Если вечером, в сумерки, спуститься с самой вершины облаков, затесаться в стаю галок и с высоты любоваться пейзажами, можно увидеть городок с домами, стоящими хаотично, как попало, будто бы кто-то нечаянно выронил горсть семян, из которых они произросли. А если случилось так, что время зимнее, предновогоднее, обратит на себя внимание один-единственный дом — лавка рукодельников, украшенная венками и колокольчиками, сосновыми и можжевеловыми ветвями, фигурами птиц и зверей. По периметру дома сияют гирлянды, два стеклянных гнома стерегут крыльцо, а с крыши приветствуют гостей застывшая со вскинутыми руками Снегурочка и Дед Мороз с серебристым посохом. В самом же доме, совмещённом с лавкой, живёт и трудится дядюшка Фрол — ремесленник, мастерящий такие ладные игрушки, что на них охотятся не только дети, но и взрослые. Торгует дядюшка первоклассными принадлежностями: бумагой и глиной, бусинами и шарами, ножницами и карандашами, пряжей и заготовками. И если вам захочется смастерить для папы дом из пластилина, собрать игрушечный поезд для мамы, подарить воспитателю глиняных коней или свалять для бабушки валенки, то лучшего места не найти.

Когда очутитесь в гостях у Фрола, знайте — хозяин вас не отпустит без складной истории и полного живота. Напившись чая и наевшись пряников (а если пряники вам не по вкусу, возьмите леденцы), садитесь-ка на печь и приготовьтесь слушать. В этом краю каждому известно, что ремесленник рассказчик хоть куда! А если вы впервые в лавке рукодельников, дядюшка Фрол непременно принесёт с подоконника цветок в горшке, и тот вдруг затянет песню, какую из года в год в канун Нового года повторяют все волшебные цветы со всех подоконников мира.

В доме, что стоял не в центре и не на краю, а меж другими домами, не способными сложиться в улицу, проживали мальчик и девочка — Третьяк и Фаня. Бабушка, что их воспитывала, никогда, до этого самого вечера, с рассказа о котором заводится цветочная песнь, не смела бить детей, как бы гадко те себя не вели, и сколько бы шалостей не сотворили. Так было до тех пор, пока что-то не переменилось: на город не пало заклятие, и жителей никто не проклял, но… И в этом месте цветок перейдёт на куплет о цветочнице, что в середине ноября прошлого года обнаружила на своём крыльце монету. Откуда взялась — неизвестно, то ли метель принесла, то ли крошечные кудесники, живущие за самой вершиной облаков, случайно её обронили. «Серебряная, поди, — гадала Любава. — А может, медная». Она бережно завернула находку в платок и отнесла её в цветочный магазин: «Такая, — решила она, — заслуживает видного места: прямо тут, за стеклом прилавка». В тот же день забрёл в магазин старичок не из местных, с головы до ног укутанный, по виду — весьма состоятельный. Цветочница поинтересовалась, не потерялся ли господин, и тот, важно отряхивая пальто, признался, что заплутал, но благодаря светящимся в темноте фонарикам добрался до чу́дного местечка со всяческой канцелярией, заготовками и поделками.

— Вы не подумайте, что дом украшен, — пояснила Любава, пусть гость не выдвинул ни одного предположения. — Гирлянды Фрол повесил вместо маяка — ну, чтоб из каждого сугроба можно было лавку рукодельников увидеть! Месяц-то хмурый, и люди, как мотыльки, на всякие огоньки летят…

Но мысли путника больше не занимал обретённый недавно ночлег: он загляделся на пуансеттию в горшке.

— Я тоже интересуюсь цветами, — признался он. — Везу семена одного чрезвычайно редкого растения из Дании. Я собиратель редкостей.

— Правда? А что за семена?

— Вы о таких не слышали.

Загадочный посетитель погрузился в раздумья. Любава только надеялась продать ему гладиолусы или, может быть, розы, но тот обратил внимание на монету: снял шапку, надел очки, склонился над стеклом и начал что-то бормотать — как показалось цветочнице, на латыни.

— Это серебро! — гордо заявила она. — А может быть, медь.

Старик выпрямился, зачесал редкие волосы пальцами и твёрдо произнёс:

— Продайте мне её!

— Вы что, ещё и нумизмат?

— Продайте мне её! — повторил незнакомец, расстёгивая пальто. — Монета кудесников, что живут за вершиной облаков… о, моя вишня, моя соль, мой изюм!

— Вы покраснели. Вы хорошо себя чувствуете? Хотите воды?

— Скажите мне, сколько? Сколько хотите?

— Хочу… семена «одного чрезвычайно редкого растения из Дании»! И я отдам вам монету.

На другой день господин передал цветочнице все семена, и, счастливый, вернулся в свой край, где был, между прочим, большой знаменитостью. Там написал он статью о редчайшей монете мира, дарованной им местному музею, ещё больше прославился, да помер — с улыбкой на устах. Цветочница же думать забыла о необыкновенной монете, когда из первого семени, едва посаженного в землю, вырос цветок — и сразу запел! Она слушала с упоением истории об ушедших эпохах, далеких морях и замечательной жизни кудесников, что живут за самой вершиной облаков. А вскоре цветочный магазин посетила целая делегация: люди в бардовых пальто со множеством знаков отличия, пристёгнутых к воротникам, передали Любаве новость: старик оставил ей часть нажитого им состояния. Тогда о госпоже цветочнице заговорил весь город; и поначалу люди даже загордились — кто-то из местных разбогател, это ли не повод! Но гордость быстро сменилась завистью — с чего это такая удача какой-то цветочнице выпала? А не украла ли она монету? Странное дело — появилась из ниоткуда на крылечке, и покупатель сам нашёлся. Зависть породила пересуды, пересуды — толкотню, а то и другое — ненависть. Теперь уж Любава из дома совсем не выходила, а людская злоба всё множилась и укреплялась; и чем злее становились жители, тем больше их лица искажались, окрашиваясь в мрачный болотный оттенок.

Цветочная песнь приостановится ненадолго, чтобы слушатель обдумал услышанное. Возобновившись, она вернёт вас в бабушкин дом, где проживали Василиса и двое её внуков — Третьяк и Фаня. Последняя не способна была на злобу: в ту ночь, когда она родилась, кудесники увидели свет, и опустили головы, держась за края облаков, чтобы понять, от кого он исходит (цветок вам напомнит, что эти существа видят иначе, чем мы). Наконец кудесница, первой узревшая источник света, объявила: «Младенец! Человек». И мудрый старец подтвердил её слова: «Выглядит, как девочка, а жить будет, как кудесница». «Ох, нелегко придётся ей» — закачали головами остальные. «Придёт время, — заверил старец, — заберём её к себе».

До сей поры считали в доме Василисы Фанину доброту даром, но за то любили её не меньше и не больше — им с братом доставалось поровну любви. Третьяк был мальчишкой вспыльчивым: мог дать сдачи, если надо, и обозвать в ответ обидчика — не грубо, но хлёстко — так, что тому ничего не оставалось, как только открыть рот и бессильно сопеть. Он честно пытался объяснить Фаньке, что можно иногда (лишь изредка, разумеется!) дать по носу тому, кто дал тебе по лбу, но та насилия не признавала — даже лёгкого пинка или смачного щелчка. И, хоть Третьяк и попрекал сестру за мягкосердечность, сам с лёгкостью вступался за неё. Так было, напомнит цветок, до этого самого вечера. (С тех пор, как цветочница спряталась за терновым занавесом, даже самые порядочные жители превратились в непорядочных.) Этим вечером, ещё не поздним, но уже предвещающим темноту, Фаня пришла с прогулки, села на стул и расплакалась. На её лице красовался большой красно-синий синяк.

— Эй, нюня! — завопил Третьяк. — Кто тебе фонарь под глазом поставил?

— Сашка, — всхлипнула девочка. — Не знаю, за что она меня; все вдруг переменились, озлобились…

— «Перюмюнились, озлоблились» — передразнил её брат.

— Не говори с ней! — вступила бабушка. — Она же больна, ты что, не видишь?

— Чем больна?

— Милосердием, — презрительно начала Василиса, — доброжелательностью, — с отвращением поморщилась она, — участливостью, сердечностью, человеколюбием — тьфу!

— Быть нюней — это не болезнь! — возразил Третьяк и запрыгал вокруг сестры. — Фаня — нюня, Фаня — нюня! Бе-бе-бе, ле-ле-ле, ме-ме-ме!

Женщина, не помня себя, с размаху дала внуку подзатыльник, и тот, оскорбившись, убежал.

— Ты ли это, бабушка? — удивилась девочка. — Не бей его больше никогда.

— И как это у меня рука поднялась, — пролепетала Василиса, начиная наматывать по комнате круги. — Да что же это происходит — такая злость берёт! А всё почему? Потому, — повернулась она к Фане, — что ты такая жалкая букашка! Ты б ту монету нашла — не продала б ведь — за даром отдала, — и Василиса тут же накрыла рот ладонью, а сверху ещё второй рукой прижала — чтобы наверняка.

— Бабушка? — испугалась Фаня. — Ты какого-то нездорового цвета стала.

Василиса осторожно отстранила руки от лица.

— Вот, — она достала ключ от кладовки. — Пусть будет только у тебя. Запрись изнутри, если мы с Третьяком совсем с ума сойдём. Выходи, когда станет безопасно. И беги к дядюшке Фролу — добрее человека тебе не сыскать. Треть-я-як! — позвала она внука. — Неси всю нашу одежду.

Целый вечер семья нашивала колокольчики на все наряды, кроме Фаниных, чтобы и шагу нельзя было ступить без звона.

— Теперь, — закончив дело, сказала Василиса, — ты будешь знать, когда мы далеко, а когда — близко. Ежели совсем дурными станем — беги, не жалея нас! Пусть Фрол увезёт тебя далеко — туда, где о тебе позаботятся. Он знает, знает… ох, как дурно мне.

— Ба, я есть хочу! Мы ужин пропустили из-за Фани, — заверещал Третьяк, — вот бы ей второй фонарь поставить, чтоб освещала улицу вместо нытья!

— Мало тебе подзатыльника было? — сурово процедила Василиса.

— Не нужно подзатыльников, бабушка, — Фаня погладила брата по спине.

Третьяк фыркнул и встал из-за стола.

— С меня хватит. Я иду гулять!

— Никуда ты не идёшь, будем ужинать.

— Отстань, ба! Я большой уже, сам решаю за себя!

И мальчишка наспех накинул пальто, наискось натянул шапку, набросил шарф и выскочил во двор. Василиса выбежала за ним, прихватив с собой старый веник.

Фаня подошла к окну, прислонилась к стеклу и прищурилась. Глядит: Третьяк полез на сосну, а бабуля одной рукой его за штанину вниз пытается стащить, а другой — по мягкому месту шлёпает веником.

В это самое время, продолжит петь цветок, дядюшка Фрол мастерил игрушки в лавке, и каждую поделку показывал своему псу Галопу. Ежели Галоп всего разочек тявкнет — значит, игрушка хорошая, дважды — нужно переделать. Дядюшка был обычного цвета, без намёка на трясину, но только потому, вероятно, что в последние дни часто общался с собакой и редко — с людьми.

— Смотри, Галоп, как тебе паровоз? Красивый, правда?

— Тяв-тяв! — отвечал ему пёс.

— Ты прав, дружок, колёса нужно тоже разукрасить.

И только Фрол потянулся за кистью, как кто-то постучался в дверь.

— Может, покупатель? — обрадовался дядюшка, подмигивая псу.

— Тяв-тяв, — засомневался Галоп.

Надев поверх рубахи праздничную жилетку с причудливой вышивкой (приглядевшись, в схематичных узорах можно было признать ягоды и цветы, пташек и коней, снежинки и деревья), Фрол встретил гостью.

— Фаня, деточка! Проходи, проходи, пожалуйста.

Девочка загляделась на игрушки, которых было так много, что свободного места почти не осталось.

— Дядюшка Фрол! — воскликнула она, указывая на поделки.

— Ах, это… Обычно ведь я едва поспеваю за всеми желающими — только закончу игрушку, как находится на неё покупатель, а теперь никто и даром не берёт. Вчера вот за день двенадцать домов обошёл — никому не нужны мои поделки! Ни за плату, ни за просто так — от души. Завтра, может быть, отвезу игрушки за город. Но для тебя, моя дорогая, оставлю несколько. Выбирай, что нравится.

— Дядюшка Фрол, а куда вы поедете?

— Сначала — в одну крошечную деревушку. Там домов — штук десять, не больше. Потом — в другую крохотную деревушку, а затем…

— А меня с собой возьмёте?

— Возьму, если бабушка отпустит.

— А почему ваша бабушка не отпустит вас? Она очень строгая?

Дядюшка рассмеялся.

— Моя бабушка там, за самой вершиной облаков, — он посмотрел наверх и отправил в небо воздушный поцелуй. — Твоя бабушка, Фаня, боюсь, не отпустит тебя. Детей со свежими синяками редко отпускают куда-то. Ты в столб, что ли, врезалась?

Галоп недовольно затявкал.

— Ну ладно тебе, чего мне жалеть её? Уже, небось, дома зажалели.

— Я не врезалась в столб, дядюшка Фрол.

— А что, в дерево?

— Нет. Одна девочка ударила. Я ей мандарин предложила, а она мне — в глаз! И потом стала кричать, что я надоела всем, потому что не могу быть такой, как остальные — нормальной.

— Наверное, она не любит мандарины, — тут Галоп ухватился за дядюшкину штанину. — Ай! Фу!

— Галоп, смирно, — мягко произнесла девочка, и пёс послушался. — Бабушка с Третьяком совсем с ума сошли — весь двор истоптали, веник поломали, дом перевернули вверх дном. А я заперлась в кладовке, слушала звоночки.

— Какие звоночки?

— На всю одёжку, кроме моей, нашили вчера колокольчики. Бабушка велела мне, если станет тяжко, спрятаться в кладовке и слушать, рядом ли они с Третьяком. Если далеко — можно бежать к вам, чтобы вы мне помогли. Вы сами знаете, как.

— И что, — нахмурился Фрол, — совсем тяжко стало?

— Совсем. Я спряталась в кладовке и слушала звон колокольчиков, пока он не стих. Тогда я выбралась. Да только меня Третьяк подкараулил — он срезал все колокольчики! Все до единого!

— Смышлёный малец.

— Тяв, тя-я-я-в, тяв!

— Ну извини, Галоп. Извини меня, Фанечка. Третьяк обидел тебя?

Фаня вспомнила, как брат едва с размаху не ударил её по лицу, но сам себя остановил и отступил.

— Нет.

— Ну, хорошо, хорошо…

— Тя-я-яв!

— Да-да, Галоп, сейчас пойдём, дай только гостью накормлю.

— Я не голодная, дядюшка Фрол! Давайте скорее уедем!

— Да будет так! Только мы в деревню не отправимся: наведаемся с тобой к цветочнице.

— Она ведь не выходит из дома, дядюшка. А дом её за терновником спрятан.

— Терновник у неё непростой, Фанечка: расступается, как по волшебству, когда подходит тот, у кого нет злого намерения. А у нас с тобой его нет — будем просить укрытия.

Волшебная песнь продолжится у дома цветочницы: терновники расступились перед тремя сердцами, и дверь сама впустила дядюшку Фрола, Фаню и Галопа. Едва переступив порог, они услышали, как дом наполняется звуками — чудесными голосами, поющими о скором наступлении нового года.

— Кто тут так дивно поёт? — шепнул Фане на ухо дядюшка.

Девочка осмотрелась — и никого не увидела. Галоп тявкнул, настолько деликатно, насколько способна собака, и подбежал к одному из горшечных растений, расставленных по дому.

— Неужели цветы? — изумился Фрол. — Как такое, — подходя ближе, вопрошал он, — в самом деле, возможно?

— Он поёт, дядюшка! Цветок поёт!

— Да не один!

Фрол слышал прежде о невероятных цветах, но не очень-то верил цветочнице. Разве могут, при всём уважении, рассуждал он, растения петь? Теперь ответ сам себя обнаружил — о, они могут, ещё как! Веко дядюшки предательски дёрнулось: он много лет трудился над своими поделками, чтобы хоть на чуточку приблизиться к волшебству, а у Любавы волшебство настоящее обитает под носом, да и досталось, считай, задаром! Лицо его на мгновение позеленело, но отрезвляющий рык Галопа, так кстати изданный, отвлёк его от размышлений.

— Что, нравится, как они поют? — вышла к гостям хозяйка. — Это андерсены — чрезвычайно редкие растения из Дании, — гордо заявила она. — Цветут всю зиму — и весь сезон поют! Осталась-то их дюжина — другие зачахли. А первый погиб в тот день, когда впервые на меня озлобился кое-кто — вы не подумайте, что не из местных, — то был сосед, приятный в прошлом человек. Я рада тебе, Фрол, — Любава приветственно склонила голову. — Как хорошо, что ты меня навещаешь! Единственный из всех — до этих самых пор, — она улыбнулась. — И кто же твоя спутница?

— Фаня, внучка Василисы.

— Очень приятно, — кивнула девочка.

— Так уж очень? — засмеялся дядюшка, вгоняя её в краску.

— Тяв, тя-я-я-в!

— Ой, а это Галоп, — представила Фаня приятеля.

Цветочница наклонилась, чтобы погладить пса.

— Какой ты хорошенький! — воскликнула она, и Галоп завилял хвостом.

Дядюшка Фрол неловко откашлялся.

— М-мы, — начал он, запинаясь, — остаться у тебя, Любава, хотим. Если позволишь.

— Поди, народ совсем с ума посходил?

— Совсем, Любавушка.

— Тогда оставайтесь, да на здоровье! Только, боюсь, надолго вы здесь застрянете.

— А ваши цветы не могут сделать всех снова добрыми? — с надеждой спросила Фаня.

— О, деточка, — улыбнулась ей цветочница, — боюсь, что не могут, как ни проси. Правда, — Любава призадумалась, — кое-кто способен помочь — Добродея, целительница. Жаль, мне самой к ней ходу нет — по дороге меня точно растопчут! И чего это я раньше не додумалась Фрола к ней послать…

Теперь цветочница так крепко задумалась, что до крови прикусила губу: она ведь на улицу и шагу ступить не может, сидит заложницей в своих стенах, а Фаня, Фрол и даже пёс Галоп вольны в передвижениях. «Дураки! — подумала она. Покамест не набрасываются на них с кулаками люди, пока не звереют при одном их виде, могут ведь бежать!»

— Чего это вы удумали спасать местный народец, а? — вырвалось у неё. — Я вот сглупила — надо было денежки за пазухой прятать и делать ноги.

Фаня посмотрела на подоконник: стоящий там цветок стремительно стал увядать.

— А где она живёт? — спросила девочка. — Целительница.

— Добродея? За лавкой рукодельников стоит домик, а за ним ещё один. А за ними пустырь, а за пустырём три дома поодаль друг от друга — вот за тем, что по центру, увидите ещё дом, а за ним — ещё четыре. За тем, что слева, если глядеть прямо, будет крошечный такой домишко, там она и проживает.

— Подождите, прошу! У вас есть карандаш? Мне бы записать.

— Тя-яв!

— Галоп запомнил, — отрезал Фрол, уставившись на прекрасную ёлку в углу. По большей части, украшено дерево было игрушками из его же мастерской, но разница была в том, что под цветочное пение подсвеченные разноцветной гирляндой поделки как будто оживали и плясали на ветвях в такт голосам. Ну это ли не волшебство!

Дядюшка изменился в лице, позеленел, стиснул зубы и сжал кулаки.

— Ты не достойна этих цветов, — прорычал он, обращаясь к хозяйке. — Посмотри же на них: они будто рождены для моей чудесной лавки!

Галоп недовольно залаял.

— Отстань ты, глупая псина, — махнул на него Фрол. — И зачем я только взял тебя ещё щенком? Бестолковое ты создание.

Галоп от обиды заскулил; Фаня бросилась его обнимать.

— Не надо так, дядюшка Фрол!

— Да ты не него посмотри, деточка, — вмешалась Любава. — Вон, болотного цвета стал, дурак старый. Завидует! А вот пёс ваш — молодец, такого бы в сопровождение… Оставайтесь-ка вы тут, гости дорогие, а мы с Галопом сами к целительнице сходим.

Десяток цветов один за другим потемнели, осунулись и зачахли. Фаня ахнула и отступила, когда увидела серо-зелёное лицо цветочницы. Цветы разом смолкли, и только один, последний, едва-едва тянул печальную мелодию.

— Собака моя, ведьма! — прохрипел Фрол.

— Старому ослу пёс ни к чему! — заверещала Любава.

Они встали лицом к лицу для лучшего обмена оскорблениями и, чем громче становились их голоса, тем больше походили они на злобных троллей, а не на людей. Фаня зажала уши, склонила голову и зажмурилась, представляя, как светлый луч рассекает комнату, озаряя светом бранящихся, и те перестают ненавидеть друг друга и просят друг у друга прощения. Но если бы её веки приоткрылись хоть на мгновение, она бы призналась себе, что два человека, столь любезные в обычное время, погрузились в пучину тьмы так глубоко, что одним лучом света их души не исцелятся. Между тем Галоп стащил длиннющую гирлянду с ёлки, стараясь быть осторожным, но в конечном счёте повалив дерево на пол. «Галоп!» — воскликнула Фаня не с упрёком, но с испугом. Цветочница и ремесленник уцепились за шалость, совершённую собакой, и одновременно заорали на неё, демонстрируя небывалое единство. Галоп на секунду прижал голову к передним лапам, словно бы принимая вину, но тотчас вскочил и, не выпуская из пасти украшения, бросился наматывать круги вокруг Любавы и дядюшки Фрола. Те опешили, что-то нечленораздельно забормотали, но выпутаться, как ни пытались, не смогли. Фаня снова выкрикнула «Галоп!», и честно собралась вызволить бедолаг из гирляндочного плена, но пёс преградил ей путь, издавая несвойственное ему рычание.

— Чего ты хочешь?

Пёс указал на дверь, тявкнул раз, тявкнул два и, виляя хвостом, бросился к выходу.

— Галоп, безобразник, вернись! — завопил Фрол, вытягивая шею так, что, казалось, она вот-вот удлинится и превратит хозяина в жирафа.

— Мои цветы не по-о-о-ю-ю-ют, — зарыдала Любава, впервые прислушавшись к тишине, — они больше не по-о-о-ют…

Фаня бросила взгляд на взрослых, которые ещё больше запутались в проводе.

— Оставайтесь тут, — строго сказала она, грозя пальцем так, словно была воспитателем в детском саду. — Ничего не трогайте, я за вами вернусь позже.

И, хотя сердце у неё разрывалось от ставшего тоненьким голоса Фрола, умоляющего распутать его, она последовала за псом.

— Куда мы идём, Галоп? К целительнице Добродее?

— Тяв!

От мороза Фанькино лицо раскраснелось, изо рта валил пар, и чувствовала она себя не девочкой, а паровозом; временами она даже приговаривала, обогревая паром руки: «Чу-чу-чу, чу-чу-чу». Собака легко бежала по снегу, иногда скрываясь за сугробами, но непременно возвращаясь в поле зрения. За лавкой рукодельников Галоп остановился, окинул взором окрестности и продолжил путь. Так они прошли домик, затем ещё один, пока не оказались на большом пустыре, за которым виднелись три разбросанных дома. Пёс нерешительно замер.

— Нам нужен дом посередине! — объявила девочка.

Галоп согласно кивнул, и они прошли нужный дом, а после оставили позади и тот, что стоял за ним. Теперь во всей красе пред ними предстали четыре прелестных домика.

— За крайним слева, да? — устало прошептала Фаня.

— Тяв.

Завидев крошечный домик, путники воспряли духом — и наперегонки (пусть пёс нарочно поддавался) бросились к нему. Громоздкая красная дверь, высокая и широкая, была несоразмерно великой. Казалось, что дом был создан для этой двери, как доспехи для рыцаря. Полотно сдвинулось с места, и незваных гостей встретила дородная женщина с румяным, добродушным лицом, лучистым взглядом и тонким крючковатым носом.

— Вы Добродея? — спросила девочка, забыв о приветствии.

— Проходите, проходите, — отстранённо затараторила целительница, — скорее проходите. Ставьте чайник. Для собаки есть лежанка, для тебя — тахта. Кто болеет?

— Никто… все. Но не мы! — растерялась Фаня. — Ты ведь не болен, Галоп?

— Тяв-тяв!

И они прошли внутрь, с интересом разглядывая всё вокруг. Здесь было тесно, но не слишком: если бы отсюда вынесли ковры, которых не было разве что на потолке, многочисленные светильники, картины и безделушки, вроде музыкальных шкатулок, статуэток и ваз, стало бы ясно, что места в доме куда больше, чем можно было подумать, оценивая его снаружи.

Фаня набрала чайник, поставила его на огонь и робко села на край тахты. Галоп пристроился у её ног.

— У вас уютно, — призналась девочка и не соврала: несмотря на большое число предметов, бардака в доме не наблюдалось; пахло свежестью и корицей.

— Так кто болеет? — затрещала целительница. — На расстоянии не лечу. Учтите: не лекарь я и не знахарка. Чаем напою, на тахту уложу, а сама доктора вызову. Моё ремесло — волшебство, а волшебством лишь волшебные недуги лечат. Что у вас?

— А вы не знаете? — удивилась девочка. — Люди стали злыми-презлыми, а лица у них — болотные!

— Тяв, — подтвердил Галоп.

— Ко мне давно никто не приходил, но слухи о монете доносились. Если бы Любава ко мне пришла, она бы узнала, что монета кудесников несёт удачу тому, кто её нашёл, а чужая удача всегда порождает зависть.

— То есть монета прокляла город?

— Что говоришь! Монета кудесников заряжена светом, люди себя сами прокляли.

— Но проклятие есть?

Добродея кивнула.

— С монетой удача великая приходит, а за великой удачей глубокая зависть тянется.

Фаня смущённо почесала затылок.

— Зевота у тебя бывает? — поинтересовалась хозяйка.

— Бывает.

Целительница разинула рот и демонстративно зевнула. За ней зевнула Фаня, а следом и Галоп.

— Видишь. Такое бывает со всем на свете — с добром, со злом, и даже со скукой.

— А помочь, — Фаня зевнула ещё раз, и несчастный Галоп тоже зевнул, укоряюще глядя на неё, — им никак нельзя?

— Кому?

— Бабушке моей, и Третьяку — это мой брат, и дядюшке Фролу, и Любаве, и…

— Ну перечисли ещё всех!

Пёс зарычал.

— Я шучу, дружок, — успокоила его хозяйка. — А ты ведь Фаня, раз брат твой Третьяк. Вас бабушка воспитывает.

Девочка зарделась пунцовым румянцем.

— Ой, простите, простите, что не представилась! Да, я — Фаня, а это — Галоп, мой верный друг.

Польщённый пёс завилял хвостом.

— На моей тахте сидит девочка, которой зло неведомо — удача какая. Особенная Фаня, давно таких не встречала. Фань вообще не встречала особенных, а особенных детей встречала, но их особенности другие, ведь каждая особенность особенная. Вода закипела, — целительница сняла чайник с огня и залила чай кипятком. — Красивая была монета, полагаю, — и мощная, очень мощная. Какую Любаве удачу она принесла?

— Она разбогатела. Продала монету богачу, а тот…

— Ко мне только нищей приходила, — перебила её целительница, — а с деньгами Добродея, как видно, не нужна; как неприятно! Вот пришла бы ко мне с монетой, я бы сразу от завистников её защитила, а она не пришла.

— Любава не смогла прийти, она…

— Так это цветочница вас сюда направила? Она у меня завсегдатаем была, а слово-то какое интересное — «завсегдатай».

Галоп недовольно зарычал.

— А денег она вам с собой дала?

— Каких денег? Любава ничего не давала, тем более…

— Таких денег, — зеленея, воскликнула Добродея, — что богачи беднякам дают за их преданность, дружбу и безвозмездную помощь. Вот тех.

— Любавушка хороший человек, добрый, но…

— Вы помощи пришли просить, исцеления? — натянуто улыбнулась хозяйка. — Я исцелю, ведь я — целительница.

— Спасибо, спасибо! — обрадовалась девочка, захлопав в ладоши.

Галоп залаял.

— Тише, Галоп, — успокоила его Фаня. — И себя исцелите тоже, пожалуйста, — добавила она, видя, как натуральный цвет целительницы сменился насыщенным болотным.

— Себя нужды лечить, конечно, нет. Я исцелю твою, — Добродея оскалилась, — болезнь, ведь это ты больна, а все — здоровы.

И тут волшебница, которую теперь уместнее было бы назвать колдуньей, на что непременно укажет поющий цветок, зашипела, закряхтела и заплясала — танец был престранный, вроде того, что мог бы исполнить обрюзгший чечёточник под утро в трактире. Во время одного причудливого па вспыхнуло яркое пламя в печи, распахнулось окно само по себе, и с улицы поползли в дом всякие твари — жучки, червяки, гусеницы и паучки. Галоп залаял на них, а Добродея схватила Фаню за руку, и та ощутила болезненное жжение, от которого немедленно вскрикнула. Колдунья самодовольно хмыкнула, и всё, что теперь могла видеть девочка — это её кривую усмешку, которая словно бы отделилась от физиономии и приблизилась к Фанькиным глазам. Сердце её забарабанило, на лбу выступил пот, конечности задрожали, и каждый звук стал отзываться глухими ударами, как если бы кто-то танцевал чечётку прямо в её голове. Фаня никогда прежде не знала раздражения или злости, поэтому цветок с уважением отметит, что для человека, впервые столкнувшегося с таким неприятным состоянием, она держалась необычайно стойко. Вспоминая, как бабушка в обычное время неспешно моргала и делала глубокие вдохи, когда Третьяк приходил с повинной или назойливая соседка убеждала купить у неё плохие томаты, девочка шумно втягивала и выдувала воздух из ноздрей, не забывая ме-е-едленно моргать. Пёс, которого окружил ворвавшийся следом за насекомыми рой противных мошек, заскулил, беспомощно кружась по комнате. Колдунья покрылась ужасными волдырями, лицо её исказилось так, что даже самые близкие люди не признали бы Добродею в новом обличии; кожа её задымилась, а оскал стал звериным. Она схватила Фаньку за другую руку, и ту снова обожгло, и вместе с тем она испытала новый поток самых мерзких, тёмных чувств, таких острых, что они легко могли бы ранить даже воистину несокрушимую душу. «Убирайся! Хватит!» — завопила девчонка, сильно жмурясь. Глаза Добродеи нездорово заблестели, и она принялась хватать Фаньку за руки до тех пор, пока та не оттолкнула её, не схватила настольную лампу и не замахнулась, собираясь нанести удар. И здесь случилось то, чего никак не ожидала ни хозяйка дома, ни незваная гостья, ни сопровождающий её пёс Галоп: всё помещение озарилось светом, но не таким, который больно режет глаза, принося страдания, а мягким и тёплым, освещающим не только дома, но и души. Фаня разжала пальцы, и лампа упала на покрытый ковром пол, Добродея тряхнула головой и принялась рассматривать свои ладони, будто бы заново с ними знакомясь, Галоп учтиво склонил голову к лапам, а насекомые, включая мошкару, рассредоточились в два стройных ряда и замерли на своих местах. В окно влетели трое крохотных существ — кудесников, как вы уже догадались: один чернявый, большеносый, с острыми, как пики, ушами, другая — белёсая, безбровая, с задранным кверху носом, слегка лопоухая и улыбчивая, третий — совсем лысый, с маленькими глазами, маленьким носом и большим-пребольшим ртом. Все они производили исключительно благоприятное впечатление. Фаня сложила руку так, чтобы кудесники могли выбрать удобное место от локтя до запястья. Когда они заняли места и отряхнулись, она сумела их разглядеть.

— Настало время, — начал безвласый, — забрать тебя.

— За самую вершину облаков, — пояснила белёсая.

— Выглядишь, как девочка, — добавил чернявый, — а жила, как кудесница.

— Нам нельзя допустить, — продолжила белёсая, — чтобы ты стала злой.

— В тебе вообще нет злобы, — уточнил безвласый. — Она чужда тебе.

— В других людях она с рождения, — объяснил чернявый.

— Только колдовство заставило тебя почувствовать тьму, живущую в них, — заключила белёсая. — Посмотри же, что в нас, — она изящно склонилась и дотронулась ладонью до Фанькиной руки.

Как только кудесница коснулась её, девочку встретило тёплое сияние: она очутилась среди розово-жёлто-зелёных ленточек, клубящихся в небесах, переходящих одна в другую, сливающихся воедино и беззаботно парящих порознь, порождающих совершеннейшую лёгкость и абсолютнейший покой. Фаня с радостью растворялась в них, кружилась и куталась в ленточки, перенимала их свет и тепло. Галоп начал лаять, и кудесница выпрямилась.

— Пойдёшь ли ты с нами? — спросила она.

— Пойду ли? — задумчиво протянула девочка. — Нет, нет! Как я могу? Там бабушка, Третьяк, и дядюшка Фрол, и… Галоп, — она ласково улыбнулась псу. — И все-все-все. Как им помочь?

Безвласый нахмурился.

— Мы предлагаем оставить этот загубленный мирок.

— Он не загубленный.

— Твоё право, — вступил чернявый, — остаться, чтобы помочь людям. Но плата будет высока.

— Назовите цену! — потребовала Фаня.

— Твой свет, — мягко ответила белёсая. — Мы можем раздать по крупице твоей доброты каждому жителю, и они снова станут такими, как прежде, не хуже и не лучше.

— Но и ты станешь такой, как они — гремучей смесью добра и зла, — с грустью сообщил безвласый.

— Я согласна! Согласна, слышите?

Галоп заскулил и жалобно затявкал.

— Ты прав, — закивал псу чернявый. — Подумай хорошенько, Фанечка. Ведь они затушили добрые, чудные, ясные огоньки своих душ! Конечно, ты зажжёшь их снова, жертвуя собственным светом, но перед тобой стоит вопрос: не загубят ли люди эти чудные, ясные, добрые огоньки вновь?

— Я не могу знать, — честно ответила Фаня.

— Идём же с нами, милое дитя, — белёсая протянула к ней руки. — Я буду сопровождать тебя до тех пор, пока мы не окажемся там, — она подняла глаза, — за самой вершиной облаков.

— Тебя не будут мучать угрызения, — пообещал безвласый. — Там, наверху, без вины нет и чувства вины.

Фаня посмотрела наверх, а затем — на Галопа. Пёс тоже глядел в потолок так, будто тот стал прозрачным.

— Простите, добрые кудесники, — девочка смущённо улыбнулась, — нам не по пути. Моё место здесь. Но однажды, наверное, мы встретимся снова.

Небесные жители переглянулись и все втроём согласно закивали.

— Что ж, будь по-твоему, — объявила белёсая.

Кудесники схватились за руки, трижды подпрыгнули и с подошв их туфель осыпались на Фанькину руку розово-жёлто-зелёные блёстки. Чудесные существа подпрыгнули ещё раз, но больше не приземлялись: они вылетели в окно, помахав напоследок девочке и её верному псу. Вышли из оцепенения Добродея и насекомые, и последние принялись вертеться возле Галопа, а первая продолжила свои попытки обратить девочку во зло. И только она схватила ту за руку, чтобы обжечь магическим ядом, как вскрикнула сама. Всё то дурное, что появилось в жителях за последний год притянулось к ней, как магнитом, и вместе с её собственным злом отделилось от тела и воспарило над девочкой, обернувшись болотной тучей. Грязная дымка опутала Фаню, и она сделалась заложницей гадкой субстанции. Галоп и прыгал, и лаял, и бросался с открытой пастью на мрачную тучу, но той были не страшны нападки благородного зверя. Пёс от отчаяния завыл так, что вой его услышали все жители города — и на минуту оставили свои бестолковые дела. Мрак разрезали круги яркого света, и Галоп прикрыл глаза лапой, а Добродея, пятившаяся назад, смешно повалилась на пол. А что творилось в Фаниной душе? Цветок расскажет, что в ней, казалось, происходила самая настоящая битва — столкновение злого и доброго начал, но на самом деле они не столько боролись друг с другом, сколько закручивались и сплетались в хитроумную сеть. Когда туча рассеялась, а свет испарился, в доме осталась лишь девочка — обыкновенная девочка. Пёс с разбегу запрыгнул на неё, радостно тявкая и виляя хвостом. Раскрасневшаяся целительница вызвала по телефону доктора, а сама уселась на тахту.

Фаня дождалась врача, поведала ему, без лишних подробностей, о том, что взволновало хозяйку (та что-то бессвязно мямлила) и, прихватив с собой Галопа, оставила позади несуразный дом.

— Знаешь, — призналась она, пересекая пустырь, — твой лай бывает таким противным, просто ужас! Странно, как это я прежде не замечала.

Пёс оскорблённо фыркнул.

— Но я, — продолжила девочка, — всё равно тебя люблю.

— Р-р, гав, тяв-тяв, тяв-тяв, — ответил тот и, казалось, девочка поняла, что в переводе с собачьего сие означает: «И я тебя люблю». — Уаф, уаф («Вредная девчонка»), — тихонько добавил он, но Фанька не расслышала этого дополнения.

Нетерпеливый человек воскликнул бы теперь: «А дальше?! Что было дальше?», но цветок всё равно, как и положено всем поющим растениям, сохранит интригу, даже если её вовсе нет. Он сделает то, что музыканты назвали бы вокализом: затянет гласные звуки, с одной стороны лишённые смыслового наполнения, с другой — преисполненные им (слава пронзительной мелодии и певческому мастерству!). Дождавшись развязки, вы узнаете, что жители, чуть не сгубившие и себя, и друг друга, вернулись к размеренной жизни. Цветочница вырастила три десятка прекрасных андерсенов, Третьяк успел получить от Фаньки пару болезненных щелчков по носу («Уаф, уаф» — пролаял бы Галоп), а Василиса написала занимательную книгу по воспитанию взрослых. Что до дядюшки Фрола, он по-прежнему заботится о лавке рукодельников вместе со своим бравым псом. И если вам захочется смастерить для папы дом из пластилина, собрать игрушечный поезд для мамы, подарить воспитателю глиняных коней или свалять для бабушки валенки, то лучшего места не найти. А ежели вам выпадет честь получить в подарок от цветочницы дивный андерсен, вы и сами скоро станете подпевать той песни, какую из года в год в канун Нового года повторяют все волшебные цветы со всех подоконников мира.