<p>Джим Мерфи</p> <p>Друг человека</p>

Как же люди порой слепы. И осознание, так сказать, прозрение, приходит в самый последний предательский момент. Оно змеёй подползает так, чтобы человек мог видеть все свои ошибки; оно едко ухмыляется, потешаясь над ним и плюясь ядом злорадства.

К сожалению, за все проступки, даже случайные, людям приходится чем-то поплатиться. И как бы не сокрушался человек, в каких бы стенаниях не содрогалась его душа, итоги будут подведены; зачастую это самые жестокие итоги.

Судьба не взирает на намерения. Жизни все равно кем ты являешься.

Страдают все: от матёрого преступника, до блаженного романтика; от рано повзрослевшего ума, до ума, хранящего детскую невинность, несмотря на минувшие десятилетия. И хоть, пожалуй, людей второго типа осталось не так много на сегодняшний день, ещё возможно найти кого-нибудь, кто восхищается Платоном и Байроном. Но такие личности выделяются из толпы и кричат «вот он я!» только когда это нужно им, в остальное время их не сыскать.

Но если бы вы жили в середине девятнадцатого столетия на северо-западе Франции, в Кане, в перерывах от созерцания плавного течения Орна, вы могли бы найти в городке книжную лавку. И там, среди десятков запылившихся ветхих томов, возможно вы бы нашли скромный сборник стихов, на обложке которого было бы выведено большими буквами имя автора – «Тибо Лавайе».

Кто это?

Итак, его образ многогранен.

Из детских воспоминаний у него остались только размытый облик отца и нищета, в которой они вдвоем жили; бедность и голод он помнил лучше, но вспоминал редко. Впрочем, факт собственного происхождения ничуть не огорчал Тибо. Однажды он даже изрёк:

– Богач упускает возможность радоваться мелочам так, как это делает бедняк. Подари нищему ложку, чтобы ему больше не пришлось хлебать из миски как собаке, – и ты заметишь в его взгляде признательность. Проделав тот же трюк с богатым, ты будешь вознагражден непониманием, если не презрением.

Но в суждениях Тибо редко можно было услышать недовольство по отношению к какой-либо группе людей; он был миролюбив. Тибо мог бы быть филантропом, если бы у него самого средств к существованию было бы хоть немного в избытке. Ему такого положения достичь было не трудно, но он и впрямь довольствовался тем, что он уже имел; а имел он немногое: совершенно крохотную квартиру с одной жилой комнатой, четверть пространства которой запалонял письменный стол, свои уже написанные стихотворения, поэмы и пьесы и безграничную фантазию, – все его имущество.

Но, повторимся, у него был огромный шанс добиться высокого положения в обществе, получить образование и иметь уже на данный момент достаточное количество денег.

Когда Тибо был ещё ребенком, денег его отца едва хватало на обучение в школе. Тогда на помощь старику пришел его старинный друг – достопочтенный месье Пеллетье. Он появился в то время, когда Тибо уже почти забросил школу, помогая отцу и зарабатывая. Добрый господин снизошёл до них и конкретно исправил положение всех их дел. Для голодающих оборванцев эта добродетель была словно веревкой, брошенной утопающему в открытом море.

Итак, Тибо тогда устроили в более лучшую школу, и все расходы оплачивал господин Пеллетье. Там мальчик познакомился с сыном своего добродетеля, Анри, что, в общем-то, могло случиться и раньше. Тибо быстро привязался к новому знакомому, сделав его своим лучшим и единственным другом, хоть Анри в некоторых вещах был его противоположностью.

Однако какой бы прекрасной не была школа, Тибо продолжал прогуливать уроки. Конечно, он был не бездельником, но и тяжёлой работой не был загружен. Пропуская школу, он освобождал место для творчества, и в то время, когда другие дети грызли гранит науки, юный Тибо писал сочинения и стихи для газет; за это мало платили, но ему нравилось заниматься любимым делом. Его часто мучила совесть. Он помнил, что обещал месье Пеллетье учиться хорошо. Мальчик не сдержал своего слова.

Человеку свойственно докапываться до истины, задавать себе вопрос «почему?» и ломать голову над ответом, искать оправдание всему. Оправдание Тибо по поводу пропусков школы было простым – он решил, что она ему не нужна. Юный Тибо думал: «Я научился читать, значит я могу прочесть множество умных книг и перенять опыт того, кто их написал. Я научился писать, теперь я могу сочинять собственные произведения, я способен творить и уже сейчас зарабатывать, благодаря поэзии. Мне большего не нужно.»

Едва Тибо достиг совершеннолетия, он собрал свои вещи и уехал из Парижа. Было две причины, побудивших его так поступить. Первая – смерть его отца. Вторая – переезд Анри. Всё это огорчало месье Пеллетье, ведь он нашёл достойный университет для двух молодых людей, но его старания не были вознаграждены; даже его собственный сын, подававший огромные надежды в области медицины, внезапно всё бросил ради какого-то театра и уехал, а за ним увязался Тибо, которого господин Пеллетье любил как своего ребенка. Молодые люди закрыли глаза на перспективы и повернулись лицом к творчеству. Анри и Тибо – друзья искусства.

Нужно сказать, что Тибо не смог покинуть дом, не попрощавшись с месье Пеллетье. Он потратил целый день в написании благодарственного письма, не стесняясь самых сердечных и теплых слов. На бумаге он выложил всю свою признательность за не раз проявленную к ему и его отцу щедрость и извинился за безмолвный уезд Анри.

Переехав в Кан, Тибо вступил во взрослую жизнь. Это был словно шаг человека, идущего в густом тумане. Есть ли впереди твердая земля, или там пропасть?

Но взрослая жизнь пощадила его, вероятно считая, что в детстве ему было достаточно испытаний.

Тибо уже шел двадцать пятый год, он был полностью доволен своим настоящим, называя себя «богатым без богатства».

Он любил просыпаться рано, когда молочные лучи солнца только косаются крон деревьев; находил наслаждение в полночных прогулках в одиночестве. Когда люди тушили свет в своих домах, готовясь ко сну, тогда на небе ярко выделялись ослепительной красоты звёзды, притягивающие внимание молодого мечтателя. Тибо не мог налюбоваться картиной ночного неба. Он поднимал взгляд, и далёкие звёзды находили отблеск в его глазах.

– Насколько велико и необъятно небо, настолько вы прекрасны, – некогда прошептал Тибо.

После таких прогулок он возвращался в свое пристанище и засыпал крепким сном. По утрам Тибо шел завтракать к Анри; собственно, обедал и ужинал он тоже у Анри.

Важно отметить, что Анри и Тибо получали ежемесячно деньги от месье Пеллетье, до определенного момента. Этим «определенным моментом» стала кончина достопочтенного господина. В наследство молодым людям досталась достаточно большая сумма, но своеобразная воля умершего была такова: поместить эти деньги в банк до достижения Анри и Тибо двадцати пяти лет. Не с ума ли сошел старик? Нет, этот поступок доказывает обратное. Он знал своего сына и опасался того, что с ним может сделать неожиданное наследство. Тибо он доверял больше, но считал, что его очень легко обмануть. Поэтому месье Пеллетье решил дать молодым людям время вырасти и набраться ума.

Анри и Тибо проводили вместе довольно много времени. Во время еды молодые люди обычно увлекались беседой. Говорили они обо всем на свете: театр, музыка, поэзия, книги, философия. Для них это и был «весь свет».

Такая жизнь казалась Тибо прекрасной. Сочиняя стихотворения он считал искусство частью своей души, словно он приютил его внутри себя, как продрогшего под дождем котенка; и вот это милейшее существо мурлыкало от тепла и любви, и на свет появлялись великолепные творения. Искусство было довольно.

Жизнь его текла размеренно, и Тибо расстроился бы, если бы эта размеренность куда-то исчезла. Он был тихим человеком и не любил перемен.

Косые лучи пробивали себе путь сквозь слегка прикрытое окно и падали на письменный стол. В эту секунду, чистый белый лист, над которым склонился Тибо, казался разделенным надвое, где одна половина была полностью залита солнцем, а вторая погружена в тень. Поэт сосредоточенно и задумчиво смотрел на этот лист, и в его голове уже роились мысли о вечной войне света и мрака, добра и зла, чести и подлости. Тибо немного сдвилул лист, и граница «борьбы» легла ровно посередине.

– Да будет вечной ваша битва, – провозгласил Тибо и поднялся со своего места.

Бумага осталась нетронутой пером; вдохновение этим утром покинуло Тибо, поэтому он решил пройтись по ещё сонному городу и побыть наедине со своими мыслями.

Если кто-то однажды скажет, что Тибо любил гулять, то он будет прав только отчасти. Да, любил. Но в определенные часы, когда глубокий и затуманенный взгляд поэта не встретится со взором заинтересованного прохожего. Взоры осязаемы. Они сверлят и прожигают. Тибо был в этом уверен, и когда жизнь в городе бурлила и неслась потоком, он отсиживался в своей тихой гавани.

Но пока было слишком рано, поэтому единственными спутниками бодрствующего поэта были голоса незримых птиц – таких же поэтов, как и он сам. Лишь изредка Тибо прислушивался к ним; беспомощный в поисках вдохновения, он был не в силах отделаться от ненужных и вязких мыслей.

«Вдохновение сродни коту!» – воскликнул про себя Тибо. – «Ты кормишь его, ласкаешь, эдакий прирученный лев мурчит для тебя, он живёт с тобой, так сказать, прописался в твоей квартире, и ты из доброты душевной не взимаешь с этого нахала плату. И в один день хитрая морда пропадает с твоего поля зрения, уходит в неведомые края, даже не махнув хвостом тебе на прощание! Что же это? Как это понимать? И вдохновение туда же! Этот неземной полет воображения, это озарение черноты и туманности разума, такое высокое и недоступное, но так похожее на простых невинных существ! Случайная ошибка или грубая насмешка?»

Загруженный размышлениями он шел, углубляясь в город. Множество цветущих деревьев обступали его со всех сторон. Асфальт редел, впереди петляла широкая тропинка. Если бы Тибо прислушался, он бы услышал шум реки, – Орн протекал совсем рядом.

«Насмешка! Вероятнее всего. Но не хотелось бы спорить с провидением.» – продолжал он рассуждать.

Звуки шумящей воды тем временем усиливались. Молодой поэт поднял голову и скользнул взглядом по прозрачному искрящемуся потоку реки.

«Нужно будет прийти сюда ночью!» – решил он, совсем позабыв о своем былом возмущении. – «Как дивно звёзды будут отражаться на водной глади! Ах, как жаль, что ни Анри, ни я – не художники. Было бы восхитительно, если бы кто-то отобразил всю эту прелесть на холсте.»

Тибо брел вдоль берега. Мысли в его голове собирались в клубок, который он не желал распутывать.

В какой-то момент ему показалось, что пение птиц приобрело более человеческое звучание. Тибо лишь усмехнулся и покачал головой, думая, что ослышался. Чьё-то пение повторилось, вознесясь над журчанием реки и растворясь в утреннем воздухе.

Кто-то пел, и пел совсем рядом. Но как! Этот голос не был напряжён старанием, он скорее был нежен, ясен, свеж и так предательски тих, что нельзя было разобрать слов в мелодии. Песня звучала словно на незнакомом языке.

«Кто же так рано гуляет?» – удивлённо моргнул Тибо, ищя взором источник прекрасного пения. – «Где же сей ранний соловей?»

Снова стала слышна мелодия, и поэт обернулся на звук.

На другой стороне была совсем ещё юная девушка, она не обращала совершенно никакого внимания на противоположный берег, что позволило Тибо остаться и послушать её волшебный голос. Девушка прошла к реке по влажной траве, и ее босые ноги погрузились в холодную воду. Она постояла недолго в таком положении, с интересом разглядывая дно Орна; затем опустила в реку ведро, которое она не выпускала до этого из рук. Набрав нужное количество воды, девушка вернулась за вторым ведром, что вскоре тоже стало полным и увесистым.

И при этом она не прекращала что-то напевать. Её мягкий голос не менялся, даже когда течение наровило унести отяжелевшее ведро или сбить ее с ног.

Тибо стоял в тени ивы и, прислонившись спиной к стволу, с умилением наблюдал за незнакомкой. Он не заметил появления улыбки на своем лице. Опомнившись, он достал из внутреннего кармана жилета тонкий блокнот и принялся торопливо записывать строчки, пришедшие ему на ум. Придумав своему будущему творению простое название «Соловей», поэт вновь поднял взор на противоположный берег.

Та сторона пустовала. Незнакомка исчезла.

Тибо ещё раз прочел свои записи и просиял. Вдохновение вернулось к нему, и он ощутил лёгкое головокружение.

– Столь забавный случай! – покачал он головой, завершая писать первое четверостишие. – Дивный соловей!

Закрыв записную книжку, воодушевленный Тибо быстрым шагом направился домой.

Возвратившись в свою квартиру, он первым делом бросился к оставленному на столе листку; тот был полностью освещен желтыми лучами.

– Да! Красота и искусство одержали верх! – воскликнул он, вспомнив утренние мысли о борьбе мрака и света.

Второпях, чтобы ничего не забыть, молодой почитатель творчества переписал на лист уже придуманные строфы и начал усердно сочинять новые. Выходило так гладко, что стихотворение было завершено через считанные минуты.

– Анри оценит! – улыбнулся Тибо.

Он решил не медлить и навестить друга сей же час. Надев коричневый сюртук, поэт аккуратно сложил лист бумаги и засунул его в карман.

Утро было в самом разгаре. Из своих обителей вынырнули «сонные пчелы». Этот тип людей казался Тибо наиболее непонятным. Не успевают «пчелы» открыть глаза, зевнуть, потянуться, позавтракать, глядя в окно, читая газету и запивая чаем дымящиеся булочки, начиненные шоколадом… Нет! У них нет времени на послесонные мечтанья, на газету, окно, и на булочки с чаем. О нет, им нужно вскочить с постели, найти осоловевшими глазами приготовленный с вечера костюм, поглотить завтрак за секунды, обнаружить пятно на новых брюках и судорожно искать новые. Но поиски не входили в их планы! Они теряют время! В итоге, «пчелы» выходят из дома злые на весь мир, опечаленные этим и грядущим днём.

Тибо никогда не принадлежал к такому типу людей, это совершенно не свойственно таким романтикам как он. Более того, он их опасался. Заурядность не менее заразна, нежели оспа. Тибо – душа, эти массы – серая сущность. Он – полет мысли, фантазёр, мечтатель, невинность сердца, они – рутинная система.

Даже сейчас, на улице, где смешиваются воедино представители разных слоев общества, разных типов мышления и точек зрения, Тибо отличался от масс. Ведь они спешили завершить этот только начавшийся день, а он спешил найти первого слушателя своего новорожденного творения.

Точнее, искать ему было и не нужно. Жребий первого слушателя всегда выпадал на долю Анри.

Тибо жил совсем недалеко от своего друга, поэтому в скором времени он добрался до его квартиры и позвонил в дверь. Ему открыла пожилая и прелестная мадам Дюбуа. Тибо не смог сдержать очаровательную улыбку:

– Утро неотразимо доброе, мадам! – сказал он, проходя в прихожую и снимая сюртук.

– Доброе! – согласилась старушка. – Но почему же неотразимо? Его отражение вы, дорогой! – она добродушно посмеялась, глядя на введённого в иступление молодого человека. – Посмотрите же на себя – вы сияете!

Тибо рассмеялся в такт с ней и, пряча глаза, залился румянцем.

– Вдохновение пришло? – поинтересовалась старая служанка, забирая из рук Тибо его сюртук.

– Да! Причем совершенно неожиданно, вы не представляете как! Нет, не словно хаос, не подумайте!.. Здесь, сила в очаровании, трепетности момента…

Мадам Дюбуа смешливо сощурила глаза, из уголков которых лучами солнца исходили морщины.

– Порой я начинаю думать, что не понимаю вас, месье Лавайе.

Вместе они прошли в просторную гостиную. В центре комнаты стояли два темно-зеленых кресла, а между ними затесался круглый газетный столик.

– Что же, Анри до сих пор спит? – спросил Тибо без удивления. – Не могли бы вы разбудить его, мадам?

– Что же я ему скажу?

– Все просто! Скажите, что к нему пришел его друг.

– Извините за откровенность, месье, – пробормотала старушка. – Но когда я так сказала в прошлый раз, месье Пеллетье послал вас ко всем чертям. Не сердитесь на него, он не любит принимать гостей по утрам, вы же знаете.

Тибо рассмеялся, даже не собираясь обижаться.

– Хорошо, – все ещё улыбаясь решил он. – Тогда скажите ему, что это жандармы.

Качая головой и что-то добродушно бурча под нос, служанка удалилась.

Тибо сел в одно из кресел и устремил взор в окно. Его ничуть не заботило, что столь ранний час не время для визитов. Он, конечно, не был эгоистом, все объяснялось тем, что он любил проводить каждую свободную минуту с Анри. Разве Тибо виноват, что таких свободных минут утром было предостаточно?

В свою очередь, Анри, обречённый на ранний подъем, любил поспать. Его сон был крепок, словно доисторическая каменная глыба. Сколько же пропущенных завтраков и обедов стоил ему такой сон! Тем не менее, он совсем не огорчался, если пропускал прием пищи. Считая понятия «завтрак», «обед», «ужин» пережитками прошлого, Анри со спокойной душой садился за стол в любое время суток и ел то, что ему было угодно.

Анри, в отличие от Тибо, был эмоционально спокоен и сдержан, но ни в коем случае не зажат. Молодой человек никогда не являлся этаким тихоней. С самых первых секунд общения с Анри, собеседник понимал, что у человека перед ним нешуточный характер. Нотки уважения в тон голоса нового знакомого добавляли ещё и манеры Анри, в том числе, манера говорить.

В его духе были вежливость, смешанная с полным неинтересом, учтивость с презрением, возвышенные речи с говором черни. Он подносил слушателям верхушку белейшего первого снега и обливал его грязью из сточной канавы.

Конечно, если бы он так делал всегда, за ним бы закрепилась репутация необузданного нахала. Анри слишком дорожил своим статусом, между прочим, заслуженным по праву. В обществе он был сдержан, понятно, не из скромности, а чтобы таковым казаться. Однако, если какой-либо джентльмен или милая мадемуазель пожелает завести диалог с месье Пеллетье, то он с удовольствием будет разглагольствовать на любую тему.

Забавно, что собеседники Анри будут думать о нём только то, что он хочет, чтоб о нём думали. Анри умеет смотреть в душу. Это вызывает и восхищение, и ужас.

Сейчас же, его сонный и недовольный взгляд встретился с бодрым и смеющимся взглядом Тибо. Молодой человек уже не без грусти распрощался с постелью, облачился в халат и теперь возвышался над сидящим в кресле другом.

– Что же ты, скот этакий, забыл-то у меня в квартире, а? – произнес Анри совершенно беззлобным и уставшим голосом. – Бойся меня, мерзавец! Я ещё помню латынь, порчу наведу, так и знай.

Тибо был слишком рад видеть друга и не обращал внимание на его безобидные колкости.

– В переводе на человеческий это означает «доброе утро», да? – насмешливо сощурил он свои зелено-серые глаза.

Оставив вопрос без ответа, Анри, зевая, вышел из комнаты.

В это время мадам Дюбуа готовила завтрак. Ароматы крепкого кофе смешивались с запахом жареных яиц и ветчины. Готовую еду она принесла на подносе и оставила на маленьком столике перед Тибо; он ни к чему не прикоснулся, дожидаясь возвращения Анри.

Тот совсем скоро снова появился в дверях. Умытый и с безупречно причесанными волосами, – он любил порядок во всем. Единственное, с чем он не мог расстаться по утрам – его любимый турецкий халат и теплые домашние тапочки.

– Ну, садись скорее и выслушай меня! – воскликнул в нетерпении Тибо.

– Боже мой, я думал, что ты уже ушел, – лукаво буркнул Анри, вздыхая. – Или же, что ты мне просто приснился. Увы! Это не одно из моих причудливых сновидений, и ты, друг мой, наделён грешной плотью… И докучливым характером. – поток его бесстрастных речей лился, пока он вальяжным шагом пересекал комнату. – Не оставь сироту без ответа: почему мне все это терпеть, мой дорогой жрец искусства? – Анри плюхнулся в кресло напротив Тибо и взял большую кружку с кофе.

– Потому что мы с тобой неразлучны как Ахилл и Патрокл! – незванный гость сделал несколько глотков дымящегося напитка из своей кружки и заговорил воодушевленней. – Ну, слушай же! Этим утром со мной случилось нечто прекрасное! Я гулял по берегам Орна, мне нужно было вдохновение. Свежий воздух так бодрит разум, а шум воды уносит его далеко-далеко. Сегодня восхитительная погода, знаешь ли.

Неспешно поглощая завтрак, Анри отстраненно и невыразительно кивнул. Тибо продолжал:

– Я гулял и думал о том, как бы замечательно было, если бы кто-то из нас был художником. Ведь эти прекрасные пейзажи когда-то пропадут. Время ничего не щадит. Вся красота умрет однажды. Должен же найтись хоть кто-то, кто продлит ей жизнь.

Анри снова кивнул и на этот раз даже изрёк:

– Художники – врачи прекрасного.

– Именно! – согласился Тибо. – Я гулял в окружении великолепия, будто простолюдин, попавший в иной мир. Однако, так оно и было, мне кажется сейчас. Мне слышалось пение птиц, такое чарующие. Сквозь завесу моего сна я услышал саму Эхо, она вторила невинной перекличке птиц. Знаешь, немногим позже я осознал, что она вовсе не Эхо, нет! Ни как иначе, это птицы вторили ей!

– Дай угадаю, – зевнул Анри. – Это был всего лишь голос какой-то нищенки? То самое деревенское отребье.

Тибо удурченно уставился на друга, у него перехватило дыхание, словно от удара.

– Не говори так. – пробурчал поэт с некоторой обидой и приступил к своему завтраку.

Анри в несколько крупных глотков прикончил большую кружку кофе и со стуком поставил ее на столик.

– В чем я неправ? – в свою очередь нахмурился он. – Что будет, если каждого бродягу называть Апполоном? Или если наименовать дрянную уличную куртизанку прелестной нереидой? Все это пустые преувеличения, которых они не заслужили и, поверь мне, никогда не заслужат. Все достойны себе подобного. Божества стоят восхищений. Отбросы достойны нищеты.

– Следовательно, она божество. – упрямо возразил Тибо, все это время слушавший друга с недовольной гримасой.

– Черт бы тебя побрал, какой же ты глупец! – с сожалением вздохнул Анри. – Даже если она такой кажется, ты не можешь судить о ней так. Не каждый площадной шут служитель Плавта.

Задумчиво пережевывая ветчину, Тибо отвёл взгляд. Нечего и говорить, что такого рода разговор сеял в его душе обиду и больно разочаровывал.

– Что же ты приуныл? – хмыкнул Анри, вытирая рот салфеткой.

В порыве обиды Тибо едва не нагрубил ему, он вовремя прикусил язык и спустя пару секунд ответил:

– Я не приуныл. Ты всего-навсего сказал, что бедные достойны нищеты. – он бросил мимолётный взгляд на Анри. – Ну, а кто по-твоему я?

Тот разразился хохотом и хлопнул друга по плечу.

– Не обижайся, Тибо, прошу тебя! Я вовсе не желал тебя обидеть этой случайной фразой. Я расскаиваюсь и прошу у тебя прощения.

После тщенных попыток скрыть улыбку, Анри поставил пустую тарелку на поднос и позвал мадам Дюбуа.

– Забудем этот разговор. – решил он. – Не будем же мы спорить из-за какой-то девушки.

Во избежание ссоры, Тибо согласился с ним и тоже поставил свою тарелку и кружку на поднос. Служанка бесшумным призрачным видением появилась, забрала грязную посуду и вновь исчезла, будто бы её и не было.

– Я ценю нашу дружбу больше пререканий и пустой болтовни. – примирительно заключил Анри.

Тибо был польщен. Прозвучавшие слова вконец прогнали недавнюю обиду.

– Да, ты прав. Лучше уж поговорим о поэзии. Всё-таки, событие у реки произвело на меня немалое впечатление. Оно даже даровало мне вдохновение. – Тибо достал из кармана сложенный лист и развернул его. – Смотри! Я уж думал, что более ни строчки не осилю. Вот почему, я говорил, что та девушка божество. – поэт убедительно посмотрел на друга. – Она рассеяла мрак в моем разуме и подарила мне свет искусства.

Анри подпёр подбородок кулаком, готовый слушать.

В тайне обрадованный, что никаких суждений о девушке не последовало, Тибо начал читать стихотворение, иногда поглядывая на слушателя; но Анри будто хранил эмоции в глухом подвале своей души под амбарным замком. Его аккуратное лицо ничего не выражало. После того, как прозвучала последняя строчка, он, очнувшийся от своих дум, машинально произнес:

– Неплохо.

– Всего-то?

– Нельзя сказать, что это «шаг назад», но… – Анри умолк.

– Но что? – поэт предпринял отчаянную попытку не унывать, ведь он считал данное стихотворение совершенством. – Что-то не так с рифмой? Я исправлю, если нужно! – он сложил лист и засунул обратно в карман.

– Не в рифме дело, Тибо. Твоё произведение лишь как тысячи других.

– Нет, – протянул тот, стараясь улыбаться, но глаза его отнюдь не улыбались. – Вот здесь ты не прав! Те тысячи других стихотворений посвящены множеству других женщин. Разные люди, разные стихотворения. Даже если есть что-то похожее, то разве это делает творение хуже? Выражение высоких чувств не может быть принижено.

Анри пожал плечами.

– Я понимаю твою точку зрения…

Неожиданно раздался робкий стук. На пороге стояла мадам Дюбуа.

– Прошу прощения, месье Пеллетье, – почтительно сказала она. – Вы просили напомнить про театр.

Анри метнул взгляд на часы, висевшие над дверью, и подскочил с места.

– Извини, Тибо. Сегодня последняя репетиция, я должен быть вовремя. – второпях объяснился он и быстрым шагом направился прочь из комнаты. – Будь завтра в театре в час дня.

Тибо что-то пробормотал, полностью разбитый; он старался не показывать своего состояния и сказал другу, что подождёт его у входа, но молодой театрал ничего не услышал.

Из нелюбви опаздывать, Анри собрался за считанные минуты. Его белоснежная блуза с пышными и длинными рукавами была заправлена в безукоризненно отутюженные брюки цвета кофе с молоком. Поверх блузы был надет молочный жилет.

Тибо, как и обещал, дожидался входа, однако Анри, накинув на плечи пальто, стремительно покинул квартиру, ни с кем не попрощавшись. Печальный поэт проводил взглядом его тень. От чего-то ему совсем не хотелось догонять друга, хотя он мог бы даже проводить его до театра.

Незванный гость облачился в сюртук и был готов уйти, когда чья-то рука коснулась его плеча. Тибо слегка повернул голову. Добрая мадам Дюбуа… Показалось ли Тибо, что ее лицо выражало искреннее сочувствие? Нет, она была крайне грустна.

– Месье Лавайе, – проговорила она мягким голосом. – Ваше стихотворение – самое лучшее, что я когда-либо слышала…

Тибо желал улыбнуться, но чувствовал себя растоптанным. Он только осторожно убрал ее руку со своего плеча и удалился так же безмолвно, как и хозяин квартиры.

Весь день он провел блуждая по городу. Но на этот раз мысли не посещали его воображение. Они словно затаили на поэта злобу.

Пустой взгляд – последствие пустого разума. С таким лишенным всякого выражения взором молодой человек гулял по залитым солнцем улицам. День был чудесен.

Чем дальше Тибо отходил от дома друга, тем глубже он погружался в себя. В конце концов он стал настолько глух и слеп, что его едва не сбила двуколка. Данное происшествие немного взбодрило его: он трижды извинился перед разозлившимся возницей, а потом вновь наступил момент его падения в недра своего сознания.

В таком состоянии бедный Тибо проходил до сгущения темноты.

Мягкий покров травы расстилался под ногами, в его гуще переговаривались сверчки. В сумеречных кронах деревьев слышался шелест листьев и редкий шум осторожных летучих мышей. Среди чуть дрожащей под дуновением ветра листвой было видно темнеющее небо, усыпанное бледными звёздами.

Тибо интуитивно поднял голову.

«Вы смотрите свысока, но лицемеры ли вы от этого?» – наконец внутренний голос вернулся к нему. – «Вас мириады, но все вы далеки от мирских бед. Белые, все же, не значит непорочные. Знайте же: вас всех бы не хватило, чтоб откликнуться на молитвы страдальцев живших, живущих, и тех, кто будет жить в бедности на этой земле. Идеального мало и вас мало, в сравнении с нами… Поэтому я вами и восхищаюсь. Однако, если вы способны видеть, то вы увидите в этих бедных людях соперников! Да, если вы способны слышать, – вы не ослышались. Соперников! Почему? Потому что в душах у них горят ещё более яркие и чистые огни, побуждающие их к жизни. Эти огни… О, узнав об их силе, вы бы затрепетали, побоялись бы померкнуть на их фоне! И вы бы померкли!»

Почувствовав внезапную усталость, Тибо сел прямо на землю, у корней под деревом.

В этот же миг он осознал, что находится на том же месте, где гулял утром. Слегка ошеломлённый, он огляделся. Перед ним прядями волос свисали ветви той самой ивы. Вечернюю тишину пронизывала умиротворяющая колыбельная реки.

Спокойно вздохнув свежего воздуха, Тибо расслабился. Его густые каштановые волосы прильнули к древесному стволу и слились с ним. Наблюдая за звёздами и слушая течение, он ощутил покалывание в ноге. Пошарив рукой в кармане, Тибо достал лист со стихотворением.

Волнение опять забурлило в его мозгу, это заставило его подняться на ноги. Он пытался что-то прочесть, но ночь была явно против этого. Тогда, прежнее чувство тоски охватило Тибо: он скомкал то, что раньше заставляло его трепетать. Поэт спустился к воде. Его туфли вязли в грязи, но поэт, видимо, этого не замечал. Собрав силы, Тибо зашвырнул подальше свое творение. Быть может, оно закончило свой полет на середине реки и было поглощено Орном. Тибо было все равно.

Он покинул шепчущий берег, иву и полностью опечаленный возвратился домой.

Проснулся Тибо позже обычного. Он мельком глянул на часы. Восемь утра. Первые несколько минут ему совсем не хотелось вставать, усталость и апатия, казалось, приковали его к постели.

Зачастую, в минуты, когда человек решился на что-то, происходит нечто, идущее наперекор его желаниям. Только Тибо, намеренный поспать ещё часок-другой, отвернулся к стене, тут же послышался стук в окно. Он совершенно не обратил внимание на эту мелочь – его квартира была на третьем этаже, так что стучаться в его окна могут только верхушки деревьев. Однако, после странного звука в комнату ворвался порыв свежего воздуха. Занавески вздыбились и, пархая, закружились в танце.

Тибо выпутался из одеяла, посидел некоторое время на краю постели с видом философа и зевнул. После этого он нашел в себе силы пройтись и закрыть окно, но продолжать спать он не собирался.

«Как я мог спать так долго!» – стыдливо подумал поэт. – «Хотя, что же мне ещё делать?»

В раздумьях о том, как же провести этот день, Тибо вспомнил про Анри и про театр, но до этого ещё оставалась уйма времени.

– Скука смертная. – вырвалось у него. – Прогулка бы исправила положение… Но нужно сохранить костюм чистым для театра. – Тибо подошёл к шкафу с одеждой и окинул взглядом свои скромные пожитки. – Увы, горностаев носят не все. – поджав губы, молодой человек нехотя добавил: – Придется купить что-то для похода в театр…

Денег оставалось не так много. Мысль об этом выдавила из него горький вздох. Тибо вспомнил о недавно заработанных пяти франках, чего едва ли хватало на новую рубашку или брюки.

Пока что он выбрал для прогулки свой единственный сюртук, который всё ещё казался совсем новым, и самые неброские вещи, но даже они не могли повлиять на его образ. Тибо не был красив, если ставить «красоту» и «изумительность» на одну ступень. Бедный поэт не подходил под стандарты красоты общества, зато подходил под стандарты красоты человеческой. Он был слишком прост, наивен, словно ребенок в лице юноши. Это даже делало его очаровательным.

Не изменяя своим привычкам, Тибо немедля отправился гулять, но на этот раз захватив с собой деньги.

День порадовал молодого поэта хорошей погодой. Прохладный ветерок и яркое солнце сделали свое дело – Тибо расцвел в нежной улыбке.

«До часа дня ещё далеко,» – пронеслось в его голове. – «Полагаю, я успею что-нибудь купить позже.»

Легко отбросив все сомнения и важные дела, он уверенным шагом направился прочь от дома, прочь от скуки, навстречу природе. Она также радостно приветствовала юного романтика, обнимая его всей свежестью утра, действуя и бодряще, и успокаивающе одновременно, рассеивая остатки вчерашней его тоски. Они были добрыми друзьями, сами того не подозревая и безумно любя друг друга.

На этот раз Тибо знал куда он идёт. Его так тянуло к берегам Орна, что он не мог не повиноваться этой большой силе. Они ему снились всю ночь. Даже во снах звучал его Соловей, и Тибо сожалел о том, что уничтожил свое творение, своими руками порешил искусство. Расскаявшийся поэт считал себя палачом поэзии, но на самом деле являлся палачом своей души, в глубине которой ещё теплилась надежда на спасение несчастной бумажки, на воскрешение прекрасного. Мысли об уцелевшем стихотворении придавали его шагу скорости. Вскоре он перешёл на бег.

Подумав, что будет легче увидеть листок с противоположного берега, Тибо немного изменил маршрут, чтобы добраться до моста. Ни о каком унынии не было и речи! Это было одно из любимых мест Тибо, он много раз убеждался, что Его светлость Вдохновение любит блуждать между двумя берегами реки, поэтому сам поэт частенько прогуливался по мосту и любовался живописным видом природы.

Другой берег реки Тибо посещал не так часто, так как для утренней прогулки это уж слишком далеко. Ему нравилось лишь посматривать туда издалека, выглядывая из-под ветвей полюбившейся ему ивы. Сейчас же, все казалось новым, неизведанным, быть может, загадочным. Даже звуки. Тибо шёл, вслушивался, но никак не мог узнать ни единого знакомого голоска птиц, он подумал, что возможно пернатые здесь щебечут на другом диалекте.

Невольно погрузившись в раздумья, поэт не заметил как почти дошел до того самого места, откуда хотел высмотреть лист. С осознанием реальности к нему вернулся слух, и он разобрал отчётливые голоса людей. То были девичьи голоса, и доносились они ровно оттуда, куда шел Тибо.

«Что делать?» – нахмурился он, сильно огорченный фактом наличия людей.

До него долетал звонкий смех, явно принадлежащий юным девушкам, были четко слышны отдельные фразы и редкие брызги воды.

«Они купаются!» – Тибо отвернулся, совершенно смущенный и вогнанный в краску, но только он решил поскорее удалиться, он разобрал и мальчишеский голос. – «Нет, вряд ли… Они не купаются… Да и что толку!»

Поэт с разочарованием развернулся спиной к голосам и пошел обратно.

– Зато будет больше вре… – он оборвал свое бормотание и замер как вкопанный. Послышалось ли ему? Не может быть, он был уверен, что слышал, четко и ясно слышал!

Тот самый Ранний Соловей! Тибо узнал голос девушки, которую он видел на этом берегу вчера.

«Вблизи еще прекрасней!» – подумал он, улыбнувшись. Уходить больше не хотелось. Неожиданное желание снова увидеть прекрасного певца пересилило всю культурную сущность поэта, и он решил взобраться на рядом стоящее дерево.

«Я делаю это из-за проклятой бумажки. Мне бы только знать, уцелело ли стихотворение…» – вот как Тибо оправдывал свои действия. Он и сам не верил себе.

Оказавшись среди ветвей, он был укутан от посторонних глаз листвой, однако через одну из прорех в своем укрытии ему были видны те люди, что так громко смеялись.

Внизу, у самой воды стояли три девушки, все они были разного возраста. Младшей на вид было лет пять, она топталась на краю берега, утопая босыми ножками в липкой грязи и не отрывая зачарованного взгляда от зарослей у берега.

– А почему мне нельзя? – заскулила она, глядя на старшую. – Почему? Почему?

Та, в свою очередь, строго и непреклонно отрезала:

– Ты еще маленькая.

– А Гийом? Разве он взрослый? – капризно продолжала девочка, скрестив руки на груди.

Старшая, которая стояла дальше всех от воды, сделала два опасливых шажочка ближе, боясь испачкать белеющие новизной туфли. Больше она идти не смела. Вытянувшись всем телом, она убрала черную копну волос за ухо и окинула тревожным взором заросли у берега.

– Гийом! – позвала она.

Ответа не последовало.

– Не стоило нам сюда идти. – в голосе девушки слышалось раздражение.

– Я пойду посмотрю где он, – сказала третья из них.

«Здравствуй, милый Соловей!» – теплое солнце растопило улыбку в уголках губ Тибо.

Девушка поднялась с земли, отряхнула платье и убежала. Долго ждать не пришлось, её смех раздался неподалеку, а после послышался всплеск воды, что слегка встревожило скрывающегося наблюдателя. Не упала ли она ненароком в такую холодную воду?

Все ещё смеясь, она вернулась к ждавшим её подругам, и прежде чем они успели что-то спросить, она воскликнула:

– Смотрите!

Тибо проследил за ее взглядом и обомлел. Над речной водой показалась белокурая голова мальчишки, он плыл довольно далеко от берега. Даже с такого расстояния был слышен его прерывистый хохот и какие-то неразборчивые фразы, произнесенные дрожащим от холода голосом.

– Гийом! – крикнула старшая, вне себя от злости. – Быстро вылезай оттуда!

Мальчик исчез с поля зрения, нырнув под воду, будто передразнивая её.

Можно сказать, что старшей девушке было около девятнадцати, тем не менее, ей было трудно держать себя в руках из-за гнева и страха. Находящиеся рядом с ней маленький ребенок и вполне взрослая девушка сочли выходку Гийома забавной, они хихикали и качали головами, не в состоянии оторвать от мальчишки восторженных глаз.

– А мне и не холодно! – что есть мочи выкрикнул паренёк, борясь с течением.

– Ой, посмотрите, посмотрите! – заговорила босоногая девочка, обернувшись на своих спутниц, она указывая рукой на противоположный берег. – Я вижу флажок! Белый! – старшая даже не обратила внимание на нее, она с напряжением наблюдала за купавшимся пареньком. Тогда ребенок обратила лицо к другой девушке, и та подошла к ней ближе. – Посмотри, Селин, вон там! Ты видишь белый флажок?

Тибо, безмолвно сидевший на своей ветке все это время, еле слышно обронил:

– Селин?

И он вздрогнул, напуганный собою, поверженный страхом быть увиденным. В нарушенной им тишине его слово было праведным и пробуждающим громом. Как очнувшийся от сна, Тибо с укором осознал свои действия. Что делает он, поэт, представитель искусства, здесь на этом дереве, в этот час? Наблюдает. За кем? За девушками. Зачем? Он сам не знал. Или, может, знал, но упрямо отказывался верить в правду, навязывая себе ложь.

«О, как же мне стыдно!» – думал он, и его щеки загорались, он отводил глаза и тут же бледнел. – «Кто я после этого?»

Однако Тибо не трогался с места, затаив дыхание. Теперь он боялся, что она его услышала. Зачем он вообще что-то говорил? Нет, не может быть, чтоб до неё донёсся его шепот. Наблюдатель уже ни во что не верил: был ли это взаправду шепот? Вдруг он это крикнул?..

Девушка, вглядываясь в даль, совершенно не расслышала никаких звуков, она была слишком занята для этого.

– Да, я вижу, – кивнула она маленькой девочке. – Не думаю, что это флажок.

– А что тогда? – задала вопрос малышка. – Он так красиво так развивается.

– Я не знаю что это.

Тибо посмотрел в ту сторону, куда смотрели они. Воздух вырвался из его лёгких, он издал краткий «ох», как подбитый боец на ринге. Молодой человек подался вперёд, позабыв о всякой осторожности. Его ветка издала глухой стон, но Тибо был слишком изумлен увиденным, чтобы слышать что-то.

«Соловей!» – ликовал поэт.

Скорее всего, когда листок был выкинут, его подхватил встречный ветер и протащил по прибрежным зарослям. В какой-то момент бумажка зацепилась за сучья и так и осталась гордо реять над водой.

– Гийом! – снова прозвенел детский голосок. – Принеси мне тот флажок! Ну пожалуйста!

Мальчишка обернулся, плюясь речной водой и пытаясь рассмотреть свою цель. Казалось, вызов принят. Секунда – мальчика поглотили воды Орна, другая секунда – Гийом вынырнул и поплыл к противоположному берегу, оставляя за собой фантан брызг.

Приблизившись к бумажке, паренёк замедлился, чтобы не забрызгать её.

– Вдруг он запутается ногой в этих зарослях!.. Он же утонет! – бормотала старшая черноволосая девушка.

– Успокойся, Шарлен, – безмятежно посоветовала ей Селин. – С ним точно все будет в порядке.

Отцепив листок от палок, словно узника от оков, Гийом прикусил край бумажки и спокойно поплыл на спине, щурясь от солнечных лучей.

Тибо был обрадован осторожностью мальчика.

Выйдя из воды, Гийом отдышался. Его щуплые бока вздымались и опадали, тогда Тибо увидел его впавший живот и угрожающе выступающие ребра. Мальчишка подошёл к ребенку и вручил ей желанный «флажок». Ростом Гийом был всего на пол головы выше пятилетней девочки, возможно, ему было не больше семи лет.

– Буквы какие-то, – разочарованно протянула малышка и повернулась к Шарлен, которая уже успокоилась, но подходить к ним она не собиралась. – Прочитаешь, пожалуйста?

– Не буду я трогать эту пакость! – брезгливо заявила она.

– Давай я прочту! – сказала Селин и взяла листок из рук девочки.

Тибо остолбенел. Он был в том состоянии, когда хочется исчезнуть, появиться в каком-нибудь глухом месте, где никто не услышит… И закричать. Он не мог сделать этого сейчас, так что вопила его душа, это можно было увидеть в его глазах.

Пальцы его крепко сжали тонкую ветку, что казалось, она скоро треснет от такого давления. Неровности коры впивались в ладони наблюдателя, но ослабить хватку он не желал, вернее, он просто не ощущал от волнения ничего. А чувствовал всё.

Тибо боялся потерять сознание. У него кружилась голова. Он нахмурился и пытливо воззрился на читающую девушку. Что она скажет? – единственное, что пульсировало в его разуме. Что она подумает? – то малое, что вязко текло по его жилам, смешанное с кровью.

Все обратилось в слух. Селин начала читать, стараясь сделать свою речь как можно артистичнее. Тибо был ей благодарен за её старания, он заново влюбился в свое же стихотворение и корил себя за то, что посмел его выкинуть.

Знакомые строфы звучали необычно в ее исполнении.

Сквозь сонму дней печали,

Как в состоянии сна…

Мой разум угнетаем,

Душа осуждена.

Над мной был суд суровый,

Суд, мрака холодней,

В насмешку приговору

Запел мне Соловей.

Твои напевы были

Наградою моей,

Мой сон они смутили,

Повержен был Морфей.

И кем бы ни была ты,

Мой дивный Соловей,

Я сочиню баллады,

Достойные князей.

И воспою я милость, –

Тот истинный маяк,

Чей свет бессмертный льется,

С ним сумрак весь иссяк.

Мой Соловей, как Нимфе,

Я не дерзну сказать.

И чувств простых и низких

Не суждено вам знать.

Когда стихотворение закончилось, девушка окинула взглядом собравшихся.

– Мне понравилось! – заявил Гийом. – Я бы хотел повстречать такого человека. Ну, как там написано.

– Я думаю, это письмо принцессе от принца, – застенчиво произнесла девочка. – Мне мама рассказывала, что самые культурные люди это принцы, культурнее них могут быть только короли. – Она сказала это важным тоном, как великую мудрость. – Вот бы хоть разочек принцессу увидеть…

В их разговор вмешался голос старшей девушки:

– Чтобы увидеть принцессу, Флави, – надменно проговорила она. – Нужно владеть хотя бы четвертью тех качеств, которыми владеет она. Для начала, можно постараться держать себя достойно, а не месить речную грязь босыми ногами. – Её укоризненный взгляд встретился с упрямыми глазами Селин, чьи ноги тоже были перепачканы. – Я к тебе обращаюсь, в первую очередь, Селин. Не мечтай быть похожей на ангела из этого стихотворения, тебе до этого как до первой красавицы Парижа. Но попытайся быть девушкой, и вести себя как девушка, если не хочешь остаться старой девой.

Дети переводили взгляд то на Шарлен, то на Селин. Лицо Шарлен было камнем – бледным, серым; лицо Селин являлось потухшим солнцем – загорелым, усыпанным веснушками.

– Зачем ты мне это говоришь? – с горечью и недоумением спросило Солнце.

– Просто предупреждаю, – холодно ответила Луна, отвернулась и ушла.

Приунывшая Селин сглотнула ком обиды. Взор ее блуждал по строчкам стихотворения.

– Не грусти, – проговорила маленькая Флави и обняла девушку.

Гийом последовал ее примеру.

– Шарлен на самом деле просто омолодившаяся старуха, – подытожил мальчишка. – Не то, что ты! Ты не такая. Ты веселая и добрая.

Юная девушка дернула уголками губ, но улыбка не вышла. По шекам потекли слезы, в то время как лицом она не изменилась, сохраняя прежний спокойный вид. Селин все ещё держала перед собой злосчастный лист и перечитывала чарующие ее строки, ненавидя свои слезы за то, что мешали ей.

Она вновь заговорила.

– Хотела бы я быть такой… – поджала губы девушка и, прижав злосчастную бумажку к груди, как последнюю ценность в мире, она быстрыми шагами покинула берег. За ней еле поспевала Флави.

– Я сейчас приду! – крикнул им в след Гийом и, вероятно, побежал искать свою одежду, так как сейчас он был только в штанах.

Тибо нахмурился. Что значит «быть такой»? Как же она не видит?.. Почему же она не понимает?..

Он с облегчением вздохнул, уперевшись лбом в одну из веток, расплылся в улыбке и тихо засмеялся. Почему он смеялся? От веселья? Нет, от пережитого страха. Он смеялся над собой; смеялся оттого, что не знал, как быть; от неловкости, из которой выпутался, не шевельнув и пальцем. Это был горький смех во имя усмирения боли. Кошки часто мурчат, чтоб успокоиться, люди же мурчать не умеют, поэтому они смеются. Смеются тогда, когда желали бы зарыдать. В какой-то момент Тибо думал, что тоже заплачет вместе с Селин. Он боялся сам себя, потому что сердце твердило ему спуститься и признаться в своем авторстве, но разум удерживал его. За эти пару минут он пережил бурю, голова его все ещё кружилась, словно он был пьян.

Дрожащими ногами Тибо стоял на земле, покинув свой пост. Дыхание его было тяжёлым, будто после бега.

Из-за зарослей выбежал Гийом, он так и не нашел свою одежду. Придерживая слегка широкие штаны рукой, он шел в прочь от берега.

Тибо набрал воздуха, чтобы позвать его, но вовремя спохватился – он чуть не позвал мальчика по имени.

– Эй, парень!

Гийом неуверенно обернулся на звук и недоверчиво уставился на незнакомца. Тибо подошёл к нему.

– Вы не античный бог, чтобы разгуливать без одежды, даже в такую солнечную погоду, – учтиво и назидательно сказал Тибо и накинул на плечи мальчика свой сюртук. – Будь осторожен, в левом кармане небольшая дырка, так что не перекладывай туда пять франков, что лежат в правом кармане. Родителям скажи… В общем, можешь сказать правду. Ну, доброго пути, Тритон, создание Посейдона. До свидания!

Тибо оставил Гийома и пошел своей дорогой, чувствуя на себе его удивленный взгляд.

Без верхней одежды стало прохладне, но он ни о чем не жалел.

Возвратясь домой, Тибо переоделся в лучшую одежду, которая у него была: черные брюки, вышедшие из моды лет пятнадцать назад, белая ничем не примечательная рубашка и двубортный жилет. Из всего перечисленного, пару лет назад им была куплена только рубашка, остальные вещи достались ему от отца. В его гардеробе ещё висела визитка, но Тибо не нравились визитки, поэтому он ее ни разу не надел. Вдобавок, у нее разошелся шов на рукаве, который следовало бы зашить.

Тибо покрутится перед зеркалом и посмотрел на часы. Без четверти двенадцать.

– Пообедать было бы неплохо, – изрёк он.

Единственным его шансом поесть оставалось зайти в гости к Анри, хоть он знал, что его нет дома. Зато дома была мадам Дюбуа!

Он так и поступил. Служанка с радостью впустила гостя

– Доброе утро, – сказал Тибо, слегка поклонившись. – Или день… Мадам, вы не против, если моя скромная персона пообедает здесь?

Старушка удивлённо покачала головой:

– Скажите на милость, когда это я была против вашей компании, месье?

Пообедав, они распили чай с мясным пирогом, не прекращая дружескую болтовню. Мадам Дюбуа поведала:

– Месье Пеллетье был порядком встревожен, когда понял, что проснулся позже обычного. Как же так! Вы не разбудили его в шесть или семь утра, и он за Вас переживал, – говорила служанка, смеясь. – Как же он сказал?.. Не поглотила ли его пасть… Эр… – она запнулась, пытаясь вспомнить.

– Эреба? – улыбаясь подсказал ей Тибо.

– Да! – просияла она. – Именно так!

И они вместе залились весёлым смехом, как давние и добрые друзья.

После обеда молодой человек направился прямиком в театр. К этому времени на горизонте появились тучи, они набирали скорости, подгоняемые усилившимся ветром, и были готовы штурмовать солнце. Стало немного холоднее.

К счастью Тибо, путь был недолгим. Вскоре он очутился в огромном и сияющем холле. Мимо него проходили незнакомцы в роскошных одеждах и с важностью на лице.

«Снимают ли они когда-то эту поддельную озабоченность со своей физиономии?» – думал поэт, поднимаясь по торжественно широкой лестнице. – «Жить с маской чуждых эмоций неудобно на столько, на сколько и спать в сапогах! В таком случае, я удивлен терпением этих людей.»

Он занял свое место в зале и в нетерпении смотрел на пустовавшую просторную сцену. Народ наполнял зал, будто прибывающая вода, затекающая из всех щелей. Несмолкал безудержный гул. Но уже скоро все затихло. Дернулся занавес. На сцене появились несколько людей, среди которых Тибо различил Анри.

Поэт до сих пор помнил, насколько его друг жил театром, даже когда был ещё очень юн. Тогда они ещё жили в Париже. Анри закончивал последний год школы, знал Латынь как свои пять пальцев, день и ночь читал книги о медицине. Старик Пеллетье с гордостью глядел на него, уверенный, что его сын будет гениальным врачом. Впрочем, Анри тоже так считал.

В памяти Тибо навсегда отпечатались пробные операции на животных, которые иногда проводил его друг в те годы. Бывало, Анри ловил бродячих беременных кошек, а когда для них приходил момент рожать, он вскрывал им живот и после зашивал. Первые две кошки умерли на операционном столе. Будущего врача это ничуть не опечалило, он лишь «разобрал подопытных на запчасти» и занялся изучением их органов.

– Друг мой, – однажды сказал Анри после очередной неудачной операции, обращаясь к бледному как смерть Тибо, который всегда был его ассистентом. – Ни в коем случае не подумай, что я что-то сделал неправильно! Нет же, это бедное создание было и так обречено на гибель. У бедолаги были глисты и серьезный недовес, так что потеря крови тут ни при чем.

Опыты и операции проводились в сарае, за домом Пеллетье. Рядом с Тибо всегда находился таз для «неожиданных случаев», ведь его нередко тошнило от таких зрелищ.

Один раз Анри привел в сарай хромого пса.

– Запомни его, таким какой он сейчас, Тибо, – с гордостью заявил он тогда. – Потому что после, этот вялый парень станет настоящим полубогом! Я нашел его в вонючей подворотне и вознесу его высоко, к здоровой жизни. Ему не выжить с поломаннной лапой в таком жестоком мире, поэтому сегодня мы будем восстанавливать не только его здоровье, но и статус в собачьем обществе. Я дал ему имя. Перед тобой могучий Хирон. Давай надеяться, что это имя дарует ему, если не бессмертие, то, хотя бы, сил.

Анри желал оперировать. Он ввел псу большую дозу морфия. В конце концов ему пришлось ампутировать больную лапу. Тибо не помнил подробностей операции – он упал в обморок от волнения. Когда же он проснулся, пёс был мертв. Как Анри и обещал, он вознес бедолагу очень высоко.

– Наверное, я переборщил с морфием, – задумчиво хмурился Анри. – Неужели у него было слабое сердце?

Конечно, удачных операций тоже было достаточно много!

Тибо с ужасом вспоминал тот день, когда его юный друг подскользнулся на льду около забора, упал и распорол плечо об торчащий гвоздь. Анри тогда сам зашил свою рану и восхищался аккуратно наложенным швом. Он тогда с гордостью показывал свое плечо и хвастался всем, кому не лень.

А за три месяца до окончания школы в его жизни появился театр. Молодой человек больше не засиживался до полуночи за книжками, его микроскоп и многочисленные баночки с образцами запылились. Свой сарай, который он окрестил лабораторией и бесконечно обожал, Анри стал посещать все реже и реже. За этим последовало его заявление отцу, что он не хочет продолжать его медицинское дело. У них возникли разногласия, но когда старший Пеллетье уступил сыну, уже было поздно – Анри собрал свои вещи и уехал в Кан, даже не попрощавшись. Тибо упрекал друга за такое хладнокровие по отношению к доброму месье Пеллетье, но Анри оставался непреклонен:

– Я не буду ничьей марионеткой! Честь нашей «славной фамилии» для него была важнее моих интересов, плевать он на них хотел!

Тем не менее, Тибо был не согласен с ним. Он знал достопочтенного господина как добродушного старичка, а Анри был молод и имел бунтарской характер. Юноша воспринял слова отца в штыки и не намеревался его прощать, пока не узнал о его смерти.

Анри и Тибо приехали обратно в Париж на пару дней, на похороны господина Пеллетье. Анри был мрачен, а молодой поэт не смог сдержаться и плакал. После похорон кто-то случайно принял Тибо, рыдающего над могилой своего добродетеля, за сына умершего и выразил ему свое сожаление. Всхлипывая, парень не без смущения объяснил, что он не является сыном месье Пеллетье.

– Если вы ищите сына этого доброго господина, – добавил он и указал большим пальцем за спину. – Вон он, созерцает прекрасную голубизну неба, под голым деревом. Надеюсь, он высматривает новый дом души своего отца.

Затем друзья снова возвратились в Кан.

И сейчас Тибо сидел в зале, восторженно глядя на друга. Анри всегда доставались главные роли, возможно, не только из-за таланта, но и из-за идеальной внешности.

Вскоре, сцена опустела вновь; сомкнулся занавес. Тибо покинул зал вместе со всеми зрителями и стал дожидаться друга в коридоре. Он стоял поодаль от шумящей массы, бросая мимолётные взгляды в самую её гущу. Шло время, пестро наряженная толпа редела.

Тибо всё так же терпеливо ждал. Наконец появился Анри. На нем уже была его обычная одежда, вернее, та, которую он называл обычной: кофейный фрак с белой подкладкой, светло-серый жилет, манишка и брюки в тон к фраку.

– Ты ждал меня? – удивлённо протянул Анри, увидев друга.

– Кого же ещё?

– Я сейчас не иду домой, – признался он. – Меня пригласили в гости. Мадам Ру. Ты знаешь её?

Тибо покачал головой. Его круг общения ограничивался одним Анри.

– Я не удивлен, – закатил глаза актер. – Тебе же куда интереснее… – Анри запнулся и прочистил горло. – Не составишь мне компанию? Я настаиваю. Полезно иногда бывать в высшем обществе, особенно в твоём случае.

– Хорошо, – в неуверенности сказал поэт.

Анри ненадолго удалился и вернулся уже в верхней одежде.

– Что с тобой? – нахмурился театрал, внимательно вглядываясь в друга. – Что-то ты совсем перестал соображать. Почему же ты не одеваешься, чудак?

Тибо сконфуженно поступил голову.

– Я так пришел, в этой одежде.

Установилось напряжённое молчание. Анри, не шутя более, напряжённо бросил:

– Боюсь спросить…

Он вздохнул.

– Где же твой сюртук, паршивец?

Поэт напустил на себя твердый вид и дёрнул плечом.

– Я отдал его. Да, отдал, ты не ослышался. Что мне сюртук? Это вещь! Жалкая и ничтожная, но созданная, чтоб греть дрянное тело человека. Сюртук вовсе не стоит переживаний, и такую утрату я способен вынести, не переживай за меня.

Он прервал свою речь, заметив испепеляющие глаза Анри.

– Ты безнадёжный балван, – произнес актер совершенно ровным, спокойным голосом, снимая свое пальто и накидывая его на плечи Тибо. – Пойдём уже.

На улице захолодало. Тучи стягивали небо к дождю.

Тибо было очень неловко, из-за того, что Анри отдал ему собственное пальто, оставшись без верхней одежды. Друг мёрз по его вине. Но поэт до сих пор не переменил мнение о своем поступке утром, считая себя правым.

Долго они шли, храня молчание. В конце концов, Анри спросил:

– Кому ты его отдал?

«Его это так задело,» – с сожалением подумал Тибо.

– Мальчику. Ему было холодно.

Анри ничего не ответил.

Ощущая неловкость, поэт не поднимал взгляда от земли. Он помнил, что этот несчастный сюртук был подарком Анри, и от того ему становилось хуже.

Неожиданно рука друга сжала его плечо. Анри завел Тибо в небольшой магазин, в витринах которого красовались изящные наряды. Театрал скептически окинул взором своего спутника и пробормотал:

– Брюки, рубашка, сюртук, – он кивнул, сделав для себя какие-то выводы, и добавил: – Жди здесь.

Уже скоро Анри появился в сопровождении хозяина магазина. Вместе они выбрали для Тибо брюки цвета какао, рубашку, облачно-белый шелковый шейный платок и плотный, длинною до колен, черный английский сюртук.

– Твое новое облачение, – сказал Анри и вручил опешившему другу вещи. – Иди переодевайся, в таком виде в высшее общество не наведываются.

Покорнее дрессированного зверя, юный поэт с огромной благодарностью посмотрел на своего покровителя и удалился.

Тибо не мог узнать самого себя в положительно дорогой одежде. Его поражали точность и чуткость, с которыми Анри подбирал вещи, которые подходили Тибо и прекрасно сидели на нем.

В новом образе он продолжил путь с Анри.

Молнии сверкали в некоторых участках неба, слышался рокот грома, однако дождя пока не было. С каждой минутой возрастали духота и напряжение туч.

– Слушай внимательно, мой добрый Робин Гуд, – изрёк Анри то ли насмешливым, то ли взаправду угрожающим тоном. – Если ты и эти вещи отдашь попрошайкам, то я тебя, бестия продувная, вызову на дуэль. Ясно?

– Ясно ли мне? Я эти вещи сам от себя беречь буду! – с жаром воскликнул Тибо. – Я безмерно тебе благодарен! Спасибо… Не знаю, что бы я делал, если бы не ты. Твой отец изменил мою жизнь, ты же мог не заботится обо мне совсем, но ты делаешь то же, что делал он. Я признателен… Я твой должник, Анри!

Тот не прочувствовал эмоций друга и лишь огляделся по сторонам, опасаясь, что кто-то мог ненароком услышать эти слова. На улице было порядком безлюдно.

– Прекрати нести чепуху. Это всего-навсего мои тщенные попытки сделать из тебя человека. – скромно буркнул юный актер. – Мы почти пришли. – добавил он, прежде чем Тибо успел возразить.

Из-за толстых облаков казалось, что наступил вечер. В такой атмосфере ещё более серым смотрелся огражденный двухэтажный широкий дом, к которому приблизились молодые люди. Анри взялся за дверной молоток и постучал. Сию же секунду им открыл холеный дворецкий и провел к дому по дорожке вдоль сада.

Тибо обвел просторы дома поражённым взглядом. Потолок терялся в небесной высоте, стены несли на себе изящный груз в виде картин и сверкающих канделябров. Впереди располагалась лестница с резными перилами, утопающая в таинственном полумраке.

«Невероятно, должно быть, это рай,» – мелькнуло в мыслях поэта. – «Рай, сотворенный руками.»

Островок жёлтого света из другой комнаты падал на пол коридора. Оттуда слышался гул разнообразных голосов; фразы не касались слуха, прерываясь и смешиваясь в клубок.

Именно в эту комнату учтивый дворецкий проводил новых гостей.

Тибо пришлось удивиться ещё раз. Он оказался в торжественном просторном зале, куда могли бы вместиться его квартира и квартира Анри вместе взятые. У стен стояли мягкие кресла и небольшие диваны. В центре высокого потолка выделялась огромная хрустальная люстра.

«Тут живёт человек?» – мысленно недоверчиво воскликнул Тибо, зная ответ. – «Если здесь задуматься и начать ходить от стены к стене, то можно устать уже на обратном пути.»

Анри толкнул его локтем в ребро, – думы поэта в мгновение улетучились.

– Было бы неплохо поздороваться, – еле шевеля губами посоветовал ему Анри. – Нет, подожди! Я тебя представлю сам. Пойдем.

Тибо не имел ничего против и послушно последовал за другом к особам, сидевшим на ближайших креслах у стены. Рядом с ними стоял круглый столик.

– Месье Гуркюфф, какая неожиданная встреча! – почтительно кивнул Анри одному из них. Гуркюфф уставил на него свои маленькие черные глазки и кивнул в ответ лысой головой. – Как поживаете, месье Жаккар? – продолжал он.

– И вы здесь? – неоднозначно протянул мужчина. – Впрочем, неплохо.

– Здравствуй, Клод, – с большим почетом проговорил Анри и пожал руку белокурому юноше.

– Давно не виделись, месье Пеллетье! – воскликнул тот. – Где вы пропадали?

– Столько дел в театре навалилось. Одну пьесу завершили. Теперь будем ещё усерднее работать над новой – «Фауст».

– Желаю удачи, – искренно сказал молодой Клод и оценил взглядом Тибо. Анри это заметил и поспешил представить друга:

– Господа, перед вами мой дорогой друг, чьи замечательные стихотворения вы, должно быть, уже читали, а если не читали, то настоятельно советую! Извольте – Тибо Лавайе.

Тибо еле зримо поклонился и протянул руку белокурому юноше.

– Рад познакомиться, месье Лавайе, – произнес парень с вежливостью. – Клод Беккерель, к вашим услугам.

Пожав руки всем новым знакомым, Тибо беспомощно взглянул на Анри.

«И что делать теперь?» – подумал он.

– Я читал недавно пару Ваших стихотворений, месье Лавайе, – поставив на стол бокал шампанского, оповестил господин Жаккар – человек средних лет, со старательно запудренными кругами под глазами, бледной кожей, совершенно гладким лицом и темными, словно уголь, волосами.

– Вот как? – подал голос поэт.

– Да, у Вас неплохо получается, – равнодушно сказал мужчина.

– Спасибо.

– Извините, что прервали вашу беседу, – разрушил Анри оковы тупикового разговора. – Мы пойдем. Хорошего вам отдыха.

Народ все заполнял зал. Прибывали новые гости. Становилось теснее.

Слуга предложил им шампанское; Тибо отказался.

– Смотри! – негромко проговорил Анри, приблизившись к уху друга. – Видишь того седого подхалима?

– В визитке?

– Нет, молодого. Он в багровом пиджаке и свободных брюках.

– Вижу, ну?

– Это Робер. Я недолюбливаю этого типа. Он нахал и нарцисс.

Тибо всмотрелся внимательнее. «Нарцисс» вел себя вполне обычно, с виду казался человеком общительным и весьма добрым. Тибо решил, что Анри преувеличивает. Стоит заметить, что главной отличительной особенностью молодого Робера были рано поседевшие волосы, что ничуть не портило его внешности. Видимо, он даже гордился этим, выделяясь из толпы.

– Не увлекайся беседами с ним, – посоветовал Анри тем же тоном.

– Почему же? Неужели он настолько плохой человек?

– Кто его знает. Я не испытываю никакого доверия к нему. Были слухи, что он водит дружбу с Марксом.

Тибо понятия не имел о том, кто такой Маркс и просто пожал плечами. Тем временем, Анри уже переключил свое внимание на других гостей и не думал оставлять друга в покое.

– Пойдём, – сказал он, толкнув поэта локтем; тот со вздохом поплелся следом.

«Так много лиц, здесь царство красок…» – устало подумал Тибо. – «Но прелесть вся – заслуга масок.»

Друзья приблизились к большой группе людей, занятой оживленной беседой. После рукопожатий Анри представил всем Тибо.

– Собственной персоной? – воскликнула барышня с жилистой и сухой шеей. – Я уже начала подозревать, что некий Тибо это ваш питомец. Вроде собаки. – она залилась крякающим смехом старой утки, а после уставила на нового знакомого добродушные тупые глаза, протягивая ему руку. – Урсула Комбер.

– Не хочу врать, но знакомство с вами не принесло мне удовольствия, – сухо произнес Тибо, учтиво здороваясь.

Опешивший Анри скосил расширенные глаза на спутника. Смех барышни в клочья разрезал изящные мелодии, наигрываемые небольшим оркестром.

– Месье Лавайе, кто же вас воспитывал? – улыбаясь проговорила она.

– Человек, заводящий речь о воспитании, сам в упор не видит нарушений элементарных правил этикета со своей стороны. – последовал ответ поэта. – Какая вам разница?

– Собственно, если Вам, месье, трудно отвечать на подобного рода вопросы, я не стану Вас более утруждать, – едким тоном произнесла мадам Комбер.

Остальные члены компании не обращали на них внимание, продолжая разговаривать. Язвительная барышня присоединилась к ним, позабыв об инцинденте. Тибо лишь молча стоял неподалеку, даже не слушая их. К нему подошёл слуга с подносом, на котором были бокалы вина, но гость вновь отказался.

Опять толчок под ребро. Теряющий терпение поэт обернулся.

– Ну что? Что ещё? – раздражённо прошипел он Анри.

– Ничего, успокойся, – ровно сказал тот. – Я лишь считаю своим долгом познакомить тебя с достойными людьми. Посмотри, – он еле заметно указал на статную фигуру в черной визитке. – Это месье Вишневский, он уже давно живёт тут, так что говорит почти без акцента. Он утверждает, что в его роду были польские князья.

– Какое мне дело?

– Прояви почтение хотя бы к его возрасту! Он участвовал в войне 1812-го, скорее всего, ему уже намного больше семидесяти.

Фигура в визитке повернулась лицом к молодым людям. Лицом, затронутым старостью, но не так уж жутко испещренным морщинами. Ровные плечи, широкая спина, подтянутое телосложение и походка, – всё говорило о военной выправке. Подойдя к слуге, держащему поднос, Вишневский взял бокал вина.

– Здравствуйте, месье! – кивнул Анри, как только тот оказался рядом.

– Месье Пеллетье? – чему-то удивился Вишневский. – Здравствуйте. Как дела в театре?

У них завязался разговор. Тибо решил отойти прочь. Ему было не интересно.

Он медленно двигался вдоль стены, с каждым шагом все глубже впадая в хмурую задумчивость. Порой ему приходилось огибать стоящих на его пути гостей, но это он уже делал неосознанно. Зудящее и кричащее чувство, что ему здесь делать нечего, развернулось в глубине души Тибо. Поначалу это чувство было отдаленным звоном, теперь же оно звучало всеми красками, словно вблизи установили колокол.

– И что я тут делаю? – бормотал Тибо себе под нос. – Разве тут моё место? С этими людьми? С этими лицемерами, смотрящими на меня как на ребенка, познающего мир, взорами взрослых и опытных? Взрослых! Опытных! Да что они видели, кроме своих хором? Что они слышали, кроме придворного оркестра? Что они вообще знали, кроме своей выгоды? Готов поспорить, – ничего! И они считают, что имеют право смотреть на меня с высока. Эти жалкие баловни жизни! Рождённые в роскоши и ничего не смыслящие о мире настоящем. Для них настоящими стали иллюзии. Хотел бы я посмотреть на их подлинные лица, пронзенные удивлением, когда они увидят, как эти иллюзии рушатся. Тогда настанет наш черед смеяться! Черед натерпевшихся и больше не намеренных терпеть. О, их величают «мадам»! О, к ним обращаются «месье»! Но достойны ли они? Да. Почему? Все люди достойны. И нет! Почему? Потому что сами они брезгуют назвать бедняжку «мадам», а никому не нужного старика «месье». С чего бы им это делать? Нет, нет! Они ведь Господа, они господствуют, а значит – покровительствуют. Покровительство не подразумевает равного отношения. Вопрос: кто их просил покровительствовать?

– Полностью разделяю вашу точку зрения, – прозвучал совсем рядом незнакомый голос.

Тибо встрепенулся от неожиданности и обернулся на звук. По багровому пиджаку и седым волосам он узнал человека, о котором говорил Анри.

– Извините, что побеспокоил Вас, – искренно сказал Тибо.

– Ничего страшного, – очаровательно улыбнулся молодой человек. – Вы мне ничуть не помешали. Наоборот, мне было интересно вас выслушать. Смелые суждения всегда приятны для слушания. Чего плохого в смелости и сознании собственного достоинства? Это самые верные и нужные чувства. И ваши слова преисполнены света.

Малость смущенный, поэт пробормотал:

– Спасибо…

– Вы можете называть меня Робер, – он протянул руку. Тибо заметил, что Робер не носит перчаток, впрочем, сам он тоже был с голыми руками.

– Тибо, – представился поэт, и новые знакомые обменялись рукопожатиями.

– Я вижу Вас здесь впервые, – заметил молодой человек. – Вы пришли одни, или с кем-то?

– Я тут из-за моего друга, его зовут Анри, – Тибо бросил ищущий взгляд в марево народа. Анри пил вино с месье Вишневским и незнакомой дамой.

– Ах, Вы с Анри, – кивнул Робер, в его глазах появились искорки смеха. – Я знаком с ним. Интересный человек.

«О вас он думает обратное,» – подумал Тибо.

– Да, – протянул он вслух. – Только мне тут не по душе. Слишко много людей, а я привык к одиночеству.

– А Вы разве не знали, куда вы идете? – удивлённо изрёк Робер, преградив путь слуге с подносом и взяв бокал вина.

– Даже не представлял. – послышался ответ.

– Что ж, друг мой, это ещё не такое уж и гадкое место, хочу Вам сообщить, – собеседник осушил бокал, его щеки приобрели розоватый оттенок. – Есть места и похуже!

– Вы всерьёз? – недоверчиво произнес Тибо.

– Конечно! Поверьте мне, друг мой, я достаточно путешествовал, чтобы говорить такие вещи.

– Вы увлекаетесь путешествиями? Весьма интересно, какого это видеть чуждые пейзажи.

– Можно сказать, что это мой долг, – важно заявил Робер. – Путешествовать и выведывать всё от этой жизни. Я считаю, что каждая уважающая себя личность должна покидать стены дома хотя бы раз в полгода. Видеть и узнавать новое – вот что есть жизнь!

– Следовательно, я не люблю жизнь, – улыбнулся Тибо. – Но это не так! Зачем искать что-то, быть в постоянной погоне за знаниями, если есть твердая почва под ногами, дом и родные люди?

– Вот зачем: познание себя, других стран, другого народа – это все необходимо для развития нашего общества. Вы понимаете меня?

– Да, я понимаю, – ответил поэт, кивнув. – И, все же, я стою на своем. Мне мила эта земля, я бы не хотел ее покидать, даже на время.

Робер поискал глазами слугу с подносом; не найдя его, он посмотрел на Тибо.

– Зря, очень зря! Вы многое упускаете.

Секунду поразмыслив, он продолжил:

– Я бы посоветовал Вам поехать в Пруссию, друг мой. В Кёнигсберг, например.

Тибо пожал плечами.

– Может быть, однажды…

– Или в Россию. Вы будете просто вне себя от такой поездки, – в одно время и лукаво и серьезно проговорил Робер. – Не стоит посещать бурный Петербург или Москву, лучше отправится в любой город поменьше. А самое лучшее – сразу в деревню. Если вы не испытывали жалость, даю вам слово, что вы ее испытаете, взглянув на этих людей.

– Нищета однобока тем, что не пожалела пока ни одной страны. И не пожалеет. Однако люди имеют сострадание к ней.

– Жалеть и убиваться может каждый, но не каждый захочет положить этому конец.

Мимо прошел слуга, и в руке у Робера вновь оказался бокал вина.

– Вы не были в Америке? – продолжал беседу он.

Тибо отрицательно мотнул головой.

– Я отправлюсь туда через два месяца, – сообщил Робер. – Мне было бы приятно Ваше общество. Не желаете поехать со мной? Это не на долго – всего две недели, мы вернулись бы в конце июля.

Хладнокровный голос за спиной Тибо отчеканил:

– К огромному сожалению, месье Лавайе занят все эти месяцы.

Поэт обернулся, рядом стоял Анри.

– Да, – с лукавой улыбкой протянул Робер. – Конечно. Занят…

Допив вино, он засунул руку в карман и, достав карточку, протянул её Тибо. В хорошем освещении на его руках была видна загрубевшая от мозолей кожа.

– Вы можете меня найти по этому адресу, – сказал при этом он. – Заходите завтра или послезавтра на скромный обед. – покосившись на скрестившего руки Анри, Робер усмехнулся: – Если вы не заняты, друг мой.

– Не нарушайте традицию, месье, – отозвался Анри. – Принимайте в своей берлоге только нищих плутов, оставьте месье Лавайе в покое.

Робер окинул его спокойным взглядом и молча прошествовал в другой конец помещения.

Почувствовав толчок в ребро, Тибо устало закатил глаза и со вздохом перевел взгляд на друга. Не успел он опомниться, как Анри повел его через весь зал, проталкивая путь между группами болтающих людей.

– Этому человеку лучше не дерзить, – предупредил его юный театрал. – Я был положительно шокирован твоим поведением с мадам Комбер, но мадам Ру такие слова говорить не советую.

В самом центре торжественного помощения скопилось немного людей, они были будто бы ядром этой массы. Их было совсем немного – два человека среднего возраста и дама в пышном темном платье. Разговор их не казался оживлённым.

Именно к ним подошли Анри и Тибо.

– Мадам Ру, добрый вечер! Я признателен вам за приглашение!

– Право, добрый, месье Пеллетье, – глубоким голосом проговорила она.

– Вы сегодня замечательны, как всегда! Признаюсь, меня сводят с ума ваши наряды.

– Не люблю сумасшедших, месье, – кокетливо улыбнулась девушка.

Однако Анри был прав: темное платье идеально ей подходило. Словно растворяясь в людских тенях, девушка напоминала призрачное видение. Лишь румянец на щеках и блеск в голубых глазах указывали на то, что она не фантом, не игра света, а настоящий человек. Она была неотразима и прелестная.

– Как же зовут вашего спутника? – спросила мадам Ру, заметив поэта.

– Меня зовут Тибо Лавайе, – опередив друга ответил он.

– Вы явно не разделяете мнение своего друга, месье Лавайе, – произнесла девушка, слегка склонив голову на бок. – Месье Пеллетье склонен к преувеличению.

Пару секунд Тибо раздумывал над словами. Он не замечал пристального взгляда Анри. В итоге, покачав головой, он уверил:

– Когда я пришел сюда, я подумал, что это место – самый настоящий рай.

Послышался сдерживаемый хохот.

– Покажите человека, который так не думает, – сказал один из гостей, держа пустой бокал.

Мадам Ру с подлинной улыбкой посмотрела на нового знакомого:

– Замечательно. У меня тоже порой такие мысли. Однако на рай это не похоже. – она указала тонкой рукой на большие окна; её серые изящные перчатки отливали голубизной. – Утром оттуда прекрасный вид. Сад всегда погружается в лёгкую дымку тумана. Это выглядит волшебно.

– Представляю, – согласился поэт, начиная чувствовать себя комфортнее.

– Появляется поэтическое настроение, вам это знакомо, месье? – продолжала девушка.

– Да, знакомо.

– Я даже пробовала писать стихи, – слегка рассмеялась мадам Ру. – Как оказалось, это не так-то просто.

– Не всегда хватает одного желания.

Девушка ненадолго задумалась.

– В письме и светских беседах я слаба, – без тени грусти проговорила она. – Пожалуй, я прикажу оркестру вальс, чтобы чувствовать себя в своей среде. Вы любите вальс, месье Лавайе?

– Не жалую, к сожалению.

– Ах вот как! – воскликнула мадам Ру.

Девушка поспешила исполнить сказанное. Оркестр заиграл настойчивее, перекрывая гул народа. Уже скоро гости освободили центр помощения, заметно притихнув. Полилась мелодичная тема вальса.

Минуту спустя все погрузилось в танец. Кружащиеся пары ловко огибали друг друга.

Чтобы не мешать им, Тибо отошёл к самой стене. От множества движущихся людей и громкой музыки у него разболелась голова. Он поискал глазами Анри. Его фигура промелькнула среди танцующих, он вальсировал с мадам Ру.

Слуга предложил Тибо вино; поэт взял один бокал и мигом его опустошил.

Ещё раз оглядевшись, словно в сомнении ищя опоры, он нахмурился и вышел прочь из зала. Сначала его поглотил полумрак коридора, затем его приняла темнота и свежесть безлюдной улицы. Сгустились сумерки и накрапывал дождь.

Молодой поэт отдалялся от ненавистного места, с каждым шагом чувствуя облегчение.

Тени деревьев со всех сторон окружили Тибо. Он задумчиво шел, вслушиваясь в шепот реки. Над ним зияла бездна ночного неба, и он как во сне передвигался по тропинке. Бедный мечтатель.

Он пришел не просто так. Уставший от высшего общества, от рамок, от поддельной учтивости, он желал одиночества. Но какая-то часть его сущности все ещё надеялась… Надеялась…

Старый добрый Орн приглушённо бормотал, успокаивая древесных обитателей и обещая новую зарю. В этом шепоте воды скрывалось что-то родное и милое. Тибо захотелось остановить время и раствориться, унестись вместе с речной водой… Он, обессиленный, прислонился к ближайшему дереву. До него донёсся недалёкий треск сучьев, и мысли об уходящем дне стремительно покинули его голову. Он пошел дальше, на звук.

Было видно, как кто-то копошится у берега. Белокурая голова фонарем мелькала во мраке. Тибо приблизился и узнал Гийома. Мальчик набирал воду в реке. Но теперь Тибо был на столько близко, что тот, будто чувствуя чьё-то присутствие, обернулся и чуть не вскрикнул. Мальчик опасливо отступил к воде.

– Не бойся, – заговорил Тибо извиняющимся тоном. – Я не хотел тебя пугать…

– Проваливай отсюда! – злобно выкрикнул Гийом, хотя голос его дрожал. – Не стыдно тебе? Силы-то неравны. Но такие как ты не знают стыда. Им лишь бы грабить, да избивать… Будьте же вы прокляты, гады! – он зашелся в приступе ужасного кашля.

– Нет… Нет, послушай, я не собираюсь тебя грабить… – убедительно вставил ночной скиталец. – Я тут гулял и случайно с тобой встретился.

Недоверчивость парня обескураживала. Что-то блеснуло в его руке. Он сделал пару шагов.

«Точно дикий волчонок,» – подумал обомлевший Тибо, не двигаясь.

В ту же секунду Гийом, уставившись ему в лицо, ахнул. Бесконечной чернотой ночь отражалась в широко раскрытых глазах мальчика.

– Ты… – выдохнул он. – Ты хочешь забрать свое пальто? Сейчас оно не у меня.

– Оставь его себе, – улыбнулся поэт. – Всё в порядке.

– Тогда зачем ты пришел?

– Я просто гулял, – примирительно сказал Тибо.

– Хорошо. – бросил мальчишка и взял полное ведро воды.

Он удалялся быстрым шагом, постоянно оглядываясь на Тибо испуганнo. Когда он предложил свою помощь, парень лишь грозно прорычал:

– Шел бы ты отсюда.

– Доброго тебе пути! – понимающе кивнул поэт и последовал совету Гийома.

Они разошлись в разные стороны. Снова заморосил дождь. Затем стал греметь гром и засверкали молнии. Хлынул ливень, но к этому времени, Тибо уже спал у себя в квартире.

На утро молодой поэт решил навестить Анри. Как всегда, на пороге его встретила мадам Дюбуа, только на этот раз она была явно встревоженна. Тибо заметил эту перемену. Хорошее настроение сменилось напряжением.

– Что-то случилось, мадам? – участливо спросил он.

Та отвела взгляд и рассеянно кивнула.

– Месье… Я думала, что месье Пеллетье с вами… Но вы тут…

– Разве он не дома? – непонимающе нахмурился Тибо.

– Нет. Его не было дома со вчерашнего утра. Он ушел в театр и не вернулся.

Молодой человек позволил себе облегчённо выдохнуть.

– Не переживайте, – спокойно сказал он. – Нам не стоит переживать. Я был с ним вчера в гостях у кого-то, может быть, он до сих пор там. Наверно, он решил переночевать.

Служанка с надеждой посмотрела на него, и что-то пробормотала.

– Выпейте чаю, мадам, успокойтесь. – ласково улыбнулся поэт. – Я буду его искать, но уверен, что с ним все в порядке.

Распрощавшись со старушкой, Тибо отправился на поиски друга. Нехотя, он пошел к дому мадам Ру, удивляясь, что каким-то образом запомнил дорогу.

Дверь ему отворил тот же дворецкий, однако уже не столь весёлый и гостеприимный.

– Вам что-то нужно? – молвил он.

– Доброе утро, да. В этом доме есть гости, оставшиеся на ночь после вчерашнего бала?

– Вы считаете, что сей дом гостиница? – хладнокровно дёрнул бровью мужчина.

– Нет. Но людям не нужно работать в гостинице, чтобы проявлять простую доброту.

– Я не желаю слушать ваши нравоучения. Уходи… – грозно начал слуга.

В этот момент его прервал голос из глубины дома, Тибо узнал мадам Ру. Она спустилась по лестнице, отстранила дворецкого и позволила гостю войти.

– Доброе утро, месье Лавайе. Вы пришли посмотреть на мой сад? – смешливо проговорила девушка, проходя к окну через огромный и пустой зал. Эхо ее хрипловатого голоса витало между стен.

– Доброе утро, мадам, – проговорил молодой человек, слегка смущаясь. – Я бы с радостью полюбовался вашим садом, но я тут не для этого. Вы не знаете, где сейчас может быть месье Пеллетье?

Девушка повернулась спиной к окну, и посмотрела на гостя с задумчивостью и улыбкой.

– Он танцевал со мной один раз, вчера, вскоре он заметил ваш уход. Больше он со мной не говорил. Пробыл тут недолго и ушел тоже.

Тибо в замешательстве свёл брови, мысленно повторяя ее слова, он словно не понимал их смысла.

– Куда ушел? – иступленно пробормотал он спустя некоторое время.

– Вот этого я не знаю, месье. – последовал ответ.

– Может быть, он ушел с кем-нибудь?

– Я не знаю, месье, – извиняющимся тоном повторила мадам Ру.

– …Или он разговаривал с кем-нибудь до ухода? – еле слышно бросил поэт. Чувствуя, что беспокойствие излишне, он ничего не мог поделать с собой.

– Месье Пеллетье – общительный человек, – со вздохом пояснила девушка. – Не думаю, что смогу упомнить всех, с кем он вел беседу. До ухода, по-моему, он пил вино с месье Вишневским и месье Гуркюффом, может быть и с месье Робером, мадемуазель Фоше и с месье Беккерелем. Всех не вспомнить.

Тибо не помнил перечисленных людей, однако одно имя хорошенько врезалось в его память. Он засунул руку в карман сюртука и нащупал бумажку.

– Спасибо, мадам. – поклонился молодой человек. – Прошу прощения за мое раннее вторжение.

Незванный гость покинул прекрасный дом. На улице он достал бумажку, развернул её и прочел адрес.

Солнце успело проделать на небе путь ближе к зениту, когда Тибо вышел на нужную улицу. Она была узкая, как и десятки других, в которых он едва не заблудился, отнюдь не сияла чистотой. Под замшелым забором одного дома валялась дохлая кошка, она была источником незавидного запаха.

Ещё раз проверив адрес, Тибо нашел нужный дом, осторожно вошёл во двор, так как калитка была отворена, и постучал в толстую дверь. Никто не ответил, тогда он осмелился постучаться в окно. После пятой череды ударов, дверь приоткрылась в недоверии. За ней была видна седая голова Робера.

– Ах, это ты, Тибо! – с облегчением сказал он и рассмеялся. – Проходи, проходи. Извини, что заставил ждать. Здесь, знаешь ли, не все в порядке с нравственностью людей.

Не двигаясь со своего места, молодой человек проговорил:

– Доброе утро. Я хотел спросить насчёт…

– Проходи лучше в дом, – повторил Робер, перебивая его. – Там и спросишь.

Тибо вошёл в сумрачное помещение. Хозяин дома захлопнул дверь и отдернул шторы на окнах. В комнату хлынул свет. Взору гостя представились сумки, чемоданы и разбросанные вещи.

– Прошу прощения за беспорядок, – произнес Робер, убирая со стола стопку книг. Одну из них он выронил прямо перед полкой и выругался.

Протягивая ему упавшую книгу, Тибо прочёл на шершавой обложке – «Манифест Коммунистической партии».

– Ты хотел что-то спросить? – вернул его в реальность голос Робера.

– Да. – кивнул гость. – Вы не знаете, где я мог бы найти месье Пеллетье? Куда он ушел вчера вечером?

Робер хмыкнул и почесал затылок. В своем потертом халате он выглядел старше, вид у него был более уставший и осунувшийся, что было совсем нехарактерно для его молодого возраста, – ему было не больше тридцати. Бледный свет из окна падал на его лицо. Среди старых шрамов на скуле выделялся свежий синяк.

– Хорошо, скажу честно, друг мой, – проговорил он, присаживаясь на край кровати. – Твой друг, я и в особенности тот паренёк Клод переборщили с вином. Мне и Анри пришлось вести его домой, этот юнец совсем не знает меры в алкоголе. Его родители были очень рады видеть его дома в таком состоянии, – лукаво подмигнув, покачал головой Робер. – Что ж, его родители неплохие люди. Жан Беккерель, отец того парня, предложил нам чай, а после – карты. Мы хорошенько скоротали время за азартными играми и ушли до полуночи.

– Ну, и где же Анри? – нетерпеливо бросил Тибо. Ему было не интересно слушать рассказы о ночных похождениях.

Робер прошел к шкафу и порылся в кармане своего пиджака. Достав оттуда бумажку, он протянул её гостю. Тибо непонимающе уставился на него, заметив, что это банкнота в пятьдесят франков.

– Бери, – сказал Робер. – Это деньги твоего друга, которые он мне вчера проиграл. Я хочу их вернуть. Они мне не нужны. Я заработаю честно, а не с помощью карт.

Тибо принял деньги, все ещё пребывая в замешательстве.

– Но… Где Анри? – повторил он.

– Понятия не имею. Мы ушли из дома Беккереля, повздорили и разошлись. Он был сильно раздосадован проигрышем.

Молодой поэт старался сдерживать наростающее чувство тревоги. Робер продолжил что-то говорить, однако Тибо уже не слушал его. Из задумчивости его вывел вопросительный взгляд собеседника.

– Извините, вы что-то спросили? – смутившись, проговорил он.

– Да, – улыбнулся Робер. – Я решил не ехать в Америку. Но я еду в Париж. В августе. Друг мой, я настоятельно советую тебе поехать со мной, эта поездка может изменить и твою жизнь.

– Ах, нет, спасибо. – покачал головой Тибо. – И мне нужно идти.

– Уже? – хозяин поднялся с кровати. – А я ведь даже чаю не предложил, как это ужасно с моей стороны!

– Нет-нет!

Шагнув молодой человек снова оказался окутан неблагоприятными запахами улицы.

– Прощай, мой друг! Удачи! – послышался за его спиной добрый голос стоящего на пороге Робера.

– До свидания! Хорошей поездки! – в свою очередь сказал Тибо, обернувшись.

После, он поспешил покинуть сеть узких улочек.

Тибо искал Анри до сгущения сумерек, но ему так и не удалось узнать где он. В театре никто не имел ни малейшего понятия о жизни Анри, так что все только пожимали плечами. Бары и таверны Анри обычно обходил стороной, но молодой поэт заглянул и туда на всякий случай. Там его не было.

Вымотанный столь долгой прогулкой по городу, Тибо возвратился в квартиру Анри, в надежде, что его друг уже дома. Мадам Дюбуа на грани паники сообщила, что не получала никаких вестей от месье Пеллетье, и что он не приходил сюда.

– Возможно ли такое? Такой приличный человек… – дрожащим голосом сетовала она. – Вдруг его убили? С ним что-то случилось. Он же такой молодой…

– Анри доживёт до глубокой старости, мадам! – уверил её Тибо. – С ним все в порядке. Я уверен, что он у кого-нибудь в гостях, просто забыл нас предупредить.

– Вы правда так считаете, месье?

– Я уверен, – повторил он и накинул на плечи свой сюртук. – Пойду поищу его. А вы не волнуйтесь так. Вы пили чай, мадам? Забудьте про чай, можете выпить коньяк, успокойтесь, на вас лица нет! Присядьте. – Тибо провел старушку к креслу. – Вам нельзя волноваться. Я приду ещё. Если хотите, я могу потом остаться, и мы вместе его подождем.

Он вышел на улицу. Морозный ночной воздух слегка колол щеки. Тибо мог сколько угодно повторять «не волнуйтесь», хотя сам он испытывал не меньшую тревогу и с трудом заставлял себя рассуждать здраво. Желая отвлечься от переживаний, он направился к мосту через Орн. Вскоре его снова окружили черные тени невысоких деревьев, растущих вдоль берега.

Мрачные мысли не отпускали его разум. Посреди спокойствия природы он казался пятном напряжения. Кисти его рук подрагивали, и поэт списывал это на холод.

«Где он может быть? Никто ничего не знает, словно он растворился по щелчку пальцев. Но это… Невозможно. Дозволено ли человеку так просто исчезать? Неужели все, что так упорно создавала жизнь, так тепло хранила память, все это безжалостно топчет время?..» – Тибо качнул головой. – «Что за мысли! С ним все хорошо. Это же Анри, он всегда показывал свою независимость от других. Он скоро вернётся.»

Робкий треск сучьев за спиной Тибо, заставил его обернуться и невольно попятиться. Присмотревшись, он увидел в шагах десяти от себя Гийома, державшего в руках какую-то одежду.

– Здравствуйте, месье. – осторожно сказал он хрипловатым голосом.

– О, здравствуй, юный Дафнис, – выдохнул Тибо.

Мальчик сделал шаг навстречу и протянул то, что держал в руках. Это был сюртук.

– Я возвращаю это вам. – буркнул Гийом. – Спасибо за всё. Ваши деньги на том же месте.

Молодой поэт не сдвинулся с места и покачал головой.

– Ты можешь оставить сюртук себе, и деньги тоже! Возьми, эти вещи тебе нужнее.

Парнишка понурил плечи и недоверчиво уставился в лицо собеседника. Не найдя подвоха, он удурченно нахмурился.

– Мы ведь даже не знакомы…

Чувствуя умиление и жалость, Тибо улыбнулся, глядя на белокурую макушку ребенка. Он сделал пару больших шагов и протянул руку, однако мальчик от неожиданности отпрянул.

– Меня зовут Тибо, – представился он, все ещё держа руку вытянутой.

Гийом не протянул руки в ответ. Он хранил напряжённое молчание, пока собеседник не отошел обратно.

– Заберите своё пальто, месье. – повторил он и раскашлялся.

– Вот видишь! – воскликнул поэт. – Ты болен, тебе нужна теплая одежда, даже теплее чем этот сюртук! – Тибо присел на корточки, заглядывая парнишке в глаза. – У тебя есть лекарства? Если нет, то отдай родителям те пять франков, пусть они купят тебе лекарства. И сейчас ты стоишь тут с голым торсом, словно дикий фавн, когда даже мне холодно! Но я в теплой одежде. Надень этот сюртук сейчас же! Я не приму его даже под пытками, зная, что ты мерзнешь. – он старался придать своему голосу грозную окраску.

Гийом не спешил выполнять приказанное. Он лишь отрицательно мотнул головой.

– Пожалуйста, месье… – сухим голосом прохрипел он. – Возьмите. – и снова его руки с несчастным сюртуком протянулись навстречу собеседнику.

Тибо тяжело вздохнул и поджал губы.

– Я возьму его обратно, если ты поправишься, хорошо?

– Нет! – выпалил Гийом. – Я оставлю это все тут! Прямо здесь. Если вы не хотите забирать свои вещи, их заберёт кто-нибудь другой. – с этими словами мальчик бросил сюртук на сырую землю и попятился. – Ненужна нам ваша жалость… Возомнили себя господином? Нет уж, справимся без добродетелей.

Тибо поднялся. Он удивлённо наблюдал за парнишкой. Сквозь недоумение он смог лишь пробормотать:

– Прости, что заставил чувствовать покровительство… Я ведь хотел помочь. – он вспомнил свои недавние рассуждения на балу.

Теперь поэт почувствовал, что проявлял бесстыдную вольность, господство!

«Конечно! Кому такое понравится?» – в замешательстве подумал он.

– Тебя ведь зовут Гийом, верно? – пробормотал Тибо.

Парнишка недоверчиво сощурился, ничего не ответив, развернулся и быстрым шагом направился прочь.

С некой грустью Тибо поднял с земли сюртук и аккуратно сложил. Посмотрев в след удаляющемуся ребенку, он тоже решил, что пора возвращаться домой.

Однако мысли с новой силой атаковали его. К тревогам добавились и переживания о здоровье Гийома. Тибо не мог объяснить себе причину своей заботы о мало знакомом мальчике. Он искренне жалел, что тот не взял одежду и деньги, злился, что возможно вел себя высокомерно, хоть и не был в этом уверен.

«Почему он смотрел на меня как запуганный зверёк? Почему так хотел избавится от сюртука, от денег? Все ясно: бродяга облает пуделя, нищенствующий не будет водиться с незнающим нужды. И у мыши бывает львиная гордость. Как же быть? Ему ведь нужна помощь.»

Терзаемый волнением он ступил на порог квартиры. Анри так и не пришел. Смятение будто разрывало его надвое: бедняжка ребенок болен, и его лучший друг пропал без вести.

Мадам Дюбуа погасила свет и отправилась в другой конец квартиры. Она еле держалась на ногах.

«Несчастная старушка,» – пытаясь уснуть, думал Тибо. – «Горемыка малыш. Бедный Анри… Где же он сейчас? Будут ли люди свободны от страданий?»

Ночь была бессонная. Только под утро его одолел тревожный сон, сразу же прерванный стуком в дверь. Мадам Дюбуа мигом оказалась у порога и открыла. Тибо подскочил с кровати. Он заглянул в коридор, в надежде увидеть друга.

В дверном проёме стояла неизвестная ему тучная дама, она явно пришла к служанке. Тибо не без разочарования вздохнул и побрел обратно. Подумав, что тут ему делать нечего, он собрал свои вещи, попрощался с мадам Дюбуа и ушел.

Но и в своей квартире он не находил себе места. Покинув ее, Тибо отправился к берегам Орна с четкой целью – встретить Гийома.

«Вероятно, мальчик заболел, купаясь в реке. О, безумец! Ну кто купается в студёной речной воде! Чем он расплатится за такую шалость?» – вспомнив о деньгах, данных ему Робером, Тибо с некой наглостью решил: – «Анри был бы против. Однако это уже не его деньги, он их проиграл. Это не деньги Робера, и не мои тоже. Так пусть несчастная бумажка достанется обездоленному!»

Добравшись до нужного места и оглядевшись, Тибо никого не встретил. Берег был пустынен и тих. Постояв, прислушиваясь к шепоту течения, поэт расслышал удаляющийся треск и пошел на звук. Вскоре он увидел Гийома, несущего полное ведро воды, скорее всего, домой.

Поравнявшись с ним, Тибо подхватил тяжёлое ведро. Отвлечённый от мыслей, мальчик отпрянул.

– Чтоб ты провалился! – вырвалось у него. – Ну что тебе от меня нужно?!

– Я считаю своим долгом тебе помочь.

Вырвав из его рук ведро, Гийом выругался, надрываясь от кашля. На костлявых запястьях мальчишки виднелись синяки, также выделявшиеся на его голых плечах.

– Послушай, – вздохнул Тибо. – Я понимаю, что со стороны это выглядит нелепо, но поверь мне, я честно стараюсь помочь. Потому что мне жалко тебя, несчастное дитя Пана! За свою помощь, будь уверен, я не потребую от тебя ничего. Я знаю что такое нищета, я знаю как выглядит добродетель при нищете! Однажды добрый господин спас меня, позволь мне протянуть руку помощи тебе, ибо что плохого в свете и человечности?

Взгляд Гийома смягчился, сделался более усталым. Ничего не сказав, он опустил глаза в землю, поджал губы и побрел дальше.

– Стой, – приказал Тибо и дотронулся до плеча мальчика. Грубо засунув в карман его штанов банкноту, поэт не оброня ни слова оставил его одного.

До его ушей доносились хриплые крики Гийома. Тот звал его, грозился выкинуть деньги, осыпал проклятиями. Тибо был равнодушен к его зову, ведь знал, что пятьдесят франков смогут вырвать ребенка из лап болезни.

Со спокойной совестью молодой поэт вернулся домой и обессиленно рухнул на кровать. Он проснулся глубоким вечером и, почувствовав себя ужасно, снова уснул.

И на следующий день Анри не явился. Тибо устал твердить, что все хорошо, чувствуя, что теряет контроль над своими мыслями. На другое утро он опять ходил к мадам Дюбуа. Обычно улыбчивая старушка стала похожа на привидение. Анри не приходил. Не приходил…

Отчего-то с каждым днём холодало. Погода напоминала не середину апреля, а конец октября. Постоянные дожди тревожили молодую листву.

В небольшом тесном доме сапожника по фамилии Фурнье стук дождя был ясно слышим из-за тонких стен, и даже местами осязаем из-за протекающей крыши. Он сидел сгорбившись за работой, щурясь при неверном свете.

Дверь распахнулась. В дом вбежала девочка и, захлопнув ее тонкими ручками, заперла на засов.

– Флави, это ты? – буркнул старый месье Фурнье, не отвлекаясь от работы.

– Да, – пропыхтела малышка. – Мадам Бастьен не сможет ни чем помочь. Что делать, отец?

Месье Фурнье выдержал напряжённую паузу, размышляя.

– Если бы он мог ходить, я бы отправил его пешком к его дяде в церковь, – сурорво молвил сапожник. – Замаливал бы свои грехи, мелкий паршивец!

– Не нужно так говорить, отец, – жалостно пробормотала девочка. – Ему сейчас очень плохо. Пощадите его… Отец?

Старик свёл кустистые брови и рыкнул:

– Не скули мне тут! Нашлась защитница!

Слезы ручьями потекли из сияющих огромных глаз маленькой Флави.

– Что мне делать?

– Уйти отсюда вон.

– Он умирает… – шептала она.

– Я не потерплю вора в своем доме.

– Он не вор…

Ощущая злобу отца, девочка сжалась и шмыгнула в другую комнату, прочь с его глаз.

Флави бесшумно прикрыла за собой дверь и осторожно прошла к кровати. Рядом с изголовьем находилась небольшая тумбочка, на которой стояла свеча. Ее пламя едва колыхалось от дыхания лежащего на кровати ребенка. Ступая так аккуратно, чтобы не потревожить покоя комнаты, малышка присела на самый краешек кровати и уставилась на брата сквозь пелену слез. Будто чувствуя ее взгляд, он приоткрыл влажные глаза.

– Что он сказал? – просипел мальчик.

– Нет… – всхлипнула Флави. – Не говори ничего, тебе нельзя напрягаться…

Она взяла с его лба нагревшуюся тряпку и обмакнула её в холодную воду рядом стоящего кувшина. Отжав её, девочка с заботой положила ее обратно на горячий лоб брата.

– Ты сказала ему, что я не чувствую ног? – продолжал задавать вопросы брат, но глаза его уже закрылись.

– Сказала… Он отправил меня к мадам Бастьен… Она ни чем не может помочь, – подавляя рыдания, сообщила Флави. – Все будет хорошо. Главное верить… Я верю, так сильно верю! А ты веришь?

– Верю. – последовал еле слышный ответ.

Утирая платком глаза, она сделала несколько вздохов.

– Давай молиться… – произнесла девочка, дотрагиваясь до его горячей как уголь руки.

– Не хочу, – одними губами пошевелил мальчик. – Не верю в бога.

Флави ужаснулась и вновь заплакала.

– Ты же сказал, что веришь…

– Тебе верю.

Рыдая, малышка обнимала брата и молилась. Она – маленькое существо, просящее о жизни, такой же маленькой и ничтожной как она сама. Через четверть часа она очнулась как ото сна и встревожено посмотрела на больного.

– Ты спишь? Гийом?..

В испуге дотронувшись до его плеча, она не сводила глаз с его лица. Веки мальчика дрогнули. Приоткрылись щелочки голубых глаз.

– Флави? – неуверенно спросил он. – Ты все ещё тут?

Девочка пригладила его волосы и проворковала:

– Да, я всегда буду рядом.

– Тебе не нужно быть со мной рядом. Ты только не печалься, – ласково произнес брат уставшим и слабым голосом. – Селин говорила, что я похож на солнышко. Я буду вашим солнышком на небе. Настоящим солнышком.

Флави прислонилась к его вздымающейся и опадающей груди и снова принялась молиться сквозь плач.

Тибо проснулся поздно и до обеда лежал на кровати, глядя в потолок. Мысли его были заняты Анри. Казалось, тот и не думал объявляться.

«Что если он умер?» – впервые он допустил такую мысль и содрогнулся. – «Нет! Он жив! Жив!»

Только голод смог заставить его подняться с кровати. Он не ел со вчерашнего дня.

«К мадам Дюбуа идти сейчас – эгоизм. За бедняжкой ухаживают подруги.» – вздохнул молодой поэт.

Вспомнив о пяти франках, возвращённых Гийомом, он решил пойти в ближайшую таверну и перекусить там.

По асфальту отбивали грустную дробь капли дождя. На улице Тибо встретилось мало прохожих; город будто неожиданно уснул. Никуда не торопясь, он шел понурив плечи, засунув руки в карманы старого сюртука и опустив голову, – поэт сделался серым, как и мир вокруг него. На лице его улыбка не появлялась уже несколько дней, душа погрузилась в траур, разум был занят только одним вопросом – «что случилось с Анри?»

После обеда Тибо вернулся в квартиру и собрал все свои стихи и ценные вещи, которые он только имел, да и те являлись подарками друга. Ценности он отнес в ломбард и получил всего-навсего три франка. Стихи не продал, а практически подарил, получив с них один жалкий франк. Забрав шелковый платок Анри из его квартиры, Тибо обратился в полицию.

– Месье, мой друг пропал шесть дней назад, – сообщил Тибо сидящему за столом префекту, окруженному стопками бумаги. – У меня есть его платок, если этого мало, я принесу другую его одежду. Я заплачу за всё, месье. Пустите, пожалуйста, по его запаху собак, вдруг они его найдут. Я могу его описать: прозрачно-голубые глаза, каштановые волосы, телосложение стройное, высокий, также, он левша, а на правом плече у него шрам. Этого достаточно, месье? Если нужно, пригласите художника – я оплачу это! Пусть он нарисует его портрет, может люди узнают его, вдруг его кто-то видел, месье. Что мне нужно делать?

Префект окинул посетителя сначала недоверчивым, потом смеющимся взглядом.

– Вам так уж нужно найти его, – покачал головой он. – Должок за ним какой?

– Должок? – иступленно повторил Тибо. – Нет. Он же мой друг, месье…

– Друг, – опять послышался смешок. – Хорошо. Вот только мне кажется, что вы его быстрее всяких собак сыщите.

Видимо, префект сегодня был в неплохом настроении. Продиктовав описание внешности пропавшего, Тибо был отпущен и послан домой.

– Вам бы не помешало выспаться, месье, – буркнул префект, когда Тибо уходил. – В таком неважном виде жандармы могут принять вас за бродягу и арестовать.

Не слушая совета, молодой поэт побрел к любимому мосту. Он давно не видел своего маленького знакомого, он был обязан узнать о его самочувствии. Блеклые надежды пробудили свет в глазах Тибо.

«Может, сейчас Гийом уже здоров,» – пронеслось в его голове, и он ускорил шаг.

Теплое чувство нежности пульсировало в глубинах его сознания, когда он думал о выздоровлении мальчика.

Берег был пуст и сер. Землю развезло из-за постоянных дождей. Решив подождать Гийома у реки, Тибо заложил руки за спину.

«Если он не придет, я постараюсь отыскать его дом.» – подумал молодой человек, глядя на спокойный Орн. – «Эх ты, создание природы! Даже ты строишь козни человеческому существованию.»

Шло время. Ноги поэта ныли от усталости. Дождь кончился, но сюртук давно промок, с пол капала вода. Его терпение было вознаграждено, – он услышал хльпанье шагов и обернулся. К реке шла маленькая девочка, ведро в ее крохотных ручках казалось огромным. Не обращая внимания на грязь, она подошла к самому краю берега и окунула ведро в воду, однако поднять его обратно недоставало сил.

– Я помогу, – негромко сказал ей Тибо, зачерпнул побольше воды и выпрямился. – Юной леди нельзя носить такие тяжести, – назидательно сказал он девочке и, приглядевшись, узнал ее.

«Одна из тех, кто был на этом берегу. В тот ясный, солнечный, радостный день. Как сто лет прошло с того момента.» – мысленно удивился он. – «Впрочем, да. Это она. Она знает и Гийома, и… Селин.»

– Тебя зовут Флави? – уточнил Тибо, хотя был уверен, что не ошибся.

– Да, – ответила малышка равнодушно, уставив на него большие глаза. – Вы мне отдадите мое ведро? Меня дома ждут.

Несколько сконфуженно, юный поэт пояснил:

– Я помогу тебе донести воду до дома.

– Зачем? – она насторожилась.

– Я знаю твоего брата, – решил сказать правду Тибо. – Его зовут Гийом. Он болел… Я бы хотел знать, как он себя чувствует.

Девочка недоверчиво нахмурилась.

– А вы кто? – бросила она, впиваясь в незнакомца взглядом.

– Меня зовут Тибо. Для вашей семьи, я, конечно же, никто. Но нужно ли быть кем-то, просто желая помочь?

Маленькая Флави ахнула, прикрыв рот рукой.

– Повторите ваше имя, – потребовала она.

– Тибо…

Дотронувшись до его сюртука, она в задумчивости кивнула и упала на колени.

– Что же ты творишь, глупышка! – воскликнул поэт, поставив ведро на землю и подняв ребенка на руки. – Настолько ты лёгкая, маленькая фея, что ветер с ног сшибает! – заботливо поправляя ее волосы, проговорил он. Заметив ее слезы, Тибо непонимающе свёл брови. – Что случилось? Ушиблась?

Флави покачала головой, утирая слезы грязными руками. На щеках ее оставались коричневые полосы.

– Месье… Я узнала вас. Вы дали моему брату много денег. Он говорил о вас. Просил передать вам большое спасибо за все. Он просил у вас прощения, – говорила девочка, не сводя восхищенного взора со своего благодетеля. – Но вам не стоило этого делать, месье!

– Почему же? – искренне недоумевая спросил он.

Малышка поджала губы и сглотнула.

– Его выпороли из-за вас…

В горле Тибо стал ком.

– Отец выпорол его. В первый раз, когда Гийом принес пальто и немного денег. Во второй раз, когда он принес много денег, – слезы вновь потекли по ее щекам. – Он сказал, что он вор. Но мой брат не вор, нет! Я верю ему. Я всегда знала, что он говорил правду о вас… Вы очень добры, месье, спасибо!

«Вот почему он так хотел избавится от сюртука, вот почему он не желал брать деньги…» – Тибо все стало ясно, он ужаснулся от такой правды. – «Ну и зверь его отец!»

Очнувшись от дум, он заметил, что Флави рыдает на его плече.

– Ну, ну… Почему же ты плачешь? Все же хорошо. Так твой брат выздоровел? Тех денег хватило?

Немного боясь услышать о нехватке денег, Тибо подумал, что ему больше нечего отдать.

– Гийом?.. – помедлила девочка.

– Да, он.

– Гийом теперь наше солнышко.

Начал накрапывать дождь. Тибо подхватил ведро и пошел прочь от берега, на руках с ребенком.

– Прости… – пробормотал он. – Я не понимаю. Что с ним?

Успокоившись, Флави посмотрела ему прямо в глаза и прошептала:

– Мой брат стал солнцем. Сейчас его невозможно увидеть из-за туч, но скоро, скоро он посмотрит на нас.

И она обратила нежный взор небо.

Пугаясь собственных догадок, Тибо поставил ребенка на землю.

– Извини, я не знаю дороги к твоему дому. Давай ты будешь моим проводником?

Взявшись за руки, они продолжили путь в опустившемся сумраке. Небо чернело к грозе.

«Что с ним? Он умер?» – похолодел поэт, поглядывая на свою спутницу. – «Она имеет ввиду это?»

Вскоре они добрались до маленького деревянного домика. Прежде чем открыть дверь, Флави обернулась:

– Скажите ему всю правду, месье. – серьезно попросила девочка.

Они вошли в сухое и тесное помещение. На столе, в дальнем углу комнаты догорала свеча. Старик, сидящий за столом, поднял голову и уставился на гостя суровыми близорукими глазами.

– Кто вы? – рявкнул он и осекся на девочку. – Зачем ты его привела, негодница?

Тибо отпустил руку Флави, сделал несколько шагов навстречу старику и презрительно сощурился.

– Даже Евритион не может вызывать у меня такого отвращения, какое вызывает ваша персона, – вызывающе бросил молодой поэт.

– Да кто вы такой?! – яростно взвыл старик. – Какое право имеете находиться в моем доме? Я позову жандармов!

– Зовите кого вашей никчёмной душе угодно. Я – Тибо Лавайе, человек, который дал денег вашему сыну на лечение. Вы же свели его в могилу!

Хозяин дома всплеснул руками и попятился.

– Так это правда… – округлил глаза он. – Уважаемый месье… Извините меня за мою дерзость.

– Прощения вы обязаны просить у сына, – холодно отчеканил Тибо. – Он умер?

Старик потупился, приложив пальцы к глазам.

– Сегодня утром… – выдавил он.

– Вы зверь.

Горечь подступила к горлу Тибо. Он слышал как за его спиной хныкала Флави и не мог смотреть на выдавливающего слезы тирана.

– Могу ли я взглянуть на него? – опустошенно спросил поэт.

Его провели в более тесную комнатку. У окна располагалась кровать, на которой, словно спящий, покоился мальчик девяти лет. Тибо замер на пороге. Но не из-за вида Гийома, нет, с видом ребенка все было в порядке. У изголовья кровати сидела Селин. Первые несколько секунд она не обращала внимания на вошедших, однако, услышав незнакомый мужской голос, девушка резко обернулась.

– Простите, что тревожу покой, мадемуазель, – робея, пробормотал Тибо.

Поправляя волосы, она взглянула на незнакомца. По выражению ее лица, он понял, что девушка узнала его сюртук.

– Ваше имя Тибо, не так ли? – бескрасочным тоном сказала Селин.

– Верно.

Незванный гость подошёл ближе к кровати и посмотрел на мальчика. Белокурые непослушные вихры волос, едва различимые веснушки, загорелая кожа со множеством ссадин. Слишком юное и спокойное лицо.

– В последнее время он много про вас говорил. – добавила девушка, убрав руки с изголовья. – Просил передать вам извинения.

Тибо дотронулся кончиками пальцев до холодной руки Гийома, вывалевшейся из-под простыни.

– Ему не за что извиняться, – прошептал он. – Мне очень жаль, что такое произошло. Неужели пятидесяти франков не достаточно для лекарств?

– Вы о тех деньгах? Отец и не думал их тратить.

«Старый палач!» – в гневе подумал Тибо и вздохнул, пытаясь успокоиться.

Какое-то время они пребывали в тишине, нарушаемой лишь стуком дождя. Юный поэт поправил простынь и намеревался уйти, как к нему обратилась Селин:

– Спасибо, месье. Я знаю вас по рассказам Гийома и могу сказать, что вы оставили неизгладимый отпечаток и в его сознании, и в моем тоже.

«Изгладимый,» – пронеслась в его разуме угрюмая мысль. – «Смерть все сгладила.»

– Вы знаете… – она приподняла край подушки и вытащила лист бумаги. – Посмотрите, он очень любил эту песню.

Тибо подошёл ближе и с трепетом узнал свое стихотворение.

«Это же “Соловей”!»

Селин начала напевать придуманную мелодию на его стихи. Заворожённый, поэт стоял, вслушиваясь в каждое слово, обретавшее новый смысл в её устах. Как же ему было жаль, что его творение имеет конец, он желал слушать сей ласковый и грустный голос вечно.

– Я уверен, – отводя взор буркнул Тибо. – Ваш брат любил эту прекрасную песню, потому что она напоминала ему вас.

Селин отвернулась, скрывая раскрасневшееся лицо, и положила бумажку под подушку мальчика.

Покинув комнату, гость вплотную подошёл к старику и угрожающе процедил:

– Если я узнаю, что вы бьете детей, я навещу вас в сопровождении жандармов.

Уходя, он бросил с явно слышимым отчаянием:

– Пятьдесят франков могли бы его спасти. Теперь у них другое предназначение. Похороните мальчика достойно.

Закрыв за собой дверь, Тибо пошел прочь. Он чувствовал все: ненависть, тоску, упадок духа и разочарование. Дышать было тяжело то ли из-за влажности в воздухе, то ли из-за злости. После, к ней примешалась тревога.

По дороге он подумал проведать мадам Дюбуа. Ему показалось непривычным, что дверь в квартиру его друга ему открывает некто другой, а не старая добрая старушка. Конечно, Тибо понимал, что ей нужен покой. Однако скорбь стиснула его горло, – он осознал надвижение перемен.

В квартире Анри царили порядок и тишина. В дальней комнате виднелся пляшущий свет свечи. Атмосфера напоминала церковную. Боясь нарушить покой, Тибо сообщил женщине, ухаживавшей за служанкой, что он пришел не надолго.

– Мне нужно лишь убедиться: в порядке ли мадам Дюбуа? – прошептал молодой человек.

В ответ на это, женщина провела его на свет свечи, к дальней комнате.

Старушка, лёжа в постели, в пол голоса разговаривала с другой женщиной. Безмолвно понаблюдав за ними, Тибо удалился, так и не объявив о своем приходе. Покинул квартиру он так же тихо.

«Хорошо, что мадам Дюбуа чувствует себя лучше,» – с облегчением вздохнул поэт.

Заметив, что дождя нет, Тибо посмотрел на небо. Сквозь дыры в плотных тучах сияли звёзды.

«Интересно Вам, Ваше высокоблагородие?» – дернул бровью он, стараясь различить созвездия. – «А мне не только интересно, иногда даже бывает страшно, понимаете ли.»

Вздохнув, молодой поэт отправился домой. Уставший, с опущенной головой и потухшими глазами. Раньше Тибо восхищённо озирался по сторонам. Сейчас он смотрел лишь себе под ноги с одной целью – чтобы не оступиться. И идя во тьме коридора к двери своей квартиры, он был слишком занят тревожными мыслями, чтобы расслышать с первого раза…

Кто-то назвал его имя. Послышалось? Скорее всего.

– Тибо. – прозвучало настойчевие.

Нет, ему не почудилось. Да чей же это голос! В праве ли он надеяться? Рывком Тибо поднял голову, словно чья-то рука сверху дернула его за волосы точно марионетку.

Перед дверью его квартиры стоял Анри.

– Анри! – взвыл юный поэт, бросаясь к другу. – Боже мой! Анри! Ты жив! Ты в порядке! Не может быть… Это сон? Анри, это ты? Это ты! Ты! – заключив его в объятия, Тибо не мог остановить поток своих речей. – Где ты был? Почему ты не предупредил нас? О, боже мой… Мы все переживали! Неправильно так поступать, Анри. Ты всегда был слишком эгоистичен. А мы тебя любим, вообще-то. Где же ты пропадал? Я ходил в полицию, они тебя теперь ищут. Я боялся, Анри… Анри… Я думал, что ты умер…

Отстранив его от себя, объявившийся друг заметил:

– Давай ты откроешь дверь.

– Да, конечно! – Тибо дрожащими руками отпер замок, и вскоре они оказались в его маленькой квартире.

Анри зажёг керасиновую лампу, стоящую на письменном столе, и почему-то всмотрелся в лицо Тибо. Тот неотрывно и умильно наблюдал за своим гостем.

– Ты плачешь? – растерянно нахмурился Анри.

– Нет, – удивился поэт и грубо провел пальцами по мокрой щеке. – На улице шел дождь.

– Ясно. – сняв перепачканное пальто, он повесил его на спинку стула с предельной аккуратностью.

Прежде чем Тибо успел что-то сказать, Анри распорядился:

– Сядь. Разговор будет серьезным.

В недоумении подчинившись, Тибо выжидающе посмотрел на друга. Тот присел на стул, однако мышцы ног его оставались напряжены, словно он был готов подскочить в любой момент.

Звездный свет лился из окна на письменный стол и играл на лице ночного гостя; из-за этого оно казалось белым, будто под маской или в гриме, а сам Анри был похож на актера, отыгрывающего задумчивую тревогу. Но свет и тень лишь фальш, а чувства его являлись правдой.

С видимым усилием, Анри прервал тишину:

– Я проиграл всё.

Краткость этого заявления не внесла никакой ясности в понимание происходящего.

– Что значит «всё»? – пробормотал Тибо. – Как проиграл?

– «Всё» означает большую часть того, что я имел. И теперь не имею, – последовал ответ.

Обескураженный такой новостью, поэт первое время не мог выдавить и звука. Справившись с бушевавшими эмоциями, он с трудом выдохнул:

– Почему?

Анри отвёл глаза и долго смотрел в чернеющий угол дальней стены.

– Карты. – одними губами прошевелил он.

– Не может быть, – обомлев сказал Тибо. – Нет, у тебя ещё есть наследство. Ещё не всё потеряно…

– Нет у меня наследства, – оборвал его сухой голос.

– А у меня?

– У тебя есть.

– Тогда все хорошо. Мы поделим мою долю, а остальное можно заработать своим трудом, правильно? – поэт пытался ухватиться за хвост уходящей надежды.

Анри снова замолчал. В нарастающем волнении Тибо не знал какие мысли можно допустить. Он уже устал переживать за всех, чувствуя, что сходит с ума. Ощутив на себе прямой взгляд гостя, он невольно вздрогнул.

– Я вор. – бросил Анри.

– Не говори так.

– А как мне ещё говорить? – тон его был резок.

Подбирая слова, Тибо молча смотрел на него круглыми глазами.

– Но что ты сделал? Объясни мне. Что произошло?

– Я обокрал человека. – совершенно убито сообщил он и откинулся на спинку стула, потерев лицо руками. – Это ли не социальное дно, а?

– Нет, нет! – покачал головой поэт, уверяюще. – Это не дно. С кражей можно жить, это же не убийство.

Анри нервно засмеялся:

– Мотивируешь меня на новые подвиги? Интересное у тебя отношение к такому.

– Я не смеюсь, Анри, как видишь, это не шутка. – собрав остатки терпения, Тибо продолжил. – Я твой друг, и ты можешь мне доверять. Я никому тебя не выдам, обещаю, эта тайна умрет со мной. И насчёт денег тебе не следует переживать, я получу наследство и отдам тебе половину.

– Спасибо, Тибо, – выдохнул ночной гость устало. – У меня есть ещё одна новость.

– Не много ли? Хорошо, говори.

– Я решил переехать в Лион. Нужно это сделать как можно скорее, полиция уже наверняка начала искать вора.

– Тот человек, которого ты ограбил, видел твое лицо? – насторожился Тибо.

– Нет, сомневаюсь, но он мог запомнить мою одежду. Нужно отправляться завтра, в крайнем случае – послезавтра. Ты со мной?

– Ты серьезно спрашиваешь? – воскликнул молодой поэт. – Конечно! Мне нечего делать тут без тебя!

– Отлично, – кивнул Анри. – Тогда завтра утром я надену твой сюртук, зайду к себе, возьму необходимые вещи и вернусь. Жди меня здесь.

Подумав о квартире друга, Тибо вспомнил про старую служанку.

– А как же мадам Дюбуа?

– Что ты предлагаешь? Она благополучно останется, зачем ей мы?

«Зачем нам она,» – мысленно с сожалением поправил он гостя. – «Ты это хотел сказать?»

– Я придумаю что ей сказать, чтобы не вызывать подозрений, – продолжал Анри.

Обсудив несколько деталей их побега, они решили лечь спать как можно раньше и не зашторивать окна. Уступив свою кровать другу, Тибо расположился на полу, соорудив себе подушку из старых вещей. Изредка переговариваясь, они бросали все более короткие фразы, пока их не одолел крепкий сон.

Когда Тибо проснулся, бледные лучи восходящего молочного солнца плясали на стене. Спина его ужасно болела, он с усилием сел и поморщился. Анри уже ушел, заправив за собой постель.

Поднявшись, Тибо ощутил боль в ногах.

– Вся сущность моя умирает. – сонно проговорил он, разрезая тишину.

Убрав разложенные на полу старые вещи, он с сомнением поглядел на клетчатое пальто друга, которое так и осталось висеть на спинке стула. Не долго думая, Тибо сложил его и засунул под кровать.

Прошло около четверти часа после его пробуждения.

«Первые спокойные минуты на этой неделе,» – стоя у небольшого зеркала и приводя волосы в порядок, подумал поэт.

Раздался настойчивый стук, и Тибо бросил взгляд на часы.

– Даже восьми часов ещё нет, – фыркнул он, подходя к двери. – Как же страх подгоняет людей!

Однако вместо Анри на пороге он увидел жандарма. Подавившись собственными словами, Тибо потерял дар речи. Он был уверен, что поседел от страха.

– Доброе утро. – пробасил жандарм, за его широкой спиной стоял низенький человек.

– Доброе утро, – стараясь побороть окоченение в теле, ответил Тибо и пропустил непрошенных гостей.

– Этого господина ограбили, месье, он уверяет, что следил за вором и видел, как он заходил в этот дом. – отрапортовал представитель закона. – Я проведу обыск. Ордер у меня есть.

Холодея, юный поэт кивнул и пробормотал:

– Это невозможно. Я живу один, если бы я кого-нибудь видел, я бы обратился в полицию.

Наблюдая за обыском, пострадавший незнакомец немой статуей стоял у стены, заложив руки за спину. Тибо косился то на него, то на снырявшего по крохотной комнате жандарма. Каждый стук давался его сердцу невероятно тяжело, он опасался, что удары из его груди разносятся громче пушечных выстрелов.

Жандарм изучил содержимое шкафа, перерыв старые обноски. Затем последовали ящики стола и книжные полки.

Тибо нащупал в кармане штанов ключи от квартиры и осекся. Он стоял ближе всех к выходу, и, к счастью, дверь не была закрыта на замок, а слегка приоткрыта. План побега четко вырисовался в его мозгу, когда он увидел, что жандарм присматривается к кровати.

Неожиданно немой наблюдатель отделился от стены и поравнялся с полицейским. Только одно неверное движение мускул на их лицах могло быть стартовым сигналом для Тибо. Он не сводил с них глаз, считывая эмоции, предугадывая действия. Мышцы ног ныли от напряжения, словно сжатые пружины, готовые разжаться в любой момент.

Он ненавидел эти секунды. Нужно было ждать неизвестно чего? Или ждать нельзя? Рано бежать? Вдруг, они ничего не заметили. А может быть уже заметили, просто размышляют как бы схватить вора. Тогда самое время!

Однако Тибо не шевелился. Нет, это было не оцепенение, а собранность. Страх постепенно ослаблял когтистую хватку, подступал холодный расчет.

Нарушив свой обет молчания, низенький незнакомец выпалил, указывая под кровать:

– Вон!

Предел был достигнут. Стартовый выстрел прозвучал. Тибо ринулся к двери и прошмыгнул прочь из квартиры с молниеносной скоростью. Момент – и он запер дверь снаружи. Не чувствуя под собой ног он вылетел из дома и помчался по улице.

Тревога вновь окутала его. Что делать дальше? Нужно скрываться! Скрываться!

«Прочь! Прочь!» – вопило сердце. – «Вон!» – вторил разум, прокручивая будто пластинку голос незнакомца. – «Но куда?»

Ответ не заставил себя ждать.

«Анри!» – это имя стучало в его висках, как вожделенное «веревка!» в мозгу утопающего.

Задыхаясь от быстрого бега и страха, Тибо был уже рядом с домом друга, когда увидел того, выходящего с маленьким саквояжем.

– Анри! – крикнул ему беглец и, чуть не сбив с ног, потащил в закоулок, подальше от людских любопытных глаз.

Сосредоточившись и насторожившись, Анри вырвался из рук друга и, зажав ему рот, пригвоздил к стене.

– Успокойся. – приказал он, глядя в дрожащие суженные зрачки Тибо, и отпустил его. – Рассказывай.

– В мою квартиру пришел жандарм с каким-то человеком. Был обыск. Они нашли твое пальто. Я сбежал. Они закрыты в квартире, но, скорее всего, уже выбрались.

Тяжело дыша, юный поэт говорил едва ли не в истерике. Кисти его рук дрожали, глаза бегали.

– Ты сдал меня? – без угрозы спросил Анри, пристально глядя на него.

– О чем ты говоришь! – выпалил Тибо, хмурясь. – Нет, Анри! Ни за что. Вот только что нам делать теперь?

Анри не отвечал. Беглец резко поднял глаза и, проследив за его взглядом, обернулся. За углом вырисовывалась статная фигура жандарма.

Ком в горле не дал Тибо вскрикнуть, когда грузный взор блюстителя закона упал на него.

– Что делать?.. – одними губами повторил он, но ему хотелось завопить во весь голос.

«Что за чертовщина! Это не правда! Это ложь, фальш, фантазия! Не со мной всё это…»

– Вы его поймали, месье? – раскатистый бас прозвучал совсем рядом с ухом Тибо.

Ему заломили руки за спину. Боль оглушила его, он не слышал как взвыл сквозь зубы. Когда Тибо смог хоть немного выпрямиться, он увидел перед собой Анри, тот пустым взглядом смотрел на жандарма.

«Вытащи револьвер. О, пусть у тебя будет револьвер! Убей его!» – были первые панические мысли поэта.

Анри не показывал никаких эмоций, что было ему свойственно во всех ситуациях. Низкий голос жандарма был слишком близко, он медом вливался в уши Тибо. Его холодные мозолистые ручища крепко сжимали запястья беглеца.

«Анри! Анри!» – взглядом кричал поэт, прожигая друга испуганными глазами.

Уста его оставались немы, но разум истерил и бился в конвульсиях.

Но нет. Внезапно Тибо отвернулся. Он не посмеет назвать его имя, призвать его помощь. Это означало бы предательство. Подлую, трусливую, позорную измену! После всех благ, которых Анри сделал для него! Только не это. Смерть на каторге достойнее неверности.

«Жандарм подумал, что Анри меня поймал,» – вспомнилось ему. – «Он сам его и спас. Но чем Анри может мне помочь сейчас? Ничем… Ничем.»

Рывок. Тибо зашагал по приказу жандарма. Окинув друга прощальным взором, он заметил перед глазами пелену. Поэт моргнул. Всего лишь слезы…

Эпилог.

Тибо Лавайе приговорили к каторжным работам и переправили в брестскую тюрьму. Спустя пару месяцев тяжёлого труда он захворал, его здоровье пришло в упадок. Тогда он написал завещание, в котором добровольно жертвовал всей суммой своего наследства в пользу Анри Пеллетье.

Тем временем, в сентябре грянула революция. Монархия пала. Власть перешла в руки республиканцев, коммунистов и анархистов, основавших Парижскую коммуну, однако, не на долго. Конец мая выдался особенно кровавым. Часть членов Коммуны приговорили к расстрелу, другие пали в жестоких боях.

Если бы вы, после очередного сражения, прогуливались по улицам Парижа, у ступеней двухэтажного старинного здания вы бы увидели молодого человека. Он лежал и мог казаться задумавшимся мечтателем, смотрящим в небо. Но в перепачканной рубашке виднелся прокол, небольшая дырка от штыка. Его капающую кровь впитывала земля. В левой руке человек до сих пор крепко сжимал красный флаг с социалистическим лозунгом. Лицо его ещё хранило остатки румянца, правда, из уголка рта текла тонкая алая струйка. Взор его серых глаз успел закаменеть, содержа в себе ту решимость, с которой пал молодой революционер. Ветер спутал его седые волосы.

Ветер, невинное явление, не знающее смерти…