переспрашивает, уточняет, улыбается, охает, ахает, сопереживает, удивляется, восторгается. Поддерживает разговор. Ответы на наши вопросы распространенные, с заботой, чтобы нам все было понятно. Дает встречные идеи, предложения, вспоминает по ассоциации что-то и торопится высказать это. Предлагает общие действия, строит проекты по совместной деятельности, хочет помочь. Дарит сувениры. Предлагает обменяться информацией, книгами. Просит, советует, сетует, цитирует вас, соглашается, вдохновляет на разговор… пожалуй, поставим здесь многоточие. Но может быть все наоборот. И по тем или иным признакам мы должны понять, принимает ли партнер, собственно говоря, само наше приятие. Есть ли приятие приятия?

Если мы не видим знаков расположения партнера к общению или реакция партнера только формально-вежливая, если ему не так уж приятно само наше приятие (мы не можем нравиться всем) или он реально занят, то не следует навязывать контакт. Иначе наши претензии на общение, повторим, могут быть конфликтогенными. Они ведь не обоснованы обязанностями партнера, его должностной инструкцией. Поэтому надо всегда думать о том, имеем ли мы основания претендовать на общение.

Уговоримся так. Пока мы не знаем, хотят ли с нами общаться, мы начинаем общение по делу с умеренным «синтонированием» и смотрим на эмоциональную реакцию. Человек дает нам обратную положительную связь – продолжим. Увидим, что он сух, формален – а мы не имеем оснований требовать от него неформального эмоционального общения (то есть это не продавец, секретарь), – надо прекратить контакт. Особенно это важно в ситуации знакомства в случайной обстановке.

Вежливый уход от общения в том случае, если вы поняли, что ваше желание общаться не получает резонанса, можно считать проявлением нейтрального коммуникативного поведения. Разговор целесообразно свернуть, мягко улыбнувшись, сказать, что, мол, понятно, все торопятся, ну, «до следующей встречи».

А если вы поняли, что двое разговаривают о чем-то своем и не хотят включать вас в разговор? Что ж, у людей могут быть тайны. Они имеют на них право. Тогда надо психологически оправданно удалиться: «Пойду вниз, дам телеграммы…»

При общении исключительно по делу многие люди не ценят время партнера. Мы писали уже о том, что по этикету младший должен продемонстрировать старшему, что ценит его время, его занятость. Повторим, что мы посоветовали, идя по делу к старшему, приготовить все для быстрой записи, а не отнимать его время на поиски куда-то запропастившейся ручки, тем более не просить ручку у него. Но разве не так же в общении с друзьями и коллегами? Равно как и в общении с руководителем, которому вы подаете апелляцию на подчиненного ему нарушителя в сфере бытового обслуживания.

Когда секретарь, выдающая бумаги, много раз повторяет одно и то же, вместо того чтобы вывесить разъяснительные тексты на стенах или дать инструктивные картонки, то она очень сердится на вас, если ей приходится ждать, пока вы достанете ручку для записи. Не стоит раздражать людей и в этом случае. Это вы знаете о превентивных знаках приятия – она не знает.

Но что можно противопоставить в качестве синтона навязыванию своего ненужного партнеру общения?

Если вы интересны для партнера, то ваше общество будет не раздражать, а тонизировать его психику в положительном смысле. У человека всегда есть потребность в новой для него информации. Но не во всякой, а в личностно значимой, истинной и… парадоксальной. Это значит поражающей воображение: казалось так, а оказалось наоборот.

Такая информация трудно набирается. «И гений, парадоксов друг…» Приходится поэтому собирать ее у гениев, талантливых людей. В сущности, парадоксальная природа и у юмора – там тоже несовпадение с ожиданиями. Потому-то хорошая шутка так ценится нами. Так что незазорно заимствовать парадоксальные мысли у писателей, ученых. А может, вы сами можете изобретать парадоксы, открывать их в природе, искусстве, литературе… Ну вот пример. В «Песни о вещем Олеге» есть строки:

Обычно их читают эпически, размеренно, равновесно, тяжелой поступью чеканного ритма. И непременно утвердительно. Вот именно здесь таилась его погибель. Он с обреченностью это констатирует. И в общей эпической картине «Вещего Олега» это звучит понятно и не вызывает вопросов. И как-то не так уж приметны после этого строки, которые следуют чуть дальше: «И вскрикнул внезапно ужаленный князь!» Они не меняют общего пафосно-трагического настроя. Акцент обычно делают на «вскрикнул» и «ужаленный», и все «ясно»: Олег видит змею, он обречен, он это понял и произносит речь, из которой следует, что он понял, что обречен.

Но как только мы обратим внимание на слово «внезапно», затерявшееся за обычными речевыми ударениями, то все парадоксально и точно становится на свои места. Олег не видит змею. Он «вскрикнул внезапно ужаленный». Причем Пушкин не обозначил, что из двух: «вскрикнул внезапно» или «внезапно ужаленный», но это и не важно, можно так и этак. Важно, что, произнося фразу «Так вот где таилась погибель моя!», Олег змеи не видел, а значит все иначе. А как?

Олег высмеивает волхва и произносит фразу «Так вот где таилась погибель моя! Мне смертию кость угрожала» иронично. Но по иронии судьбы, с которой на «ты» не Олег, а волхв, погибель его таилась именно здесь. Ну а тогда… А тогда и вся драматургия с самого начала иная. Спесивый викинг Олег не спешился перед мудрым старцем, а самодовольно, полный сознания своего могущества, вопрошает волхва: «Скажи мне всю правду, не бойся меня». (Ну как же, ведь чуть позже и хан Кончак: «Все боятся меня, все трепещет кругом!») А волхв Олегу: «Волхвы не боятся могучих владык». И припечатал: «Но примешь ты смерть от коня своего».

Далее по тексту. Князь трусоват. Он храбр только с хазарами. А судьба – это вам не хазары. И Олег дрогнул. Но надо соблюсти приличия. Примите и прочая. И вот пир. И сантименты. «А где мой товарищ? <…> Где конь мой ретивый?» И тут – нá тебе! В ответ на такой запрос – донесение: «Давно уж почил непробудным он сном». Чтобы мертвый конь принес ему смерть – такая диалектика не по зубам князьям. Отсюда и насмешка. Но смеется тот, кто смеется последним.

Мы нарочно провели такой вот скорее психологический, нежели литературоведческий анализ этого гениального и забытого в учебниках пятого класса трагического рассказа о схватке власти духа и власти силы, чтобы показать, как из очень знакомого материала можно извлечь то, что может быть информативно для человека, который не задумывался, а вы задумались, и вот такая вот парадоксальная вещь выяснилась.

Есть гении парадоксального мышления в литературе. Анатоль Франс. Хорхе Луис Борхес. Фридрих Дюрренматт. Макс Фриш. Мы не можем, конечно, подробно останавливаться на изложении их произведений. Это будет сделано в специальной брошюре «Как быть интересным». Названные мною мастера парадоксов входят в ряд гениев мировой литературы. Так что если я хочу быть интересным, то должен стать энциклопедически образованным человеком.

Надо ориентироваться все время на потребность человека в даваемой ему информации. Он проявит заинтересованность в материале с помощью уже известных нам коммуникативных знаков: задаст дополнительные вопросы, попросит почитать еще, даст положительные оценки, выскажет сомнения, улыбнется.

Кроме того, быть интересным – это (вернемся к пройденному) правильно вести беседу, не забивать, слушать партнера, вдохновлять на разговор, уяснять все время, нравится ли то, что вы ему преподносите. Помнить о секрете Сократа. Трудно общаться с безудержным говоруном, который безостановочно рассказывает.

Быть информативным – это значит показать человеку новое и в области музыки. Среднестатистический современный человек знает и слушает рок, компьютерную медитативную «музыку». В лучшем случае джаз. Имеет право. Можно обходиться даже и жвачкой вместо настоящего искусства. Но вы (я говорю для тех, кто не учился в музыкальных школах, училищах и «Гнесинке») можете развить в себе музыкальный вкус, слушательскую культуру. Тогда вы из Бетховена будете знать не только «Патетическую», «Лунную» и «Аппассионату», но и Крейцерову, не только начало Пятой симфонии, но и вторую часть Седьмой, и Концерт для скрипки, и Третий и Пятый фортепианный… В мире музыки на одном уровне с этими произведениями стоит еще около ста пятидесяти вещей. Освойте хотя бы часть их. И совместное слушание с комментариями сделает вас информативным и интересным для собеседника человеком. Причем информативность, что важно, будет в глубинной эмоционально-культурной сфере.

Освоить такое духовное наследие сложнее, чем разговаривать об уфологии («наука» о летающих тарелках), не приводя должных научных обоснований, или поболтать о Джуне (тоже все бездоказательно). Но и эмоция будет глубже и вообще другая по качеству. Есть только один способ овладеть классическим музыкальным наследием. Долго, по многу раз слушать одно и то же произведение. Не надо это делать специально, ведь все забиты бытом. Но если вы это делать будете, чистя картошку или подметая, перекладывая бумаги или даже делая какие-то расчеты, или купите дешевенький плеер для метро, вы все равно освоите не только Крейцерову таким способом, но и Четвертый квартет Шостаковича.

Не будем сбрасывать со счетов и чисто прагматический момент. Чтобы быть принятым в салонах, надо уметь говорить на темы, принятые в салонах. Ну ладно, ознакомьтесь с хиромантией, астрологией, уфологией. Вот вам и темы для разговоров.

Отнимать у партнера потребное ему внимание, особенно у женщины с истероидным рисунком личности, – это нажить себе серьезного врага. Мы писали о необходимости давать человеку в первичном контакте положительное внимание – это знак приятия. Но вот вы уже в контакте. Вы разговариваете и говорите: «Нет, что вы такое говорите, это же не так». И далее перехватили инициативу.

Но люди нуждаются в том, чтобы они были время от времени в центре внимания.

А истероидные психопаты, как уже ясно, только и хотят вертеться в центре этого внешнего внимания. И для них смещение внимания с них на других людей особенно конфликтогенно.

Если мы не будем возражать против попыток человека сосредоточить внимание на себе – наше поведение нейтрально. А если будем стараться специально сосредоточивать на партнере потребное ему внимание, то ему это будет приятно, это синтон. Если человек не истерический психопат, то это целесообразно: пустячок, а приятно. Вы просто будете знать и осознанно стремиться сделать ему приятное.

Но перебарщивание, как это бывает с родителями, которые ставят свое дитя на стульчик: «Андрюша, прочитай стишок…» – сформирует истерического психопата, который будет съедать все большие куски этого внешнего внимания и станет совершенно невыносимым. Этакий вампир внешнего внимания. А вот если человек реально талантлив, то внимание и восхищение вызовут у него прилив творческой энергии, поэтому по отношению к нему это надо практиковать.

Двое разговаривают, третий подходит. А эти двое – раз и замкнулись, и глаза их забегали. Можно сказать: «Ну и подумаешь, важность какая…» Да, но… опять: пустячок, а неприятно. «Опять» – это значит, что из множества «пустячок, а неприятно» складывается одна большая неприязнь. Выделение жирным шрифтом слов «пустячок, а неприятно» и комментарии к ним я использовал для того, чтобы мысль о суммировании этих «пустячок, а неприятно» хорошо отфиксировалась в умах читателей, то есть даже если пустячок (но неприятно!), то стоит дать себе труд не допускать этого.

А дальше сами решайте, что пустячок, а что не пустячок. Например, такой ли уж пустячок, когда третий подходит, а двое замкнулись и глаза их забегали? Почему замкнулись? Потому ли, что считают меня недостойным быть посвященным в тайны их мадридского двора? Или я вообще недостоин их компании? Или потому, что я разболтаю всему свету и меня надо опасаться? Или, может быть, это разговор обо мне? Меня обсуждают, а то и осуждают? А вдруг даже заговор против меня? И значит, опасаться надо мне? Для гипертима это не больше чем укус комарика, но чуть-чуть почесать укушенное место и ему придется. А для паранойяльного и истероида это ядерный удар по самолюбию.

Мы ведем речь здесь не более чем о психотехнике общения. Конечно, вы имеете право на тайну и имеете право обсудить что-то без посторонних ушей. Но вы имеете право и на то, чтобы съесть на глазах голодного вкусный бутерброд с черной икрой, и все же вы понимаете, что это некрасиво, и не будете этого делать. Поэтому, если у вас есть необходимость обсудить что-то без свидетелей, делайте это так, чтобы никто не мог случайно появиться из-за угла или из-за притворенной, но незапертой двери. Ведь это так несложно предусмотреть. При обсуждении этого вопроса на одном из занятий в «Маленьком принце» цеховой мастер с инженерным образованием вставил: «Входишь в кабинет главного инженера, и при тебе прекращается дискуссия. Значит, помешал».

Ну а в семье? О! Тут тоже информация скрывается от «нечлена союза». А «союз нерушимый» бывает между мамой и дочкой против папы или против мужа. Союз между мужчинами семьи, куда не впускается ни одна женщина. Дети хранят секреты от родителей. Родители – от детей. При этом не надо никаких членских взносов и никакой организующей силы. Союз образуется спонтанно и мгновенно.

Как в семье иногда проходят телефонные разговоры? Звонок. Жена берет трубку.

– Да, я.

– (Пауза. Мы слышим неразборчивое гуление младенца – речь из трубки. Кто на том конце провода – неясно.)

– Ну что ты?

– (Гуление.)

– С ума сойти. А ты им что?

– (Гуление.)

– Ей-богу?

– (Гуление.)

– Ну, я приеду сейчас, минут через пятнадцать, ты меня у подъезда встреть.

И он переживает, кто там, ни имени-отчества, ну хотя бы он или она… А чего там, пусть помается, больше любить будет. И он мается. И ему «все ясно»:

– Да, я.

– Представляешь, к нам мальчишки только что приехали, интересные парни.

– Ну что ты?

– Приглашают.

– С ума сойти. А ты им что?

– Ну, приняла приглашение, а что делать-то?

– Ей-богу?

– Ну, так ты приедешь, а то что я без тебя смогу сделать с ними?

– Ну, я приеду сейчас, минут через пятнадцать, ты меня у подъезда встреть.

И как в романсе у Глинки: «Мне снится соперник счастливый, и страстно оружия ищет рука».

А на самом деле все было вовсе не так уж и романтично.

– Да, я.

– Ты представляешь, колготки на распродажу привезли.

– Ну что ты?

– Такие, знаешь, с узором и широкой сеточкой. Ну и, конечно, наши-то все себе забрали.

– С ума сойти. А ты им что?

– А я им говорю: «Хамство, я этого так не оставлю».

– Ей-богу?

– Ну да. Но если ты подъедешь сейчас, то мы сможем вместе нажать на них. Так отдадут, все-таки несправедливо. Я выйду, обязательно встречу тебя.

– Ну, я приеду сейчас, минут через пятнадцать, ты меня у подъезда встреть.

Что можно счесть за нейтральное поведение в таких ситуациях?.. Вы продолжаете разговаривать, не меняя интонаций, в том же темпоритме, «как ни в чем не бывало». Ну а если вы выполните такой наш совет – «введите партнера в разговор», то, понятно, это будет синтонным посылом. Та же картина, с которой мы начинали главку: двое разговаривают, третий подходит. Они ему: «Вот тут мы размышляем о том, как лучше поделить доходы нашей фирмы… Смотри, как ты думаешь, процент отчислений на благотворительность, по-твоему, достаточный?»

И он включен в разговор. Назовем это активной гласностью. Активная гласность может быть и упреждающей. Это еще лучше. Предположим: «Знаешь, я собираюсь поговорить с мамой о покупках, у нас ведь не хватит на телевизор, у тебя есть соображения на этот счет?»

Слово «гласность» привычнее в политике, но ведь на микроуровне в социальных группах все то же и не менее остро. Но и политикам имеет смысл практиковать активную гласность, и хозяйственникам. Распределяете проездные билеты, льготные путевки, гуманитарную помощь – вывешивайте сразу списки: что кому. Проблем прибавится только на первый взгляд, на самом деле они будут на поверхности и быстрее разрешатся, а не загонятся вглубь.

Возьмем шире. Мы имеем право на информацию, имеющую к нам отношение: о моей личности, моих правах, действиях, которые могут затронуть мои интересы и так далее. Отсутствие активной гласности создает пусть микро-, но напряженность, а уж таинственность, специальное сокрытие информации и вовсе конфликтогенно. Активная же гласность – это демонстрация безобманности.

Другая сторона: каждый человек имеет право и на тайну, коль это не грозит опасностью другим людям. Но если человек вам доверился, а вы раскрываете его тайну, нарушаете ту интимность, которая между вами установилась, обсуждаете и осуждаете его, это может быть неприятно и в разной степени конфликтогенно.

А почему хочется иногда поделиться тайной другого человека с кем-то? На занятиях высказывались такие объяснения:

• Произвести впечатление в том смысле, что вот какая информация мне доступна.

• В целях шантажа или мести.

• Создать себе круг слушателей легче, если рассказываешь именно что-то таинственное.

• Возвышение за счет унижения того, чью тайну раскрывают.

• Дешевый способ дать знаки уважения тому, кому вы доверяете чужую тайну. Ведь обычно-то это сопровождается словами: «Только ты уж – никому!»

Вот это последнее мне показалось особенно тонким и интересным. Действительно: доверь свою тайну и окажи тем самым ему уважение и доверие. А если доверяешь чужую тайну, то при более глубоком подходе обнаруживается проигрыш. Вы оказываете человеку доверие, а он вам потом – недоверие: ведь опасно довериться трепачу.

Щепетильная охрана тайны – проявление нейтральности, а может быть, даже синтонности. Человек испытывает благодарность за то, что принимают и оберегают его тайну.

И если вы чувствуете, что вторгаетесь негаданно в чью-то тайну, то вряд ли стоит вести себя так, будто говорите: ну давай-давай, выкладывай. Конфликтогенно. Лучше деликатно избежать вторжения. Синтонно.

Если же вы упреждающим самораскрытием создаете возможность самораскрытия партнеру, сопереживаете по поводу содержания тайны и храните ее – такое поведение синтонно, и даже очень. Подчеркнем: таких людей мы ценим сами. А ведь если мы так будем себя вести по отношению к людям, то получим без особых физических затрат и душевных мук с нашей стороны уважение и хорошее отношение. Нас тоже будут ценить.

Почти в каждом наставлении по психологии общения есть глава, которая обычно называется «Умейте слушать». Это умение хорошо описано у Карнеги. Он рассказывает о Шаляпине, который на все лады повторял одно слово Yes и производил впечатление замечательного собеседника.

Но обычно, на все лады расхваливая умение слушать, авторы не раскладывают это умение на отдельные составляющие, не обсуждают подробно мотивы «плохого слушания» и не предлагают более привлекательные мотивы слушания хорошего.

И нам без этой проблемы «умейте слушать» никак не обойтись. Но мы постараемся врыться, как говорил Гамлет, на метр глубже. Потому что обычно человек прочитает наставление на эту тему и настаивает на своем: «Не, ты послушай, что я тебе скажу…»

Во-первых, обсудим такую привычку многих людей (да почти что и всех) – перебивать партнера. Депутаты с их «парламентскими» манерами являют тому яркий пример. Перебивают друг друга и профессора в телепередачах. Перебивают даже на телемостах. Особенно часто перебивают председательствующие в парламенте выступления депутатов. Перебивают жена мужа, муж жену, свекровь невестку, зять тещу, брат сестру…

Перебивают, потому что… Здесь остановимся подробнее на каждом оправдательном моменте.

Я боюсь, что потеряю мысль, забуду! Ну и сразу «психоанализ»: я боюсь, что забудется моя мысль, а что забудется его мысль – не боюсь. Ну как же, ведь моя мысль важнее, она более ценная. Экое заблуждение!

Говорят, один великий ученый – как будто бы даже сам Эйнштейн – записывал что-то в маленький блокнот. Он объяснил любопытствующему, что записывает пришедшую в голову удачную мысль. «А почему такой маленький блокнот?» – не унимался человек. «А потому что удачных мыслей приходит в голову мало», – ответил Эйнштейн.

Вот так, а мы тут из кожи лезем вон, чтобы перекричать и докричаться со своими мыслями.

Человек хочет дать информацию, а вы его прерываете… Итак, не бойтесь, даже если мысль забудется: она менее важна, чем отношения. К тому же она не забудется, если кажется вам важной; через некоторое время вы ее вспомните. А если не вспомните, то она не так уж и важна. Ценные мысли не забываются. А если вы не такую уж ценную мысль боитесь забыть, то это потому, что хотите перебить партнера. Не такие мы гении, чтобы наша мысль была важнее общения с близким нам человеком. Но если вы считаете себя гением и все-таки очень уж боитесь ее потерять и раз вы в принципе человек с плохой памятью, то носите с собой блокнот и авторучку, чтобы, как только мысль возникла, а перебивать нельзя, вы ее тут же и записали бы. Партнер по общению подумает, что вы конспектируете его речь, а если даже и поймет, что составляете конспект не его, а вашей будущей речи, все же вы его не перебивали.

Боязнь, что партнер не услышит вашу ценную мысль сейчас же, тоже напрасна. Вы ему в другое время в более спокойной обстановке, когда он не будет увлечен течением собственных мыслей, ее изложите. И он будет готов к ее восприятию – то, что вам и надо.

Перебивать к тому же бессмысленно. Ну посмотрите, что делает человек, которого пытаются перебить? Он останавливается и внимательно слушает вас? Да нет же, он ускоряет темп речи, чтобы скороговоркой высказать побыстрее то, что он хотел до вас донести, увеличивает громкость, тоже думая, что вы его услышите, что, добавив децибелы, он будет лучше понят. Да, он тоже наивен. Но теперь посмотрите, что из этого получается. Вы говорите вместе, причем все громче и быстрее, совершенно не слушая друг друга. На что это похоже? Правильно, это похоже на «острую» палату психиатрической больницы, когда не было еще современных психотропных средств. Люди как будто галлюцинируют и разговаривают сами с собой. Бред, бессмыслица.

Кроме того, перебивать – невежливо и весьма конфликтогенно. Ведь он первый держит речь? Это ведь вы его перебиваете? Так он рассердится на вас. И будет вроде бы прав. «Вроде бы» – это потому, что и он вас перебил бы, вот он и не прекращает свои словоизлияния…

А почему все-таки рассердится? А вспомним, какое у нас впечатление от ученых в различных телепередачах, где они, ученые, спорят… Приятно ли наблюдать, хотя бы и со стороны, как они перебивают друг друга и педалируют, чтобы было громче и быстрее?

Где бы в аудиториях при чтении лекций мы ни задавали этот вопрос, везде нам отвечали, что даже со стороны созерцать это неприятно… Ну а каково же тому, кого перебивают?

И вовсе не оправдание для нас живой, непосредственный интерес к теме. Подспудно мы чувствуем, что это отсутствие интереса к нам.

Во время дискуссии на эту тему в «Маленьком принце» 23-летняя красавица – колено на колено, руки вызывающе сложены на груди, из глаз не искры, а трассирующие пули – возразила:

– Ну а если он не останавливается, что же, я и слова не могу сказать, если не перебью?

– Человек не может говорить бесконечно, дождитесь паузы, – даю совет.

– Да-а, есть и такие, что и паузы не дождешься, – не унималась Света.

– Отнеситесь к этому как к дефекту… ну, скажем, зрения. Не будете же укорять человека, что у него минус шесть… Зарядитесь добротой.

А психолог Н. Сугробова, например, рекомендует в таких случаях переосмысление своих переживаний. Каждый человек интересен, изучайте, он что-то скажет – вы обогатитесь. В крайнем случае вы узнаете что-то о нем. Это он не узнает вас, о вас и от вас, а вы узнаете.

Еще мотивация: желание интересную мысль высказать первым. Пусть и партнер хочет того же. А может быть, лучше проявить благородство и удовлетвориться, как Сократ, тем, что вы, как и он, – повивальная бабка мысли. Способствуйте своими вопросами пробуждению мысли; а когда партнер ее сформулирует первым, скажете, что и вы так думали.

Отрицательно должно быть расценено, как нетрудно догадаться из предыдущего разговора, и жесткое сопротивление с вашей стороны, когда перебивают вас. И объяснения относительно мотивации здесь все те же. И советы наши такие же: лучше нажать не на акселератор, а на тормоз.

Сам по себе длинный монолог, монологическая речь, когда человек долго говорит, слушая сам себя, хотя и обращаясь вроде бы к другому, упиваясь звучанием своего голоса и красотой построения фразы… тоже конфликтоген. Человек хочет, чтобы слушали только его. При этом часто бывает так: кончается одна тема – и тут же начинается другая. А партнер хочет, чтобы его тоже слушали. Один остроумный человек сказал такому говорливому субъекту: «Ну вот, ты опять вступил со мной в монолог».

Так вот, не надо вступать в монолог, лучше – в диалог. А то получите трассирующую пулю в свой ясный лоб из светлых глаз Светы.

Бывает и так. Я не перебиваю, но все равно не слушаю партнера, а в это время подыскиваю контраргументы, и только партнер замолк, тут же я воткнулся со своим возражением. И стараюсь быстрее и громче говорить, чтобы, пока он переводит дух, в этот промежуток все и выпалить. Или, более того, выказываются знаки нетерпения. Вы все время как бы начинаете, набрав воздух, но останавливаетесь перед произнесением слов. В описанных вариантах я вроде не перебиваю – значит, нейтральное поведение? Формально – да, но в сущности человек же понимает подспудно, что его не воспринимают. Если вы только ждете пауз, чтобы вставить свое слово, то это все равно неудовлетворение потребности партнера в том, чтобы его выслушали и поняли. Тоже напряженность, тоже, в сущности, конфликтогенно.

Почему мы так подробно останавливаемся на психотехнике собственно разговора в отрыве как бы от его содержания? Ну, отрицательные оценки, обвинения, высмеивание, думай, как я говорю, делай, как я хочу… Это, понятно, важно. А тут всегда все друг друга перебивают, подумаешь – велика важность…

Нет, не «подумаешь…»! Разговариваем мы с человеком «о том и о сем» чаще, чем обвиняем, чем высмеиваем. И поэтому выражаем к нему отношение больше именно в такой вот разговорной технике. Перебил – «Моя мысль умнее», перебил – «Я знаю больше», перебил – «Ты должен подчиниться и слушать, что я скажу…». Самоутверждение за счет принижения (тут, конечно, еще не унижение) происходит по ходу дела, как-то естественно и без особого напряжения творческих сил (высмеять, например, – это все-таки требует умения…). Вполне просто также и «солировать», не давая себя перебить. Но совсем непросто выдерживать хотя бы нейтральность. Вас так и подмывает перебивать. И уж совсем сложно выполнить имеющую синтонный смысл заповедь «Дай себя перебить».

Даже сама мысль об этом, когда мы ее подаем на занятиях в «Маленьком принце», кажется неприемлемой. Ну как же, я не должен перебивать, а он может меня перебить. Здесь явная несправедливость.

Да. Несправедливо. Но благородно. И выглядите вы и перед самим собой, и перед окружающими, и перед самим словоохотливым человеком симпатично. Если только замолкаете не формально, лишь бы замолкнуть, а действительно вы весь – внимание. И даже специально переводите свой внимающий взор на его глаза. Имеет смысл выработать в себе умение мгновенно прерваться на «четверть-слове», как только партнер набрал в легкие воздуха для фразы или подал другой невербальный сигнал о своем желании высказаться.

Но даже и это синтонное начало в разговоре только часть того, что можно было бы выразить известным словосочетанием —

Понятно, что, если тебя не перебивают и даже дают себя перебить, – это уже хорошо. Но мало.

Человеку важно не только, чтобы его формально слушали, то есть по крайней мере не перебивали, но чтобы и услышали. А как он об этом узнает, если перед ним каменное лицо, пусть даже и не перебивают?

Нет, мы должны внимать и подавать знаки этого внимания, внимания как процесса, а не просто состояния.

Прежде всего – невербальные элементы: взгляд, выражающий заинтересованность, кивок согласия, удивленно приподнятые брови, оживление в интересном месте, улыбка. Ну а такие действия, как поглядывание на часы (я тороплюсь, а ты говоришь неинтересно), перебирание бумаг, набор телефонного номера, набирание в легкие воздуха для возражения, как понятно из главы о приятии – неприятии, надо изъять из общения.

Слушать надо вдохновенно. Пусть будет и поддакивание (в духе Шаляпина), и так-так-так, и ага-эмоция (дескать, а-а-а! вот оно в чем дело). Все это, однако, не должно быть притворным, в то время как на самом деле вы подыскиваете, как бы ему похлеще ответить…

Можно вообще-то даже и перебить, но для уточнения того, что говорит человек, а не для возражения… Что-то типа «Ну а он что? А она что?» Или более развернуто: «Я вас правильно понял?» (и далее пересказ позиции, фразы).

Вообще вернуть человеку в том или ином виде его мысль (как это сделано в последнем случае) – важный психологический прием, который рекомендуется психологами гуманистического направления. Вот еще фраза: «Иными словами, вы хотите сказать…» (изложение иными словами). Например, в ответ на фразу «У меня плохое настроение» вы говорите: «Да? Тебя что-то гнетет?» Это выражает позицию понимания. Вы поняли и показали человеку, что поняли и приняли во внимание.

Но для того чтобы иметь возможность вернуть мысль, надо все время мысленно повторять про себя, чтó говорит собеседник, а не подыскивать во время его речи контраргументы. Потренируем себя: постоянно задавайте себе вопрос, могу ли повторить, а если нет, то попросите собеседника повторить фразу («Простите, тут я отвлекся мыслью», «Виноват, я здесь недопонял, еще раз вот об этом…»). Такой постоянный мысленный дубляж важен для нас вот почему: если я повторил – значит усвоил, понял, запомнил.

Нужна и эмоциональная реакция участия, выраженная сочувствием, сожалением, негодованием по отношению к оппонентам рассказчика… «Ну, от него этого следовало ожидать…», «Да, нехорошо получилось». Но только искренне! Фальшь чувствуется и ухудшает, а не улучшает атмосферу.

Следующий психологический прием, который мы выделим, заключается в упреждающем расспросе по ходу рассказа партнера. Допустим, человек сказал, что у него хорошее настроение. Можно спросить: «Да, мне твоя мама говорила, что ты сдала экзамен. А что тебе досталось?»

Упреждающий расспрос, впрочем, должен быть деликатным. А то я был свидетелем такого разговора: «Настроение что-то плохое последнее время…» – «Откуда же оно может быть хорошим, когда от тебя жена ушла. А к кому она ушла?»

Надо бояться такого садистского ковыряния в судьбе человека. Это конфликтогенно и негуманно. Куда лучше выразить сопереживание и помочь не утратить высокую самооценку. «Настроение сам знаешь какое: ведь я ее так любил, а она…» – «Но может быть, что-то можно сделать еще? Ведь вряд ли она найдет такого человека, как ты. Просто неправильно поняла, что к чему».

Вдохновлять на разговор – это также значит вызвать на откровенность. Ведь у человека большая потребность в самораскрытии перед другим, понимающим его человеком. В сущности, это и есть сближение душ. Причем это касается тех тем, на которые не со всяким поговоришь. Часто это то, что уязвляет самолюбие (вот, жена ушла). Или сексуальные потребности, осуждаемые в обществе. «Счастье – это когда тебя понимают». И добавим, счастье – это когда ты понимаешь другого. Может быть, это даже более высокое счастье. Так вот, вызвать на откровенность можно своей встречной, точнее, упреждающей откровенностью, упреждающим самораскрытием. Мы упоминали о нем вскользь, а сейчас вот уместно поговорить подробнее.

Вы говорите о себе что-то сокровенное, и в ответ вам человек открывается. Вероятно, что он, будучи простимулирован вашей откровенностью, откроется побольше. А вы в ответ на его откровенность – еще побольше… И этот процесс пойдет по возрастающей.

И принять эту тайну можно, только опережающе раскрыв, доверив свою тайну. Возрастает взаимная аутентичность, подлинность психологического бытия друг перед другом. Люди не раскрываются (а хочется), так как они боятся ударов: «От меня муж ушел…» – «Да кому ты нужна!»

А если человек подставил свой живот, то и я могу не опасаться, а рассчитывать, что буду понят и принят. На этом процессе раскрытия, в сущности, построен психоанализ. С той разницей, что в психоанализе специалист ведет более быстро к сущностному переживанию, к скрытой и скрываемой тайной потребности. За психоанализ дорого платят. А здесь люди могут быть друг для друга «естественными» психоаналитиками.

Это важно и для родителей. Они хотят все знать о своем подростке. Раскрывайте ему себя. Я со своей дочерью не имел особых проблем. Вот ей десять лет. Я рассказываю о своих переживаниях, относящихся к четвертому классу школы. А тогда были драки из-за девочек, инфантильные сексуальные переживания. В ответ на «доверение» своей тайны я знал все передряги в их классе и то, что мальчишки подрались за право провожать молоденькую учительницу, а также и то, что тот, который дергал мою дочь за косичку (большой хулиган), предлагал ей пойти на сексуальный фильм.

Тема «Вдохновляй на разговор», наверное, бесконечна. К сказанному еще добавим, что надо дать человеку возможность показать свои положительные качества. Эрудицию. Результаты творчества. Замыслы. Его дело. Оригинальные оценки. Соображения. Словом, надо в разговоре интересоваться личностью партнера, ее положительными сторонами. Отрицательными стоит интересоваться лишь в том случае, если человек сам захочет к вам обратиться за помощью. Или если вы идете на конфликт с ним.

Итак, из ваших расспросов виден интерес к личности партнера, к знаниям, умениям, положительным нравственным качествам. Можно апеллировать к нему в связи с этими его положительными качествами. Можно просить совета, консультации. Опять-таки только искренне, ибо фальшь сразу почувствуется. Здесь положительные оценки, впрочем, не высказываются, а только подразумеваются. Главное, что мы создаем партнеру условия для того, чтобы он «распустил павлиний хвост». Но распустил в хорошем смысле. Чтобы он купался в лучах вашего интереса к нему. И с вашей стороны это не должно быть манипулятивной провокацией: дескать, пусть распустит павлиний хвост, а мы его сразу и обстрижем, посмеемся, осудим.

С другой стороны, и в искреннем предполагаемом восхищении и интересе к личности партнера тоже не должно быть перебора. Есть ведь еще собственно деловые стороны разговора. Да и чтобы приторно не было. Но лучше переборщить, чем недоборщить, так как мы интересуемся-то чаще и больше всего собой. А если уж поняли, что «слишком», нетрудно будет слегка ужаться.

Нельзя упускать из виду такую важную вещь в разговоре, как цитирование. Я об этом говорил ранее, но то касалось публичных выступлений, печати. Мы действительно привыкли к тому, что цитирование – это атрибут науки и политики. Но и в обыкновенном житейском разговоре цитирование тоже может играть положительную роль.

Имеется в виду цитирование просто умных житейских высказываний, выражений, соображений, острот, замечаний, оценок. Жена цитирует мужа – ему приятно. Ну а наоборот – тем более. Вот муж высказался мудро, жена сделала тонкое замечание. Тотчас же обнаружить согласие, процитировать. Или позже процитировать и постоянно цитировать, если это действительно что-то стоящее. Замечать и не забывать. То же и в кругу друзей. И уж в особенности это важно в служебной сфере.

Повторим, что цитирование должно быть сочувственное. И со ссылками. С помощью сочувственного со ссылками цитирования поднимаем авторитет автора фразы, создаем ему хорошее настроение. Но мгновенно плюс может поменяться на минус, если цитирование несочувственное или без ссылки. Тогда это либо отрицательная оценка, либо плагиат.

Заканчивая разговор о разговоре, обсудим еще один важный вопрос. Люди находятся на разных уровнях общекультурного развития. Они принадлежат к разным группам специалистов. Внутри специальности множество различных школ, течений, творческих ответвлений. В связи с этим каждый человек пользуется системой слов, понятий, фраз, которая может быть и непонятна человеку из другой группы. Так вот, можно «форсить» принадлежностью к этой группе-клану и разговаривать на недоступном языке (так часто делают истероиды). Или другой вариант: человек, усвоив внутригрупповой жаргон, не хочет от него отказываться, а возможно, и затрудняется.

В любом случае это несинтонно или даже конфликтогенно. Это дает партнеру понять, что он не включен в наш круг, недостоин, не дорос, пусть почувствует свою неграмотность, непричастность. В общем, понятен манипулятивный или небрежный характер такого речевого поведения. Конфликтогенно. Раздражает, отталкивает, по крайней мере не располагает, не сближает.

Лучше стремиться к понятности своей речи для партнера, не навязывать непонятный ему стиль. И постоянно контролировать себя: ясно ли я говорю? Но не так, чтобы в подтексте было «Понял ли он, дурак, меня, умного?». А в смысле «Хорошо ли я построил свое высказывание?». Можно спросить, например: «Я не слишком путано говорю?» Или: «Не слишком ли громоздко оформление моих мыслей?» Или: «Я немного устал и, возможно, говорю нескладно».

Итак, вместо традиционного лозунга «Умейте слушать» лучше провозгласить более широкий – «Умейте разговаривать». Ведь надо прерваться, подавить в себе желание перебить, вдохновлять на разговор.

Мы поведем в дальнейшем подробный рассказ о том, как реагировать на конфликтогены, и, как общее к частному, это будет относиться к конфликтогенам, связанным с бесконечными монологами и перебиваниями. Но мы подозреваем, что читателю не терпится получить уже сейчас какую-то информацию на эту тему. Ну что ж, пойдем на поводу у этого закономерного желания.

Сопротивлением, как ни странно, является уже само непротивление тому, что вас перебили. Я позволил ему много раз себя перебить – этим я дал ему фору, как в шахматах, значит показал, что я сильнее, а не слабее. И он это поймет в конце концов.

То есть через некоторое время человек скомпрометирован в собственных глазах, а он не хочет выглядеть менее благородным и, следуя вашему примеру, тоже начнет уступать. Тем более если это будет происходить на глазах у других людей.

Ну а если все-таки не происходит этого? Тогда через несколько таких «сеансов» (он перебил, я дал себя перебить, замолк) можно мягко на это посетовать: ну вот, вас слушаю, а сам не имею возможности высказаться, это же неравенство… А если и это неэффективно, воспользуемся приводившейся выше юмористической фразой, что, дескать, вы вступили со мной в монолог. Я вас слушаю, а вы совсем не хотите меня послушать. Редко кто станет говорить: да, вот ты меня и слушай, а я тебя слушать не буду. Смешается, извинится и станет слушать. Потом, наверное, снова будет перебивать. А вы повторите процедуру. Если и это не дает результатов, можно обострить ситуацию: «Я слушала не перебивая, а ты упивался своими мыслями и купился на это. Ты все время будешь говорить или я тоже смогу слово вставить? Нельзя же, чтобы игра была в одни ворота».

Смысл такой: я сильный человек, я управляю своими реакциями, а ты – нет. Но это допустимо только в том случае, если человек и в самом деле плох и нахален. А хорошему человеку, который только разве что необучен, мы сами уступаем дорогу из вежливости и уважения к нему.

А вот человек не рассчитал свою речь, не учел вашей занятости. Дождитесь какого-то знака, что вас ждут. В разговоре по телефону упомяните, что вы помните, ваша встреча в таком-то часу, скажите, что вы будете заняты еще несколько минут. Потом объясните говорящему: видите, так получается, что нам надо торопиться.

Еще один вариант. На собрании. «Товарищи, сколько мы еще дадим оратору? По регламенту пять минут. Давайте мы дадим десять минут». Это дисциплинирует говорящего. Но если нет, то настроит весь коллектив против него.

Ну а если уж совсем невозможно урезонить, то, не дожидаясь паузы, брать инициативу в свои руки и говорить, перекрывая голосом. Но это конфликт.

Люди часто испытывают затруднения в самом начале контакта. Как начать разговор? Вот вроде бы и условия есть, сидят в купе уже вместе или собрались и ожидают конференции. Потом, когда уже сами обстоятельства их сталкивают в разговоре (принесли чай в купе, объявили, что с повестки дня снят важный вопрос, ради которого и собрались), они разговорятся. Но то обстоятельства, стихия. А как сделать эту стихию управляемой?

Мы не давали бы наших советов подобного рода, слишком уж они кажутся нам самими собой разумеющимися, и все же понаблюдайте за людьми, когда они уже вроде и вместе, но «молчат друг с другом». И нужен фасилитатор (вспомним, употребляли этот термин, когда говорили о демократическом стиле влияния). Так будьте вы сами таким фасилитатором для себя. Речь идет сейчас не о психотехнике знакомства, а об инициативе в разговоре даже в кругу уже знакомых друг с другом, но все же не близких людей.

Поводы могут быть внешнеассоциативные: что это за станция, на которой остановился наш поезд, не знаете ли вы, будет ли сегодня выступать обозначенный в программе человек. А потом уже идти по внутренним ассоциациям. С программы – на содержание его выступления, о его оппонентах, а потом последние известия и так далее. И разговорились.

Черная неблагодарность, как и черный юмор, – тонко жалящий конфликтоген. Вы что-то сделали полезное, важное и приятное – предположим, принесли на дискотеку модные, с вашей точки зрения, записи танцевальной музыки. А вам: «Ну что ты принес устаревшие вещи, это же платье моей бабушки…»

1. Разберемся в психологических механизмах. Когда речь идет не о договоре, не об обмене без обмана, а о добровольном – по моей инициативе или по его просьбе – поступке, нужном партнеру, то мы, конечно, не ожидаем платы. Но, положа руку на сердце, заглянем себе в душу: мы вообще ничего не ожидаем?

2. На лекциях и в переписке на этот, с простительным подвохом, вопрос почти все люди честно признаются, что да, ожидаем. Ожидаем слов благодарности, бессловесных знаков признательности. «Ну хорошо, – допытываюсь дальше, – а если эти знаки не поступают?» – «Тогда плохо», – был честный ответ.

Ну хорошо, а почему же плохо? А плохо потому, что мы ожидаем от партнера на самом деле не только слов и благодарной улыбки. Ожидается еще и внутреннее состояние благодарности, которое может быть расценено как моральное вознаграждение.

Впрочем, слова благодарности могут иметь не только моральное значение, а быть сами по себе определенным материальным воздаянием. Ведь слова благодарности поднимают престиж, ну а престиж – это нечто уже материальное: человеку больше доверяют, охотнее вступают в выгодные деловые контакты. Но главное, мы хотим, чтобы в случае необходимости в будущем партнер нам помог, отблагодарил действенно.

А отсутствие слов или, что еще хуже, отрицание нашего благодеяния (а оно, с нашей точки зрения, реально, оно состоялось) означает, что вы можете не надеяться на ответный шаг.

Конечно, если с нашей стороны это – благородство в чистом виде и мы знаем, что ответного шага не будет, то знаки признательности тешат наше самолюбие, соответствуя положительной самооценке нашего поступка. Так бывает, когда мы делаем что-то хорошее чужому ребенку, которого мы больше никогда не увидим. Тут наша позиция – дающая. Но происхождение то же.

Положительная самооценка, как мы знаем, это ведь продолжение положительной оценки общества. А общество в целом за хорошие поступки тоже действенно благодарит. И мы переносим голод-холод за эту благодарность общества. А есть люди, которые идут и на смерть, а перед этим, может быть, и на смертные муки, в общем, все потому же: представляя себе в уме будущую благодарность (или отсутствие позора – а это только оборотная сторона: предал – позор, не предал под пытками – герой).

Благодарность общества, или слава в хорошем смысле, вожделенна. Ну а неблагодарность, несправедливое забвение переживаются, следовательно, не менее остро, чем холод-голод, а иногда не менее остро, чем смертные муки. И даже наихристианнейшая мораль, призывающая творить добро втайне, чтобы не получить вознаграждения в виде одобрения окружающих, подсовывает взятку за благородный поступок в виде тепленького местечка в раю на том свете. Так что давайте не будем лукавить, требуя исключительно безвозмездных, благородных поступков и оправдывая этим часто потребительское отношение к благодетелям. А будем рассматривать благородный поступок по минимуму как своего рода заем, долг, который платежом красен.

А если это благородство в духе Шота Руставели: «Что отдал, твоим пребудет, что не отдал – потерял», то есть если это благородные люди, которые удовлетворяются лишь высокой самооценкой и совершают значимые и трудоемкие благодеяния, может быть связанные и с самопожертвованием? Благодарное человечество будет ставить памятники!

Или голосовать потом за них на выборах, как это случилось с Джоном Кеннеди. Рискуя жизнью, молодой Кеннеди после гибели своего катера и почти всей команды, будучи раненным, тащил на себе несколько миль по океану раненого же чернокожего товарища. Многие знают, что после этого незначительного эпизода Второй мировой войны (катер уничтожили японцы), когда Кеннеди выставил свою кандидатуру на выборах в президенты, чернокожее население США голосовало за него. Не думал тогда Кеннеди, как это приписывал ему один советский журналист, что за это его в будущем поддержат чернокожие избиратели, – он просто был хороший человек. И смерть Кеннеди – фактически памятник его героической личности. Это убийство было потрясением для шестидесятников…

Итак, условимся. Если человек сделал вам что-то приятное и, заглядывая вам в глаза, как бы спрашивает: «Ну как?» – или если задает прямой осознанный вопрос о том, как вы оцениваете его благодеяние, не раздражайте его и прямо произносите слова благодарности.

Или выкажите другие знаки признательности. Это будет проявлением нейтрального коммуникативного поведения.

Синтонным в данном ситуативном контексте будет активное выражение благодарности, даже если человек «не заглядывает вам в глаза», если он забыл о своем хорошем поступке.

Одна абитуриентка – я ее консультировал по ее личным проблемам – пользовалась конспектами своей приятельницы, которая тоже поступала и поступила в этот же институт. Став студенткой, она неоднократно, но ненавязчиво, с чувством меры, выражала восхищение конспектами подруги и признательность ей за помощь, подчеркивая ее благородное бескорыстие. Ведь та увеличила для себя конкурс, помогая конкурентоспособной сопернице.

Возможно, что это было не вполне осознаваемо подругой в то время, но, когда моя клиентка разъяснила, вывела в сознание своей приятельницы все это, та просияла и тут же предложила ей использовать для курсовой работы свои дефицитные книги по психоанализу. У моей подопечной это не стало, однако, основой для возможных манипуляций, осмеянных в басне Крылова «Ворона и Лисица»: я тебе – лживую лесть, ты мне – сыр. Поскольку студентка прошла солидный психологический тренинг, даже будучи истероидной личностью, по психотипу склонной к манипуляции, она тут же предложила своей благодетельнице искреннюю и нужную услугу – сделать выписки из этих книг и вместе выступить на конференции с докладом.

Итак, рецепт. Встретились ли вы случайно или запланированно с человеком, которого давно не видели, позвонил ли он вам внезапно… Что нужно сделать после того, как вы сказали: «Здрас-сьте»?.. Постарайтесь припомнить, что хорошего вам сделал человек, с которым вы поздоровались, и найдите способ об этом заговорить.

Может быть, не надо даже слов благодарности. Обойдитесь, если можно, без заформализованного «спасибо». Вы как бы ведете рассказ о том, что явилось следствием его благодеяния, делитесь своей радостью по поводу того, как теперь идут ваши дела, описываете свое благостное состояние после его поступка, советуетесь с ним, «а как дальше». К слову, все это не такая простая вещь, и на тренингах успех достигался далеко не сразу. Так что пусть хоть стандартное: ты знаешь, я тебе очень признательна.

Когда мы говорим о благородной и справедливой благодарности, само собой разумеется, что эта благодарность, как и само благодеяние, должна предполагать отсутствие вреда, а лучше пользу и для других людей. А то ведь существует и воровская «этика»: своим помогаем, а чужих топим.

Или «этика» внутрисемейных отношений взяточников. Отец «благородно» дарит дочери квартиру, купленную с помощью взяток, а дочь после его смерти ставит ему роскошный памятник на средства, полученные из финансовой пирамиды. Какое уж тут благородство и благодарность?! Когда взяткодатель говорит взяточнику: «Я буду вам благодарен», то здесь само слово «благодарность» до неузнаваемости фальсифицировано. Ведь мзда, которую они при этом имеют в виду, так или иначе означает отнятие у другого чего-то, ему по праву принадлежащего.

Остановимся более подробно на конфликтогенной неблагодарности, на ее мотивации. Мы приняли благодеяние. Благодарим за него, давая тем самым понять ему и себе, что «долг платежом красен». Это вызовет у партнера приятные эмоции и, как мы говорили, активность в добротворчестве. Но в нас, во мне возникает тревога: а что я должен буду ему сделать впоследствии, потяну ли, а как я этот долг отдам?

Произнося слова благодарности, мы вступаем в ситуацию долженствования. Тревога неприятна. Как от нее избавиться?

• Самый простой способ – не принимать благодеяния. Простой, но не оптимальный.

• Лучший способ – принимать и отдавать по возрастающей. Будет круговорот добра.

• Но подленькое психозащитное бессознательное подбрасывает нам третий способ избавления от тревоги – девальвацию благодеяния, то есть обесценивание его.

Этим обесцениванием мы займемся поподробнее. Прежде всего, рассмотрим виды девальвации.

• Может девальвироваться само деяние. По типу: не очень-то мне и нужно было. Или по типу: ну это же мелочь, подумаешь, он ведь всего-навсего же одолжил, а не дал мне эти деньги навсегда. И наплевать мне на то, что человек эти деньги на время оторвал от себя, значит не сможет ими при внезапной необходимости сразу воспользоваться, что он мне доверился, а я возьму вдруг и слукавлю.

• А может девальвироваться мотивация благодеяния: это было нужно ему. Врач сделал для больного что-то сверх обязанностей, а больной говорит, что тот ведь собирал материал для диссертации, а за степень платят, и доктором наук быть престижно… или, на худой конец, это ему просто интересно, он же профессионал.

• Или благодеяние необоснованно подводится под реестр обязанностей. Особенно часто такое случается со взрослыми детьми. Взрослый птенец проглатывает очередные кроссовки из престижного магазина и, точь-в-точь как желторотый, широко раскрывает клюв для очередных модных брюк, забывая, что родитель обязан его содержать только до 18 лет, а дальнейшие благодеяния исключительно добровольны.

• А вот и еще: подумаешь, ситуация и так через некоторое время разрешилась бы.

• Благодеяние обесценивается и за давностью лет: что ж мне – всю жизнь помнить и быть обязанным? (А отец ради музыкального развития дочери отложил на три года диссертацию.)

• Нередко девальвируются средства, с помощью которых совершается благодеяние: «Но ведь это же ему ничего не стоило, подумаешь, один телефонный звонок…» А на самом деле, например, это было обращение к человеку, которому вы в свое время оказали услугу, а он теперь будет считать, что все – вы теперь в расчете. Или я не только дал информацию обоим, но еще и рекомендовал их друг другу, а значит взял на себя моральную ответственность за то, что рекомендуемый не подведет.

• Часто девальвируются усилия, которые не дали результатов. Дескать, делал, но не сделал. Но человек ведь старался, и в другой раз он стараться не будет, хотя в этот другой раз все могло бы получиться.

• Еще один способ манипулятивной девальвации: а ведь репку вытянула мышка, а вовсе не вы все. То есть объявляется, что результат был достигнут не тобою, хотя здесь твоего труда – львиная доля.

Девальвация иногда виртуозна. На занятиях в «Маленьком принце» 16-летняя десятиклассница – понятно, «истероидка» и, понятно, симпатичная – объяснила: «А вдруг я своей похвалой подниму его на такую высоту, которой он недостоин…»

Не пропустим между строк все эти виды девальвации, вдумаемся в их мотивацию.

Стоит ли? Или, может быть, лучше быть пощепетильнее? Если вместо поверхностной психозащиты мы хотим иметь глубокоэшелонированную оборону, то надо быть благодарным, говорить об этом, помнить и возвращать долги, даже если от вас этого не требуют. Это уже будет неплохо.

Если же вы сверх того будете сами создавать как бы буфер из своих благородных поступков, то есть сами будете давать в долг, не проявляя к тому же сверхактивности в возврате долга человеком, то люди еще больше будут с вами считаться и уважать вас.

И еще надо очень хорошо прочувствовать, что девальвация благодеяния – это манипуляция. Скрыто подменяя понятия, мы получаем психологическую выгоду (я не обязан, а значит не тревожусь), а то и материальную (я должен был что-то делать, а так ничего не делаю). И все вроде шито-крыто. Да, но с тем добавлением, которое мы уже единожды сделали к этому выражению. Так что это «шито-крыто белыми нитками».

Манипулятивную сущность девальвации принятой нами услуги люди чувствуют, поэтому здесь не только обман с нашей стороны, но и самообман. Если я не отвечаю благодеянием на благодеяние, то самооценка-то на самом деле должна снизиться. И мы не замечаем, что другие-то всё видят. Самообман – еще и потому, что кажется, что это выгода, а на самом деле – проигрыш. Ведь нам не будут доверять. Будут видеть нашу потребительскую сущность, и благодеяний в наш адрес будет меньше, нас будут сторониться. Вы этого хотели? А может, лучше, как было начертано на скрижалях русского купечества: «Прибыль превыше всего, но честь превыше прибыли!» Ну а если уж вы Данко из горьковской «Старухи Изергиль», то тогда вам еще бóльшая хвала и честь, только жертвуйте, как он, собою, а не другими.

Скажем себе: «не очень-то нужно» – не принимай, принял – значит нужно. «Это ему нужно для диссертации, для самоутверждения, для заработков» – не способствуй. Способствую – значит нужно мне. Пусть для нас будет привычным выражать благодарность за результаты, полученные даже малыми усилиями. И за достаточные усилия, давшие даже малые результаты, а то и вовсе безрезультатные!

Конфликтогенным может быть также и осуждение ожидания благодарности. В том смысле, что «Подумаешь! что-то сделал – и уже ждет медали». Такую фразу поведал нам один наш клиент, ему ее обычно говорила жена. Будучи эпилептоидом, он очень сильно переживал такие ее высказывания.

Чаще всего у людей, которые не прошли специального психологического обучения, чувство благодарности возникает не сразу, а по мере накопления благодеяний. Человек хороший, но у него не хватает тонкого социально-психологического чутья. Не надо печалиться. Если вы совершили благородный поступок, вы и так наполнены благостью высокой самооценки, гордостью перед самим собой. Ну и достаточно. А через некоторое время благодарность со стороны партнера к вам придет.

Если же вы поняли все-таки, что ваш партнер по общению – бездонная бочка, прорва, что он только поглощает и требует еще и еще, то вы просто прекращаете свои благодеяния в его адрес. Ну а если он на основании того, что вы постоянно что-то ему давали, требует очередных подвигов с вашей стороны, расцениваем это как конфликтоген и проводим мягкую конфронтацию, жесткую конфронтацию и управляемый конфликт с целью скорректировать поведение партнера на будущее.

Потребительство представляет опасность не только для вас, но и для других людей (он будет их «утилизировать»). Игра в одни ворота развращает. Поэтому сопротивление наше также благородно, а несопротивление такому психологическому, манипуляторскому насилию означает трусливый уход от ситуации, психозащитно прикрываемой красивой фразой о своей душевной щедрости. Но это относится именно к ситуации неоднократного бездонного потребительства.

А вообще-то, увы, стоит понять и принять такую истину люди не очень хотят возвращать благодеяния.

И стоило бы удовлетвориться в большинстве случаев тем, что вы творите добро в соответствии с категорическим императивом Канта: то есть даже если Бога, который требует творить добро, и нету, все равно добро надо творить. И удовлетворяемся только высокой самооценкой.

Требовать же благодарности и обвинять человека в том, что он ее не проявляет, – конфликтогенно. Не хочешь удовлетворяться лишь самосознанием своего благородства – не совершай активных благодеяний, если тебя об этом не просят, и все. Или договаривайтесь заранее о справедливом обмене без обмана. Это нормально. А если речь не идет об обмене сейчас (то есть вы не договариваетесь о том, что вы получаете взамен), то обозначьте, что выполнение просьбы связано с такими-то вашими усилиями, временны́ми и материальными затратами, что ваши усилия могут и не увенчаться успехом. Удостоверьтесь – пусть партнер сам об этом скажет, – насколько он в этом нуждается. Это не позволит партнеру утверждать, что не очень-то и нужно было. Таким способом мы в какой-то мере подстрахуемся от неблагодарности партнера.

Еще хуже, чем простое требование благодарности, такая ситуация: мы совершаем некое благодеяние без договора об обмене, а потом в ответ выжимаем нужное нам благодеяние. Но ведь человек в случае предварительного договора мог бы и не захотеть такого обмена. Получается неловкая ситуация. В сущности, манипулятивная.

Как понимать, например, студентов, которые приходят на зачет и перед зачетом дарят преподавателю цветы? Вроде бы традиция: на зачет или экзамен – с цветами. А на самом деле манипуляция, как и с цветами врачу. Мы вам хорошее настроение (цветы) – и вы нам хорошее настроение (зачет без хлопот). Все мои студенты знают (оповещаю на первой же лекции), что цветы на зачетах и экзаменах отменяются. Лучшим подарком будут хорошие знания.

Манипуляции с благородством, наверное, неприятнее всего. Как бы в ответ на такие манипуляторские действия вырабатываются другие манипуляторские приемы. Один «рыцарь конца XX века» признался мне, что старается не приходить на работу 23 февраля, потому что «надарят одеколонов, а 8 Марта духами отдавай».

Да, требовать благодарности конфликтогенно. И все же если сравнивать степень конфликтогенности, то более конфликтогенным является отрицание или девальвация реального благодеяния.

В физиологии есть такое понятие – «уравнительная фаза». На сильный раздражитель дается такой же ответ, как и на слабый раздражитель.

Что-то подобное часто наблюдается и в отношении благодеяний. Маленькое благодеяние помнится наравне с благодеянием побольше. Человек подарил авторучку или хорошую книгу. Разные ведь «весовые категории». Но и то и другое помнится как единица благодеяния.

Когда я занимался службой знакомств (был собран массив в 3 тысячи человек – гигантская, чудовищная работа, в застойные годы она, понятно, проводилась на голом энтузиазме), ко мне обратился после женитьбы на красивой женщине клиент, которому без этой системы о такой женщине даже и мечтать не пришлось бы. Я дал ему пустячную консультацию по сексологии, для него, впрочем, важную. При встречах, однако, он истово благодарил за консультацию, ни разу не обмолвившись о своей благодарности за женитьбу.

Увы, в наших глазах большое и малое благодеяние часто уравниваются по механизму психологической защиты. За малое благодеяние я чувствую себя должным отплатить при случае в будущем малым же благодеянием. А большое благодеяние в ответ на большое благодеяние как бы отпадает за ненадобностью. В то же время слова благодарности произнесены, следовательно, я человек в принципе благодарный. Какие же могут быть претензии? Но на душе у благородного благодетеля горький осадок. Он может даже и не осознавать этих скрытых психологических нюансов, но совершит ли он в другой раз большое благодеяние для вас и для других? Ну что ж, введем в память нравственного компьютера: конфликтогеном может быть преувеличенная благодарность за мелкое благодеяние при игнорировании большего.

Ну и, как всегда, рецепт. Хотим пользоваться расположением людей (не забывая о справедливом воздаянии или отдаче долга, причем не обязательно благодетелю, а кому-нибудь другому), не хотим отвратить от добротворчества нашего благодателя по отношению к другим людям – будем тщательно следить за соответствием нашего чувства благодарности и его проявлений тому благу, добру, которое мы приняли от человека. Не забывая о самом малом принятом нами благе и о самом малом взятом на себя долге. И чтобы не получилось так: за конфетку – спасибо и за идею, которая приносит серьезный доход, – спасибо. Надо, чтобы соблюдались пропорции.

Может, однако, случиться, что нам трудно определить соотносительную ценность благодеяния. Что же, имеет смысл обратиться к друзьям, а еще лучше – к людям и вовсе чужим, а значит более объективным. Может быть, они вам разъяснят, как оценивается это благодеяние в нравственном и материальном плане. Но даже если мы уверены в правильности оценок, то наша оценочная шкала слишком субъективна, слишком подвержена искажениям, мы склонны преувеличивать значимость наших благодеяний и недооценивать благодеяния в наш адрес. Здесь срабатывает известная уже нам психологическая защита, и благодеяние девальвируется. Ну а оценили с помощью других – тогда и цените его в соответствии с тем, что говорят другие люди, а не только вы сами.

Выше мы говорили, что поскольку механизм девальвации психозащитный, то мы должны противодействовать ему в нас самих. Но ведь хорошо бы обезопасить себя и от потребительской тенденции у других людей. Случай, который мы сейчас обсудим, занимает промежуточное положение между справедливым обменом и в чистом виде благородным поступком.

Мы оказываем серьезную, солидную услугу, договорившись о моральной и материальной ее ценности для партнера. Не набивая себе цену, мы адекватно описываем трудности, с которыми сталкиваемся при оказании услуги, временны́е и материальные затраты. Договариваемся о том, что если в будущем случится необходимость, то партнер поведет себя аналогичным образом по отношению к нам, что мы можем рассчитывать на его помощь.

Но в чем конкретно будет заключаться эта помощь, ни он, ни я пока не знаем. Это будет отложенный обмен благодеяниями. Тем не менее эта ситуация ближе к благородству, потому что я, имеющий возможность свершить такие вот поступки в расчете на отдачу долга лишь в перспективе, скорее всего, преуспеваю и вряд ли буду нуждаться в ответе на благодеяние.

Один склонный к добротворчеству человек, эпилептоид, обескураженный предыдущими «актами черной неблагодарности», вывел для себя такое жесткое правило. Он не дает сразу в долг много денег, а дает на пробу небольшую сумму и смотрит, как отдаются долги: вовремя, не вовремя, с напоминанием или без. Если вовремя и без напоминаний, то он начинает давать взаймы человеку более крупные суммы. Аналогично можно поступать в плане других услуг. То есть идет планомерное зондирование порядочности, признательности человека.

Я, конечно, здесь не выгляжу чистюлей. Чай, не при утопическом коммунизме живем. Дай Бог хоть по самой малой мере недикий капитализм или в лучшем случае справедливый социализм построить. Но, разумеется, эти рассуждения не отвергают благородных поступков в адрес беспомощных детей, стариков, инвалидов, за которые, повторяю, человечество будет чтить таких людей. Рассуждения эти касаются лишь тех, кто склонен проехаться за чужой счет, будучи далеко не беспомощными.

Один из наших слушателей из Ташкента, по имени Вильям, сформулировал некий закон: недостаток близости и взаимного доверия материализуется в виде принципа «ты мне – я тебе».

Если же вы сами выступаете в качестве просителя и не можете или не хотите сейчас предложить что-то взамен, то и здесь лучше определенность. Скажите, что это для вас серьезная услуга, что она вам очень нужна и вы будете ее ценить (и, разумеется, в дальнейшем будет именно так). Этим вы успокоите человека и в серии ответных актов убедите его в вашей надежности, вам будет оказано доверие и создан режим наибольшего благоприятствования со стороны людей, дееспособных в плане предоставления кредитов.

Если же благодеяние, которое вам предлагают, вам не нужно, надо честно и откровенно об этом сказать, потому что человек может ожидать отдачи, а вы обманете его ожидания. Поведение здесь должно быть открытым, аутентичным. Это относится и к случаям, где нет манипулятивности со стороны партнера. Человек искренне может хотеть сделать вам какое-то добро, но вы так же искренне не хотите связывать себя будущими его ожиданиями.

Возможен и иной вариант. Приняв мелкое, непрошеное благодеяние, вы тотчас же отвечаете адекватным благодеянием. Но становится ясно, что будущие ожидания партнера уже неправомерны. Разумеется, это все относится к той ситуации, когда вы не хотите углублять с человеком отношения. И напротив, как мы уже говорили выше, увеличивая «список благодеяний» в адрес партнера и получая в ответ положительное к себе отношение, мы углубляем наше взаимодействие с партнером на основе взаимного доверия.

Все же, отказываясь от контакта и отвергая предлагаемые благодеяния – на что вы имеете, конечно, полное право, – неплохо помнить о том, что этим можно и обидеть. Поэтому делать такие вещи надо как можно деликатнее. Например, отказавшись от подарка, вы охотно продолжаете беседу, предлагаете свою услугу. Юная дама в купе поезда. Ладно скроенный нестарый бизнесмен угощает ее шоколадом. Понятно, что это ухаживание «с прицелом». Такого ухаживания она не принимает, но, не желая обидеть приятного и ни в чем пока не виноватого человека, со словами «шоколад мне явно противопоказан» она игриво показывает на свою идеальную фигуру и предлагает нормальную заварку для чая, что в купе поезда тоже уместно. Продолжает беседу на общие темы.

Задаю вопрос:

– Гадости чаще говорят в глаза или за глаза?

Ответ единственный:

– За глаза.

Ну и, как обычно, дальше:

– Почему?

Разброс ответов:

– Не хочется обидеть человека…

– А может, я не прав и меня поправят…

– Хочется поболтать о чем-то, а отношения – наиболее интересная тема…

– Я тебе доверяю…

Конечно, эти мотивы «имеют право на существование», но главный обычно обнаруживается лишь после долгих попыток разобраться. Заключается он в том, что высказывание гадостей – то есть отрицательных оценок, обвинений, насмешек – в глаза вызывает сопротивление со стороны «объекта». А нам нужно сочувствие.

И это сочувствие мы получаем от собеседника. По крайней мере, мы на него надеемся. Все очень удобно. Выплескиваем свою агрессию, а получаем не конфликт, а сочувствие, по крайней мере покорное выслушивание. Конечно, и собеседник может возразить, но, во-первых, менее агрессивно, чем критикуемый, а во-вторых, мы выбираем собеседником чаще всего в таких случаях «своего» человека. Кроме того, изложение наше одностороннее, и плохого-то о себе мы не говорим, поэтому сочувствие практически гарантировано.

Но все это обманчиво. Конфликт только откладывается во времени.

– Ведь ему передадут? – спрашиваю я группу полуутвердительно. И не встречаю никакого сопротивления.

– Передадут, передадут, – саркастически улыбается вся группа.

– Ну а как будет реагировать тот, кому передадут?

– Агрессией…

Да. А еще вы будете выглядеть весьма неприглядно: ведь вы сплетник и трус, заушник, или (как высказался один злословный шизоид) «науходоносор». А если правду-матку в глаза, то хотя вы и конфликтный, но прямой. Так что уж лучше прямо в глаза. То есть если вы полагаете, что он дал вам конфликтоген, то проводите в глаза мягкую, жесткую конфронтацию и управляемый конфликт. А уж если невтерпеж или надо высказать отрицательную оценку за глаза, чтобы и в самом деле предупредить хорошего человека (своего собеседника) о серьезной опасности, то сделайте специальное заявление собеседнику по этому поводу:

– Я говорю это тебе, но никакой тайны из этого не делаю, ты можешь передать ему мое мнение.

Есть и такой не очень чистоплотный мотивчик заглазного осуждения «нашего общего знакомого»: мы с тобой оба хорошие, а он плохой.

И за глаза, как и в глаза, давать отрицательные оценки, обвинять и высмеивать можно, пожалуй, лишь тогда, когда вы считаете, что напряженность и конфликт неизбежны, что получен весомый конфликтоген и вы на него реагируете. А так просто, чтобы потешить себя сочувствием собеседника, – не стоит…

Итак, передадут! А почему передадут? Покопаемся, как обычно, в мотивациях. Разброс мнений:

– Хотят предотвратить беду…

– Хочу предупредить человека…

– Хотят показать истинное лицо человека, который сказал про другого пакость.

Да, но главное-то, главное? А главное то, что чаще всего опять-таки выдается на-гора не сразу, а то и вовсе принимается после нашего разъяснения. Это «диавол» нашептывает: «Видишь, это о тебе плохо говорят, а обо мне не говорят…» Вот наиболее частая мотивация. То есть опять повышается «за так» самооценка, опять переживание чувства превосходства за счет пусть маленького, но унижения партнера.

И ведь тот, кто передает плохую весть, чаще передает ее с каким оттенком в голосе: с доброжелательным или садистским? Большинство ответов на этот вопрос – что, мол, с садистским. Ну конечно, приятно ведь увидеть, как партнер сразу встревожится, заволнуется, а не говорили ли еще чего-нибудь дурного, а ты его сразу так по-отечески/матерински успокоишь, заверишь, что нет, не говорили и что тебе его жалко. И сразу станешь вроде бы благодетелем.

Как вариант предыдущей подленькой мотивации: мне плохо, пусть и тебе будет плохо. А то и просто: передадут, потому что хотят поссорить…

Понятно, как и в предыдущем материале, что от таких манипуляций по отношению к партнеру в своем поведении надо избавляться. Ловить в себе за ниточку гаденькое, разматывать весь клубок или даже всю паутину этой скверны.

Преодолевать.

Нелишне будет отметить, что механизм такого самовозвышения за счет унижения другого считают невротическим. Вспомним, что здоровое самовозвышение – это самовозвышение над самим собой. Так что если я хочу считать себя здоровой личностью и быть ею, то я должен преодолеть в себе эти невротические тенденции.

Понятно, что с излагаемых позиций преодоление такого дешевого способа самовозвышения будет проявлением нейтрального коммуникативного поведения. И как всегда, не обойдемся без оговорок. А если мы искренне хотим предупредить о наличии отрицательного мнения в окружении, то как быть здесь? Ну что ж, аналогично тому, как в случае с критикой партнера, если я уверен, что отношусь к нему как к себе и что он воспринимает меня как свое второе «я», и все это без натяжки, то я могу и должен его оповестить, после этого мы совместно обсуждаем вопрос о сопротивлении этому мнению, если оно неправомерно. А если отрицательное мнение справедливо, то следует совместно с партнером разобраться в этом, чтобы скорректировать его поведение.

Не только насмешки, обвинения и охаивания не следует производить за глаза. Исключим и типовое «только ему не говори». Уберем также прямые и косвенные знаки неприятия. Например, не говорить «только его не зови». Ну и так далее.

Синтонным поведением в приложении к этой теме будет передача за глаза положительной информации о человеке. Если я говорю о другом человеке кому-то хорошее, есть вероятность – есть ведь? – что этот кто-то это хорошее передаст субъекту-объекту моей оценки.

А интересно, что скорее передадут – отрицательное или положительное?

Здесь привычного разброса ответов мы не получили. Ответ, как это очень редко, но бывает, единственный:

– Скорее передадут отрицательное.

Но продолжаем диалог с аудиторией:

– Скажите, пожалуйста, что делали с гонцами, которые приносили недобрую весть?

Опять полное единодушие:

– Отрубали голову.

И действительно, только один великий драматург создал образ императора, который, несмотря на то что гонец Спурий Тит Мамма привез наверняка отрицательную весть, перед тем как с ним поговорить, велел даже накормить его и уложить спать. И то это был вымышленный мастером парадоксов Фридрихом Дюрренматтом «закрывший» Римскую империю Ромул Великий.

– Ну а гонцов, которые приносили хорошую весть?.. – допытываюсь дальше.

– Награждали.

Так, хорошо, сведем эту ситуацию к нашей бытовой. Если вы сообщаете весть отрицательную, то вестник отождествляется, идентифицируется с этой отрицательной вестью и на него переносится неприятное отрицательное отношение.

Аналогично с положительным вестником. Передатчик информации – вестник – на бессознательном уровне это чувствует, ему не хочется испытывать напряжение при отрицательном к себе отношении, и это в определенной мере сдерживает передачу отрицательного мнения. Все же на полное торможение надеяться не следует, потому что поверхностное психозащитное стремление пережить чувство превосходства и легкие садистские тенденции могут взять у некоторых личностей верх.

Кстати, чем объяснить единодушие в том, что отрицательная информация передается быстрее? Скорее всего, в этом звучит страх, что о каждом из нас могут говорить плохо. Но грех и не воспользоваться благородной мотивацией в плане передачи положительной информации. Говоря хорошее о нашем друге разным людям, мы можем быть уверены, что кто-нибудь да передаст ему, что мы говорили о нем хорошо. И он расплывается в счастливой улыбке. Только пусть это будет искренним, ибо фальшь и здесь чувствуется и раздражает. Наш адресат, до которого дошел такой желанно-неожиданный привет, захочет соответствовать тому ореолу, который мы ему создаем.

Известен эффект ореола в отношении хорошего и плохого ребенка. Хороший хочет соответствовать своему ореолу и умножает соответственно хорошие поступки. Плохой ребенок, слыша отовсюду о себе гадости, говорит «ну и пусть» и ведет себя еще хуже.

Дорогие дамы, ну признайтесь, вы же часто считаете своих мужей большими детьми? Ну и последуйте моему совету – и убедитесь, что муж, как и ребенок (все мы немножко дети), захочет соответствовать тому ореолу, который вы создаете. Пользуйтесь этим.

Две пары супругов дружат домами. Но вот две противоположные картины.

Мы уже столько наговорили, что, кажется, нет живого места в злополучном процессе общения. И создается впечатление, что, как ни старайся, все равно попадешь на рытвину или ухаб. И не хочешь даже, а наградишь человека незаслуженным конфликтогеном.

Ну что ж, с одной стороны, нужна самобдительность. А с другой – не так уж все трудно. Призыв к стерильности в отношении конфликтогенов надо соблюдать, поскольку наше общение очень сильно ими загрязнено, и если мы будем стараться, то, освободившись от 50–80 % конфликтогенов в своем коммуникативном поведении, мы все равно получим очень существенный эффект и будем в глазах окружающих выгодно отличаться от других, которые еще не освободились.

Конечно, сколько ни старайся, что-то из конфликтогенов все равно проскочит. До автоматизма этот процесс довести можно (и чуть дальше мы посоветуем как), но сделать это трудновато, а вот знать, где повысить бдительность, а где можно и слегка расслабиться, было бы целесообразно.

Надо правильно ориентироваться в ситуации. Вам хочется при партнере отругать какого-то третьего человека и получить сочувствие. Ну так уточните сначала с помощью расспросов и наблюдения, каково мнение партнера на этот счет. Сориентируйтесь во всей системе его ценностей. Хотя об этом мы уже говорили, здесь обращаем на это специальное внимание. Как и в поведении на дороге, чтобы не было дорожно-транспортного происшествия, нужно сначала притормозить, а может быть, и остановиться, осмотреться и только тогда совершить маневр – крутой поворот, объезд, обгон и так далее. Сколько сломалось отношений почти на пустом месте, из-за того что люди, не узнав предварительно мнение человека по тому или иному вопросу, слишком круто судили о том, что «вдруг» оказалось дорого собеседнику.

Ну и многое другое поимеем в виду. Оцените степень занятости человека, его любовь к тому или иному порядку, нужен ли я со своим разговором, обоснованны ли мои желания, законна ли моя требовательность, уместны ли мои синтоны, хочет ли он внимания, которое я на нем сосредоточиваю, своя ли это компания или надо все по протоколу и табель о рангах блюсти. И далее – по вашему вкусу и интуиции.

Имеет смысл сориентироваться также и в том, какой у партнера психотип. В зависимости от этого мы можем ожидать от него той или иной реакции на наши конфликтогены.

Гипертим – бесшабашная душа, сам незлобиво может обложить кого-то матом, а потом вместе с ним же и веселиться – менее чувствителен и к конфликтогенам со стороны других людей. Шизоид замкнется, психастеноид примет все всерьез и займется самобичеванием, сензитив тихо заплачет и… Но не дай бог нарваться на паранойяльного или хотя бы на эпилептоида. Здесь или бурные конфликты сразу, или ваш конфликтогенный посыл запомнят и при случае отомстят. А для истероида ваш конфликтоген может послужить лакомым кусочком: он используется для скандала, в котором истероид с удовольствием барахтается, как поросенок в грязи, а вы забрызганы.

Мы обсудили, как реагируют те или иные психотипы на конфликтоген. Но ведь и вы относитесь к какому-то психотипу. Как наша природа сказывается на поведении в плане конфликтогенов и синтонов по отношению к другим людям?

Паранойяльные люди. Сплошные конфликтогены в адрес окружения: отрицательные оценки, обвинения, авторитарность, высмеивание. Это «рвущиеся к власти» и «дорвавшиеся до нее».

Эпилептоиды. Здесь появляются уже и синтоны – иногда похвалит свысока, – но все же больше обвинений, у них все «не соблюдают законы, отвергают традиции»; они авторитарны: не хотите жить по-старому – танки нагоним в Москву; к власти пришли планомерно.

Гипертим. Тут конфликтогены пополам с синтонами, причем и тех и других много.

Истероидка. Много уместных и неуместных (льстивых) синтонов, если хочет понравиться, и много конфликтогенов, когда царапается за свое место под солнцем внимания. И много демонстрационных конфликтогенов: «Да, я плохая, но вы все на меня смотрите».

Шизоид. За деревянной маской ни синтонов, ни конфликтогенов – точнее, и того и другого мало.

Психастеноид. Тонко, искренне синтонен, жутко боится кого-либо обидеть, конфликтогенов мало, но иногда со своими синтонами может тоже надоесть, так что ему, как и другим, нужно чувство меры.

Сензитив. Конфликтогенов не дает, потому что боится; много теплых синтонов, но в основном на уровне общения, а на уровне отношений энергетический кризис не дает ему возможности развернуться…

РЕЦЕПТ. Произвести тщательную самодиагностику, использовав мою книгу «Как разбираться в людях, или Психологический рисунок личности» (АСТ-ПРЕСС, 2002)[6]. Если трудно, обратиться к психологу и провести диагностику со стороны. Обратить внимание на то, чтó в вашем психотипе является сильной стороной, опираться на это в отношениях и общении, понять, чтó раздражает всех людей в вашем психотипе, самодисциплинироваться и отслеживать проявление этих черт, в особенности обратить внимание на реагирование на них со стороны разных психотипов.

Эпилептоид, например, и для гипертима может быть тяжеловат со своей настоятельной любовью к порядку и требовательностью, гипертим поотшучивается, а потом начнет огрызаться. Но сензитива эпилептоид может довести до слез, а гипотима – до самоубийства.

Зачем? Негуманно и нерационально. Сензитив не сможет навести порядок в большом хозяйстве, но сможет навести бесшумный уют в вашем эпилептоидном кабинете, так не орите на него за пролитый чай.

Но все это тоже только примеры. Мы полагаемся на интуицию и активность анализа со стороны читателя.

Вспомним еще раз Шекспира. Королева: «О Гамлет, ты рассек мне сердце». Гамлет: «Отбросьте же дурную половину и с лучшею живите в чистоте».

Мы уже рассказывали, что в «Маленьком принце» не только теоретизируем на дискуссиях, но и проводим психологическую тренировку. В психологии есть несколько столпов. И Фредерик Скиннер – один из них. Так вот, он говорил об оперантных рефлексах. Operatio – «действие» (в переводе с латинского). Значит, речь идет о рефлексе действия. Условном рефлексе.

Любой ученик десятого класса знает условные рефлексы Павлова. В них подкрепляется внешний сигнал. Загорелась лампочка, после этого собаке дали мясо, у нее выделилась слюна и желудочный сок. Несколько таких сочетаний – и вот уже на электролампочку «слюнки текут». Скиннер же пищей подкреплял не внешний сигнал, а внутреннее состояние организма, по большей части – изменения в организме, связанные с активным действием. По закрытому со всех сторон ящику мечется в поисках выхода любимое животное Скиннера – крыса. Любимое, потому что умное. В стенку ящика вмонтирована педалька. Крыса случайно, а чаще с исследовательскими целями (умная) нажимает на педальку.

Остановимся здесь, вдумаемся. Поднятие лапки, попадание на педальку и нажатие на нее дает определенную систему сигналов изнутри организма. Педалька связана с механизмом, выдающим мясо-сухарную таблетку. В потолке открываются створки, и вот тебе манна небесная за многострадание. Несколько сочетаний, и смышленое животное добывает себе корм. Ну а если подкрепить какое-то сочетание сигналов изнутри отрицательно, например ударом тока, то такое действие оттормаживается.

Многое в нашей жизни построено на оперантных рефлексах. Неодобрительные взгляды – все равно что удар током. А если понахальничал и получилось – хочется делать то же дальше.

Скиннер продолжил свои эксперименты и в человеческой области. Оговорюсь заранее, что за это его справедливо критиковали. Ведь понятно, что и Дуров, и другие дрессировщики до Скиннера пользовались фактически оперантными рефлексами. Он же решил дрессировать психически больных. За хорошее поведение (хорошее – значит устраивающее психиатра) душевнобольной получал жетон. На такие жетоны в конце дня он мог купить себе какие-то удовольствия. Прямо скажем, оттенок коричневатый. Но он совершенно исчезает и появляется нормальная гуманистическая окраска, как только мы применяем метод оперантного обусловливания по отношению к самим себе для самодисциплины, для выработки правильных форм поведения с целью обезопасить окружающих от наших вероятных конфликтогенов, выработать автоматизм в их оттормаживании.

Но не только. Еще – выработать автоматизм в стремлении подавать синтоны. Как же это сделать? Все-таки в своем глазу бревна не видишь. Да, но зато в чужом видишь соринку. Так соединим усилия и договоримся в специальном тренинге выискивать в глазу друг у друга соринки и говорить об этом. А уж наказание (отрицательное подкрепление) обеспечим себе сами. Итак, здесь, в группе, самокоррекция происходит с помощью «я – глазами других». Это, так сказать, теория. Ну а как в «Маленьком принце» мы это делаем на практике?

Семь человек плюс психолог вне группы. Вне и в то же время в ней. Психолог организует какую-нибудь совместную деятельность: чай пить вместе, решать головоломку, а чаще и проще подискутировать на остросюжетную тему. Политика, сексуальные меньшинства, кто виноват в разводах… Острота спора заставляет забывать о вежливости, снижает внутреннюю цензуру.

В результате конфликтогены, которые в спокойной обстановке могли бы и не проявиться, будучи подавляемыми осознанно, здесь, как сорняки, произрастают. В сельском хозяйстве есть такое понятие – «лущение стерни». Дают прорасти сорнякам и срезают ростки, а потом засевают поле. Так вот здесь что-то наподобие. Стоит прорваться конфликтогену, психолог останавливает дискуссию, спрашивает у «автора», всем ли он доволен в своем поведении. Если тот не заметил, что допустил конфликтоген, психолог спрашивает группу. Скорее всего, кто-нибудь (а все прошли материал, содержащийся в предыдущих главах) этот конфликтоген замечает. Группа обсуждает, что здесь было конфликтогенно, а «автор» принимает критику. Принимает, потому что понимает и потому что все критерии того, что это конфликтоген, налицо, только он этого не заметил. Досадно, но факт. Как, впрочем, и в первом случае.

Если и группа не замечает, тогда психолог, поскольку у него более развита социально-перцептивная (не пугайтесь, сейчас разъясним) чувствительность, указует на конфликтоген, объясняет свое понимание, и группа, а с нею и «автор» с этим чаще всего соглашается.

Что там у нас было за заковыристое словосочетание? Социально-перцептивная чувствительность. Ну, здесь все просто: перцепция – восприятие. Значит, речь идет о восприятии «друг друга» в социуме и о чувствительности в этом процессе. Группа и психолог только говорят о своем впечатлении. И если человек с ним согласен, то он сам себя штрафует по оговоренной ранее системе, которую он принял вместе с группой. И выкладывает из своей мелочи монетку на общий «базарчик». (Этот «термин» мы «за неимением лучшего» заимствовали из общенародной игры домино. Правда, с того базарчика только берут доминошки, а на наш – монетки кладут.) Ну а если не согласен? Такое бывает крайне редко. Но психолог в этом случае советует все же учесть, что истина здесь субъективна, что если человеку неприятно, если его что-то царапнуло, если хотя бы кто-нибудь из группы обратил на это внимание, то все-таки стоит и свое внимание на этом заострить, и самооштрафоваться. Но психолог на этом не настаивает: хочешь – оштрафуешься, не хочешь – нет. Так что, повторим, здесь все «само».

Интересная происходит динамика в подаче конфликтогенов.

Этап 1. «Автор» конфликтогена выдает на-гора конфликтоген, не замечая этого и лишь соглашаясь постфактум с мнением группы.

Этап 2. Как там говорится: слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Ну так вот, конфликтоген вылетает, и человек готов за ним из своей шкуры выскочить, чтобы поймать его и «вернуть обратно». И он уже сам виновато смотрит на группу и активно или неуверенно выкладывает на базарчик монетку. Это и есть штраф. Сказал: «Ай, да брось ты!» – монетка, перебил – еще монетка, засмеялся, когда кто-то кого-то высмеял, – монетка. Ну, нам-то теперь понятно, что все это конфликтогены, с которыми надо расставаться, но вот попробуйте не рассмеяться.

Подождем немножко с этапами и поговорим о системе штрафов. Почему монетка? Потому что купюра – много, а фантик – мало. И ведь вот какая «подлость»: прежде чем ее положить, надо испытать чувство стыда, а до этого еще проделать анализ, а потом только положить монетку. Вся эта процедура запоминается, как легкий удар электрическим током. Но вернемся к этапам.

Этап 3. Конфликтогенное словосочетание или сочетание жестов, смена выражения лица в определенной последовательности… начинается, но не завершается, обрывается. Человек произносит слово «ничего…», а продолжение «… подобного» как бы проглатывает, осекается. Потому что понимает уже, что оштрафуют, точнее, что самому придется оштрафоваться. Ибо «ничего подобного» означает, что собеседник «такой дурак», что даже близкого к истине не говорит, и главное, хоть что-нибудь подобное истине сказал бы, так буквально ничегошеньки. В таких случаях для закрепления все-таки рекомендуют самооштрафоваться.

Этап 4. Он самый тяжелый для человека. Во всем буквально сомневаешься. Возник план произнесения фразы, и думай: есть здесь конфликтоген или сойдет, не оштрафуют. Речь замедляется, и мужчины идут, как танки по пустыне сквозь песок, а женщины – как кошечки по битому стеклу, так осторожно пробуют лапкой, не колется ли? Трудная работа происходит внутри личности, хорошая работа.

Этап 5. Темп речи вновь становится быстрым, а конфликтогенов в ней – как допустимый радиационный фон по счетчику Гейгера. Что и требовалось доказать.

Но стоп! А как же быть с синтонами? Надо же не только конфликтогены изъять («Отбросьте же дурную половину»), но и синтоны культивировать («… и с лучшею живите в чистоте»). Ну, что же, не только «кнут», но и «пряник» ведь можно использовать: за каждый синтон – вознаграждение от группы: та же монетка…

И здесь опять осложнения… Такая тонкость: конфликтогены в силу нашей агрессивности мы подаем часто, поэтому и подрезать их тоже не так сложно, а синтоны в силу нашей невнимательности, в силу большей, чем допустимо, эгоцентричности «не произрастают». Даем синтон – и получаем в награду монетку. Ну, и привыкли бы так же подавать синтоны, как изымать конфликтогены. Но синтоны… не произрастают. Так вот, за упущенную возможность подать синтон – штраф:

• Вы не дали себя перебить, но и не форсировали звук голоса – в чистом виде нейтральное коммуникативное поведение. Все равно оштрафуемся: упущенная выгода – упущенная возможность дать синтон.

• Женщина уронила авторучку, мужчина не поднял – был бы, понятно, штраф за конфликтоген.

• Женщина уронила ручку, другая женщина не подняла ее – штраф за упущенную возможность заработать реноме хорошего и успешного человека.

И люди не сразу, а «медленно и печально» (но «печаль моя светла») выравнивают корабль своего коммуникативного поведения по синтонному компасу.

А что же с базарчиком из монеток? В первые два часа он бурно пополняется, вторые два часа постепенно тает. Это показатель того, что группа вместе с каждым из ее участников «проделала саморазвитие». В такой игровой дискуссии человек достаточно быстро избавляется от конфликтогенов и привыкает «синтонировать». Бывает, что он даже фонтанирует синтонами, но штрафуем мы и за переизбыток синтонов, за их неуместность, льстивость. Все должно быть искренним, уместным, со вкусом и чувством меры. Ну что ж: недолет, перелет, попадание в цель.

Сменяя виды совместной деятельности (дискуссию на чаепитие, подготовку к вечеру на танцы и так далее), мы добиваемся все большего очищения от конфликтогенов нашего коммуникативного бытия.

Чтобы тренинг легче было проводить, имеет смысл перед глазами держать красочный плакат с напоминанием об основных конфликтогенных и синтонных позициях (см. табл.). В «Маленьком принце» он занимал большое пространство на стене напротив основной части группы. Мы приводим его в уменьшенном виде. А вы можете его снова увеличить и повесить на стенку.

Самая, пожалуй, распространенная неоптимальная форма.

Автобусная давка. Вам наступают на ногу и не извиняются. Конфликтоген. Явный. Реакция ваша незамедлительная и бурная. С резко осуждающей интонацией вы бросаете «автору» конфликтогена:

– Нельзя ли поосторожнее своими каблуками?! – и скорчили при этом «приятную» рожу. А партнер-зачинщик – так его назовем – в ответ что выдает? А вот что! Теперь ведь он унижен. Отнимите от вашего большего с передозировкой конфликтогена его первичный конфликтоген, и вы получите в виде разницы не что иное, как конфликтоген же. Этот конфликтоген редко бывает меньше конфликтогенного первотолчка, который дал наш собеседник, чаще он существенно больше. И партнер, который не «хуже вас», а «лучше вас», точно знает, что сказать в ответ:

– Если вы такой неженка, надо в такси ездить!

Ну а вы что? А то же, что и он. Съездили его по его личности без околичности еще сильнее:

– Хватит давать советы, это вы, может быть, взятки берете, чтобы в такси ездить, а я человек честный.

Налицо эскалация конфликта. SCALA – лестница (в переводе с латинского), поэтому буквально это «взлестничивание» или, попонятнее, – взвинчивание.

Эскалация может привести к банальной драке, которая закончится тем, что вас разнимут или кто-то уступит позицию и выйдет из нее. Или драка приведет к убийству. Но в бытовых конфликтах чаще всего дело до драки не доходит и люди останавливаются на одном из витков этой спирали.

И вот еще какой вопрос… Почему с каждым новым витком конфликта увеличивается агрессия? Это нетрудно понять в рамках биологической целесообразности. Надо прогнать того, кто первым начал агрессию. То есть логика все же есть, биологическая логика. «Биологика».

У кого чаще возникают неуправляемые конфликты? У взрослых или у детей и подростков?

На этот риторический, как нам кажется, вопрос практически все отвечают, что у детей и подростков – чаще. Взрослея, человек научается сдерживать агрессивные импульсы, и поэтому неуправляемый конфликт у взрослых обычно не доходит до драки, а ограничивается вербально-невербальными коммуникативными средствами. Но чаще всего он сдерживается на первом же витке. И тогда мы получаем иную, в значительной мере самостоятельную форму реагирования. Назовем ее «холодная напряженность».

Холодная напряженность – словесное вроде бы молчание, но на лице напряженное, строгое, осуждающее, злое, ненавидящее, холодное, негодующее… выражение.

Понаблюдайте за людьми из очереди, если кто-нибудь что-нибудь берет без очереди… «Народ безмолвствует». Но недаром лучшее произведение Пушкина заканчивается этой авторской ремаркой. У Пушкина ведь в другом месте сказано, что за таким терпеливым безмолвствованием следует бунт – бессмысленный и беспощадный. Итак, очередь молчит. Но грозно молчит. Это как бы предгрозовое удушье. И вот кто-нибудь из очереди, пусть даже очень вяло, запротестовал. Это искра в пороховой бочке. И дальше – неуправляемый конфликт. Впрочем, далеко не всегда находится тот, кто запротестует. Тогда холодная напряженность в чистом виде продлится неопределенно долго. Можно сказать, что холодная напряженность – это скрытый, неразвернутый конфликт.

Третья форма неоптимального реагирования – пристройка снизу.

Вот поступил конфликтоген, который вызывает в человеке страх, угнетенность, чувство бесперспективности сопротивления. И тогда в адрес агрессора идет приниженная просьба, его умоляют, принимают его несправедливые условия, на которых он готов прекратить или ослабить свое конфликтогенное поведение. Например, мать избиваемого сына униженно припадает к стопам бандита, чтобы спасти своего ребенка.

Избегание – четвертая форма неоптимального реагирования.

Одна женщина призналась, что не поднимала трубку из-за боязни угроз со стороны бывшего мужа, теряя нужные звонки.

Избегание контакта во избежание конфликта: развернутого неуправляемого или свернутого скрытого. И во избежание еще большей приниженности (а в малой дозе при избегании ее все равно не избежать).

Избегание – не реакция на непосредственно поступивший конфликтоген, а долговременная тактика реагирования на вероятность конфликтогенов.

Зять реже видится с тещей, чтобы не слушать ее нравоучений. Дочь уезжает из родительского дома в другой город и живет в «общаге» только для того, чтобы избежать надзора.

• Неуправляемый конфликт,

• холодная напряженность,

• пристройка снизу,

• избегание —

все это неудачные формы реагирования на конфликтогены, потому что очевидно: они не соответствуют требованиям, которые мы могли бы им предъявить. Предъявить эти требования-критерии надо не только для того, чтобы «сурово» осудить эти формы, но и для того, чтобы разработать вместе с вами, читатель, оптимальные формы. Ну, так предъявим наши требования к реагированию на конфликтоген…

Их многовато. Но, не осознав каждое из них и не доведя до автоматизма сам процесс предъявления себе этих требований во всей совокупности, человек не научится правильно конфликтовать.

В этом кругу требований трудно выделить, что главнее, так что наше перечисление будет идти скорее в некотором беспорядке, чем в строгой последовательности. По принципу: на что прежде всего упадет глаз.

Так вот, в первую очередь в глаза бросается, что в конфликтах страдает достоинство человека.

Выставим ли мы в качестве требования к нашему реагированию на конфликтоген восстановить наше достоинство? Вряд ли кто-нибудь ответит здесь отрицательно. Но вот разумеется ли само собой, что мы должны заботиться о достоинстве и партнера? Ставит ли каждый человек перед собой такой вопрос?

Заострим проблему. Если это обсчитавший вас продавец, то вопрос о его достоинстве спорный. Ну а если это мама? Или жена, с которой детей крестить? Здесь, понятно, о достоинстве партнера мы побеспокоимся. Но даже если это обсчитавший вас продавец – вернемся к более щекотливому сюжету, – стоит ли отыгрываться на его достоинстве? А может быть, лучше дать ему возможность сохранить лицо, и будет худой, но мир вместо хорошей ссоры? И после этого он, может быть, сам исправится? Или из-за моего, возможно, легкого и отчасти оправданного садизма (я таки сделал ему неприятно) пусть разыграется конфликт, от которого и я пострадаю больше?

Итак, в требования навек внесено сохранение достоинства партнера. Согласны?

А теперь проанализируем. Анализ должен быть глубоким и точным.

На первый взгляд я, отреагировав на конфликтоген конфликтогеном, свое достоинство восстановил? Вроде бы да. Но… тут же меня унизили еще больше. И по «биологике» в ответ на следующем витке я унижаю его достоинство еще больше.

Не получается. Ну а в холодной напряженности? Как дело обстоит с достоинством? Тут еще сложнее. Я упорно делаю вид перед собой и окружающими, что мое достоинство сохранено, что я выше ситуации. Но на душе-то кошки скребут.

Вот очередь, о которой мы уже вели речь. Кто-то без очереди прошел, а я стою. Значит, он лучше меня? Нет, мое достоинство и в этом случае попрано. Но, может быть, достоинство партнера сохраняется? Если он с пониженным чувством ответственности, с неполным самосознанием, если он живет не рефлексивно, а лишь рефлекторно, то есть удовлетворяя только свои низшие, пусть и условные рефлексы, то он будет радоваться жизни. Но если это человек с совестью, то он понимает, что, давая осознанный конфликтоген, он теряет свое достоинство прежде всего в своих глазах.

Если же партнер, будучи наглым, раздает конфликтогены направо и налево, кичась при этом своей безнаказанностью, то в конце концов его осадят, а то и посадят. А если он не будет наказан при жизни, то его осудят после смерти, проклянут. И коли ему это не все равно, этого ли он добивался?

Так ведь было со Сталиным и Брежневым. Они ведь хотели искренней признательности людей. Но получили страх и лесть. А потом, после смерти, – возмездие в виде ненависти и презрения к себе. Так что в любом случае не только для нас, но и для партнера – проигрыш в плане достоинства. Уж лучше ему выслушать справедливую критику и скорригировать свое поведение, а нам – помочь ему стать лучше. Поэтому не надо молчать. Поэтому холодная напряженность не выдерживает критики. Здесь только иллюзия сохранения достоинства.

Но хуже всего с достоинством обстоят дела в пристройке снизу. Наше достоинство здесь полностью раздавлено. Ну а с достоинством партнера такая же история, как и при холодной напряженности.

При избегании – почти все то же, что и при пристройке снизу, хотя есть иллюзия сохранения своего достоинства… Но ведь это только иллюзия, а если подумать хорошенько, то вы все же проглотили предназначенную вам пилюлю.

Второе требование: партнер за поданный конфликтоген должен быть наказан. Не плетьми, конечно, и необязательно чем-либо материальным, как, например, денежный штраф, лишить наследства или сладкого на десерт… Но хотя бы моральное осуждение должно быть? Только уж очень изощренные теоретики-нравственники от христианства ответят на этот вопрос отрицательно, потому что и христианство считает грехом многое из того, что мы обсудили в предыдущих главах.

Справедливость, коль скоро мы эту категорию отстаиваем в реальной жизни, может быть защищена лишь в том случае, если мы сознательно творимому злу будем сопротивляться. Более того, непротивление злу есть способствование насилию, так как в этом случае мы поощряем насилие, значит увеличиваем его, способствуем его росту, а это безнравственно.

Сопротивление должно быть грамотным, адекватным. Если сопротивление без использования насилия невозможно, то можно и к нему прибегнуть. Но и насилие должно быть соразмерным, не мстящим, а только устраняющим и предотвращающим насилие со стороны партнера.

Помним оперантные рефлексы Скиннера? Мы говорили о них, когда разрабатывали способы самотренировки по изъятию конфликтогенов и культивированию синтонов. Так вот, если, подав конфликтоген (нарушив ли в ущерб мне закон, ухмыльнувшись ли непроизвольно по поводу того, что я поскользнулся и упал), партнер не получит сопротивления, если его несправедливое конфликтогенное поведение по закону оперантного обусловливания будет подкреплено успехом и закрепится, то он все больше нахальничает, потом наглеет, а дальше, как мы говорили, его осадят или даже посадят. Страдает общество, страдает он сам, страдаю от него я. Не в порядке скиннеровской дрессировки, о которой шла речь выше, а в порядке моей самозащиты и зашиты других людей от его конфликтогенного поведения мы должны подкрепить его неуспехом. Но и для него, объективно говоря, польза: мы его сейчас немного осадим, но потом его не посадят.

А как реализуется это наше второе требование подкрепить партнера неуспехом в неуправляемом конфликте?

С одной стороны, мы сразу реагируем более сильным конфликтогеном на его несправедливый конфликтоген и тем самым вроде бы подкрепляем его неуспехом. Но, во-первых, передозировка несправедлива, то есть теперь унижен партнер-зачинщик. А во-вторых, это – неуспешное подкрепление неуспехом, потому что я же сам потом буду себя осуждать за эту передозировку. Но и он меня осудит и будет казаться себе правым, а то, что он зачинщик, в его собственных глазах уйдет на второй план.

Но вероятнее такой ход событий. Партнер стыдит вас за передозировку (вы накричали, нагрубили, оскорбили), и вы устыдитесь. В дело включаются обычно и свидетели, которые могут стать на сторону партнера по своим соображениям (продавец неточно взвесит, но отпустит товар побыстрее; или неточно взвесит, но мне за поддержку даст более лакомый кусочек).

Или свидетелям в глаза бросится ваша передозировка, а не привычные, хотя и конфликтогенные действия партнера (подумаешь, обвесил на пять граммов, а крик подняли на всю улицу). И тогда вас стыдят или грубят вам уже свидетели. И тогда не он, а вы подкреплены неуспехом. И впоследствии вы либо грозно молчите, либо лебезите, либо уходите от ситуации.

• А холодная напряженность? Здесь партнер подкреплен успехом и продолжает раздавать конфликтогены. И на ваше «но сурово брови мы насупим» не обращает внимания.

• Пристройка снизу? Так он, с его неразвитой нравственностью, только этого и ждет.

• Избегание? Ну так и не ходите в ресторан съесть печеное яблоко и выпить чашечку кофе, нечего вам здесь делать, а он за это время обслужит того, кто побогаче.

Будем считать конструктивное разрешение противоречия третьим требованием к реагированию на конфликтоген. Какое противоречие имеется в виду? А то, которое уже привело к конфликту. Но важно то, что оно и дальше будет приводить к конфликтам, если его не убрать.

Ну, например… Одна талантливая, но вздорная учительница постоянно опаздывала к первому уроку. Третий класс сидел так, что звенела тишина. Но нашлись ветераны труда в школе, которые вынудили молодую же директрису пойти на разговор. Она выяснила, что этой вздорной и талантливой учительнице надо или постоянно ждать полтора часа до урока (так ходили электрички), или постоянно опаздывать на 15 минут. И предложила ей, чтобы уйти от формально обоснованных претензий учителей, приходить на полтора часа раньше и располагаться у нее в кабинете, пользоваться телефоном, компьютером, можно даже вздремнуть на диване. Учительница оценила доверие и предложенные удобства (дома у нее не было телефона и компьютера) и перестала опаздывать.

Ответим на вопрос: как обстоят дела с конструктивностью в неуправляемом конфликте? Можно ли здесь мыслить конструктивное разрешение противоречия? Да нет же, здесь сплошная деструкция. Ни конструктивно, ни даже деструктивно не разрешаются противоречия и при холодной напряженности, и при избегании. А при пристройке снизу противоречие разрешается лишь частично, но и это – за счет нашего унижения.

При неуправляемом конфликте межличностная напряженность только возрастает. А при холодной напряженности, при холодном скрытом конфликте? Она выражена на невербальном уровне (мимикой). А с другой стороны, и открытая внешняя напряженность ведь близка. Вернемся к примеру с очередью. Помните, стоило кому-то вяло запротестовать – и это служило детонатором взрыва. При холодной напряженности мы все время в состоянии готовности к военным действиям. Межличностная напряженность при пристройке снизу вроде бы и вовсе отсутствует, но пристройка снизу чаще всего является скрытой, замаскированной холодной напряженностью. Однако даже если она искренняя, такое христианское смирение чревато тоже тем самым бессмысленным и беспощадным русским бунтом, который тем бессмысленнее и беспощаднее, чем ощутимее приниженность и больше долготерпение.

Что касается избегания, то оно тоже не может быть бесконечным, а дальше и после него «вечный бой, покой нам только снится».

Соединим четвертое требование с третьим такой фразой —

Это пятое требование. Ведь от внутриличностной напряженности, которую вызывает сдержанность, зависит здоровье.

Немного о психофизиологии. Если я реагирую агрессией на агрессивный же посыл партнера, то в моем организме все в порядке. Поднимается нижнее артериальное давление, поскольку кровь из желудка, кишечника, подкожной клетчатки – словом, из тех органов, которые не обслуживают сию секунду агрессию, – выжимается в артериальное русло для лучшего кровоснабжения печени, легких, мозга и мышц, то есть органов, непосредственно участвующих в обеспечении агрессии. Сердце бьется сильнее и чаще – для тех же целей. Поднимается верхнее артериальное давление. И вот получается 150/100 вместо 120/80. Сильнее работают легкие, чтобы насытить кровь кислородом. Печень выбрасывает в кровь сахар, отчего концентрация сахара в крови увеличивается. Кислород и сахар – основные энергетические ресурсы, которые расходуются в мышцах. И мышцам во время агрессии их нужно существенно больше. Вот и «стараются» легкие, печень и сердце увеличить снабжение мышц этими энергоносителями, которые в мышцах растрачиваются без каких-либо отрицательных последствий, так как мышцы работают энергично. Кроме того, в центральной нервной системе возникает повышенное возбуждение, так как надо руководить сокращениями мышц, работающих в этом усиленном режиме.

Но вот в человеческом обществе (по сравнению с биологическим миром) возникли новые регуляторы – нравственные и юридические. Здесь часто в ответ на агрессию нельзя позволить себе защитную, справедливую даже, агрессию.

И вот тогда-то «энергоносители» (кислород и глюкоза), в повышенном количестве циркулирующие в крови, дополнительно возбуждают нервную систему. Но главное, что импульсы, которые должны были бы пойти из перевозбужденной центральной нервной системы в мышцы для руководства мышечными сокращениями, идут не по каналу «мышцы», а по каналу «сердце, печень, легкие, сосудистая система». Эти каналы как бы не находятся под запретом. Энергия агрессии сюда устремиться как бы имеет право. Но тогда это получается аутоагрессия. Эти каналы перегружаются. И артериальное давление повышается намного больше и надолго, одышка тяжелее и принимает затяжной характер, кровь кипит от сахара и кислорода, поджелудочная железа не в состоянии загнать назад в печень такое большое количество сахара, и та перенапрягается.

Работа этих каналов нарушается, а затем они и разрушаются. Ведь если хронически повышено артериальное давление, то постепенно развивается гипертоническая болезнь с ее инсультами.

А если сердце постоянно в напряженной и напрасной работе, то адреналин и норадреналин, которые должны были бы израсходоваться в мышцах (но не расходуются), обрушиваются на сердечную мышцу. Вот вам и ишемическая болезнь сердца с ее инфарктами.

Кровь, помним, выжимается в артериальное русло из желудка и из кишечника, а там желудочный (более злой) и кишечный (менее злой) сок. Происходит самопереваривание стенки желудка с формированием язвы и самопереваривание стенки кишечника с дальнейшим изъязвлением. Срыв деятельности поджелудочной железы – вот и диабет.

Постоянные одышки – известный симптом неврастении, когда все время вдох-вдох-вдох из-за перегрузок «канала дыхания». А дальше – впечатление нехватки воздуха и страх смерти. Тут же рядом эмфизема и бронхиальная астма.

Конечно, сказанное нами сейчас грешит эскизностью. Но этого достаточно для понимания, что именно внутренняя напряженность, возникающая в связи с задержкой агрессивных импульсов, обусловленной социальными запретами, служит болезнетворным началом в тех страданиях, с которыми медицина пока плохо справляется. Действительно, получше обстоят дела с инфекциями и травмами. А вот гипертоническая и язвенная болезнь, ишемическая болезнь сердца – в числе основных проблем для врачей. Это заболевания психосоматические. Причины их – в психике, а следствие (симптоматика) – в соматике, в телесной сфере.

У них есть и другие причины: переедание, мясо, соль, сахар, экология. И тем не менее потому они и называются психосоматическими, что основные причины – психологические. Ну а уж о психоневрозах и говорить нечего, тут все в психике: и причины, и следствия.

Мы совершили большой экскурс в медицину – когда люди корчатся от язвенных болей, когда от смертельного страха при инфаркте они заглядывают в глаза родственникам или когда от «молчащего инфаркта» внезапно умирает мужчина сорока двух лет от роду, то, ясно, должны помогать врачи. Но когда этого еще нет, а мы вынуждены обуздывать нашу агрессию непосредственно перед конфликтом или, хуже того, непосредственно в ходе конфликта и неизбежно в таком случае заболевать, то провести профилактику может, должен, обязан сам человек. Он должен защитить себя от аутоагрессии, проявляющейся в том числе и в психосоматических болезнях.

То есть неуправляемый конфликт, холодную напряженность, пристройку снизу и избегание…

Мы убедились, что эти наиболее «популярные формы» реагирования на конфликтогены не годятся, потому что не соответствуют требованиям, которые мы только что обсудили. Тем не менее если бы ни одна из форм не соответствовала ни одному из этих требований, то вряд ли эти формы были бы столь живучими.

• В неуправляемом конфликте первый выплеск агрессии приносит нам такую сладострастную радость, что ее можно сравнить разве что с любовным экстазом.

• В холодной напряженности вот в эту секунду нет внешнего «огнестрельного» конфликта.

• При пристройке снизу мы получаем какой-никакой, а результат.

• При избегании мы можем на некоторое время отвлечься от проблем.

• При неуправляемом конфликте партнер может испугаться дальнейших таких же конфликтов и уступить.

• При холодной напряженности он пусть лишь взглядом, но все-таки осужден.

• При пристройке снизу нет бурления катехоламинов в крови…

И все равно это не уравновешивает отрицательного начала в каждой из этих форм. В то же время, как мы говорили, талантливые в коммуникативном плане люди находят сами и другие возможности.

Например, в ситуации острого противостояния вместо привычного «ты сволочь» иногда мы слышим «я удивлен». Но эти находки единичные и разрозненные. И они редко становятся достоянием других людей. Настолько редко, что, диктуя этот текст машинистке и намереваясь продолжить их список, я испытал затруднения. Мало их вошло в обиход. А вот элементов, творчески находимых разными людьми, но не вошедших в лексику народа, я насобирал достаточно много. Как уже говорилось, я и сам пытался их творить. Объединил в условные, но, на мой взгляд, наиболее оптимальные формы и блоки. Договоримся еще об одном: «оптимальное» не значит «идеальное». И в мягкой конфронтации, и в жесткой, и в управляемом конфликте требования к реагированию на конфликтоген, выдвинутые нами, соблюдаются не на все сто, но существенно больше, чем при неоптимальных формах.

При описании алгоритмов здесь и дальше мы будем соблюдать определенный порядок изложения, более подходящий для использования в общении. «Более подходящий» значит «более удобный», но вовсе не обязательный. Блоки внутри алгоритма можно по обстоятельствам менять местами, но лучше, если каждый из них будет тем не менее воспроизведен.

Впрочем, возможно и сокращение за счет того или иного блока, а может быть даже так: из мягкой конфронтации – один блок, из управляемого конфликта – один блок, и в целом получается повышение давления без передозировки…

Но читателю, по крайней мере поначалу, имеет смысл усвоить и оттренировать полностью алгоритм мягкой конфронтации, жесткой конфронтации и управляемого конфликта, которые представляют собой, с нашей точки зрения, оптимальные формы реагирования на конфликтоген.

Последнее время слово «конфронтация» стало обиходным в политике и имеет здесь отрицательный оттенок. Мы тоже в принципе против конфронтации. Вот если бы только можно было вкушать лишь райское блаженство сплошных синтонов в адрес друг друга, и никаких тебе конфликтогенов… Но поскольку это чистейшей воды идеализм, то констатируем, что собственно конфликту, пусть и, как мы провозгласили, управляемому, имеет смысл предпослать спокойное противостояние интересов. Лицом к лицу, чтобы было видно, в чем, собственно, противоречие. Или, почетче: лоб в лоб, как буквально можно перевести с латыни слово «конфронтация».

Но сначала мягкая конфронтация. Эту форму реагирования на первичный конфликтоген изобразим, как в дальнейшем и другие формы, в виде отдельных блоков.

Мягкую конфронтацию можно начать с блока

Понятно, речь идет о психологическом состоянии, о психологических переживаниях, возникших в связи с получением конфликтогена со стороны партнера.

Этот блок, скажем заранее, противопоставляется блоку из жесткой конфронтации, который мы позже условно обозначим как формулирование обвинения. Здесь же, в мягкой конфронтации, мы действительно говорим, например, мужу, который несправедливо старается уйти от домашней работы: «Миш, ну мне же тоже хочется посмотреть телевизор, а у плиты я этого не могу сделать, да и голова от газа болит, ведь я слишком много нахожусь на кухне». Или буфетчице, которая, после того как считала деньги, берет бутерброд немытыми руками, а не щипцами: «Вы знаете, все-таки малоприятно, что вы берете руками, а не щипцами».

Описание своего состояния, с одной стороны, все же не обвинение, а следовательно, более мягкое воздействие. А с другой стороны, это все же сопротивление, а не проглатывание пилюли. Иногда бывает даже достаточно мягкого намека на неудобство, и партнер, допустивший незлоумышленный конфликтоген, может быть, засмущается, засуетится: как бы исправить положение.

Не будем идеалистами, совестливых «конфликтогенщиков» не так уж много, поэтому повышаем давление, вводим следующий блок – просьбу снять конфликтоген. Мужу, к примеру: «Ну, может быть, ты все же поможешь?» Таксисту, мягко-настоятельно: «Пожалуйста, включите счетчик, поедем».

Заметим опять-таки, что это повышение давления, но мягкое.

Это третий блок, как бы смягчающий первые два. Частично оправдываем партнера обстоятельствами и собственным поведением. Например, таксисту: «Я понимаю, у вас трудности: запчасти за свой счет и прочие накладные расходы». Это обстоятельства, которые как-то делают понятным желание таксиста выгадать на нас. Мужу: «Сереж, ну, я, конечно, не оговорила перед свадьбой наше равенство на кухне». Тут имеется в виду, что я не ставила условие, не предупредила, значит я частично обусловила твое поведение, – оправдание партнера своим поведением. Мы не снимаем полностью вину с партнера и не берем ее полностью на себя, как при, вспомним, исключительно синтонном общении. Но и не концентрируем вину только на партнере, как это будет при жесткой конфронтации. Значит, это смягчение, но в духе сопротивления.

Ясно, что сопротивление может привести к ссоре и партнер может понять ваше сопротивление как раз в том плане, что вы ведете к ссоре, поэтому в качестве отдельного блока выдвинем мирные инициативы.

Собственно, это просто провозглашение, призыв к миру. Но в то же время – это очень важно – надо, чтобы партнер понял: вы ссориться не хотите. Таксисту: «Я бы не хотел доводить дело до конфликта» (подтекст: он возможен, но нежелателен для меня). Жена мужу: «Сань, так не хочется ссориться, а мы стоим на тропе войны». Опять смягчение, но мир – на справедливых условиях.

Предлагаем партнеру такое решение противоречия, которое пусть частично, но в то же время по большей части удовлетворяет ваше справедливое предложение снять конфликтогенное поведение и частично уменьшает трудности партнера. Компромисс, не унижающий партнера и восстанавливающий ваше достоинство и ваши права.

Таксисту: «Вам хочется попасть вовремя домой, сейчас действительно поздно. Но и мне хочется попасть домой пораньше. Право мое, и я настаиваю. Однако мы могли бы доехать до стоянки такси, которая расположена по дороге к моему дому, и если вы договоритесь со своим коллегой, чтобы он меня доставил, то я могу пересесть; впрочем, понятно, пересадка за ваш счет». Он потеряет немного времени и денег, но вы, не настаивая на невыгодном для него вояже, существенно облегчаете его ситуацию, сами потеряв три минуты на пересадку. Ну а что же с женой и мужем? Конструктивное предложение в нашем примере может состоять в том, что муж почистил бы картошку на два дня, не отрываясь от телевизора.

Конструктивные предложения означают и усиление давления, и смягчение его. Я ведь не снимаю требований, а вношу предложение, которое может обеспечить их выполнение, а сам по себе очередной блок воздействия означает наращивание давления. Но я забочусь и о том, чтобы неудобства для партнера при условии выполнения этого требования были минимальными.

Мы строго следим за тем, чтобы в нашем поведении не проскользнули даже минимальные конфликтогены. Понятно, это смягчение по сравнению с неуправляемым конфликтом, где конфликтогены составляют суть воздействия. Но, как ни странно, это – такова диалектика – и элемент давления. Человек ведь чувствует разницу: сам он дал конфликтоген, а с ним – по-человечески, заботятся о том, чтобы не задеть, сравнение в его глазах и в глазах свидетелей – не в его пользу, и он «засмущается» или даже искренне засмущается. Но это сложное дело – изъятие конфликтогенов в процессе мягкой конфронтации.

Обычно-то нас так и тянет оскорбить в ответ на оскорбление… При первичном коммуникативном поведении не так трудно сдержаться, а здесь ох как трудно. И поэтому при мягкой конфронтации более тщательно, чем при первичном коммуникативном поведении, надо следить, чтобы конфликтоген в ответ на конфликтоген не проскочил даже случайно, даже махонький, ибо дальше – свалка неуправляемого конфликта. Ни ирония, ни легчайшая пристройка сверху, особенно с близкими.

Любопытный вопрос. Почему мы выделили изъятие конфликтогенов в блок? Ведь здесь вроде бы не действие, а, наоборот, отсутствие действия. Тонкость в том, что это тем не менее целенаправленная и упорная деятельность, заключающаяся в постоянном уловлении, пресекании, оттормаживании постоянно и напряженно возникающего желания выдать конфликтоген. Все время надо быть начеку.

Выделим в мягкой конфронтации еще один блок – подачу синтонных посылов. То есть постоянно изыскиваем возможности подать адекватные, уместные, нельстивые, искренние, с чувством меры и вкуса синтонные посылы.

Вернемся к любимому персонажу – таксисту. Ему можно сказать (если это действительно так): «У вас очень ухоженная машина, мне хотелось бы ехать с вами, а не в развалюхе какой-нибудь…» Ну а что скажет жена любимому мужу? «Вить, ну поссоримся, от ссоры до развода рукой подать. А где я найду потом такого хорошего мужа?»

То, что это играет на смягчение конфронтации, понятно. Но опять-таки и давление: я, несмотря на напряженность, нахожу в себе силы увидеть в тебе положительные качества; ответь и ты мне искренним стремлением уменьшить напряженность. Но чтобы не было соскальзывания в сторону манипуляции. Такая опасность есть, но именно поэтому мы и дали такой длинный ряд определений для синтонов: адекватные, уместные, нельстивые, искренние, с чувством меры и вкуса. Кроме того, манипуляция, не забудем, – это скрытое психологическое воздействие в ущерб партнеру. Нет, наша мягкая конфронтация не приносит ему ущерба, это только восстановление справедливости.

К сожалению, нет возможности в книге «озвучить» речевые интонации. Мы сможем только описать их. Разделим (очень условно) людей на близких и неблизких. Близкие: муж, жена, сын, дочь, мама, папа, брат, сестра… Неблизкие: таксист, продавец, кассир, хамящая завстоловой, мелкий чиновник в учреждении, крупный чиновник городской исполнительной власти… Ну а преподаватель, подчиненный, непосредственный руководитель – они где-то посередине…

Так вот, в речевых интонациях при мягкой конфронтации с близкими людьми лучше, чтобы присутствовали мягкость, нетвердость, неуверенность, прерывистость речи, негромкость, нежесткость, рассудительность, легкое чувство обиды, удивление. Но в то же время это не попытка разжалобить, а сигнал сопротивления, предупредительный «выстрел вверх».

Интонации могут быть и сожалеющими или щадяще-настоятельными. Но чтобы не было вкрадчивости, фальши, неискренности.

С неблизким человеком. Какие здесь интонации? Ну, прежде всего, более уверенные. Речь уже гладкая, а не прерывистая; без запинок, как бы выученная. Легкий (только очень легкий) оттенок вальяжности. Непреувеличенное, неподчеркнутое, но отчетливо обозначенное чувство достоинства. Чиновник, выжимающий взятку, должен почувствовать, что впереди жесткая конфронтация. Речь может быть и более громкой или подчеркнуто переходить на почти шепот. Кстати, модуляции в голосе позволяют разрядиться и в то же время не орать и не размахивать руками, а выглядеть спокойным.

Вам придется потренироваться самостоятельно, найти и выбрать подходящие интонации. Попробуйте записать свои поиски на магнитофон, послушайте внимательно и добейтесь, чтобы вы услышали в своих интонациях те оттенки, которые мы только что попытались описать.

Тоже со счетов не сбросишь. В неуправляемом конфликте глаза вылезают из орбит, сверкают, расстреливают партнера в упор. Взор-взгляд, направленный в глаза (глаза в глаза) в биомире, – это выражение либо сексуальных чувств, либо агрессии. При получении конфликтогена мы, конечно, не сексуальные чувства испытываем, поэтому глаза мечут молнии в такт грому из гортани. В то же время прятать глаза в биомире означает трусость. Вспомним, как провинившаяся собака прячет морду, когда ее стыдят. Поэтому лучше ни то, ни другое. Взор – по разным точкам контура верхней части фигуры, редко – на лицо, еще реже – в глаза.

Тоже придется потренироваться. В наших тренинговых группах это проделывается под руководством психолога. Но можно и самостоятельно, а лучше вдвоем-втроем. Затеять тренировочный мягкоконфронтационный разговор (третий – сторонний наблюдатель, как бы режиссер). И в определенном ритме смещать взор с одного плеча на другое, потом на верхнюю точку головы, потом на пряжку ремня, потом на левое ухо, потом на правый глаз, потом снова на левое плечо, но чуть пониже, чем в первый раз, потом снова на правое плечо, но тоже чуть пониже, потом на левый глаз, потом на правое ухо…

Поза должна быть не развязная и не скованная. Разговоры с выяснением отношений чаще всего бывают в положении сидя. Если человек, равный с вами по статусу, сидит, то и вы должны сесть. Бывают исключения, конечно, но чаще всего возможность сесть имеется. Лучше это сделать со словами «И я присяду, если вы не против». Если партнер стоит, проводить разговор надо тоже стоя.

Итак, сначала про положение сидя. Руки и ноги должны быть несомкнуты, тем более не перекрещены. Голени не выставлены вперед и не поджаты под себя, они должны располагаться перпендикулярно к полу. Причем так, чтобы они удерживались бы сами в этом положении без напряжения. Это достигается тем, что колени слегка, под углом в 30 градусов, разведены. Понятно, что, если это дама и на ней юбка, то колени, как и стопы – уступим этикету, – пусть будут сведены, но все же не перекрещены. Но полная симметрия неестественна, так что лучше одну стопу – на 3 сантиметра вперед, другую – на 3 сантиметра назад. И руки тоже не так симметрично, как у египетского сфинкса, одна пусть будет на ноге чуть ближе к туловищу, другая – чуть дальше. Не стоит локоть класть на спинку стула – это агрессия. Не стоит кисти рук и тем более локти класть на стоящий перед вами стол – это занятие пространства партнера и тоже напрягает.

Если вы стоите (равный вам по статусу партнер при этом тоже стоит), не надо стоять широко расставив ноги. Помните фильмы про фашизм? Так стояли эсэсовцы. Но и не «пятки вместе, носки вместе». Это неустойчивая поза, или, точнее, поза неустойчивости: достаточно дуновения, и вы «свалились». Пусть между стопами будет 20 сантиметров, при этом одна на 3 сантиметра вперед, другая – на 3 сантиметра назад.

Экспансивные политические лидеры любят широкие жесты. Часто – это выбрасывание руки вперед, а иногда и в других направлениях. При мягкой конфронтации пусть руки движутся, не слишком отдаляясь от туловища и головы. Жесты – скромные, неэнергичные, в основном кистью руки, но жесты должны быть, и притом живые, а не полная неподвижность.

Почему именно формулирование? Потому что партнер должен четко понять, чего, собственно, от него хотят.

Обычно в неуправляемом конфликте обвинение предъявляется хаотично, беспорядочно. Сопровождается выкриками, оскорблениями. Одни бурные эмоции. Как определял немецкий психолог-психиатр Эрнст Кречмер, двигательная буря. А что значит формулирование? Последовательное, четкое изложение вины или, скажем так, подведение под статью уголовного кодекса, процессуального кодекса, морального кодекса – словом, какого-либо кодекса. Нарушены какие-то правила – может быть, административные, а может, нарушен только межличностный договор (но, значит, нарушен моральный кодекс).

Пример? Ну что же, продолжим примеры с таксистом и мужем. Таксисту: «Ведь вы прекрасно знаете, что сейчас семь часов, а посадка до семи тридцати, и вы обязаны меня везти в любой конец города и в аэропорт». Мужу: «Ты хочешь, чтобы я, работая с тобой на равных в школе, вела дом одна? Но ведь это же несправедливо. Это даже не домострой. Потому что при домострое жена вела только дом. Это же не по-человечески…»

В жесткой конфронтации уже нет блока частичного оправдания партнера (смягчения вины). Хотя разные другие средства позволяют провести жесткую конфронтацию и более жестко, и более мягко (смотря по обстоятельствам). А блок «Просьба снять конфликтоген», который был частью мягкой конфронтации, заменит блок «Требование снять конфликтоген».

Содержание блока, в сущности, то же. Даже слова могут быть теми же. Но произнесение их более требовательное, более настоятельное. А иногда имеет смысл и слова изменить. Вместо «Ну, может быть, ты мне все же поможешь?» – «Ты мне все же должен помочь» (это, как вы обратили внимание, – к мужу). Вместо «Будьте добры, включите счетчик, поедем» – короткое «Так мы едем?!».

Этот блок мы, в отличие от предыдущего, в видоизмененном варианте повторяем, если жесткая конфронтация является этапом после мягкой конфронтации, а не самостоятельной формой реагирования. Но если она не этап, а сама по себе, то это, понятно, не повторение, а звучит впервые для партнера, но тоже с известной степенью жесткости.

Есть и еще блоки, которые с небольшими изменениями или вовсе без них мы можем повторить на этапе жесткой конфронтации. Или, если это не этап, они просто являются аналогами блоков мягкой конфронтации. Это мирные инициативы и конструктивные предложения. Рассмотрим их.

Мужу: «Виталь, ну, я думаю, что нам все же не удастся поссориться». Таксисту: «Честное слово, мне не хочется обострять обстановку. Да и вам это не нужно».

Ремарка:

Как бы уговаривая, внушая.

Мужу: «Саш, так я принесу тебе сюда к телевизору картошку?» – мягко-настоятельно. Таксисту: «Так все-таки давайте заедем на стоянку и пересадите меня в другое такси!» – жестко-настоятельно.

Но есть много нового по сравнению с мягкой конфронтацией. И самое серьезное новое – это формулирование угрозы.

Опять «формулирование». Почему? А потому что угрозы, как и обвинения, высказываются обычно в духе двигательной бури по Кречмеру. И тогда партнер понимает, что это «буря в стакане воды», то есть что ничего не будет, что дело кончится только эмоционально высказанными угрозами, в ответ на которые он также что-то беспорядочно выкрикнет. К неуправляемым конфликтам он привык.

Итак, что же мы формально-сухо должны сказать таксисту? «Вы полагаете, что дело тем и кончится, что я выйду из машины, и только? Нет, я запишу ваш номер, придя домой, сяду за машинку и напишу письмо о том, как вы работаете. В трех экземплярах. Один пойдет в мэрию. Второй – в общество потребителей. Третий – в городскую газету. В каждом экземпляре будет указано, что копии пошли в два других адреса. Вы понимаете, конечно, что мэрия, зная о копиях, так или иначе вынуждена будет сообщить в ваше АО и проверить, как отреагировало руководство. Вы хотите немного выиграть, отказываясь меня везти, но проиграете вы существенно больше. Стоит ли?»

(И снова мирные инициативы: «Может быть, не будем доводить дело до конфликта?»)

С родственниками и вообще с близкими людьми угроза должна звучать не формально-сухо, а в голосе будет горькая обида и обреченность. Вы вынуждены обострить отношения, потому что страдает ваше достоинство. Итак, горечь, обида, обреченность: «Алеш, если ты отказываешься на равных со мной вести кухню, то я отказываюсь готовить, и мы переходим на сухомятку», «Ты отказываешься покупать стиральные порошки? Ну что ж, я отказываюсь стирать рубашки…»

Угрожать близкому человеку мы можем, скорее всего, частичным разрывом отношений. Это очень много, если он вас ценит. А угроза полного разрыва еще более тяжела.

Если вы решаетесь на него, то до этого должен быть проведен неоднократный глубокий нравственно-психологический анализ ситуации. Эти слова сначала сильно ранят. Но если ими злоупотреблять, то они перестают работать. Или резко портят отношения.

Этот блок особый в том смысле, что надо (очень надо) и трудно (очень трудно) соблюсти чувство меры.

Сразу же ограничение: с очень близкими людьми, с которыми вам «детей крестить», – вообще никаких конфликтогенов, как и при мягкой конфронтации. Если не считать конфликтогеном саму вынужденную угрозу, высказанную горько-обреченным тоном.

Но в жесткой конфронтации с работниками сферы обслуживания, которая хочет, чтобы мы ее обслуживали, конфликтогены просто необходимы. Надо выбить их из седла, сбить с них спесь, подкрепить неуспехом, одновременно оставаясь неуязвимыми.

Неуязвимыми… Что мы имеем здесь в виду? Наши фразы могут быть запротоколированы, подшиты к делу, и мы при этом не будем осуждены юридически и морально. Например, оправданная формально пристройка сверху: «Вы сфера обслуживания – обслуживайте». В ответ на их стандартную фразу «Ничем не могу вам помочь» – «А я и не прошу у вас помощи, вы обязанности свои выполняйте».

В некоторых случаях можно применить жестко-язвительную отрицательную оценку: «Вы профессионально несостоятельны, не знаете правил, по которым вы должны работать». Хорошо бы иметь в запасе юмористические фразы. Помните? «Я коплю на машину, но не вам, а себе. Будьте добры – сдачу».

Вспомним, в мягкой конфронтации мы пеклись об изъятии из коммуникативного поведения конфликтогенов. Говорили о том, что это – деятельность, постоянное слежение. Такая же деятельность, но по отслеживанию импульсов подать синтон должна осуществляться в процессе жесткой конфронтации.

Здесь нас может потянуть на смягчение (до снятия конфликтогена со стороны партнера), а с близким человеком нас может потянуть и на сюсюканье. Но ведь мы проводим уже жесткую конфронтацию, и партнер может понять это как слабость. Для смягчения ситуации достаточно более жестко подаваемых мирных инициатив. Надо, чтобы выдерживалась структура. Конечно, нет особой беды, если она не выдерживается, но и успеха меньше.

В жесткой конфронтации, как и в мягкой, очень важен тон.

С близкими людьми палитра интонаций не очень велика. Это сдавленный голос, в нем обреченность, огорчение, обида. Обреченность в том смысле, что вы вынуждены идти на жесткую конфронтацию, хотя не желаете этого, вынуждены, потому что иначе роняете ваше достоинство. Это особо важно при формулировании угрозы, поэтому ранее мы об этом вели разговор почти в тех же словах, но и в целом интонации с близким человеком очень важны, поэтому мы записали это здесь «отдельной строкой».

С неблизкими людьми. Уверенность, гладкость, текст как бы хорошо заучен, не лезете за словом в карман. Не дарите партнеру пауз. Голос может быть твердым, даже громким, в нем может чувствоваться металл. Но никак нельзя срываться на крик. Вот здесь-то и проявится чувство меры. Можно применить нестандартные интонации. Легкая снисходительность, вальяжность, ироничность, язвительность.

Еще лучше интонации менять. От вальяжности к ироничности, от ироничности к снисходительности, от снисходительности к небольшому металлу в голосе – все это помогает быть уверенным и незаметно для окружающих выплеснуть свою агрессию.

Особенно труден вопрос с интонациями при подаче конфликтогенов. Конфликтоген только нам, посвященным, должен быть виден. Но именно в подаче конфликтогена особенно заметна наша агрессия, и именно здесь легко соскользнуть в русло неуправляемого конфликта. Поэтому в блоке жесткой конфронтации должна быть особенно жесткая самодисциплина.

В мягкой конфронтации взор был – по контуру верхней части фигуры и редко устремлялся в глаза партнера. Но сейчас – жесткая конфронтация. Нужен взгляд глаза в глаза; не все время, конечно, а периодически. И периодически же – по контуру головы, то есть от глаз мы не отступаем, не прячем свои глаза, смело смотрим опасности в лицо. Партнер ведь тоже подает нам своим взглядом «глаза в глаза» и мимикой сигналы опасности. Нам нелегко выдержать это, и наш взор как бы автоматически уходит в сторону.

Надо смотреть на переносицу или в середину лба. Если трудно и это, то перевести взор еще выше, к границе лба и волос. У партнера складывается впечатление, что вы смотрите ему в глаза, а вы существенно облегчаете свою задачу.

Потренируйтесь сначала в спокойной обстановке друг на друге. Потренируйтесь на ничего не подозревающем человеке в простой беседе. Если это будет недолго, то он не заметит или, в крайнем случае, ущерб для него будет невелик.

С близким человеком – как в мягкой конфронтации: поза неагрессивная.

С неблизкими людьми – поза не развязная, но независимая, с легким налетом агрессивности. При переходе от мягкой конфронтации можно положить ногу на ногу, а одним локтем опереться о спинку стула, на котором сидите. Можно сложить руки на груди. Можно откинуться на спинку стула, а ноги чуть выдвинуть вперед. Но все это должно быть не слишком вызывающе – лишь для придания большей стабильности защитной позиции. Так сказать, стабилизатор.

Могут быть более энергичными, но так же, как и в мягкой конфронтации, – в пределах своей фигуры. Опять же с близким человеком – они, как и интонации, должны выражать горечь обиды. А с нарушителем ваших прав – чиновником – пусть они будут вальяжными, восстанавливающими баланс достоинства, но тоже не оскорбительными. Не стоит на похлопывание по плечу хлопать по плечу в ответ, как это сделал персонаж Олега Басилашвили в «Осеннем марафоне». Это было начало неуправляемого конфликта. Лучше при попытке похлопать отодвинуть вовремя похлопывающую руку со словами типа «Ты не в Чикаго, моя дорогая…».

Но вот ни мягкая конфронтация, ни жесткая конфронтация не дали результата – партнер упорствует во грехе. Или… мы решаем сразу приступить к конфликту, без постепенного увеличения давления. В любом случае, понятно, этот конфликт должен быть управляемым.

Человек на одной доске с нами. То есть нет инстанции, куда мы могли бы апеллировать. В этом случае управляемый конфликт проводится достаточно просто. Мы сообщаем о переходе к исполнению угрозы. Еще раз выдвигаем (на всякий случай – а вдруг он передумал) мирные инициативы. И осуществляем то, что звучало в «угрозе».

Это, в общем, ситуация супругов. Конечно, можно представить себе, что они апеллируют, как к инстанции, к родителям, но все же с натяжкой. Это два суверена, которые решают вопросы самостоятельно. Итак, жена мужу говорит: «Дим, ну так я уже сегодня ничего не готовлю на ужин? А может, все же помиримся?» И если «Дим» непреклонен, ужин таки не готовится.

Подобный конфликт проводится по более сложной схеме. Мы ее распишем сейчас так же подробно по блокам, как мягкую и жесткую конфронтацию. Начнем с блока «Знакомство».

Знакомство

Обращаемся в инстанцию, и если мы с ее работниками не знакомы, то представляемся, лучше развернуто: фамилия-имя-отчество и что-то из статуса (студент, доцент, наконец, просто житель района). Просим представиться работников инстанции.

Даже если мы имеем право не представляться, допустим, директору магазина при обжаловании действий продавца, – все же лучше представиться. Директору тогда психологически труднее будет отказаться назвать свои имя-отчество-фамилию, а коль скоро он их назвал, он тоже как бы уязвим и поэтому более склонен к справедливому разрешению противоречий.

Усесться

Если «инстанция» стоит, то можно разговаривать стоя. А если сидит за своим столом, обязательно надо сесть.

Вы не проситель.

В кабинете около стола руководителя есть стулья. Мы предполагаем, что руководитель о нарушениях знает и их покрывает. Не будем забывать, что это, однако, только предположение, хотя и очень правдоподобное. Поэтому мы ведем себя мягко-настоятельно. И усаживание должно быть тоже мягко-настоятельным. Это проявляется в том, что мы усаживаемся с одновременным произнесением фразы: «С вашего разрешения, я сяду?!» Эта полуутвердительная-полувопросительная фраза психологически затруднит давление на вас: мол, мне некогда, давайте быстрее.

В самом деле, нелепо будет выглядеть директор, который стал бы требовать от вас встать. Полувопросительная форма предполагает, что по каким-либо весомым причинам вас могут попросить не садиться. Но это только «как бы», вы ведь входите в кабинет к руководителю, который обязан решать вопросы, так что обращаетесь вы законно. И «плотно» усаживаетесь тоже законно. Сесть настолько важно, что мы выделили это действие в отдельный блок.

Репортаж об инциденте

Это самое важное в управляемом конфликте. И здесь легко поскользнуться. Репортаж должен быть именно репортажем. Два момента надо выдержать четко.

Нет, конечно, оценки и эмоции предполагаются, подразумеваются, но явно они звучать не должны. В репортаже надо ответить как бы на все вопросы русского языка, и только. Что? Кто? Где? Когда? Как? Сколько? При каких обстоятельствах?

Репортаж должен быть исчерпывающим, но без лишних подробностей, которые затрудняют восприятие, отнимают время и поэтому раздражают.

Почему не должны звучать оценки? Потому что руководитель и сам в состоянии правильно оценить действия подчиненного. Вот пусть он это и сделает. И пусть сам ответит на вопрос, соответствует ли то, что описано в репортаже, правилам, законам. Если руководитель отвечает, что соответствует, он должен обосновать это, дать прочитать соответствующие постановления. Мы убедимся, что разговор надо вести не в этой инстанции, а, например, переизбирать отцов города.

Если руководитель говорит, что поведение его подчиненного не соответствует правилам, и сам по своей инициативе или по нашей просьбе принимает меры – это то, что и требовалось доказать.

А если он говорит, что соответствует, а на самом деле мы знаем, что он врет, постановлений не показывает, выдвигая какую-нибудь отговорку, или говорит, что да, нарушение есть, но я, мол, ничего не могу поделать, у меня свои трудности, то есть он заодно с нарушителем и сам тогда является нарушителем, то с нашей стороны уже по отношению к нему проводится мягкая и жесткая конфронтация и управляемый конфликт в более высокой инстанции.

Как они проводятся, мы уже знаем. Все по тем же блокам.

С директором магазина начинаем разговор приблизительно так. «Вы описываете мне ваши трудности – и, получается, не хотите понять наши. Вы просите нас войти в ваше положение и не требовать то, что нам положено по закону. Но нас это все слишком затрудняет. Для нас ваши трудности означают слишком большие материальные потери и потери времени, да и большие затраты сил. Так что я бы просил вас не перекладывать на нас ваши трудности. Неужели из-за ваших трудностей вы испортите свою репутацию? Мне совсем не хотелось бы устраивать переписку с вышестоящими организациями по этому поводу. И потом испытывать хмурые взгляды работников магазина. Но и вам, наверное, не нужна такая переписка. Решите ваш вопрос сами».

Содержанием этот разговор наполняется по обстоятельствам.

В магазине нет бумаги для бесплатной упаковки, а есть полиэтиленовые пакеты за дополнительную плату. Считают деньги и «этими же руками» отпускают пищевые продукты. На витрине одно, а из ящика дают другое. Обсчитывают, обвешивают, не принимают изношенные купюры. Продали бракованный товар и не обменивают. Я был свидетелем того, как юная «леди» (в кавычках, подчеркиваю, в кавычках), продававшая в овощной палатке зелень, опрыскивала ее водой прямо из своего рта.

Да мало ли еще что… В муниципалитетах свои «розочки», в коридорах губернской власти – свои. Вы наполняете разговор этим содержанием. А мы дали вам форму.

Если мягкая конфронтация не увенчалась успехом, то приступаем к жесткой. Вот приблизительный набор фраз при разговоре все с тем же директором: «Вы все же не хотите решить этот вопрос здесь и теперь, хотя отдаете себе отчет в том, что это нарушение. А я все же требую исполнения вами ваших обязанностей. Вызовите, пожалуйста, вашего работника, разъясните ему его обязанности. И тогда конфликт исчерпан, я буду с вами и с ним здороваться в магазине или на улице, раз мы уж познакомились. Ну а если вы этого не сделаете, то я вынужден сделать вывод, что вас устраивает переписка с вашим начальством. Что ж, устраиваем переписку…»

Если мягкая и жесткая конфронтация с руководителем не привела к успеху, обращаемся письменно или устно в более высокую инстанцию и проводим по отношению к этому руководителю управляемый конфликт в этой более высокой инстанции.

Интонации, взор, жесты, позы

Все это при проведении управляемого конфликта выглядит так же, как при мягкой конфронтации с неблизкими людьми.

Проводя управляемый конфликт, имеем в виду, что, с одной стороны, руководитель или контролирующая инстанция в ответе за действия того, на кого мы подаем рекламацию. Так что – не сплошные же синтоны. А с другой стороны, они могут ничего не знать о поведении конкретного подчиненного.

Руководитель, который пока еще не покрывает нарушителя и не скрывает от нас истинное положение дел с нашими правами, то есть пока он не обманул нас (дескать, мой подчиненный ничего не нарушал), – пока еще и не подал конфликтоген. Поэтому наше общение с ним должно быть нейтральным, то есть конфликтогены должны изыматься. Но некоторая вероятность должна заставить нас быть в состоянии готовности. В голосе – настойчивая просьба, определенная доза уверенности, гладкость, выученность без запинок, легчайший оттенок вальяжности, хорошо прочитываемое, но не преувеличенное чувство достоинства, легкое невербальное давление (вот – сесть, не дожидаясь разрешения, изредка – взгляд в глаза…).

Мягкая конфронтация, жесткая конфронтация, управляемый конфликт, как мы уже писали, могут быть отдельными, как бы изолированными и независимыми друг от друга формами реагирования на конфликтоген. А могут быть ступенями в процессе воздействия на партнера-нарушителя, подавшего нам конфликтоген. Из описания алгоритмов это вроде бы ясно. Но это стоило записать и отдельной строкой. Однако этим не исчерпывается вопрос о повышении давления, которое, как было сказано в требованиях к реагированию на конфликтоген, должно быть постепенным и без превышения дозировки, достаточным и необходимым. Сделаем несколько важных добавлений в этом ключе.

Заканчивая мягкую конфронтацию, мы должны как бы подвести черту. Жена – мужу: «Сереж, ну так получается, что ты не хочешь мне помочь?» Пассажир – таксисту: «Так вы отказываетесь меня везти?» Получив ответ, что нет, не буду помогать, или что нет, не повезу, вы убеждаетесь, что партнер «упорствует во грехе», что его конфликтогенное поведение стабильно, и получаете тем самым основание для повышения давления, что можно смело и осуществлять. Подводим его поведение под статью уголовного, административного или морального кодекса. Как остроумно выразился один из наших обучавшихся, «шьем дело». Это уже, как мы помним, блок из жесткой конфронтации.

Аналогично подводим черту и в конце жесткой конфронтации – заявлением о переходе к исполнению угрозы. Даже при всех смягчениях в мягкой конфронтации каждый очередной блок означает повышение давления на партнера.

То же можно сказать и о жесткой конфронтации. В этой постепенности есть свой смысл. Если нет дефицита времени, то лучше всего добиться результата без обострения обстановки. Человек может уступить на меньших оборотах еще в пределах мягкой конфронтации. Иногда даже и подведение черты под мягкой конфронтацией играет положительную роль – и партнер смягчается на этом этапе. А подведение черты в конце жесткой конфронтации переполняет чашу страха перед возмездием. Каждый новый блок (неважно, в какой последовательности блоки выстраиваются) означает повышение давления.

С другой стороны, блоки в жесткой конфронтации, которые подобны блокам в мягкой конфронтации, осуществляются с большей степенью вербально-невербального давления, чем в мягкой конфронтации.

Понятно, что управляемый конфликт знаменует собой также повышение давления. А внутри него – наращивание, блок за блоком, знаменует собой повышение этого давления.

При разных обстоятельствах (дефицит времени, явное нахальство партнера и прочие) можно сокращать мягкую конфронтацию и жесткую до одного-двух блоков.

Например, в мягкой конфронтации ограничиваемся описанием своего состояния, к тому же сведенным до одной-двух фраз. Таксисту: «Но ведь на улице холодно…» Жене: «Но ведь я после двух работ пришел, а ты была дома…» И при отсутствии должной реакции тут же переходим к жесткой конфронтации. Чиновнику, выжимающему взятку: «Вы хотите трудностей в своей биографии?! Выполните лучше свои обязанности вовремя».

Иногда даже только изменение интонации во фразе и одно вводное слово будут означать резкий переход от мягкой конфронтации к жесткой. «Ну почему вы так?» (с мягкой обидой). И тут же, если продолжение конфликтогенного поведения означает наглое хамство: «А почему вы, собственно, так?!» (независимо-холодно).

Можно сократить этап мягкой конфронтации до одной фразы, а жесткую – развить в полном объеме. Или даже жесткую конфронтацию дать в полном объеме, вовсе не предваряя ее мягкой.

Смягчать и ужесточать давление можно и только интонацией. Вспомним, с близким человеком при мягкой конфронтации в интонации – мягкая обида. С официозным хамом – уверенно-достойный тон. В жесткой конфронтации с близким человеком – в интонации горькая обида. А с таксистом – в голосе металл, вальяжность, снисходительность и другие приправы «по вкусу».

Резюмируя последние рассуждения, скажем так: по обстоятельствам можно смягчать и ужесточать давление самыми различными приемами.

И мягкую, и жесткую конфронтацию можно проводить и мягче, и жестче.

Среди близких людей целесообразно, если это возможно, применять только мягкую конфронтацию. И переходить к жесткой уже, собственно говоря, тогда, когда вы решились на разрыв. Но это крайность. А так – вы не пропускаете конфликтогены без реагирования, но реагируете только в духе мягкой конфронтации, даже если партнер упорствует. Ясно, что с вашей стороны есть сопротивление, но ясно и то, что вы очень бережете отношения, что отношения для вас дороже вещей, дороже порядка, дороже амбиций…

Такое постоянное возобновление мягкой конфронтации обычно приводит к тому, что партнер прекращает подачу аналогичных конфликтогенов, поняв, что действительно те или иные действия его вам неприятны и что это обоснованно. Ну а если нет, то жесткая конфронтация всегда в активе, и с тем бóльшим основанием вы ее проведете.

Описывая алгоритмы, мы специально не загромождали текст некоторыми важными, но дополнительными «но», «и в то же время» и тому подобными оговорками – для легкости усвоения самих блок-схем. А сейчас по принципу «на что в первую очередь упадет глаз» дадим все же несколько важных комментариев.

Если уж мягкая конфронтация, не вводите в нее даже элементы жесткой. Тем более не сбивайтесь на неуправляемый конфликт.

Вот типичные ошибки. Вместо описания состояния – подведение под статью. Вместо разложения вины – обвинения исключительно в адрес партнера. А то и (пусть на фоне идеального интонирования): «Уйду от тебя». В процессе жесткой конфронтации, коль скоро вы ее начали проводить, не сбивайтесь на элементы мягкой, тем более на пристройку снизу. Но особенно велика опасность в жесткой конфронтации сбиться на неуправляемый конфликт. Здесь должна быть самодисциплина – «Терек, стиснутый гранитными набережными».

Но вот не пошел на уступки хамоватый официант из привокзального ресторана или официальный хам из верхов. Надо выйти из конфронтации с достоинством.

«Вы остались при своем мнении, но это не останется безнаказанным». И перейти к управляемому конфликту.

А возможны и изыски. Например, по отношению к таксисту, который незаконно отказался везти, я практикую дополнительные меры психологического возмездия. Выйдя из машины, оставляю дверцу широко открытой. При этом я, как и всем советую, сажусь на заднее правое сиденье – это безопаснее, по этикету почетнее, легче проводить конфронтацию (он вынужден повернуться, чтобы смотреть на вас, а вы смотрите прямо), но главное: в случае отказа везти это влечет за собой более эффективное наказание – закрыть придется заднюю правую дверцу – дотянись-ка или выйди из машины и захлопни. Обычно люди в сердцах хлопают дверью. Что толку? Ну, чуть громче она захлопнется, но зато плотно закроется, и он спокойно поедет дальше. А здесь ему придется потрудиться.

Разумеется, это конфликтоген. Но элегантный. Он как бы существенно меньше поданного таксистом, а с другой стороны, фактически больше. Водитель при этом разрядится с помощью нецензурных слов, а я снисходительно улыбнусь: «Не расслышал… Пожалуйста, повторите».

Или пусть он рванет с места, и дверца от этого громко, но не плотно захлопнется – придется все-таки остановиться и захлопнуть ее плотно. Я и вам «разрешаю» этот прием.

Коллеги-психологи, исповедующие гуманистическую психологию, могут упрекнуть меня в том, что все это сродни манипуляции. Я соглашусь. Сродни. Но ведь это уже ответ на серьезный конфликтоген, который нельзя оставлять безнаказанным, надо эффективно защититься, а уж потом думать о психологической помощи первичному агрессору.

Вспоминается фильм Куросавы, где врач приемами джиу-джитсу ломает кости бандитам, после чего приказывает своим помощникам наложить «пострадавшим» шины. Манипулирование является первичным конфликтогеном, на который надо реагировать с позиции психологической силы, в том числе допустима и манипулятивная шпилька, только не следует увлекаться.

Входя в конфронтацию или выходя из нее, не стоит сбиваться на лексикон Соловья-разбойника. Или хотя бы на подцензурный лексикон кухонно-коммунального скандалиста: мерзавец, скотина, негодяй, подлец, сволочь, вонючка, гадина, стерва, гнида, козел… Куда более эффектно и эффективно сказать просто и обескураженно: «Вы плохой человек». И обосновать: «Хотите жить за счет других…», «Самоутверждаетесь унижением людей…»

Дальше сказать, что это нечестно и мы не позволим так поступать. По крайней мере, пусть знают о том, что люди думают так. И другие будут знать, мы не будем скрывать своего отношения.

Однажды в гостинице областного города в буфете меня обсчитали. В два раза. Уличив буфетчицу, я сказал ей, что у меня много знакомых среди проживающих в гостинице и я им всем об этом инциденте расскажу. При этом я говорил не шепотом, а в очереди стояли люди.

Меня она уже больше не обсчитывала, но думаю, что побаивалась обсчитывать и других, по крайней мере некоторое время.

Такой стиль воздействия вызывает у партнера-нарушителя даже более неприятные эмоции, чем заурядный мат. Вы свое достоинство восстановили. А он пусть дальше сколько его душе угодно изливает душу на языке Соловья-разбойника. Ни на нас, ни на окружающих это уже не будет действовать оскорбительно, просто будут говорить о том, что он неуправляемый психопат. А если будет «Соловей-разбойник» продолжать заливаться, то можно эффектно-язвительно провести такой поверхностный психоанализ: «У вас трудности с женщинами?»

Подчеркнуть нелишне, что если бы это было в ответ на незначительный нечаянный конфликтоген (человек чуть-чуть повысил голос, но без оскорблений), то предложенная нами фраза была бы явным перебором. Помним о мере.

Есть опасность (или мягче – возможность) пробуксовки. Мы говорили, что мирные инициативы надо выдвигать многократно. Но не бесконечно. Тем более не следует по нескольку раз повторять другие блоки. Тренируйте себя так: на каждый блок – по одной-две фразы, и идем дальше. Ведь схема вся сама по себе достаточно большая, и не следует ее слишком раздувать.

Пробуксовка может произойти и благодаря уводу от темы, который может манипулятивно практиковать партнер. В таких случаях надо действовать деликатно, но настойчиво: «Мы же говорим сейчас не об этом, давайте закончим одно, а потом перейдем к другому».

Не стоит идти на унизительные компромиссы. Подчеркнем, не вообще на компромиссы, а именно на унизительные. Если таксист просит вас, мол, заедем на бензоколонку, простаивание за мой счет, вам только придется потратить некоторое время, и если действительно есть необходимость заправиться, то можно и нужно пойти на этот неунизительный нормальный компромисс. Но если вы, например, с метрдотелем разговариваете по поводу обслуживания вас в ресторане, а он говорит, чтобы вы сели за столик у колонны близко от входа на кухню, и добавляет при этом, что не более чем на полчаса, то надо продолжить конфронтацию.

Нельзя пропускать мимо ушей дополнительные конфликтогены. То есть мало того, что вас обвешивают. Стоит вам возразить – в ответ еще и хамство: «Крохобор». Надо кратко отреагировать: «Крохобор не я, а вы, это вы подбираете наши крохи».

Вполне достаточно. А то, если на каждый дополнительный конфликтоген отвечать по полному алгоритму мягкой и жесткой конфронтации, мы завязнем.

В проведении жесткой конфронтации мы можем произвести на неблизкого нам партнера давление уверенным записыванием нужной информации, которая в дальнейшем понадобится для проведения управляемого конфликта. Но мы обычно волнуемся. Это ничего. Во-первых, проведете много конфронтации – волноваться перестанете. Во-вторых, для того чтобы ваше волнение не было видно партнеру, имеет смысл заранее приготовить все для записи и положить в карманы или в сумку так, чтобы легко и быстро можно было достать. А что все? Карточки, лучше каталожные, плотные. И авторучка, лучше щелкающая.

Почему карточки? Потому что блокнотик надо открыть на нужной странице. А руки дрожат. Почему щелкающая? Потому что колпачок надо снять, надеть, а руки дрожат. Щелкающая же ручка избавляет от тонких движений, при которых дрожание виднее. Кроме того, щелканье ручкой (как затвором ружья) производит дополнительное давление. Но если вы не произвели такую подготовку – тоже ничего. Тогда совет: производите движения более медленно, нарушитель или начальник нарушителя пусть подождет. Главное, чтобы не было смешной суеты, которая дала бы повод для дополнительных конфликтогенов.

Прежде чем проводить сопротивление конфликтогенному поведению, мы должны сориентироваться в ситуации.

Точнее, эта ориентировка должна происходить постоянно, после каждого коммуникативного действия партнера. Еще точнее: должна постоянно осуществляться ориентировочная деятельность, в процессе которой мы получаем ответы на множество вопросов, от которых будет зависеть, проводим ли мы вообще сопротивление, и если проводим, то мягче или жестче, по полному алгоритму или с купюрами.

Первый вопрос, который мы должны себе задать и на который ответить максимально точно для себя: а, собственно, был ли конфликтоген?

А то, может, его и не было? Тогда и напрягаться не стоит. И опасно: ведь общение вообще может расстроиться, и, в сущности, не из-за чего.

С другой стороны, если мы упустили, что по отношению к нам допустили конфликтоген, и не отреагировали, то может пострадать наша репутация («он проглотил пилюлю»), а партнер будет воодушевлен успехом: ему ведь сошло, значит и дальше так можно. Отношения осложняются тем, что рано или поздно придется реагировать, но эта реакция, скорее всего, должна уже быть жестче, а будь мы более бдительны – все могло обойтись лишь мягчайшей конфронтацией.

Для ответа на этот каверзный вопрос – а был ли подан конфликтоген? – мы должны очень быстро и очень точно провести очень сложный нравственно-психологический анализ ситуации. То есть надо в мгновение ока решить параллельно то множество вопросов, которые мы обсуждали до сих пор.

Да, сложно, но придется… Сложно, но выполнимо. Когда накапливается опыт, процесс свертывается до нескольких мгновений. Анализ по разным аспектам проводится симультанно, то есть сразу много аспектов анализируется одномоментно. Так что мы сразу прочесываем лес проблем:

• содержится ли в высказывании отрицательная оценка,

• присутствует ли положительная оценка с неадекватной пристройкой,

• есть ли юмористический настрой в мой адрес,

• есть ли категоричность, авторитарность, знаки неприятия… и так далее по списку.

Помните, мы говорили о том, что конфликтогены лучше знать в лицо. И говорили, что это нужно не только для того, чтобы самим их не употребить невзначай, но и для того, чтобы на них быстро и правильно реагировать. Так что, если партнер сказал: «Ну, вы же взрослый человек», – вам не надо долго ориентироваться: ясно, что это вербальный пристроечный сверху конфликтогенчик, усвоенный от папы-мамы, но требующий все-таки реагирования. А если вам сказали: «Ай, да бросьте, ну что вы такое говорите…», то, хотя это и конфликтоген, скорее всего, реагировать на него не будем, слишком обиходно.

А иногда все же ситуация столь сложна, что невозможно провести нравственно-психологический ее анализ сейчас же. Тогда мы решаем по принципу неясность – в пользу другого. Но потом продумываем, прорабатываем ситуацию, возможно привлекая для обсуждения других людей в качестве экспертов. Причем эксперты должны быть независимые, то есть я советуюсь не со своей мамой, а с его, не со своей подругой, а с психологом.

Но вот ясно, что конфликтоген подан. Маленький, побольше, совсем большой. Как мы должны реагировать? Мягкой конфронтацией? Жесткой конфронтацией? А в рамках той и другой как? Мягче? Жестче? Ведь есть некая алгебраическая сумма смягчающих и ужесточающих элементов, которую трудно описать, но достаточно легко почувствовать.

У нас уже было раньше: в голосе ни металла, ни вальяжности, только горькая обида (смягчение), а в словах – угроза разрыва отношений (ужесточение). Или сокращение жесткой конфронтации до одной фразы (смягчение), но в голосе металл или вальяжность (ужесточение). Мы привели примеры как бы взаимного нивелирования.

Но возможно и взаимное усиление. Угроза разрыва (жесткость), произнесенная вальяжным тоном (жесткость), или жесткая конфронтация по всей форме со всеми блоками, со сменой металла в голосе на вальяжность и наоборот.

Если действие произведено нечаянно (муж оказался неловок и разбил чашку) – мягче. Но вот человек достает сигареты, зажигалку и закуривает в помещении, где нет таблички no smoking. Он осознанно закуривает? Отдает отчет в своих действиях и может руководить ими? То есть он вменяем? Ведь это же не нечаянно, как с чашкой? Жестче. Но опять же, хотел ли он этим вас унизить? Нет? Он только нарушил этикет, но почти машинально? Ну что же, в этом «жестче» надо что-то ужать и сделать это «жестче» смягченным. Ведь поступок осознанный, но проступок – нет.

А вот вам не дают справку по вашей просьбе, а требуют справку, что нужна справка. Хотя обязаны дать по вашей личной просьбе. Работники понимают, что наносят вам моральный и материальный («время – деньги») ущерб. Это уже преднамеренный проступок (а не только преднамеренный поступок). Тогда – жесткость в полной мере.

Итак, в зависимости от преднамеренности-непреднамеренности-нечаянности – решение о том, жестче или мягче мы будем реагировать.

Но поставим еще один вопрос. Каков моральный или материальный ущерб?

Итак, какой ущерб нанес вам партнер своим конфликтогеном? Ущерб больше – реагируем жестче, ущерб меньше – реагируем мягче. В самом деле, вас процитировали и не сослались. Плагиат. Теперь, если вы опубликуете свою идею, вам придется долго доказывать, что не вы плагиатор. Или просто надымили в вашем кабинете. Вас оскорбительно обозвали или не передали, что кто-то вам звонил по телефону. Есть разница? Так вот и реагировать будем, учитывая ее.

Следующий ориентир: подал ли я повод?

Человек наследил в моей квартире или офисе. Но перед дверью нет половика и щеток для чистки обуви. Мягче.

Мы не подали повод: половик и щетки есть, а гость, который нанес нам визит, нанес еще и грязи. Жестче.

Предупреждали ли мы, что то или иное правовое или моральное установление особо чтим? Ну, с тем же курением. Что же, не предупреждали – тогда мягче. Предупреждали? Значит, он нагло попирает и закон, и нравственность, и наши предупреждения. Жестче. Ведь получается, что он «рецидивист».

Мы знаем, что в целом наш партнер – хороший человек. Тогда как?

Партнер – хороший человек, но дал нам конфликтоген? Бывает. Тогда реагируем мягче. Наоборот, интегрированная оценка «плохой человек» дает нам основание к жесткому реагированию. Или даже мы не знаем его как человека, но знаем как представителя некоего клана обирателей народа – жестче.

Заметим, однако, что все это не дает нам оснований для жесткого первичного коммуникативного поведения, то есть пока человек не подал нам конфликтоген, мы с ним должны общаться синтонно.

Хороший – плохой. Такие целостные, недетализированные оценки в ходу в человекомире. Вот и мы здесь учтем именно такую целостную, интегрированную нравственную оценку. Она неточна, но ведь мы пользуемся ею в принципе для себя, значит ее можно использовать и для нашей ориентировки в реагировании на конфликтоген.

Учтем и возраст. Старческие изменения личности (раздражительность, завышенная оценка своего опыта, любовь к своей молодости, к ее вкусам, образу жизни) обусловливают большую конфликтогенность поведения старшего поколения в целом, так что реагируем мягче.

А подростковый возраст наиболее уязвим, раним, нет коммуникативного опыта, вегетативная неустойчивость, обидчивость. И подростковый период – наиболее трудный из всех периодов жизни для личности:

• проблемы неустроенности в профессиональном плане,

• сексуальная неустроенность,

• нет даже своего угла в квартире.

Биомасса, рост, пограничный возраст обусловливают жгучее желание занять место среди взрослых. Но весь «взрослый» мир старается запихнуть подростка назад в детство, добиться былого послушания.

Папа с мамой, дедушка с бабушкой, учителя, прохожие, даже молодые люди, сами едва перешагнувшие порог взрослости, – каждый напоминает ему, что он ребенок и должен знать свое место. Подросток защищается. Неуклюже по сравнению со взрослыми, хотя и они без обучения делают это не так уж хорошо. Защитная позиция выражается в грубости, которая часто бывает уже не в ответ на бестактное поведение старших, а проявляется сама по себе, в первичном коммуникативном поведении.

Итак, с подростками, стариками и (тут уж без дополнительных пояснений) с детьми – мягче. Что же касается человека зрелого возраста – если уж подал конфликтоген – отвечай по полной форме: жестче.

Мы все время противопоставляли таксиста мужу, имея в виду более широкое противопоставление человека, далекого от нас, отношения с которым регламентированы только юридическими установлениями, человеку близкому, с которым отношения неформальные. С таксистом детей не крестить, а с мужем – крестить (пусть даже к большинству случаев это выражение относится лишь фигурально).

Или мама. Она рожала, дрожала, волновалась за вас: ушко, брюшко. Все же не то что продавщица. Так что с папой-мамой, дедушкой-бабушкой, братом-сестрой, тещей-свекровью, сыном-дочерью – мягче. Ну а преподаватель, руководитель, подчиненный, ближайший сосед – это что-то среднее между мамой и продавщицей, между мужем и таксистом. Тоже мягче, мягче.

Как-то однажды по телефону писатель Л. Жуховицкий «обозвал» меня идеалистом-прагматиком, желая подчеркнуть совмещение во мне несовместимых, казалось бы, личностных черт. Жуховицкий много писал о нашем «Маленьком принце» и знает, чего стоило во время застоя заниматься гуманизмом, который сродни идеализму. Мне приходилось самому с засученными рукавами, стирая стекавший по лбу грязный пот, авторитарно требовать от других не быть потребителями – иначе уходи.

Но я идеалист-прагматик не только в этом плане. Не надо ставить идеалистически-утопических нравственных задач: мол, любите своих врагов. Слишком уж это несбыточно. Да уж тогда надо, чтобы все христиане любили Иуду, царя Ирода и Понтия Пилата. Что-то я не обнаруживаю особой любви Церкви к врагам: нет, она их предает анафеме и, следовательно, предназначает для ада. Не надо пустой фразеологии.

Так что таксист – для нас личность в плане субъект-субъектных отношений, и этого достаточно, а любить будем маму и папу, своего супруга, своего ребенка больше, чем чужого, но и о чужом будем заботиться.

Я это говорю в оправдание того, что поделил людей в плане реагирования на их конфликтогены на близких и неблизких. Хотя ясно, что неблизким тоже не надо приносить вреда.

Учтем? В том числе и психическое? Вопрос риторический. Если мы видим явные признаки болезни, инвалидности, то реагируем как можно мягче. Здоров, но дал конфликтоген, при прочих равных условиях – жестче.

Здесь я как психиатр-психотерапевт (по своей первой профессии) хотел бы предупредить вот о чем. У подавляющего большинства людей, обнаруживающих, что перед ними душевнобольной, возникает юмористическое отношение, которого они не скрывают: если реагируют даже мягко (ну, больной, что с него возьмешь), то посмеиваясь и даже высмеивая (больной!).

Но! Вы стали бы посмеиваться и высмеивать человека без ноги? Не стали бы. Это негуманно.

Он сам может осознавать свой дефект и страдать от него. Вы хотите увеличить его страдания? Наверное, нет. Тогда сдержите свою «понимающую улыбку», а реагируйте на конфликтоген мягче, как можно мягче. Вспомните, как Христос относился к блаженным.

Принимаем во внимание? Одно дело, если человек в спокойном состоянии духа сознательно ущемляет наше достоинство, права, – здесь уместны более жесткие формы реагирования. И совсем другое дело – если человек во власти сильной эмоции. В таком случае следует реагировать более мягко. При этом желательно понять, какая именно эмоция владеет им, что тоже должно повлиять на выбор тактики реагирования. Система наших воздействий может быть более деликатной, если у человека снижено настроение из-за неудач или несчастья, – тут смягчение. А если он в состоянии «невменяемости», вошел в раж, то иногда пресечь его действия можно авторитарным жестким требованием, а уж потом смягчить реакцию и перейти к мерам деконфликтизации.

и, ответив себе, что «да» – это состояние аффекта, что в нем кипит непродуктивная агрессия, надо предпочесть более мягкие формы реагирования.

Очень важно для нас также уяснить свои собственные мотивы, толкающие нас на конфликт. Может быть, это стремление разрядиться, а может, покрасоваться своей смелостью или выразить скрытую недоброжелательность по отношению к партнеру. Это не слишком положительные мотивы, чтобы им поддаваться в реагировании на конфликтоген. Например, критика молодой женой родителей своего мужа часто обусловливается больше не желанием восстановить справедливость, а стремлением разрядиться в адрес неприятного ей человека (свекровь ведь может быть неприятна своей, скажем, назидательностью). А критика подчиненным своего начальника может быть обусловлена больше желанием покрасоваться перед сотрудниками.

Да, свекровь несправедлива, а начальник груб. И критика нужна. Но все-таки если мы заметили в себе более выраженный мотив «разрядиться!» или «покрасоваться», то мы поступим разумнее, если смягчим нашу реакцию на их конфликтоген.

И наоборот, мы можем открыть в себе, приглядевшись к своей психике, боязнь конфликта, прикрываемую другими мотивами. Жена боится, что не выдержит конфликта в магазине, и прикрывает свой страх нежеланием выглядеть склочной, а на самом деле увеличивает напряженность с мужем, ибо ему придется зарабатывать дополнительно на компенсирование недовесов. Муж, которому зарплату выдали на три месяца позже, фактически недодает семье инфляционный коэффициент, а ему не хочется ссориться с директором, который вроде к нему хорошо относится. Вскрыли в себе такой мотив – преодолеваем его.

Вы относитесь к агрессивным психотипам: паранойяльный, эпилептоид, гипертим, истероид? Тогда вам легче дается жесткая конфронтация и у вас больше склонность к переходу в неуправляемый конфликт и к холодной напряженности. Реагируйте мягче.

Наоборот, если вы шизоид, психастеноид, сензитив, то вам жесткость дается труднее – увеличиваем жесткость (тренируемся). Но вообще-то, по моим наблюдениям, в наших тренингах жесткая конфронтация дается большинству людей легче, чем мягкая. Ведь это форма проявления агрессивности, пусть при этом мы управляем ею. Здесь только надо сдерживать агрессию слегка и направлять ее в ту или иную сторону. Для проведения же мягкой конфронтации нужно существенно перестроить психику или, по крайней мере, настроить ее на другой лад.

Невестке кажется, что свекровь ей хочет зла, а надо настроить себя на то, что это мать любимого мужа и бабушка ее любимого ребенка. Это сложнее, чем сдержать брань.

От их мнения зависит репутация. Так что если есть свидетели, то лучше тоже проводить смягченные и по длинным алгоритмам конфронтации (мягкую и жесткую), чтобы все убедились в том, что вы старались, тогда свидетели будут, скорее, на вашей стороне. Манипуляцией это будет лишь в том случае, если вы по существу не правы и ловчите. А если вы убедились, проведя глубокий нравственно-психологический анализ, что не прав партнер, привлечение свидетелей будет справедливым и не будет манипуляцией.

Если же свидетелей нет, а прочие условия не требуют смягчения, можно короче и жестче. Но в случае если свидетели изначально на вашей стороне, то можно сразу короче и жестче. С той самой «леди» (в кавычках), которая «освежала» продаваемую ею зелень, опрыскивая водой изо рта, я поговорил сразу достаточно круто. Заявил об этом во всеуслышание, и возмутилась вся очередь, а подошедший хозяин палатки заверил, что отстранит продавщицу от работы. На следующий день и впоследствии ее я не обнаружил.

Бывает и так, что соотношение сил настолько не в нашу пользу, что проводить жесткую линию – это определенно обречь себя на поражение. Тогда смягчаем или свертываем конфронтацию до уровня декларативного нравственного осуждения и выходим из контакта. Допустим, вам надо ехать в медвежий угол, вы женщина, а таксист увесистый хам. В этом случае не стоит обострять, одна-две фразы для сохранения достоинства, и достаточно: «Вы считаете, что превыше всего прибыль, а купцы вот русские считали, что превыше прибыли честь».

Итак, психологическая подготовка – наша и партнера… Важно учесть?

Ведь вы уже обучены, коль скоро хотя бы прочитали материал предыдущих глав, а он, скорее всего, нет. Значит, вы сильнее, у вас преимущество, поэтому должны относиться к промахам партнера снисходительно. Он в какой-то мере «не ведает, что творит». Им опять же владеет стихия иррациональных эмоций, в то время как обученный нами человек хоть в какой-то мере уже сам владеет этой стихией.

Тот, кто владеет знаниями, как более развитый человек должен быть более гуманным и помочь партнеру справиться с его иррациональными конфликтогенными тенденциями. Значит, с необученным – мягче. Как в шахматах, ему надо дать фору. Однако это «при прочих равных». Если он «необученный», но упорно нападает, – надо суметь дезорганизовать его антисоциальные тенденции, простимулировать желание пересмотреть свою позицию, подкрепляя неуспехом его экспансивное субъект-объектное отношение к людям.

И вот еще один интересный момент. Как показал в исследовании психолога И. Гуренковой тест Розенцвейга, при обучении оптимальным формам реагирования на конфликтоген в людях растет агрессивность.

Это легко понять. Если я не умею постоять за себя, то веду себя психозащитно-трусливо. Умею – веду себя смелее, и во мне разгорается агрессивность. Происходит это все, конечно, на бессознательном уровне. Так вот, если вы почувствовали в себе эту дополнительную агрессивность, происходящую от обученности, – боритесь с ней в себе, смягчайте даже «благородный» гнев по отношению к человеку, подавшему вам конфликтоген.

Если вы у власти, а ваш партнер подвластен, то он имеет меньше воли к сопротивлению, чем тот, кто с вами на равных… Мягче. Ведь авторитарность, сопряженная с властью, – конфликтоген. Следовательно, при реагировании будем учитывать то, что у вас преимущество обладания властью.

Аналогично этому реагируем мягче, если у нас более мощный общественный статус, если на нас работает даже честно заработанный авторитет. Это тоже ведь уже власть, только неформальная. А если вы превосходите партнера пусть только в физической силе, при прочих равных, – тоже смягчайте конфронтацию.

Вы торопитесь… предположим, в аэропорт – не до мягких длинных конфронтаций. А жесткая подействует, но если не подействует, то, может быть, на другого таксиста подействует, и мы попадем в аэропорт вовремя. Так что в таких случаях ужесточаем наше сопротивление до предела. До какого предела? Конечно, без оскорблений. Но до того, что сразу четко заявляем, что примем действенные меры по наказанию нарушителя, если он будет упорствовать.

Каждый из предложенных ориентиров берется не по отдельности, а в совокупности. И если по одному ориентиру надо мягче, а по другому – жестче, то они как бы нейтрализуют друг друга, и тогда должна выдерживаться некая средняя линия. Не слишком жесткая, не слишком мягкая.

Ну а может, и иначе. Ориентиры как бы складываются в один вектор. И по тому ориентиру, и по другому надо бы жестче – тогда жесткость удваивается. Или наоборот, по обоим ориентирам надо бы мягче – тогда и смягчение тоже вдвое. А уж если все ориентиры требуют смягчения, то и вовсе снимается вопрос о конфронтации, даже мягкой.

Вот в квартиру к вам приходит долгожданный гость, который сделал много для вашей семьи, ему немало лет, на улице проливной дождь, он промок до нитки, взбудоражен ситуацией… И оказывается, он принес еще и грязи с улицы. Н-да… все же конфликтоген.

Но будем ли мы проводить с ним даже мягчайшую конфронтацию? Да нет же, все обычные люди скажут, что не будем. Но эпилептоидный психопат или даже, может, только акцентуант скажет: ну как же, наследил – значит надо указать. Поэтому-то я и рассматриваю этот случай на занятиях.

Обратимся к варианту, когда все слагаемые – в пользу ужесточения. Работник, получающий приличную по нашим временам зарплату, не выполняет свою работу и при разговоре на тему о причинах манипулятивно говорит, что, мол, что же делать, так получилось. На следующий день повторяется то же самое. И так изо дня в день. Здесь уместна жесткость.

А вот та талантливая постоянно опаздывающая учительница третьего класса, о которой мы уже упоминали. Дети от нее в восторге, ходят по пятам, она с ними разучивает стихи, остается после уроков позаниматься с отстающими, и в то же время она опаздывает регулярно на уроки, дерзит старшим по возрасту учителям, называя их застойным болотом. Что здесь делать директору, который не хочет с ней расставаться и в то же время должен отрегулировать отношения в коллективе?

Вот здесь-то и нужна тончайшая филигранная работа по алгоритмам мягкой конфронтации, жесткой конфронтации и управляемого конфликта.

Провести его самостоятельно труднее, чем тренинг баланса «конфликтогены – синтоны», который мы описывали выше. Но тоже возможно. Задача книги – дать самостоятельные возможности человеку или группе людей, которые хотели бы помочь друг другу.

Мы разработали две основные формы тренинга реагирования на конфликтогены. Одна из них, главная, может быть названа «ролевой тренинг».

Раз ролевой, значит что-то есть от театра. Действительно есть.

• Есть нежесткий сценарий.

• Есть участник группы, который играет роль успешно реагирующего на конфликтогены человека.

• Есть другой человек из группы (или психолог, или приглашенный актер), который играет роль человека, подающего конфликтогены.

• И есть режиссер.

Это группа. Актер-партнер должен как можно более приближенно к действительности, достоверно изобразить типовое поведение представителя определенного круга людей (родитель, жена, муж, директор…).

Тренируемый должен провести мягкую конфронтацию, жесткую конфронтацию, управляемый конфликт по тем алгоритмам, которые мы дали выше.

Группа оценивает пробу, обсуждает ее, указывает на ошибки, предлагает другие варианты. По лексике, по интонированию, по мимике, жестам, позам.

Снова проба, снова обсуждение, снова осознание ошибок, принятие предложений. При этом тренируемый играет далеко не пассивную роль, он сам первый оценивает пробу, критикует ее, сам предлагает новые варианты. И если он затрудняется найти приемлемое решение сам, то в дело вступает группа. Разумеется, человек с опытом, прошедший тренинги у нас, быстрее организует такой процесс самокоррекции, но можно попытаться это сделать и самостоятельно.

Такая ситуация. Муж лежит, жена у плиты. Задается вопрос, кто подал конфликтоген? Типичный ответ даже со стороны мужчин: конфликтоген подал муж.

Но надо провести нравственно-психологический анализ ситуации. А для этого целесообразно выяснить многие детали. Почему лежит, может быть, умер… А ведь не подумали. Ну ладно, это преувеличение. Но, может быть, не умер, но устал смертельно…

Мы даем обычно два варианта этой ситуации.

1-й вариант. Муж и жена работают в соседних школах учителями, одинаковые нагрузки, оба здоровы, детей нет. Нравственно-психологический анализ показывает, что конфликтоген подал муж, не предложив жене разделить поровну кухонные работы.

2-й вариант. Муж – машинист в метро, работает на полторы ставки. Жена – машинистка, у нее ставка, работа на дому. Она высказывает ему претензии за то, что он ей не помогает по кухне. Анализ ситуации приводит к выводу, что конфликтоген подала жена.

Теперь играем… Она подает конфликтоген. Он реагирует. Наоборот, он подал конфликтоген, она реагирует.

Это супруги. А что далекие друг другу люди? Надо получить справку в присутственном месте. А потом средняя степень близости – директор и ближайший подчиненный. А? Ведь не только подчиненный от директора зависит, но и директор от подчиненного…

Играйте и вы! Проба, другая, третья – как дубли в кино. И результат: потихоньку в группе чувствуется прогресс. А потом и отточенность! Можно остановиться и на стадии, которую мы характеризуем прижившейся у нас фразой «с горчичкой сойдет». В самом деле, часто даже не слишком тонкая игра, но в жизни уже больше успеха.

Через ролевой тренинг мы стараемся прогнать каждого члена группы. Но если группа большая, то приходится довольствоваться тем, что кто-то активно играет в пробах, а кто-то пассивно наблюдает и принимает участие в обсуждении, предлагает варианты.

Надо отметить, что пассивное участие все-таки лучше, чем никакое, человек ведь сопереживает и активен, а если он хочет предложить что-то свое, то ему всегда предоставляется такая возможность, после чего его предложение обсуждается.

Кроме того, если группа большая и несколько человек прошли активный тренинг, а другие пронаблюдали этот тренинг многократно, то этого достаточно, не имеет даже смысла их прогонять через активный тренинг – теряется элемент новизны. (Сказанное относится больше к истероидам, которые легко усваивают новые нужные интонации, жесты, позы; в значительной мере – к гипертимам, эпилептоидам, сензитивам, которые, пусть и похуже, но усваивают. А вот менее пластичных шизоидов и психастеноидов лучше потренировать побольше.)

Ролевой тренинг хорош тем, что можно проиграть любые ситуации, весь набор встречающихся в жизни этого конкретного человека конфликтных хитросплетений. Но этого не нужно. Достаточно того, что происходит отработка формы, а ее можно наполнить любым содержанием. Происходит перенос. Отработав мягкую конфронтацию с несправедливо ленивым мужем, женщина сможет провести ее правильно и в отношении своей авторитарной мамы. Почувствовав в горле бархатистую вальяжность при жесткой конфронтации с мелким чиновником, даже шизоид сможет воспроизвести ее при разговоре и с проводником вагона, и в приемной замминистра.

Мы и подчеркиваем, что отрабатываем форму реагирования на конфликтоген. И один из элементов формы – найти содержание.

А как в жизни? Это пока остается за кадром… Поэтому мы сочинили еще полевой тренинг.

Полевой – это как? А это как в геологии, только у нас «поле» – это поле деятельности в живой жизни.

Выйдя в город вдвоем-втроем, сесть в такси и попросить таксиста повезти вас на короткое расстояние. Ваше право, но попробуйте им воспользоваться. Или попробуйте поговорить с человеком, который хочет что-то взять без очереди.

«Полевой» – еще и потому, что рифмуется с «ролевой». Получается ролевой и полевой тренинг. И запоминать легче, и по сути они близки. Дополняют друг друга. Ведь в полевом тренинге есть группа (группа поддержки – та или часть той, в которой проходил ролевой тренинг). Есть и элемент розыгрыша – это тоже похоже. В полевом тренинге сразу коррекция, как и в ролевом, в виде товарищеской помощи, ведь если ты не нашелся, то, как и в ролевом тренинге, друг сменит тебя; а пока ты собираешься с мыслями, работает коллективный разум, происходит мозговой штурм ситуации.

По поводу наших полевых тренингов мы с Козловым даже в фельетон попали; был он напечатан в «Московском комсомольце». Это было где-то году в девяностом.

Помните, когда шла речь о «базарчике», на который клали штрафы за провинность в образе какого-то конфликтогенчика и с которого награждали за синтоны, ситуация была жизнью. Там шла реальная совместная деятельность (дискуссия, чаепитие и что-то там еще, головоломки решали вместе). И коррекция происходила «здесь и теперь», вслед за первично поданным конфликтогеном или фальшивым синтоном.

К слову, в полевом тренинге и отчасти в ролевом тоже действует принцип «здесь и теперь». Но его, этот принцип, не надо возводить в абсолют, как это иногда происходит в среде психологов. Ведь нельзя здесь и теперь пропустить через себя все жизненные ситуации, а научиться их проживать надо все. Ну, подсобит ролевой тренинг, но жизнь есть жизнь, она нет-нет да и подбросит что-то такое, что и не придумаешь нарочно, – вот и произойдет проба пера.

А как произойдет это там, в миру, мы здесь, в скиту, расскажем, послушаем, обдумаем, обсудим, а потом там, в миру, еще раз попробуем себя повести правильно уже после обсуждения. Это мы из Достоевского взяли: «в скиту», «в миру». В «Братьях Карамазовых» старец Зосима в скиту обсуждал, что и как происходило в миру. Образ у нас прижился и стал работать. Так что и в книге мы его будем в меру эксплуатировать.

Так вот, диалектика «в скиту – в миру» важна для тренинга. И не стоит ее отбрасывать. Все должно сочетаться и взаимодействовать. Только все четыре вида тренинга в сочетании дадут полновесный единый тренинг. Каждый дополнит другой и дополнится другими. Поэтому лучше комплексность, системность. Повторим сейчас кратко плюсы и минусы каждого способа.