Сквозь тысячелетнюю мглу веков протянулся кровавый след, оставленный потомками Эйрика, сына самого жестокого из языческих божеств — бога войны скандинавов Одина.
Средневековые пергаменты и меч рыцаря-крестоносца, барона Габриэля де Шатуана, таинственно исчезнувшего в лесах Нормандии, поблизости от собственного замка более семисот лет назад, становятся достоянием обыкновенного, как кажется ему самому, человека — Александра Климова.
Герой оказывается в центре странных событий. Точно восстав из гроба, в городе появляется жестокий, безжалостный убийца, сеющий смерть.
Льется кровь.
Любовь, расчет, предательство, обман и… впрочем, об этом вы узнаете, прочитав роман «Кровь героев».
[24.03.2023] 1.0.
А теперь, я думаю, самое время перейти к делу.
Опустившись коленями на земляной пол, рыжекудрая Ульрика подула на угли угасшего костра, который из-за сырости, царившей в убогой хижине, никак не желал разгораться вновь.
«Осень проходит, уж и зима не за горами», — подумала девушка, положила сверху на угли несколько кусочков высушенной коры и, опять подув, прошептала:
— Ну, разгорайся же, огонь, разгорайся… Пусть через дым и пламя твое откроется мне путь в Страну духов. Пусть услышат они меня, пусть откроют мне будущее.
Точно вняв мольбам юной колдуньи, слабые трепетные желтые язычки пламени начали веселее облизывать кору, все живее и радостнее вгрызаясь в бурую, пористую, быстро тающую в жарком ненасытном чреве костра пищу. Девушка добавила еще несколько кусочков коры, и тогда пламя разгорелось так ярко и поднялось так высоко, что стало возможным разглядеть даже темные углы тесного жалкого жилища, служившего пристанищем не только самой хозяйке, но еще и козе, и нескольким рассевшимся тут и там кроликам. Посреди хижины, на освобожденном от соломы земляном полу, и разожгла костер четырнадцатилетняя колдунья.
Ульрика бросила в пламя охапку каких-то засушенных трав, и в помещении вновь стало темно. Но очень скоро костер запылал с новой силой, да так, что языки его взметнулись почти под самый потолок, низкий, покрытый толстым слоем черной копоти. Когда огонь стал слабеть, воздух в хижине наполнился каким-то дурманящим, сладковатым, приятно щипавшим ноздри дымом.
Юная колдунья, оставаясь на коленях, выпрямила спину, сомкнула щиколотки потемневших от грязи босых ног и, закрыв глаза и сложив под подбородком ладони, принялась неслышно, одними губами шептать заклинания. Так продолжалось до тех пор, пока костер вновь не угас. Тогда Ульрика добавила в него коры и потянулась за лежавшим поодаль кинжалом в простых, украшенных лишь руническими письменами ножнах.
Это была самая, пожалуй, ценная из вещей, принадлежавших колдунье. Рукоять кинжала украшала сделанная из серебра волчья голова с оскаленной пастью. Девушка резким движением выхватила его из ножен, и отблески пламени заплясали на тусклом, отточенном, как бритва, обоюдоостром лезвии. Поведя ладонями над ровной утрамбованной полоской земли, отделявшей ее колени от угольев костра, точно желая убедиться, что она достаточно гладкая, Ульрика принялась клинком чертить на полу причудливые знаки, при этом так же неслышно, как и раньше, нашептывая слова заклинаний.
Вырисовав последний знак, колдунья вставила кинжал в ножны и, повернув волчью голову, высыпала из полой рукоятки на ладонь щепотку черного поблескивавшего, как антрацит, порошка. Сложив пальцы щепотью, она, точно зерно, развеяла порошок над невысоким пламенем костра. Хижину наполнил душный смрадный дым. Ульрика вдохнула ставший почти осязаемым воздух полной грудью. Еще, еще и еще! Все вокруг исчезало, убогое убранство жалкого жилища колдуньи скрыл черный зыбкий мрак.
А из него возникло покрытое язвами, обрамленное спутанными седыми волосами лицо столетней старухи, уставившейся на Ульрику невидящими глазами; глазницы ее были словно бы закупорены сгустками спекщейся крови. Колдунья никогда не видела живой свою прапрабабку Амалафриду, которую за колдовство, злобу и наведение порчи судили своим судом крестьяне: связав и выколов ей глаза, старуху бросили умирать в лесу. Девушка уже не раз с тех пор как, оставив ее сиротой, умерла бабка, сама вызывала старуху Амалафриду, когда хотела посоветоваться с ней о чем-то важном. Мужчин в своем роду Ульрика не помнила. Точно их и не было вовсе. Они появлялись лишь на одну ночь и, заронив свое семя в женщинах, исчезали навсегда. Так случилось и с матерью Ульрики, и с бабкой, и с прабабкой — самой Амалафридой.
Теперь же подошла пора зрелости и самой четырнадцатилетней хозяйки убогой, скособочившейся на краю деревни лачуги. Несколько дней назад девушка испытала томление и какие-то незнакомые прежде недомогания. В сердце острыми ноготками впивалась неведомая доселе тоска.
А тут еще и страшные слухи: три дня тому назад путешественник — верховой — принес весть о том, что в двух дневных пеших переходах на юг замечена боевая ладья норманнов. Нет ужаснее вести для саксов, живущих здесь, на Востоке, чем известие о появлении норманнов.
Свирепые, бесстрашные и коварные северные воины не щадят никого. Они, не зная страха, бросаются на врагов, даже во много превосходящих их числoм, и лишь смеются над побежденными, которые просят пощады. У норманнов, называющих себя королями морей, нет в сердце жалости, так как сами они превыше всего ценят смерть в бою.
Они не понимают, почему саксы, франки и многие другие германцы, забыв своих древних богов, униженно вымаливают себе спасение перед крестом. Викинги не опускаются на колени даже для того, чтобы помолиться Одину, коего почитают верховным своим божеством, так как ему принадлежит власть в царстве мертвых воинов[1]. Дорога туда открыта только тем, кто доблестно сражался и нашел себе честную смерть, так и не выпустив из рук оружия.
Они всегда нападают неожиданно, предавая мечу и огню все на своем пути, а затем также молниеносно исчезают, оставляя за собой только трупы мужчин да обесчещеных женщин и девушек, рыдающих над отцами, мужьями и братьями…
Так было всегда. Но теперь все меняется. Теперь викинги все чаще и чаще стали встречать отпор и начали сбиваться в стаи, собирая по нескольку боевых кораблей, на каждом из которых не меньше пятидесяти воинов. На сей раз корабль, замеченный путником, был один. Человек этот клялся муками Христовыми, что норманнов на судне мало (всего восемь пар весел), мачта ладьи сломана, очевидно короли моря прогневали своих богов и те в наказание наслали на них шторм, а может быть, конунг[2], хозяин этого драккара[3] поссорился с кем-то, не поделив добычи, и вынужден был спасаться, чтобы другие предводители не отдали приказ растерзать его воинов.
Странник, назвавшийся Гербертом, уверял, что сведущ в военном деле, и брался, если крестьяне, рыбаки и охотники поддержат его, напасть на ненавистых врагов, когда те причалят к берегу, дабы зализать раны и починить свой корабль. Тогда, как он говорил, если Господь будет милостив к добровольцам, они добудут себе славу, хорошее оружие и, может быть, даже если викинги возвращаются из похода — а так оно, скорее всего, и есть, — серебро и золото.
Обещание легкой и богатой добычи взбудоражило односельчан Ульрики, как и прочих окрестных жителей, соблазненных льстивыми посулами Герберта. Воин этот, а у него были не только меч и секира, но и хороший конь, уверял, что не раз ему случалось воевать с норманнами под знаменами английского короля. Правда, Герберт не уточнял, какого именно короля он имел в виду, но его воинственный вид и бравые речи заставили крестьян поверить чужеземцу. Да и то сказать, мало ли королевств на благословенной Богом земле саксов, англов и ютов?
Вопреки всем уверениям Герберта, старейшины опасались, что предприятие может оказаться не таким удачным, и викингам удастся ускользнуть, что сделает страшную месть норманнов неминуемой. Тогда они обратились за советом к Ульрике. Вот для этого-то девушка и вызвала сегодня из Страны духов свою прапрабабку Амалафриду, желая спросить старуху, ждет ли добровольцев под предводительством Герберта успех в намеченном ими предприятии.
Старуха затряслась от смеха, едва услышав вопрос девушки. Вволю навеселившись, Амалафрида, не двигая губами, заговорила, и Ульрика услышала резкий, высокий, дребезжащий голос, немного нараспев произносивший незнакомые ей имена:
— Это Эйрик, сын Вотана и Хельге. — Амалафрида снова захохотала. — Эйрик, рыжий, бесстрашный выкормыш волков, — продолжала она. — Люди безумны, если думают, что могут победить Эйрика. Пусть их будет много, он даже в одиночку убьет всех. Славный сын Вотана. Эйрик, Эйрик, Эйрик! — веселилась старуха. — Глупец Эйнар вернулся из похода и, узнав, что его красавица Хельге родила ему сына, вознегодовал. Как же, ведь прошло так много лун, с тех пор как драккар унес конунга и его дружину к неведомым берегам. Мальчик был уже довольно большой, но Эйнар все равно не захотел признать себя его отцом. Он выгнал Хельге вместе с ребенком и оставил в лесу на съедение волкам. Вотан вознегодовал, когда узнал об этом. Он сам явился к Эйнару и велел вернуть обратно женщину и ребенка, но воин, видно, совсем спятил — он выхватил меч и бросился на самого Вотана. Тот выбил клинок из рук безумца и в наказание за дерзость обещал лишить высшей награды… — Старуха замолчала, точно для того, чтобы перести дух. В тоне, которым она продолжила свой рассказ, появились ядовитые нотки. — Эйнар опомнился, когда понял, кто был отцом Эйрика, и сам со всей дружиной кинулся в лес на поиски Хельге. Но он опоздал: бездонная пучина гнева Вотана уже разверзлась, чтобы поглотить дерзкого конунга. Хельге нашли мертвой, а мальчик… мальчик исчез. — Видимо, тот факт, что Эйнар не нашел своего сына, доставлял старухе особенное наслаждение, потому что она вновь разразилась хохотом, на сей раз особенно продолжительным. — Так ведь Эйнар искал среди людей, а Эйрик бегал волчонком в стае. Даже сам Вотан не знал, где искать сына…
Эйнар взял себе другую жену, и она родила ему Харальда. Но конунг не увидел своего сына, потому что Вотан сдержал свое слово, — он наказал Эйнара, драккар которого наскочил на риф, пропорол себе днище и пошел ко дну со всей дружиной… А сам конунг, падая в воду, ударился головой о камень и утонул, не успев схватить меч. Эйнар утонул, но Эйрик вышел из леса, чтобы занять место того, кого люди считали его отцом. Теперь Эйрик — конунг. Бесстрашный Эйрик и Весельчак Харальд, которого молодой вождь признал братом, вместе. — Старуха протянула руку, указывая скрюченным ревматизмом пальцем с длинным, неровно обломанным ногтем прямо в лицо юной колдуньи. — Ты дозрела, и ты красива. Берегись. Эйрик уже причаливает к берегу.
— Кровь, кровь, кровь! — Таявшее лицо Амалафриды исказила страшная гримаса. — Кровь…
Видение исчезло. Тягучее марево в лачуге Ульрики рассеялось. Тело девушки, ничком лежавшей на полу, содрогалось в конвульсиях.
— Кровь, кровь, кровь, кровь, — повторяла она, почти беззвучно шевеля губами и царапая неровно обломанными ногтями землю. — Кровь, кровь, кровь.
Наконец-то он нашел подходящее место, чтобы причалить к берегу. Чья это земля? Похоже, здесь живут саксы. Эйрик уже не раз сражался с ними, они не любят открытой битвы, предпочитают нападать из-за угла, и, если убить их предводителя, остальные обращаются в бегство.
Вот и место, где можно пристать. Лес недалеко, до того, как стемнеет, он успеет послать туда воинов нарубить дров для костров и подстрелить какую-нибудь дичь. Сколько же дней питались они солониной и заплесневевшими корками хлеба? Подмокшие сухари, да и они в радость.
Тор[4] разгневался за что-то на Эйрика и послал страшную бурю, продолжавшуюся три дня. Молодой конунг, когда его драккар чуть было не вынесло на скалы, уже подумал, что боги уготовили ему судьбу отца… И сейчас еще Эйрик грустил, когда вспоминал, что Эйнар нашел свою смерть в пучине, не успев схватиться за рукоять меча.
Правда, свидетелей гибели конунга не осталось, вся дружина ушла на дно вместе с предводителем, но слух о том, что Эйнара постигла кара Одина за то, что конунг рискнул скрестить свое оружие с мечом бога, существовал и не забывался. Если так, то Эйрик не встретится с отцом в Валгалле…[5]
Впрочем, говорят, что настоящий его отец — сам хозяин царства мертвых воинов… Говорят… Может, и так, слушать во всяком случае приятно. Приятно и то, что сейчас воины обсушиватся у костров и, если повезет, подстрелят оленя или косулю, чтобы мяса хватило на всех.
Сколько их осталось? Из шестидесяти человек, здоровых и способных сражаться, ушедших с Эйриком на его драккаре двадцать лун назад к землям франков, сейчас едва ли наберется две дюжины. Без отдыха и ремонта судна нечего и думать о том, чтобы вернуться на родину. Там ждут Эйрика жена, двое сыновей и дочь. Дети, наверное, здорово выросли. Младший и не узнает отца.
Стемнело, отблески яркого пламени высоких пирамид костров плясали на мужественных лицах соратников конунга. Обильная горячая еда, лущеный по такому случаю в ход мех вина, захваченный среди прочего добра у какого-то из франкских ярлов, которого Эйрик сам развалил пополам секирой. Это было одно из самых удачных сражений. Потом Эйрик поссорился с другими конунгами, уговаривавшими его остаться еще на одну зиму на франкском побережье. Распря эта стоила ему больше воинов, чем их убили чужеземцы, унесли штормы и болезни. Эйрик увел свою поредевшую дружину, чтобы добраться домой, отдохнуть, а потом, набрав новых воинов, отправиться в очередной поход. Но разбушевавшаяся стихия прибила искалеченный драккар к берегам острова саксов.
Саксы напали неожиданно. Викинги как раз внимали Харальду, сочинившему новую песнь о славном походе дружины старшего брата, когда со всех сторон из темноты на сидевших у костров воинов посыпались длинные каленые стрелы охотников, от которых не спасают толстые кожаные доспехи и даже кольчуга (редкий викинг носит ее) не всегда способна защитить тело. Незаживающие раны долго потом напоминают о себе.
Норманны, всегда готовые к схватке, никогда не расстающиеся со своими мечами и даже спавшие в доспехах, вскочили с мест. Одни из них принялись разбивать костры, так как их свет превращал воинов в хорошие мишени для лучников-саксов, а другие, подняв щиты, заградили ими от стрел себя и товарищей. И все-таки предательские стрелы успели сделать свое дело. Многие воины получили ранения, пятеро или шестеро замертво упали у костров, судорожно сжимая рукояти мечей и возглашая последнюю в своей жизни хвалу великому Одину. Счастливцы. Единственное, о чем пожалели они, так это о том, что не успели встретиться с врагом лицом к лицу.
Несколько стрел засели в щите Эйрика, другие, чиркнув по прикрытому кольчугой плечу и предплечью правой руки, отскочили в сторону. Одна, пущенная чьей-то меткой рукой, угодила прямо в прикрывавшее щеки и подбородок кольчужное забрало. Она не принесла конунгу особого вреда, лишь причинила боль, к которой каждый викинг привык с детства и на которую никто не обращал внимания в бою.
Из темноты на пришельцев со всех сторон бросились саксы, вооруженные кто чем: острогами, цепами, самодельными копьями, а кто и мечами. Они издавали воинственные кличи. Нападавших было больше сотни, и они всё прибывали. Благодаря тому, что их было так много, удалось оттеснить чужеземцев к обрыву. По кольчуге и шлему, с серебряным ястребом наверху, саксы опознали в Эйрике вождя и бросились на него, как псы на матерого медведя. Эйрик же, заметив в гуще сражавшихся облаченного в воинские доспехи человека и поняв, что это предводитель саксов, принялся прорубаться к нему сквозь гущу битвы. Сбрасывая виснувших на его руках врагов и переступая через окровавленные тела мертвых и умиравших крестьян, рыбаков и охотников, он неукротимо шел вперед.
Младший брат Харальд и его неразлучный друг Сигурд устремились за вождем, но озверевшие саксы, мстя врагам за прошлые обиды, преградили им путь. Хрустнула кость, и сломанная рука Харальда безжизненно повисла. Однако юноша, не издав ни звука, бросил щит и, выхватив левой рукой висевшую на его поясе секиру, с новой силой обрушился на врагов, без устали раздавая удары направо и налево.
Весельчак Харальд даже и не заметил, как его любимый друг и товарищ всех детских игр Сигурд рухнул, пронзенный насквозь сразу несколькими мечами и копьями. Одолевавшие саксы, потеснив дружину Эйрика, сбрасывали норманнов с обрыва, однако многие из последних, ухватившись за врагов, катились вниз вместе с ними туда, где на песчаном берегу продолжалась схватка, и в дело шли уже ножи, кинжалы, кулаки и зубы.
Кольчуга Эйрика была разорвана в нескольких местах, помятый шлем, с расправившим серебряные крылья ястребом, упал с головы конунга, обнажив рыжие, слипшиеся от пота, спутанные волосы. Кожа, обтягивавшая изрубленный врагами круглый щит, давно превратилась в лохмотья, и викинг бросил его, прорубая себе путь к предводителю саксов с секирой в правой руке и сломавшимся пополам мечом в левой. Глаза Эйрика пылали сумасшедшим огнем, на губах выступила кровавая пена.
— Неистовый! — крикнул кто-то из саксов.
— Берсерк! Берсерк! — в ужасе вторили другие, отскакивая в сторону.
— Безумный!
Скоро никто не решался приблизиться к конунгу. Враги расступились, и он оказался лицом к лицу с вождем саксов — Гербертом.
В руках Эйрика остались лишь рукоять его секиры да обломок меча. Но рано хитрый сакс, берегший свои силы в битве, торжествовал победу. Что стоит пронзить мечом израненного безоружного врага? Но, видно, на свою беду Герберт заметил одинокий, потрепанный штормом драккар. Не чуя своей погибели, подбивал он народ на месть норманнам, надеясь поживиться богатой добычей королей моря.
Лишенный надежды победить, воззвал волчий выкормыш Эйрик к богу и отцу своему — великому Одину. И страшный, похожий на волчий вой крик раздался над обрывом, будто сразу несколько серых лесных хищников издали свой боевой клич.
Страх оледенил сердце Герберта. Рука сакса задрожала.
— Оборотень! Оборотень! — в отчаянии кричали саксы.
— Оборотень? — Замерев от ужаса, Герберт опустил меч и сделал шаг назад, но было поздно.
Почувствовав на себе пронзительный взгляд, сакс не выдержал и посмотрел в глаза своего врага — лишенные всего человеческого глаза зверя — и оцепенел от страха. Там, где только что стоял израненный, окровавленный викинг, он увидел огромного матерого волка, вставшего на дыбы. Герберт закричал, но челюсти зверя уже впились в его горло.
— Волки! Волки! Волки! — истошно вопя, саксы бросились наутек. А соратники Эйрика, сохранившие способность сражаться, вслед за своим вождем, растерзавшим Герберта, устремились вдогонку за врагами. Даже истекавшие кровью, умиравшие викинги поднимались, точно Один вдохнул в них новые силы, и, настигая бегущих, рубили, кололи, резали, рвали врагов зубами.
Волчий вой был услышан и в деревне, на краю которой стояла хижина Ульрики. Девушка очнулась. Она подняла голову и поежилась от холода. Костер погас совсем. Вокруг была тьма. В тишине раздавались казавшиеся из-за своей привычности почти неслышными звуки, издаваемые животными: переминалась с ноги на ногу коза, что-то, как и всегда, сосредоточенно грызли кролики.
Ульрика встала на колени и подула на угли, надеясь вновь развести огонь. Угольки окрасились алым светом. Она нашарила пальцами на полу последние кусочки коры, разломала их на части, насыпала на угли и снова подула. Медленно, очень неохотно, костер стал разгораться. Сколько же прошло времени? Что означали эти пугающие слова прапрабабки Амалафриды? «Ты дозрела, и ты красива». Неужели в них содержался намек на судьбу матери, бабки и самой старой колдуньи? Неужели и ей, Ульрике, придется разделить их участь? Нет. Почему? Нет. Зачем ей мужчина? Это что-то ужасное, стыдное. Нет, нет, нет. Зачем?
Ответа на вопрос не существовало, спросить было не у кого. Амалафрида и так смеется по поводу и без повода, как безумная. Попробуй, спроси у нее. Безумная? Да разве кто-нибудь тут в своем уме? Ульрика вспомнила, что приходили посланные старейшинами крестьяне. Они и правда какое-то время назад толпились возле костра и спрашивали ее о чем-то. Да, так было. И что же они услышали? Кровь, кровь, кровь, кровь. Вот и все.
Кажется они ушли довольные, по их мнению, это означало, что прольется кровь. И конечно же, кровь врагов! Значит, она, Ульрика, отработала старую римскую серебряную монету с почти стершимся изображением какого-то неведомого ей властителя, которая лежит здесь, рядом с кинжалом. Значит, когда они проходили, костер еще горел, потому что, иначе они не смогли бы положить свою плату туда, где колдунья быстрее всего могла обнаружить их подношение…
Они ничего не поняли. Если безумная слепая старуха права — а как можно сомневаться в этом? — то… Эйрик сын забытого христианами Вотана… Не он ли придет к ней? «Ты дозрела, и ты красива». Почему старуха так хохотала? Что хотела сказать своей праправнучке, убитая крестьянами Амалафрида? Впрочем, она никогда не высказывалась прямо, об этом еще и бабка Лудгарда говорила внучке, обучая колдовскому ремеслу. Учиться разбирать туманные высказывания духов — это настоящая наука. Смысл пророчеств Амалафриды девушка почти всегда (по крайней мере, так ей казалось) понимала. Но сейчас… Нет, вой не почудился колдунье. Он раздался снова, протяжный вопль зверей, разорвавший тишину и разбудивший ее. Вот он слышится опять.
— Волки! Волки! Волки! — истошно вопил кто-то, пробегая мимо хижины колдуньи. — Спасайтесь, люди! Смерть близко. Бегите! Лю… — Крик оборвался, точно человек захлебнулся, но другой неузнаваемый, искаженный ужасом голос, вторя первому, прокричал: — Волки! Спасай… — И тоже оборвался.
От удара слетела, провалилась внутрь, прикрывавшая вход в хижину, сплетенная из ивовых прутьев и промазанная глиной дверь. Холодный ветер ворвался в помещение, всколыхнув пламя разгоравшегося костра. Девушка в ужасе отпрянула в темноту, надеясь, что страшный матерый волчище, замерший на пороге, принюхиваясь к запахам ее жилища, не заметит человека и уйдет.
В тишине заблеяла вдруг глупая коза. Даже кролики с испугу перестали жевать. Волк, однако, не обратил на животных никакого внимания. Ульрика поняла, что он видит ее. Зверь встрепенулся. Глаза хищника сверкнули огнем, и в следующую секунду он прыгнул прямо на Ульрику. Ожидая страшной, но быстрой смерти, юная колдунья зажмурила глаза и сжалась, точно мышка, попавшая в пасть кота. Волк между тем не спешил перегрызать горло своей беззащитной жертве. От него исходил странный, не звериный запах. Он, сотрясаясь от возбуждения, трепал и мял тело Ульрики, обжигая лицо жарким, источавшим запах крови дыханием. Царапая когтями кожу на бедрах девушки, зверь рывком задрал подол ее полотняного платья. Она закричала, когда волк наполнил собой ее чрево, но жалобный стон этот потонул в рычании волка и криках соседей, находивших страшную смерть в своих домах.
Норманны в ту ночь превзошли самих себя в жестокости. Никто из тех, кто попадался им на пути, не мог рассчитывать на пощаду: ни старик, ни женщина, ни ребенок. Так жестоко карали короли морей осмелившихся напасть на них саксов. Такой вот дорогой ценой обошелся крестьянам, рыбакам и охотникам соблазн Герберта. Не находя полного упоения в пролитой ими крови, норманны голыми руками вытаскивали горящие поленья из очагов и зажигали хижины саксов. Те из жителей, которым посчастливилось, выбегая из домов, уцелеть в огне, напарывались на клинки викингов. Взывая к Одину, богу своему, даровавшему им победу, воины во славу его нещадно жгли и резали утративших всякую способность сопротивляться врагов.
Эйрик поднялся и, равнодушно окинув взглядом распростертое на полу недвижимое тело девушки, тяжело ступая, направился к выходу, чтобы присоединиться к своей ликующей дружине. Внезапно что-то ударило конунга в спину. Он даже оступился и, повернувшись, с удивлением уставился на успевшую вскочить на ноги девушку, которая, казалось, только что лежала без признаков жизни. Оскалив белые зубы, содрогаясь от ярости, колдунья вновь ударила врага кинжалом. Эйрик с удивлением уставился на обезумевшую от злобы юную колдунью. Она вновь взмахнула рукой, и острие клинка ткнулось в кольчугу. Викинг не чувствовал боли; он лишь улыбнулся и, выхватив оружие из рук колдуньи, внимательно осмотрел его. Из темноты на молодого конунга уставилась серебряная волчья морда. Эйрик захохотал, а потом, швырнув кинжал в угол лачуги, шагнул к выходу.
— Будь проклят ты и потомство твое в веках! — страстно воскликнула Ульрика. — Будьте вы прокляты!
Викинг остановился на секунду на пороге хижины. Он посмотрел на девушку — глаза его хищно сверкнули в темноте — и вновь захохотал.
Внезапно почувствовав подкатившую к горлу тошноту, Ульрика не удержалась на ослабевших, дрожащих ногах и рухнула подле догоравшего костра. Последнее, что она увидела, теряя сознание, было покрытое язвами лицо Амалафриды.
— У-мная де-вочка, — едва справляясь с приступом истерического хохота, проклокотала старуха. — Знаешь кого проклинать. Ну что ж, так и быть, проклятье наложено!
Not to touch the earth
Not to see the sun
Nothing left to do
But run, run, run,
Let’s run…
Come on, baby, run with me.
J. Morrison «Not to touch the earth»[6]
Наконец-то позади остались душные городские перекрестки, залатанный асфальт, плавившийся под колесами. Промелькнул погруженный в летаргию пост ГАИ, и старый, потрепанный, но с виду еще очень приличный белый «скакун из семейства вазовых», облегченно вздохнув двигателем, вынес своего хозяина на черную гладь Загородного шоссе. Ветер, приятными прохладными струями врываясь в открытые окна «шестерки», ласкал щеки, покрытые трехдневной щетиной, и ерошил темные волосы водителя. Миновав стражей автомагистрали, он включил четвертую передачу и, откинувшись на спинку сиденья, легко и даже небрежно повел свой автомобиль, касаясь руля одними только большими и указательными пальцами.
Владелец «шестерки» нажал на педаль акселератора, и стрелка спидометра, вздрагивая, сначала несмело, а потом все увереннее, заскользила вперед и, точно из уважения задержавшись на цифре 100, еще некоторое время продолжала свое, теперь уже не столь быстрое движение вперед, «по солнышку». Она остановилась, а потом и вовсе отползла назад к все той же «сотне», когда водитель, оставивший позади себя несколько грузовиков и медлительных «телег» дачников, удовлетворенный мощью разгулявшихся в салоне бурь и тайфунов, решил далее не испытывать на прочность свое отнюдь не самое надежное в мире транспортное средство. Теперь «жигуленок» и машину впереди разделяло не меньше километра, можно и отдохнуть, наслаждаясь приятным после городской жары ветерком.
Водитель с отвращением погладил себя по потной груди, запустил пальцы в карман незастегнутой вылинявшей до голубизны джинсовой рубашки, достал полупустую мягкую пачку «Кэмела» и, выхватив из нее влажноватую сигарету, с удовольствием закурил.
— «Keep your eyes on the road, keep your hands upon the wheel»[7], — вспомнил водитель старую песенку из далеких семидесятых. Тогда все было так легко и просто, так понятно, а может, только казалось? А теперь? А теперь… — Пижон ты, брат, денег едва на бензин хватает, а туда же! «Кэмел» курим. — Пожурил себя Александр Климов и закончил: — Ну, ничего, вот доедем до цели и сразу же станем богатыми… духовно.
Произнеся эти слова, Саша усмехнулся и тут же помрачнел. Нет, если бы не тот чокнутый дед, фанатик, помешанный на ликантропах… Фу, он, Саша, и слова-то такого до разговора со стариканом не знал! Не мчался бы он сейчас по Загородному шоссе под рокот давно не ремонтированного мотора своего белого «жигуленка» на встречу с весьма и весьма неприятным ему человеком, мужем покойной матери и другом умершего — Саша был тогда еще подростком — отца. Ох, как не хотелось видеть этого преуспевающего жулика — директора солидной фирмы «Лотос» Юрия Николаевича Лапотникова. Тот, впрочем, тоже не горел желанием встречаться со своим пасынком, ссылаясь на чрезвычайную занятость и все такое прочее. Одним словом, Саша просто пожалел настырного старика-историка, донимавшего его. Дедок так упрашивал, так ныл, даже деньгами пытался его соблазнить, хотя было ясно — не богат профессор, ох не богат.
«Помрет еще старикан без этой фиговины», — подумал тогда Климов и решил поднажать на отчима. Позвонив ему, он напомнил, на чьей, собственно, даче живет глубокоуважаемый товарищ… — ах, простите! — господин Лапотников. Юрий Николаевич, конечно, полез в бутылку, начал говорить про «вскормленного им неблагодарного юнца» (хорош юнец — сороковник не за горами), про то, что все нынче стоит денег, но потом неожиданно согласился. Видимо, находился в приятном расположении духа, а это значит, нагрел кого-нибудь. Одним словом, монаршье соизволение на аудиенцию наглому, зарвавшемуся холопу было получено, время назначено… Маленькая победа одержана.
Победа? Куда уж там! Пришлось согласиться на выдвинутые Лапотниковым условия, пообещать не продавать прохиндею-антиквару не имеющую цены реликвию «нашей» (ах ты, елки-палки!) семьи. Довольно того, что они ознакомятся с ней, пусть сделают фотоснимки, перевод и все прочее, а продавать… Ни в коем случае!.. Впрочем, старичок профессор ни о чем большем и не мечтал. Он, видите ли, от своего французского коллеги узнал, что… — о, в это даже и поверить нельзя! — что…
Дело то было давнее. Отец Саши, Сергей Александрович Климов, директор завода, получил из Франции извещение о том, что в этой стране скончался его дальний родственник — не какой-нибудь там недобитый белогвардеец, а самый что ни на есть природный француз, потомок обедневшего дворянского рода, социалист и к тому же девятая вода на киселе. (Не врал Сергей Александрович, когда в партию вступал, не числил он за собой подобного родства, не ведал ни сном ни духом о том, что есть у него заграничный кузен, даже и представить себе такого не мог.) Саша смутно помнил ту историю, вызвавшую в доме жуткий переполох. Шуточное ли дело, родственники-дворяне? Это теперь куда ни плюнь — в потомственного дворянина попадешь, а тогда совсем по-другому было, на дворе стояли шестидесятые, а не девяностые годы буйного века. Однако Франция есть Франция — страна славных революционных традиций, это вам не империалистическая Америка. Ну, соответствующие органы, надо полагать, все проверили и решили, что дело чистое. Тем более что все имущество, во владение которым вступал истинный ленинец Климов, состояло из неподъемной деревянной шкатулки, покрытой лаком и украшенной серебряными завитками, с какими-то ветхими пергаметными свитками, испещренными неразбочивыми письменами на неизвестном новому хозяину языке, и старого, весьма скромного на вид меча. Саша помнил разговоры родителей о том, что рукопись, хранившаяся внутри ларца, вышла из-под пера совершенно полоумного рыцаря-крестоносца (эти слова навсегда впечатались в детскую память Климова-младшего) из какой-то загадочной Франкской Романии[8], спятившего в долгом плену в Никее. Эту информацию буквально на днях подтвердил уже тридцатисемилетнему Александру Сергеевичу все тот же неугомонный исследователь старины Милентий Григорьевич Стародумцев. Впрочем, слова «спятивший» историк не употреблял, речь его, несмотря на некоторую заполошность, отличалась исключительной правильностью. Просто сам Саша не мог придумать более подходящего определения для человека, одолеваемого видениями.
«А сам-то я кто? — спросил себя Климов, вспомнив свой недавний ночной кошмар: Ульрика, Амалафрида, Эйрик, викинги, волки, саксы… и решительно заключил: — Псих! — Однако он тотчас же нашел повод, чтобы временно отложить вынесение себе окончательного диагноза. — Ну я-то, по крайней мере, ничего не пишу».
Этот факт, безусловно, говорил в пользу Климова. Кто-то из знакомых отца даже пытался сделать перевод рукописей крестоносца — но куда там! Как ни берегли потомки рыцаря реликвию, передавая из поколения в поколение, из века в век, она все-таки (шутка ли сказать, семь веков прошло!) изрядно полиняла. (Определение это тоже, естественно, было взято из лексикона Климова-младшего.) Кроме того, писал крестоносец на весьма непонятном, во многом походившем на латынь языке, так сказал взявшийся за истолкование пергаментов давний приятель отца — по профессии врач. То ли в Медицинском институте не уделяли должного внимания преподаванию языка, на котором выписывались рецепты и обозначались диагнозы, то ли средневековый сочинитель худо знал грамоту, то ли почерк у него оказался паршивый, — одним словом, перевод получился весьма туманным, запутанным и явно не полным. Недавний сон оживил в памяти Климова имена, которые, как оказалось, он помнил до сих пор. Впрочем, тогда, давным-давно, маленький Сашка радовался и такому переводу. Он и без того бредил викингами, рыцарями, как, впрочем, и римлянами, греками и вообще всеми доблестными воинами. Кроме того, он знал, что на даче, ныне оккупированной бывшим партработником Лапотниковым, а некогда принадлежавшей директору завода Климову, хранится не только шкатулка с пергаментными свитками, но и меч автора манускрипта, Габриэля де Шатуана, норманнского барона, родившегося и большую часть своей жизни проведшего в той самой Франкской Романии. Государство это просуществовало на карте мира почти столько же, сколько и казавшийся в далекие годы Сашиного детства незыблемым и воистину нерушимым Союз Советских Социалистических Республик.
Итак, привезя домой наследство, Сергей Александрович, совершенно не понимавший, для чего оно ему может пригодиться, вознамерился, следуя чьему-то доброму совету, сдать предметы старины в краеведческий музей родного города. Старший Климов наверняка так и поступил бы, забыв о двусмысленном и невнятном (переводчик, что ли, нерадивый попался?) предостережении адвоката, распоряжавшегося наследием почившего в бозе француза, смысл которого заключался в том, что он не может при жизни расстаться ни с мечом, ни со шкатулкой, иначе на него и его семью неизбежно падет проклятье… Так же как и на любого человека, не относящегося к числу потомков древнего благородного рода, который силой или хитростью завладеет реликвиями. Перед смертью же Сергей Александрович обязан завещать упомянутые предметы своему сыну, а если такового не имеется, то брату, а если и брата нет, то… Откровенно говоря, плевал убежденный атеист и честный партиец Климов на всякие там идиотские проклятия. Братьев, во всяком случае родных и законных, у него не наблюдалось, а вот сын-наследник наличествовал и не замедлил напомнить лишний раз о своем существовании, устроив дикую истерику своему родителю, собравшемуся расстаться с настоящим мечом крестоносца.
Мальчик, которому тогда не исполнилось и десяти лет, кричал, топал ногами и плакал, пытался даже броситься на отца с кулаками, а ночью слег с высокой температурой. Жар продержался почти три дня и не спадал, несмотря на принимаемые меры, а затем точно сам собой исчез. И врачи и родители не знали, что послужило причиной болезни: грипп (дело было как раз зимой) или же необычайная впечатлительность мальчика, которого попытались лишить уникальной игрушки. Списали на грипп, тем более что, выздоровев, ребенок стал вести себя совершенно нормально, если не считать того, что начал читать еще больше книжек, которые имели хоть какое-нибудь отношение к истории, особенно средневековой.
Постепенно интерес к деяниям исторических личностей одной эпохи вытесняло увлечение другими фигурами прошлого, но нет-нет да и вспоминал Саша о хранившемся на отцовской даче наследии неведомых заграничных предков.
Вернее, тогда на даче находился только ларец, а меч, обычный клинок, который использовали тяжело вооруженные воины в конном бою, долгие годы висел на ковре над Сашиной кроватью. Такое простое оружие, практически лишенное украшений, — если не считать серебряной волчьей головы с оскаленной пастью, венчавшей рукоять, — могло принадлежать только небогатому рыцарю. Но что-то в нем было притягательное, в этом мече… Александр теперь уже точно припомнить не мог, но, по всей видимости, благодарить за то, что клинок остался дома, ему следовало маму Веру Андреевну. Она, напомнив мужу о предостережении французского адвоката, потребовала, чтобы ни шкатулку, ни меч он из дому не уносил и вообще не трогал, так как из-за его упрямства она здоровьем единственного сына рисковать не намерена.
Отец начал было шуметь, но потом сдался, не пожелав спорить с глупой бабой, у которой ребенок всего-навсего грипп подцепил, а она уже вопит о проклятии древнего рода! Сил у него нет такую чушь слушать, так что пусть поступает, как ей будет благоугодно, а его оставит в покое!
Так все было или не так, но Александр мог поклясться: что-то подобное он слышал тогда, плавясь в горячечном бреду. Отец уступил, и на следующий день Саша выздоровел. Грипп это был или не грипп… Одним словом, обычное дело — болезнь сдалась под мощными ударами антибиотиков.
Несмотря на свою явную склонность к гуманитарным наукам и любовь к чтению, Климов-младший вовсе не стал этаким болезненным узкоплечим юношей в очечках, типичным студентом «Шуриком». Еще в школе на уроках физкультуры он обычно стоял вторым в строю, посещал спортивные секции, правда не из-за пристрастия к спорту, а за компанию с друзьями-одноклассниками.
Он вообще не боялся физических нагрузок, старательно развивал мускулатуру, одно время даже стал чем-то вроде тимуровца, когда со старшими товарищами ходил по частному сектору, где ребята бесплатно кололи дрова одиноким старухам, отбивая хлеб, а точнее, возможность легко заработать на выпивку у местного ханыжья.
Единственным видом спорта, которым Саша начал заниматься не за компанию с друзьями, а по собственному почину, было фехтование. Он даже затащил в секцию двух своих товарищей. Тут-то его и постигло первое в жизни разочарование. Что ему предложили? Жалкие тонкие рапиры, гнущиеся при уколе! То ли дело меч или сабля. Вот таким бы оружием стражаться на дуэли с противником! Однако занятий он не бросил.
Александр любил и берег висевший на стене в его комнате, острый как бритва клинок, смазывал повидавшую виды сталь, следил, чтобы не появилась ржавчина. Отец фыркал иногда, что вот, мол, как баре, сабли на коврах вешаем, но делал это больше для порядка. Поводов всерьез сердиться на сына у Климова-старшего не было, мальчик, несмотря на очевидную склонность к гуманитарным наукам, неплохо успевал и по математике, и по физике. Единственным камнем преткновения являлась химия, по которой Саша еле-еле вытягивал четверку. Сергей Александрович надеялся, что ко времени окончания школы сын образумится и, оставив свои исторические бредни, поступит в строительный (Саша еще неплохо рисовал) или, уж на худой конец, в политехнический институт. Так потом и случилось, но Климову-старшему не довелось этого увидеть.
Первым полюбившимся юному Александру видом спорта стал бокс. Вот где был настоящий поединок, настоящий диалог мужчин. Бой подростков-первогодков — это совсем не то, что соревнование мастеров-профессионалов. Состязание претендентов на звание чемпиона мира вряд ли принесет столько неожиданностей и сюрпризов, сколько драка на ринге неопытных, но заводных мальчишек. Подчас в нокауте оказывается вовсе не тот, кто хуже боксирует, и не тот, кто хуже подготовлен физически. Уж на что, а на крепость своих кулаков и быстроту реакции Александру жаловаться не приходилось.
Он и сам потом не мог с уверенностью сказать, почему бросил бокс, и вообще занятия спортом. Наверное, причиной тому послужила неожиданная кончина отца, а может быть, просто слишком много пришлось заниматься перед выпускными экзаменами. Или почувствовал, что спорт — не его поприще.
На первом курсе Университета Александр познакомился с одной симпатичной, смазливенькой вертихвосточкой, художницей Леночкой. Она училась на третьем курсе художественного училища, куда поступила после восьмого класса, и считала себя женщиной свободной и независимой. Лена, девушка весьма общительная, оказалась знакома со множеством людей, увлечения которых были на удивление разнообразны. Именно в ее компании Саша узнал настоящий рок-н-ролл. Еще учась в школе, он слушал ночью по приемнику разные «вражьи голоса», был у него и магнитофон, на который удавалось иногда переписать «Beatles» или что-нибудь в стиле hard’n’heavy тяжелого рока, но тут… Тут ребята слушали настоящую «фирму» на «родных» пластинках, магнитофоны считались чем-то неприличным. Это был мир людей, не желавших позволить тупому официозу поработить их души, он казался Саше таким же волшебным, как и мир его собственных грез, в котором жили давно умершие герои прошлого.
Александр оказался не единственным, кто претендовал на внимание его новой подруги. Самым настырным среди прочих по праву мог считаться культурист Денис — добрый центнер подававших большие надежды мускулов. Он никак не мог смириться с тем, что Леночка проводит так много времени в обществе какого-то хмыря из Университета.
Александр понимал, что дело идет к разборке, и готовился к ней. Можно было бы, конечно, попросить помощи друзей-боксеров, чтобы навсегда отбить у Дениса охоту добиваться расположения Лены и отпускать в их с Сашей адрес разные оскорбительные замечания, но Климов полагал, что такие вопросы следует решать самому. Как-никак ему уже исполнилось восемнадцать, и он уже перешел на второй курс.
Встреча, как это обычно и случается, произошла в самый неподходящий момент. Стоял слякотный, сырой октябрь. Климов и Леночка покинули заведение, именовавшееся «ночным баром», но работавшее при этом почему-то только до двух часов ночи. Было около десяти вечера или несколько больше…
Теперь Александр и сам не мог сказать, что заставило его полезть в драку с Денисом и его приятелем, имя которого давным-давно уже начисто изгладилось из памяти Климова. Наверное, причиной тому послужили не только, и не столько, обидные слова, брошенные культуристом и его спутником в адрес Леночки.
Последнее время в душе его копилось и разрасталось необъяснимое раздражение. Пожалуй, он все более разочаровывался в своей учебе в Университете и при этом, осознавая, что занимается не тем, чем хочет, абсолютно не имел представления, к чему на самом деле стремится. Кроме того, его ужасно раздражал зачастивший в их дом старый приятель отца, несколько лет назад овдовевший Юрий Николаевич Лапотников. В присутствии этого человека Саша всегда чувствовал себя неуютно, хотя тот и старался всячески расположить к себе юношу. Почему Саша так невзлюбил этого Юрия Николаевича? Трудно сказать. Может быть, из-за его глаз? Маленьких, хитреньких, бегающих и… иногда затаенно-злобных… Или из-за его елейно-доброжелательной, откровенно фальшивой улыбочки? Мать же будто и не замечала ничего, и Саша часто злился на нее. Отношения их заметно испортились… Наверное, тогдашнее взвинченное состояние Климова всем этим и объясняется, хотя, вполне вероятно, наличествовали и какие-то другие, неосознаваемые даже им самим причины. Так или иначе…
Александра точно током ударило, он даже и не понял, что произошло, почему культурист распростерт на асфальте, напоминая тушу огромного, заваленного охотниками медведя, и почему так дергается его голова. Почему вокруг все кричат и визжат и почему ему, Саше, крутят руки, и зачем, и куда тащат его какие-то незнакомые мужики.
Потом были камера, следователь, рыдавшая мама… Исключение из Университета. Юрий Николаевич, утешавший Веру Андреевну и заверявший ее, что все обойдется, хотя службы в армии парню не избежать…
Лапотников сказал правду. Все обошлось. Потом, уже много позже, Саша узнал, какой ценой оказалась куплена его свобода. Мать Дениса заведовала небольшим магазином. Результатом ревизии, случившейся в этой торговой точке сразу же после возбуждения уголовного дела против Александра Климова, явилось вскрытие хищений социалистической собственности. Потерпевший культурист забрал заявление, дело замяли, и, что удивительно, практически тотчас же прекратилось и так резво начавшееся разбирательство по поводу злоупотреблений, имевших место в материном магазине.
У культуриста оказалась «стеклянная» челюсть, да и нос тоже не выдержал климовского кулака. Приятель соперника отделался двумя «фонарями» и разбитой губой, а потом, увидев, какой оборот принимает дело, предпочел удрать. Саша не мог поверить, что ему удалось так покалечить Дениса и перепугать его приятеля. Неужели он мог натворить такое своими руками (совести ради, надо добавить, что и ногами тоже)? Однако факт, так сказать, имел место. Приходилось верить. Хотя помнил Саша только красную пелену, застлавшую глаза…
Ситуация, как сказал Лапотников, несмотря на то что следствие закрылось, требовала Сашиного исчезновения на какое-то время, и потому осенний призыв в ряды вооруженных сил пришелся весьма кстати. По иронии судьбы (не такой уж и злодейки), Александр оказался хотя и в местах не столь отдаленных, но не за колючей проволокой, а по другую ее сторону. Ему довелось охранять и конвоировать тех, чьи ряды он мог пополнить, если бы несколько месяцев назад в процесс отправления правосудия не вмешался не слишком заметный, но весьма могущественный товарищ Лапотников.
Как и следовало ожидать, через два года Саша вернулся в родной город, где его встретили друзья и рок-н-ролл. «Hard hearted Alex» — так назвал Климова Лешка Ушаков, парень из компании Лены, сообщая приятелю о том, что его подруга выскочила замуж и отчалила куда-то: не то в Питер, не то в Москву. Климов и сам уже не надеялся на продолжение прежних отношений с Леной, которая перестала отвечать на письма еще в первый год его службы.
Вера Андреевна переехала к Юрию Николаевичу, официально выйдя замуж, пока сын находился в армии. Мать настаивала, чтобы Саша жил с ними, но он всеми правдами и неправдами пытался уклониться от этого, так что в конце концов ему были поставлены условия: хочешь жить один — поступай в вуз, все равно в какой. Так, насладившись несколько месяцев свободой, Саша засел за учебники и в сентябре вновь влился в сплоченные ряды советского студенчества, сдав, не без труда, вступительные экзамены в Политехнический институт. Учебный процесс растянулся почти на целое десятилетие и закончился уже в период перестройки и ускорения. Саша изведал все прелести как очного и вечернего, так и заочного обучения. Хотелось жить, а не умирать по десять раз на день, как выразился один известный писатель, произведения которого никогда не входили в школьную программу. Хотелось модной одежды, новых фирменных пластинок, хорошей аппаратуры, чтобы слушать их, ну и, конечно… с женщинами Климов всегда был щедр.
Именно Лешка, первым сообщивший товарищу об измене подруги, нашел, как говорится, канальчик: через одну даму, повышенное внимание которой он, Ушаков, оказывал, потекли к друзьям некондиционные динамики. Образовалась некая артель по производству и сбыту «самопальных» акустических систем. Живи-поживай да добра наживай, но не тут-то было. В те годы и речи о кооперации не могло быть, да и к тому же это только по накладной выходило, что динамики, то есть, простите,
Разгорающемуся было пожару следствия не удалось сожрать незадачливых предпринимателей: вмешался все тот же, занимавший уже солидный пост в обкоме, товарищ Лапотников. Правда, на сей раз он получил от компаньонов своего пасынка некую сумму, выражавшуюся пятизначным числом, для того чтобы, как он выразился, заинтересовать в благоприятном исходе дела людей, обладающих определенным влиянием.
Дело закрыли, но
Наметились этапы нового большого пути: сначала Польша и Болгария, затем Турция и, наконец, Китай. Саша с энтузиазмом принялся за дело, одевая и обувая (больше в прямом, хотя, конечно, случалось, что и, как встарь, в переносном смысле) родных сограждан. Из Германии Климов пригнал старенький «мерседес» и, порассекав на нем несколько месяцев, благополучно обменял это чудо германского автомобилестроения на практически новую «шестерку».
Потом дела пошли хуже. Скончалась едва достигшая пенсионного возраста Вера Андреевна. На отцовской даче, полностью перестроив ее, воскняжил господин Лапотников. Двухкомнатную квартиру родителей пришлось разменять, чтобы удовлетворить претензии нежелавшей терпеть над собой произвола жены Марины. Во время этого размена и перекочевал сначала на квартиру Юрия Николаевича, а потом и на дачу меч крестоносца… Вложения денег становились все более и более неэффективными, да и надоело уже Александру мотаться по опостылевшим заграничным рынкам. Одним словом, он лег на дно, потихоньку, иногда даже и в одиночестве, пропивая остатки рублевой наличности, с тоской взирая вокруг и не чувствуя больше ни к кому и ни к чему ни страсти, ни влечения…
Саша сбавил скорость и, бросив взгляд в зеркальце, круто свернул налево и выехал на дачный проселок. Когда-то это была узкая, покрытая щебнем и укатанная колесами тяжелых «побед» да легких «москвичат» с «запорожцами» дорожка, но теперь, когда время их кануло в Лету, подъездной путь к дачному массиву покрывал ровный асфальт, утрамбованный фирменными «резинами» иномарок и последних творений ВАЗа. Саша вспомнил о Лешке Ушакове, который пропадал где-то несколько месяцев и вдруг не так давно объявился, чтобы сделать своему приятелю и компаньону «предложение, от которого трудно отказаться»… Однако Климов все-таки отказался…
— Иными словами, ты предлагаешь мне кидняк? — внимательно выслушав, переспросил он Алексея.
— Ну, не надо этой грубой терминологии, — притворно возмутился Ушаков. — Просто поможем кое-кому и заработаем на этом по пятерке штук зелени.
— Или пулю в лоб, — Саша не замедлил возразить горевшему желанием старому другу. — Сейчас, брат, не незабвенные брежневские восьмидесятые, когда пострадавшие боялись милиции больше, чем тех, кто их обувал, и заявлял-то тогда один из сотни… Правда, и сейчас не заявляют, сейчас… сейчас стреляют.
— Ты что, дружок, — произнес Ушаков с иронической жалостью в голосе, — боишься, что ли? Эй, приятель, ain’t life a bitch? — У Алексея, выпускника факультета романо-германской филологии, способного «снять» текст практически любой песни на английском языке, была неистребимая привычка пересыпать свою речь полюбившимися строчками, которые всегда слетали с его языка и звучали уместно, как анекдот в устах заядлого хохмача.
— Чего? — переспросил Александр, который задумался и услышал только последнее слово «bitch». — Какая сука?
— Жизнь дерьмо, правда? — спросил в ответ Алексей и отчего-то погрустнел.
— Да, — согласился Климов, поняв смысл того, что сказал его старый напарник по-английски, и, помедлив, добавил: — Во всяком случае, она — не слишком интересное кино, но мне почему-то хочется досмотреть эту грустную и нелепую комедию до конца. Вдруг режиссер со сценаристом выдумают что-нибудь оригинальненькое под занавес? Так или иначе, выбора у меня нет, другого фильма мне не покажут, я, знаешь ли, не очень-то верю в переселение душ. Одним словом: «Don't trouble trouble until trouble troubles you».
— Чего? — переспросил Ушаков, не ожидавший от своего приятеля, обычно предпочитавшего изъясняться по-русски, такой прыти.
— Не буди лихо, пока лихо тихо, — с удовольствием пояснил Климов, хотя в переводе не существовало решительно никакой необходимости — это была излюбленная присказка самого Алексея.
Друзья еще немного поболтали о том о сем и, когда Ушаков окончательно понял, что приятеля не уговорить, наконец расстались.
А вот и дачка… Климов посмотрел на часы и, подивившись своей пунктуальности, остановил «шестерку» у ворот. Взяв с сиденья большую спортивную сумку, Саша вышел, поправляя прилипшую к телу одежду. Он посмотрел на двухэтажный, сложенный из розового камня особняк, видневшийся сквозь зелень и прутья массивной ограды, и, скривив рот в недоброй ухмылке, направился к воротам. Надавив на кнопку звонка, Саша через несколько секунд услышал искаженный домофоном незнакомый резкий голос. Прищурившись, Александр уставился на око висевшей на столбе камеры и назвал свою фамилию. В ответ раздался характерный щелчок электронного замка. Климов пнул створку ворот ногой и ступил на выложенную мраморными плитками дорожку.
Шум двух работавших почти на полную мощность кондиционеров практически не ощущался в комнате, стены и пол которой покрывали толстые шерстяные ковры. Сквозь массивную дубовую дверь и запертые, плотно прикрытые темно-синими бархатными шторами окна в это предназначенное для приема гостей помещение с улицы не проникало ни единого шороха.
Среднего роста, довольно подтянутый, несмотря на возраст (осенью прошлого года ему исполнилось шестьдесят пять), человек, сидевший в высоком кожаном кресле, бросил на стеклянный журнальный столик газету, затем, сняв и повертев в руках очки в золотой оправе, аккуратно их сложил и убрал в карман пиджака песочного цвета. Мужчина провел рукой по редким светлым, тронутым на висках сединой волосам и усмехнулся, потом покачал головой. Он посмотрел на выдававшийся вперед, точно крепостная башня из стены, камин, возле которого сидел, и по губам его скользнула самодовольная усмешка. Его взгляд задержался на висевшей в нише над мраморной плитой небольшой картине — пожалуй, следовало бы заменить эту жалкую мазню на что-нибудь стоящее. Хозяин особняка, называвшей свое загородное жилье на старый манер дачей, уже давно подумывал об этом. Надо только отыскать что-нибудь подходящее по размерам или лучше заказать. Только кому? Нынешним горе-живописцам? Юрий Николаевич Лапотников слегка нахмурил брови, но вновь вернулся к мысли, вызвавшей улыбку, на сей раз в его глазах вспыхнули злобные огоньки.
— Щенок, — процедил он сквозь зубы. — Кого надурить вздумал, сучонок?
А имел в виду Лапотников своего «верного», «незаменимого» зама — Владика Носкова, сумевшего так втереться в доверие к нему, что едва не случилось беды… К счастью, чутье ему, Лапотникову, еще не изменило!
В своей многотрудной жизни Юрий Николаевич, пройдя путь от комсомольского вожака до директора коммерческого предприятия, сделал очень немного ошибок, и, чем старше становился, тем легче он находил удачные решения проблем… Но вот одну-то, пожалуй, самую глупую ошибку, он, дважды овдовевший тертый калач, совершил совсем недавно — три года назад, женившись на двадцативосьмилетней Нине Саранцевой.
Вытащил неблагодарную сучку, почитай, с панели. Впрочем, почему же неблагодарную? Сперва очень даже благодарна была, руки целовала, такой лапочкой прикинулась, вот и польстился… Да, и еще одно, конечно. Наследника хотелось иметь. С первой женой что-то не так было, все время выкидыши случались. Вера, та и слышать не хотела, одного, говорила, на всю жизнь хватило. А эта… Юрий Николаевич поморщился. Шлюха. Шлюха и есть шлюха. Здоровая ведь девка, так нет же, она, видите ли, рожать не может, бережет себя. Для кого? Для чего? Чтобы ей этот щенок Владик задвигал?
Впрочем, дни Носкова сочтены. Сейчас пусть он, голубчик, потрудится и уберет своих подельничков, а потом и его, и шлюхи Нинки черед приспеет, когда Адылка вернется. (Так господин Лапотников величал про себя своего компаньона Адыла Мехметова по кличке Мехмет.) Пусть поваляются в ногах у этого чурки, прежде чем он им кишки выпустит. А с него, Юрия Николаевича, и взятки гладки, деньги людишки Носкова у него отобрали. Какие могут быть претензии? Ах, не было там денег? Ну, так Носков тебе, Адылушка, и не такую песню споет! Его, его люди деньги взяли — с него и спрос. Не отвертится!
Ну а не поверит Адыл?.. Пусть только попробует чернота паршивая — его к ногтю прижмут. Это только с виду Юрий Николаевич так прост и доступен, охраны почти не держит (зачем лишних нахлебников кормить? — лучше мало людей, да надежных и проверенных), кого ему бояться в своем городе? Да если только потребуется, поднимет он связи старые, что не враз, как у этих выскочек, образовались, а вызрели, десятилетиями строились, не сдобровать тогда не то что Адылке, а кому и поважнее! А вообще, что для этого чурки полмиллиона зелени? Еще найдет. Пусть полежат себе денежки. Впрочем, уже завтра их на руках у Юрия Николаевича не будет. Надежный человек перевезет их в Москву, и окажутся они в швейцарском банке… Зачем в Москву? Да чтобы Адылка, у которого все в городе схвачено, и концов не нашел!
Нет. Не станет чернопупый ссориться с ним, Лапотниковым. Денег у Мехмета много, да вот только не возьмут их у него нужные люди. Связи иметь надо да подходец, а он — дороже денег. Найти в Москве людей, способных решить такой вопрос, да необходимые распоряжения отдать, да чтоб все чистенько такое дельце обтяпать, — дорого стоит, что тут полмиллиона? Пусть подумает Адылка, какой профит с этого будет иметь…
А Носков-то? Хорош! Третий день на работу не выходит. Заболел, мол. Кваску холодного попил. Думает, не знает шеф, что они с Нинкой-курвой затеяли? Глупец! Юрий Николаевич специально ведь и разговаривал так, чтобы она слышала о том, что он в Москву едет важным людям взятку давать мехметовскими деньгами. Нарочно так устроил, чтобы она доллары эти сама увидела. Чувствовал, да нет, знал, что клюнет. И клюнула!.. Лапотников повернул голову и посмотрел на висевшую над каминной полкой картину.
«Да шут бы с ней. — Юрий Николаевич небрежно взмахнул рукой и улыбнулся. — Пусть себе висит, чего возиться-то!.. А хорошо сработали, черти…» Лапотников покачал головой, мысленно возвращаясь к событиям трехдневной давности. Он и два телохранителя, те, что сейчас, скучая, резались в нарды на первом этаже, ехали на своем быстроходном и экономичном «форде». Позади, метрах в ста, держалась еще одна машина, простые «жигули» с тремя крепкими парнями. Их Юрий Николаевич взял с единственной целью, чтобы Носков не заподозрил неладного. Сам Владлен Валентинович шефа провожать не поехал и тем самым совершил свой главный прокол. После этого у Лапотникова не осталось ни малейших сомнений, что красавчик Владик будет руководить «операцией», которую, судя по всему, намечено провести на Загородном шоссе. Он также пребывал в уверенности, что лично ему никакого вреда люди Носкова причинить не решатся, тонка у красавчика кишка! Да и одно дело отнять деньги, о которых никто в милицию заявлять не будет, а пойти на убийство — это уж совсем другое… Надо лишь вести себя послушно, отдать то, что потребуют грабители.
Все случилось так, как и предполагал Лапотников. Километрах в десяти-двенадцати от города с проселка, перпендикуляром пересекавшего шоссе, прямо из-за кустов вылетел потрепанный бортовой ЗИЛ и мастерски сбросил в кювет «девятку» сопровождения. Оттуда же, с того самого проселка, вслед за грузовиком стартовала притаившаяся за кустами «хонда», которая в считанные секунды обогнала лапотниковский «форд» и начала резко останавливаться.
— Тормози! — крикнул Юрий Николаевич сидевшему за рулем Чхаю — Леониду Чекаеву, бывшему оперативнику, несколько лет назад уволенному из органов за отчаянное рукоприкладство и пригретому директором «Лотоса» по рекомендации одного надежного человека. Чхай бросил на расположившегося на заднем сиденье босса короткий, удивленный взгляд и резко надавил педаль тормоза. — Спокойно, ребята! Убери это, Коля. — Последние слова Лапотников произнес, обращаясь к выхватившему пистолет Кривцову по кличке Амбал, тоже в прошлом милиционеру. — Не видите, что ли? Это — спецназовцы.
И действительно, из тормознувшей впереди машины, широко распахнув дверцы, выскочили и бросились к «форду», держа наперевес короткоствольные автоматы, трое парней, облаченные в пятнистую униформу, их лица скрывали черные маски. Через несколько секунд обезоруженные Чхай и Амбал лежали на заднем сиденье машины хозяина с закрученными за спину и скованными стальными браслетами руками. Но этого Юрий Николаевич не видел, так как его самого, прижимавшего к груди бронированный кейс с деньгами, в тот момент двое спецназовцев заталкивали в «хонду». Третий прыгнул на водительское кресло «форда», и обе машины, на бешеной скорости промчавшись по шоссе километра полтора, свернули на проселок.
Из-под колес автоматными очередями в днище «хонды» застучал гравий. Юрию Николаевичу стало немного страшновато, он понял, что везут его в ближайший лес. Если бы не это обстоятельство, он бы и сам поверил, что его захватили настоящие спецназовцы. Слишком уж четко проведена была операция. Несомненно, кто-то корректировал действия бандитов по рации. Носков, скорее всего, находился где-то поблизости…
Глаза одного из налетчиков показались Юрию Николаевичу знакомыми, да и парень, по-видимому, узнал Лапотникова. Это было очевидно по тому, как раскрылись от изумления глаза «спецназовца», когда их взгляды встретились. Однако в следующую секунду тот отвернулся. Где-то Юрий Николаевич встречал этого человека, давно, лет десять назад. Но где?
Дальше события развивались еще круче, и Лапотников уже успел пожалеть о том, что принял условия игры, затеяной его женой и заместителем. Обе машины остановились возле опушки леса. Директора вытолкали из «хонды», отвели на несколько шагов в сторону и поставили около дерева. «Спецназовцы» вскинули автоматы и дружно передернули затворы. Играть свою роль Юрию Николаевичу стало совсем уже просто. Ноги у него подогнулись сами, и он бухнулся на колени, протягивая своим похитителям кейс и крича:
— Возьмите все, ребята, только не убивайте!
— Открой! — приказал один из «спецназовцев».
Юрий Николаевич трясущимися пальцами набрал комбинацию цифр, замки щелкнули, и он поднял бронированную крышку. Парней в пятнистой форме явно изумило то, что они увидели. Похитители отошли к своей машине и, позвав водителя, принялись уже вчетвером о чем-то оживленно совещаться…
«Лишь бы пересчитывать не надумали!» — трясся Лапотников. Уж он-то отлично знал, что в кейсе лежали не деньги… а мастерски выполненные «куклы»!..
Юрий Николаевич нахмурился, вновь бросил взгляд на камин, щелкнул пальцами и тихонько присвистнул. Со стоявшего чуть поодаль кожаного дивана, со вздохом поднялась черная с проседью немецкая овчарка по кличке Флибустьер и, не спеша, лениво переставляя лапы, направилась к хозяину.
Юрий Николаевич положил ладонь на голову пса и провел вниз по могучему собачьему хребту, приятно ощущая струившуюся под пальцами гладкую густую шерсть. Хозяин еще несколько раз погладил псину, к большому удовольствию как собственному, так и овчарки.
— Я, Филь, не испугался, — произнес Юрий Николаевич, как бы оправдываясь. — Просто я… мне надо было заставить их поверить в то, что я действительно решил, будто они и в самом деле могут меня убить.
Лапотников фыркнул. Откуда у Владика настоящие парни, способные на такое? Небось, нарядил в форму статистов, да и автоматы-то, скорее всего, у киношников одолжил. «Хонда», как и следовало ожидать (потом Юрий Николаевич проверил), оказалась угнанной. Носков же мелочевщик. Был им и остался. Да и времени теперь для того, чтобы, так сказать, вырасти, у него не будет. Вернется Адыл, спросит, как дела, и… поминай, как звали, господина Носкова и Ниночку. Подумав об этом, Лапотников сверкнул глазами. Все верно, а пока следует проявлять осторожность. Кажется, он все учел. Никого без предварительной договоренности дальше ворот дачи велел не пускать. «Дугу» включить. (Так называл Юрий Николаевич вмонтированное в косяк входной двери сигнализационное устройство, соответствовавшее по функциям тому, которое обычно устанавливают в аэропортах, чтобы пассажиры не пронесли на борт самолета какого-нибудь оружия.) Без усиленной охраны из дома он выезжать не собирался, а возле дачи приказал установить дополнительный пост и распорядился, чтобы дежурили круглосуточно! Пусть качки-дармоеды сидят и наблюдают за теми, кто ошивается вокруг, да докладывают обо всех подозрительных Чекаеву с Кривцовым.
Теперь, вспоминая о том, что довелось пережить ему на опушке леса под дулами автоматов статистов, он со злорадством подумал, что Носкову сейчас не сладко. Тот наверняка не поставил нанятых им исполнителей в известность о том, что в кейсе, который они должны были доставить ему, находится такая уйма деньжищ. А уж как сам наверняка изумился, когда, изучив содержимое чемодана, убедился, что его, мягко говоря, накололи… Ишь, задумал — начальника «кинуть»! Вот и попал впросак. Теперь не отвертится, а денежки-то у него, у Лапотникова, и никто об этом не знает! Нет, красавчик, конечно, обо всем уже догадался, но что он скажет Мехмету? Хотел ограбить босса, а тот его перехитрил? Влип, влип мерзавец! И все-таки, кто же тот парень?
Эта мысль почему-то заставила Лапотникова подумать о встречах, назначенных на сегодняшний вечер. Юрий Николаевич посмотрел на часы. Через несколько минут должен появиться «сынок» Сашенька, затем Нинкин братец Леня, «петушок», как окрестил его меткий на прозвища Чекаев. Хотя в этом случае особенной фантазии Чхаю, надо признать, проявлять не пришлось. Ленечку и Нину вполне можно было величать сестрами Саранцевыми. А затем… Лапотников улыбнулся, предвкушая удовольствие от третьего визитера, а точнее — визитерши.
— Не отвертится сучка? — обратился хозяин к овчарке, трепя пса по голове. — Не отвертится.
Ласково шлепнув животное по затылку, Лапотников поднялся, направляясь к бару-холодильнику, где налил себе в серебряную рюмку армянского коньяку, к которому пристрастился еще со времен «служения народу» в райкоме. Сделав могучий глоток, Лапотников стал вспоминать эту напористую и одновременно какую-то необычайно ласковую рыжеволосую красотку, с которой он познакомился недели две или три назад. Она, кажется, решила, что может добиться для босса своей партии какого-то, как сейчас принято выражаться, спонсорства. Юрий Николаевич дважды приглашал девушку в ресторан, и оба раза она не отказывала, но настойчивые попытки новоявленного кавалера продолжить общение в более непринужденной нересторанной обстановке, оставались безуспешными. Наташа старалась убедить преуспевающего бизнесмена, что политическую группировку ее шефа, реального кандидата на пост мэра в следующих выборах, поддерживают уже многие солидные люди, намекала на находившиеся в его распоряжении силы, способные выполнять оперативно-тактические задачи, на уважение, которым он пользуется в кругах военных. Однако, несмотря на это, Юрию Николаевичу казалось, что встречаясь с ним, Наташа преследует какие-то другие цели.
— Не знаю, как там насчет ее босса… — произнес вслух Лапотников. Налив себе вторую рюмку, он залпом осушил ее. — А!.. Хорош коньячок, правда, Филя? И чего они там воюют? Впрочем, пусть себе воюют, кто с кем хочет. Армяне, азербайджанцы, чечня, таджики… Одно слово — чурки. А мы богатеть будем. Вот приедет Адылка, закрутим дельце, пусть себе режутся, пусть пуляют друг в друга, а мы им всем помогать будем… Оружие, боеприпасы, стреляй — не хочу. Как думаешь, бандит?
Пес, точно понимая каждое слово, внимательно уставился на хозяина, навострив уши.
— О чем бишь я? — опять вопросил Лапотников у овчарки. — А… начальнику Наташкиному мы еще подумаем, повспомоществовать ли, а вот ее проспонсируем, а, Флибустьер? И я так думаю! И возможно, даже неоднократно.
Юрий Николаевич расхохотался, довольный собственным остроумием, и вновь наполнил серебряную рюмочку. Коньяк помог ему окончательно забыть о всех неприятностях. Убрав бутылку обратно в бар, Лапотников прошелся по комнате. Взгляд его задержался на мече, что украшал ковер.
«Перепрятать? Да ну, зачем?» — подумал он. Возникшая следом мысль, заставила хозяина роскошного особняка развернуться и посмотреть в противоположном направлении, где в углу на столике стоял здоровенный черный ларец, украшенный тусклыми серебряными завитками.
«Что-то я уж слишком быстро согласился, — подумал Юрий Николаевич, вспомнив, что буквально сегодня Наташа тоже спрашивала его об этом ларце, и внезапно рассердился на себя за то, что так быстро уступил просьбе пасынка. — Это я еще посмотрю на твое поведение, а то, может, и ничего тебе не дам… Меча ты в любом случае не получишь! Он мне самому нужен».
Юрий Николаевич поморщился, ощутив внезапный приступ тошноты. Вместо приятной сладковатой коньячной терпкости во рту появился отвратительный кисловатый привкус.
«Что это со мной?» — спросил себя Лапотников, но тут он услышал негромкие, показавшиеся вдруг очень противными позывные устройства внутренней связи, и ему пришлось, взяв себя в руки, буквально заставить себя подойти к аппарату и нажать кнопку. В ответ раздался омерзительный треск и скрежет, сквозь которые донесся едва различимый, невероятно искаженный, но все же узнаваемый голос.
— Ну? Что там? — заорал Лапотников, склоняясь ближе к динамику.
— Климов.
— Пусть поднимается, — бросил хозяин и дал отбой.
Уже на последних ступеньках лестницы Саша услышал, как один из охранников говорил другому:
— Вот жмот, мать его.
— Тихо ты, — ответил ему другой, — услышит.
— Кто? Этот, что ли? Да насрать мне! Давно пора сменить все это дерьмо — не слыхать ни хрена, треск один… — сердито возразил первый. — И монитор паршивый, черно-белый, Лиц ни хера не видно, не поймашь даже, баба или мужик перед воротами стоит. Тоже мне, блин, слежение!
Стоя перед дверью и раздумывая, постучать или просто войти, Климов слышал, как второй из сидевших в холле громил успокаивал своего не в меру разошедшегося напарника:
— Да угомонись ты, Чхай, в самом-то деле, а? Чей ход, не помнишь?
Этого Климову узнать не довелось, потому что в ответ на его негромкий стук прозвучало раздраженное:
— Да!
Саша толкнул дверь и вошел в гостиную.
Разговор двух мужчин, устроившихся в глубоких кожаных креслах, в тихом прохладном полумраке самой большой комнаты лапотниковских хором, не клеился. Наверное, потому, что цели у собеседников были совершенно, можно даже сказать диаметрально, противоположными. Одному из них с самого начала хотелось забрать то, зачем он пришел сюда, и тут же уйти. Второй, напротив, не желал отдавать своему гостю шкатулку, о мече он и слышать не хотел.
Началась беседа Александра со своим отчимом на первый взгляд вроде бы даже и неплохо. Лапотникову, что называется, деваться было некуда. Из-за внезапного приступа недомогания, правда закончившегося сразу же, как только гость переступил порог гостиной, Юрий Николаевич не успел спрятать ларец и на первых порах избрал в общении с Сашей роль радушного хозяина, этакого папаши-покровителя. Узнав, что его «сын» остался фактически не у дел, Лапотников немедленно предложил Климову работу в своей фирме, на что Александр, разумеется, ответил отказом, так как совершенно очевидно предпочел бы скорее сдохнуть с голоду, чем стать объектом благотворительности директора фирмы «Лотос».
Впрочем, предложение это носило при ближайшем рассмотрении издевательский характер. Юрий Николаевич уже решил, что шкатулку не отдаст, а в крайнем случае пойдет даже на то, чтобы с помощью Чекаева и Кривцова вышвырнуть щенка, если тот решит упорствовать. Оба, и Лапотников и Климов, выпили по одной-другой рюмочке коньяку, и Саша подумал, что его отчим, пожалуй, слишком уж сильно захмелел.
«Очевидно, уже до моего прихода успел приложиться, — предположил Александр. — Что это он? За ним вроде бы пьянство не водилось? Впрочем, сколько уж я его не видел…»
Климов уже начал осознавать, что, по всей видимости, приехал зря и Лапотников ничего не собирается ему отдавать. Саша и сам не понимал, почему мысль эта вызвала в нем такую злость. В конце-то концов, кто ему этот Милентий Григорьевич? Пусть сам и обращается к этому пауку. Да куда там! Этот мерзавец наверняка заломит безумную цену, а у старика, судя по всему, с деньгами не густо, хотя друзей и знакомых в научных кругах по всему миру не счесть. Александр вдруг решил: несмотря ни на что он не уйдет из лапотниковских хором с пустыми руками. Однако, каким образом он собирается добиться своего, не имел ни малейшего представления. О том, чтобы забрать шкатулку силой, не могло идти и речи: те бугаи, что прохлаждаются внизу, примчатся сюда в два прыжка и «с почетом» проводят наглеца.
Лапотников, точно читая мысли своего собеседника, на глазах наглел, превращаясь из радушного хозяина в барина, удостоившего своего холопа великой чести уже одним только фактом того, что встреча их произошла и что Климов сидит с ним за одним столом и пьет армянский коньяк. Видя Сашину растерянность, Юрий Николаевич, казалось, старался каким-либо образом вывести пасынка из себя, заставить вспылить и тем самым найти благородный повод для отказа. И хотя Александр, как умел, избегал в их беседе «подводных камней», умудренный жизнью директор «Лотоса» оказался более искусным лоцманом.
— А что? — развивал он свое предложение, как бы размышляя вслух. — Отделом бы мог заведовать… Да нет, ты с отделом-то не справишься, пожалуй. Не потому, что мозгов нет, а потому, что всегда вершки одни хватал, нигде путем задержаться не мог… — Поскольку Саша промолчал, то Юрий Николаевич, подумав, продолжал с таким видом, точно его только что осенило: — А что, если в охрану ко мне?
Климов не проронил ни слова.
«Изгаляешься, собака… А мне-то что делать? — спросил он себя, понимая, что делать-то как раз и нечего, надо просто сидеть и ждать, когда этот вельможа, пересевший в свое время из-за рычагов трактора в салон райкомовской «волги», а теперь — в снабженный кондиционером «форд», устанет издеваться над просителем (почему, черт возьми! Свое ведь взять хочу!) и сменит гнев на милость. — Не сменит, не питайте иллюзий, Александр Сергеевич», — заверил себя Климов.
А Лапотников тем временем продолжал:
— Нет, и в охрану ты не годишься, — покачал он головой и вздохнул с притворным огорчением. — И не потому, что силушкой Бог обделил, нет… Тут другое, сам ведь понимаешь?
— Спасибо, Юрий Николаевич, — ответил Саша, делая вид, что не замечает издевки в словах собеседника. — Цепного пса из меня не сделаешь, это ты прав.
— Ну, ну, — фальшиво рассмеялся Лапотников, — ты у нас волк-одиночка. Только учти, в нашей стране индивидуалистам трудненько живется. Коллектив, знаешь ли, большая сила… А чтобы одному — тут большая воля нужна и деньги. А у тебя ни того ни другого нет. Или я ошибаюсь?
Климов не ответил, а только неопределенно повел плечами.
— Угощайся, — произнес хозяин, наполняя рюмку гостя.
Они выпили. Это была уже третья порция.
Поначалу Саша отказывался, говорил, что, мол, он за рулем, и все такое. На это Лапотников с легким презрением в голосе успокоил Климова.
— Один мой звонок, и, тот гаишник, что права заберет, сам лично тебе их и принесет в клювике, как миленький, — рассмеялся хозяин, и Саша выпил первую, вторую, а сейчас вот и третью рюмку, уже чувствуя, что атмосфера благодушия, в которой началась их встреча, может взорваться грозой.
Еще выпив первую рюмку, Саша, чтобы не молчать, спросил, как бы между прочим:
— А что это у тебя охрана так усердствует? Карманы мне едва обшаривать не кинулись, когда у них эта звенелка сработала. Пришлось ключи выложить, тогда только она заткнулась. Как в аэропорту, ей-Богу.
К Сашиному удивлению, Юрий Николаевич ответил не сразу. Он нахмурился и, сузив глаза, поинтересовался:
— А ты не знаешь разве, что меня ограбили?
Климов, естественно, выразил удивление, а Лапотников, который вдруг вспомнил, где он видел одного из «спецназовцев», спросил, буквально пронзая пасынка взглядом:
— А что приятель-то твой поделывает? Забыл, как зовут его… глазастый такой, чернявенький?
— Ушаков? — снова удивился Саша и подумал: «Какого черта Паук Лешкой интересуется? Лапоть-то и видел его раза два всего, да потом еще однажды, когда мы ему бабки отстегивали, чтобы дело наше артельное замял. Во, блин, память!»
— Точно, — воскликнул Юрий Николаевич и на какой-то момент просиял, но тут же немедленно вновь нахмурил брови и сузил глаза.
— А в чем дело-то?
— Да так, пустяки… Кое-какую аппаратурку хочу прикупить, он же вроде знаток?
Саша понял, что отчим врет, но расспрашивать далее не стал, а Лапотников лихорадочно размышлял: «Ах ты, черт! Где Лешка — там и этот… Они вместе и делишки проворачивали, и музычку слушали, и челночить начинали. Неужели он с Носковым снюхался? Хотя нет, этого я там не видел, — с уверенностью заключил Юрий Николаевич, вспоминая свое общение со «спецназовцами» и упорно не желая называть своего пасынка иначе как «этот». — Что ж, такой факт лишний раз доказывает, что серьезных людей под рукой у Вадика нет, и быть не может. И все же… Нет, не было там сынка, если только в ЗИЛе сидел?»
Однако что-то заставило Лапотникова усомниться в этом. Даже если бы пасынок каким-либо образом влез в затеянное Носковым дело, то наверняка участвовал бы непосредственно в захвате клиента. Владик мог ведь и не предупредить своих статистов о том, кого они должны грабить, как, совершенно очевидно, не сказал он им и того, что должно было находиться в дипломате. Гаденыш, скорее всего, наплел олухам, что там лежат какие-то важные документы или что-то подобное.
— А сколько пропало-то? — спросил Саша из вежливости и даже присвистнул от удивления, когда собеседник назвал сумму похищенных денег.
Затем Юрий Николаевич быстро перевел разговор на другое, оставляя Климова в раздумье насчет того, кто же мог покуситься на деньги столь солидного и довольно опасного человека.
С момента Сашиного приезда на дачу родителей, превращенную Лапотниковым в свою виллу, прошло уже больше получаса. Климов, утопая в кресле и ощущая пальцами нагретое теплом его собственной плоти узорное серебро рюмки, наполненной в четвертый раз, в полной растерянности гадал, что же ему следует предпринять, дабы унести отсюда свой собственный ларец. Юрий Николаевич о чем-то задумался, и Саша решил действовать напрямик.
— Мне, пожалуй, пора уже… м-мм…
Неожиданно раздался телефонный звонок. Лапотников нетерпеливым жестом прервал Сашу и поднял лежавшую тут же, на гладкой стеклянной поверхности столика, трубку радиотелефона «Панасоник».
Климов по характеру разговора догадался, что звонила жена Лапотникова, Нина, которая, как понял Александр по ответам отчима, собиралась приехать якобы для того, чтобы привезти на дачу продукты и приготовить мужу ужин. Когда Юрий Николаевич положил, а точнее швырнул на стол пятисотдолларовую трубку, Саша так и не уяснил до конца, приедет ли эта молодая охотница за кошельком или нет. Что-то у нее там не ладилось с машиной. Впрочем, Климов не собирался утомлять себя раздумьями на этот счет. Как бы там ни было, звонок, судя по всему, уменьшил Сашины шансы, потому что Лапотников выглядел явно взбешенным.
— Какого черта надо этой сучке?! — взвизгнул он и с неприязнью продолжал, но уже несколько более спокойным тоном: — У меня сегодня день визитов… Еще один проситель должен явиться. Поди, уже дожидается там. Денег всем надо! — Юрий Николаевич сделал паузу и счел нужным пояснить: — Ленька… братец Нинкин. Спасите, говорит, долг требуют, убить грозятся. И Нинка пристала как банный лист — выручи Ленечку, ну чего тебе стоит? Тысяч десять мне это будет стоить, и не рублей, как ты понимаешь… Какого черта в долги влезать, если отдать не можешь? Выгоню его к чертовой матери! И она мне тут не нужна. Ужин готовить едет, черта с два! Вдвоем на меня набросятся… Надоели, попрошайки!
Александр почувствовал, как в душе у него, точно магма в глубинах вулканического кратера, закипает раздражение. Последние слова Лапотникова совершенно очевидно относились не столько к жене и шурину, сколько к нему, Сашке Климову, сыну Сергея Александровича Климова, на чьей даче, пусть и изрядно перестроенной, вальяжно развалился в кресле Лапоть, Паук, как Саша величал за глаза своего отчима.
— Мне пора, — коротко бросил Александр и, поставив рюмку на столик, поднялся, поражаясь тому, как глухо звучит его собственный голос.
— Что значит — пора? — с вызовом переспросил хозяин и опрокинул в рот содержимое своей рюмки. — Пойдешь, когда разрешу, а то ничего не получишь. А ну, не тронь! Положи! Положи!!!
Последнее восклицание было вызвано тем, что Саша, не слушая хозяина, молча подошел к стене и снял висевший на ней средневековый меч в пыльных ножнах. Климов вернулся к столику и, встав возле кресла, с которого минуту назад поднялся, оперся на эфес, точно усталый воин после сражения.
— Запомни, ты… — Он сделал коротенькую паузу, стараясь успокоиться, так как все еще хотел добиться своего без «кровопролития», а затем продолжил: — Ты, фрукт! Я у тебя никогда и ничего не просил. И никогда не попрошу… А меч вот этот и ларец, что стоит там в углу, моя — понял ты? —
Саша поразился, насколько спокойно звучит его, ставший точно чужим голос. Внутри у Климова все клокотало. Стрелка «парового котла», называемого терпением, разом перемахнула за красную критическую отметку. Бросив взгляд в сторону, Александр заметил, как приподнял голову и смерил гостя недобрым взглядом расположившийся на кожаном диване огромный пес. Такими вот псами фашисты травили беглецов из концлагерей. Если пес выдрессирован и хорошо слушается хозяина, то и охрана может не понадобиться, собака сделает свое дело. На меч надежды мало, им ведь еще надо уметь владеть.
— Ах ты, щенок! — завизжал, вставая, Лапотников. — Отец твой, говоришь, строил? Посмотри-ка вокруг, посмотри, сучонок! Отчего, ты думаешь, твой папаша скончался? От сердечного приступа, да? Так вот, если бы он вовремя не сдох, сидел бы в зоне, где-нибудь в тайге! Я, что мог, покрывал, конечно… Но… Да как ты смеешь на меня орать, ты молиться на меня должен! Вор твой папаша, и ты барахло никчемное, и мать твоя сука! Пошел вон, пока Чхая с Амбалом не вызвал! — Юрий Николаевич выпрямился во весь рост и потянулся к кнопке устройства внутренней связи. — Ничего не получишь! Вон! Вон! Вон!
Пес поднялся и оскалил страшную волчью пасть. Словно раскаленным железом ожгло изнутри Александра. Уши заложило, глаза застлала кровавая пелена. Он даже не почувствовал, как насквозь прокусил нижнюю губу. Точно повинуясь какому-то неосознанному импульсу, Саша рванул клинок и отшвырнул в сторону ножны. Сквозь багровый туман проступило на секунду перекошенное от ужаса лицо Лапотникова. Тот что-то кричал, губы его отчаянно дергались, но слов не было слышно.
«Остановись!» — прогремело в голове Саши, но было уже поздно… Со всего размаху он треснул Лапотникова по голове тяжелым клинком, но, слава Богу, плашмя.
Климов затряс головой, точно в уши попала вода, и с удивлением, будто впервые, окинул взглядом гостиную. Страшная овчарка, забившись в угол, жалобно скулила, с ужасом глядя на стоявшего с зажатым в руке мечом человека. Тот, бросив несколько недоуменный взгляд на клинок, криво усмехнулся, швырнул меч прямо на закаленное стекло столешницы и с необъяснимым упоением проследил, как стол обрушился на пол грудой гранул, как мгновенно впитались в ковер остатки вылившегося из разбитой бутылки коньяка.
— Vae victis! — бросил он, и лицо его расплылось в дьявольской улыбке, а перед мысленным взором на секунду возникло видение: огромные весы, одну из чаш, наполненную золотыми украшениями, посудой и драгоценными камнями, уравновешивала лежавшая на другой простая железная болванка; вокруг стояли, согнувшись в угодливых полупоклонах, облаченные в белые одежды люди с аккуратно стриженными головами. Рядом в вольных, небрежных позах стояли, опираясь на свои обнаженные тяжелые, грубые мечи, грязные длинноволосые люди. Один из них, дождавшись, пока обе чаши сравнялись, окинув сумасшедшим взглядом своих товарищей, швырнул свой меч на чашу, где находилась металлическая болванка. «Горе побежденным, — сказал он, коверкая язык врагов. — Этой мерой да отмерится дань».
Климов, как ни в чем не бывало, не глядя на распростертое на полу тело, взял свою сумку и подошел к ларцу, стоявшему на таком же стеклянном столике, прикидывая, поместится ли в нее тяжеленная шкатулка и выдержат ли ручки.
Лапотников застонал, и Саша заспешил прочь.
Внизу никто ничего не слышал. Хорошие двери поставил Юрий Николаевич, видимо, так уж высоко ценил он свой покой! Климов усмехнулся, когда охранники лишь на секунду подняли головы, одарив его равнодушными взглядами, и вновь погрузились в свою игру. Чуть поодаль от них, в кресле, Саша увидел худощавого парня лет двадцати пяти с очень смазливым, каким-то даже девичьим лицом, которое можно было бы считать красивым, если бы оно не принадлежало особи мужского пола.
«А вот и мой дядя-пидор, — заключил про себя Климов, старавшийся не сгибаться под тяжестью сумки, ручки которой резали ему плечо. — Однако я тебе не завидую. Шансов получить вспомоществование от Паука у тебя, братец, теперь маловато. А мне надо поскорее делать ноги, пока охрана еще не прочухалась».
Парень узнал Климова и рассеянно, хотя и приветливо, улыбнулся ему. Ленечка даже встал, поставил на пол дипломат, который до этого держал на коленях, и, направляясь к Александру, робко и как-то неуверенно протянул руку для пожатия.
«И мешочек для денежек припас», — усмехнулся про себя Климов.
В другое время Саша, скорее всего, проигнорировал бы подобный душевный порыв своего «дядюшки», но сейчас, сжав в пальцах тонкую влажную ладонь Лени, оскалил рот в стопроцентной, как выражался Ушаков, американской улыбке, и произнес:
— Здорово старина, как поживаешь?
Леня, одновременно и озадаченный, и ободренный подобной доброжелательностью, рассеянно улыбнулся и почему-то покосился на двух бугаев-охранников, склонивших свои массивные головы над доской.
— Добрый вечер, Саш… — промямлил Саранцев.
— Да сейчас вроде не вечер, а? — усмехнувшись, перебил Леню Климов. — Или у тебя в ожидании вожделенной встречи с ихним
— А он там как?.. — спросил с надеждой Леня и, всмотревшись в ставшее серьезным лицо Александра, помрачнел. — Не в духе?
— Озверел, — тихо ответил Климов, доверительно кивая Саранцеву, и уже значительно громче добавил: — Велел, чтобы минут десять никто его не беспокоил. Я тебе, Лень, искренне советую дождаться Нинон, она звонила, обещала скоро приехать. — Сделав паузу, Саша продолжал, на сей раз обращаясь уже к охранникам: — А вам приказано передать, чтобы трубку здесь брали и к телефону его не звали, понятно?
В ответ один из охранников кивнул и лаконично спросил:
— Все?
— Если ты имеешь в виду данную мне
Охранник бросил взгляд на монитор и, когда Саша, не попрощавшись ни с кем, ступил на мрамор дорожки, нажал на кнопку. Впереди раздался щелчок замка.
— А теперь делаем ноги, и очень быстро, пока все тихо, — процедил сквозь зубы Климов, засовывая сумку на заднее сиденье и садясь за руль. — Твою мать! Так я и знал! Спокойствие, только спокойствие. — Успокаивал себя Саша, вновь и вновь поворачивая ключ в замке зажигания и нажимая на педаль акселератора. — Ну, ну же, заводись!
Обливаясь потом, Саша откинул капот и уставился на всегда казавшееся ему загадочным нагромождение железа, которому полагалось приводить в движение совершенно не вовремя захандривший мотор «шестерки». Черт его разберет, что тут закапризничало, поди-ка, пойми сразу, что это — трамблер, стартер, карбюратор или чертов аккумулятор? Саша огляделся вокруг. На противоположной стороне асфальтовой дачной аллеи стояла черная «девятка», в которой развалясь сидели «качки», — дополнительная охрана Паука. Парни наслаждались музыкой. Их Климов приметил, еще когда только приехал сюда. Чуть ближе находилась светлая «двадцатьчетверка» с шашечками на двери. Не теряя ни секунды, Климов бросился к «волге», за рулем которой дремал, откинувшись на спинку сиденья, водитель.
— Извини, командир, — обратился к нему Саша и, когда таксист открыл глаза, виноватым тоном добавил: — Не поможешь? Не заводится что-то…
На устранение поломки ушло минуты три. Климов бросил тревожный взгляд на виллу — за высоким забором, оплетенным по верху колючей проволокой, весьма и весьма портившей вид изысканно выкованной ограды, по всей видимости, никто не подозревал еще о том, что произошло в гостиной, — и достал из бардачка бутылку газированной воды «Яблоко». Откупорив, он протянул ее водителю. Тот сделал несколько глотков и, сплюнув, выругался. Вода была теплая. Саша жадно припал к горлышку — хотелось погасить вызванную коньяком изжогу, — но много выпить не смог.
— Эй, отец, — окликнул Климов неведомо откуда взявшегося рядом невысокого сгорбленного пожилого человека, одетого, несмотря на жару, в олимпийку, а поверх нее еще и в изрядно мятый, заскорузлый какой-то плащ-болонью. В правой руке старик держал довольно вместительную и невообразимо обшарпанную хозяйственную сумку, ее внешний вид красноречиво говорил о роде занятий, которому ее хозяин посвящал досуг. — Бутылка нужна?
Климов для убедительности потряс нехитрым темно-зеленого цвета творением стеклодува, еще примерно на треть полным мерзкой сладкой жидкости, лишь усиливающей жажду. Человечек, которому на вид можно было дать и шестьдесят, и семьдесят, и восемьдесят лет, внимательно посмотрел на вопрошавшего выцветшими голубыми глазами.
— Спасибо, сынок, — произнес он немного скрипучим голосом. — Только вы, может, допьете сначала?
Климов покосился на таксиста, тот энергично замотал головой. Саша сделал глоток и протянул бутылку старику, который вторично поблагодарил и, вылив остатки лимонада, аккуратненько спрятал трофей в сумку. Когда «санитар природы» удалился, приглаживая свои влажные от пота, редкие седые волосы, Климов, обращаясь к водителю, процедил сквозь зубы:
— Монумент в первопрестольной соорудили на Поклонной горе, слыхал?
Таксист нахмурился и кивнул.
— По телеку видел.
— Чем генералов на банкетах откармливать, лучше бы, суки, выдали каждому из нищенствующих ветеранов по сотне зеленых, пусть бы хоть раз выпили и поели досыта, — со злостью произнес Климов. Ярость, нахлынувшая на него в гостиной, никуда не ушла, а затаилась до времени, готовая прорваться в любой момент, опасная, как стихийное бедствие. — Победители бутылки собирают, а эти сволочи… — Он махнул рукой. — Извини, брат, спасибо тебе. — Саша не позволил своему спасителю, хотевшему что-то сказать, раскрыть рот. — Спешу я. Поеду.
Они пожелали друг другу удачи, и Климов уже было тронулся в путь, когда мимо проскользнула элегантная вишневая «девятка» с тонированными стеклами. Машина остановилась прямо перед воротами дачи. «Командирская» дверца распахнулась, и на асфальт ступила маленькая изящная ножка в черной туфельке на высоком, покрытом позолотой каблучке. Через мгновение Климов увидел, как из «девятки» вышла невысокая изящная рыжеволосая девушка в легком, летнем, белом брючном костюме. Она хлопнула дверцей и, тряхнув своей длинной рыжей гривой, решительно направилась к воротам…
— Вот так так? — Александр даже присвистнул. Хорошенькая компания соберется у Юрия Николаевича, особенно если в довершение всего Нинок заявится. Впрочем, надо срочно мотать отсюда. Сейчас охранник запросит шефа по внутренней связи и, не получив ответа, поднимется наверх…
Девушка стояла так, что лица ее Климов не видел, но он почему-то не сомневался — оно красиво. Гостья что-то проговорила, по всей видимости, отвечая на вопрос охранника, и, толкнув створки ворот, быстро вошла. Саша тронул свою «шестерку», спеша отъехать от злополучной виллы директора «Лотоса» как можно дальше.
Он гнал машину по шоссе, со злорадством думая о том, какой переполох возник сейчас в розовом здании за высоким забором. Однако причин для благодушия, если разобраться, не было.
«Просто так мне моя ярость с рук не сойдет, — покачал головой Александр. — Что это со мной, а? — Климов, стараясь прогнать мрачные мысли, стал думать о старике, собиравшем посуду. — Откуда он там взялся? Это ведь "вотчина" дяди Мартына. Может, тот скончался уже? Сколько лет старику?»
Мартын Иванович Перегудов был неотъемлемой частью дачного периода детства Сашки Климова и многих других его сверстников. Сторож и тогда, когда Александр еще даже и в школу не ходил, казался ему стариком. Саша вспоминал, как, сидя летом на лавочке возле своей хибарки, в которой была только комната да кухонька, бывший танкист, поднимая к небу обожженное в битве на Курской дуге лицо, показывал пальцем на причудливые переплетения вечерних багровых облаков и говорил какому-нибудь из забежавших послушать его байки мальчишек:
— Видишь, как они подымаются? Так, брат ты мой, танки горят… Там столь железа осталось… Эх, и немцы и наши, все вместях жарились.
Саша начал прикидывать, сколько же на самом деле теперь лет Мартыну Ивановичу? Судя по тому, что они мальчишками называли бывшего танкиста не дедом, а дядей, ему не могло тогда быть больше пятидесяти. Значит, теперь… восемьдесят? Как-то не верилось, что сторож мог умереть. Казалось, он должен жить вечно.
Мартын Иванович заметил конкурента, что называется, за версту. Появление «оккупанта» наполнило старика благородным гневом. Первым побуждением бывшего бравого танкиста было немедленно броситься в бой, чтобы раз и навсегда изгнать врага из родных пределов. Он, несомненно, так бы и поступил, но решил немного выждать, чтобы выяснить, не постучится ли конкурент в ворота бывшей Климовской дачи, стремясь вкусить там от приготовленного для него, Мартына Перегудова, бутылочного изобилия. Именно сегодня он и сам должен был встретиться с нынешним хозяином дачи, который всегда отдавал сторожу тару и даже приплачивал немного за то, что Перегудов иногда брал на себя заботы о Флибустьере, плохо ладившим с охранниками Лапотникова. Мартын Иванович поправил серую всесезонную кепку, которую лишь зимой заменял на солдатскую цигейковую шапку, и решительно набрал в грудь воздуху.
Конкурент, однако, лишь покосившись на высокий забор и внушительные ворота директорской виллы, не спеша проследовал дальше по аллее. Размышления Мартына Ивановича прервал примчавшийся, точно угорелый, дачник, у которого на участке прорвало трубу, и теперь вода хлестала во все стороны, заливая грядки. А так как Перегудов заслуженно считался мастером на все руки, то именно к нему и обратился пострадавший. Размах стихийного бедствия не шел, конечно, ни в какое сравнение с наводнением в государстве Бангладеш, однако на ликвидацию последствий аварии ушло почти два часа. За свои четкие и самоотверженные действия Перегудов был вознагражден семисотграммовой бутылкой «Столичной». Этот факт да еще мысль о том, что для визитов уже несколько поздновато, заставил Мартына Ивановича отказаться в тот вечер от похода на дачу Юрия Николаевича.
Со второго этажа незаконченной кирпичной новостройки, разместившейся метрах в сорока наискосок от розового здания лапотниковской виллы, последняя видна была как на ладони. Человек, устроившийся в будущей гостиной очередного удачливого коммерсанта, покачал головой и посмотрел на часы. Сразу после появления девицы, прикатившей на вишневой «девятке», обиталище директора «Лотоса» покинул второй посетитель-мужчина. Он казался совершенно расстроенным, должно быть, не возжелал его видеть всесильный хозяин дачи. А девица задерживалась… Прошло уже больше часа! Больше ждать неизвестный не собирался. Ему просто это надоело…
«Что ж, — сказал он себе, на секунду задержавшись взглядом на вишневом "жигуленке". — Будут некоторые производственные издержки. Это иногда случается, когда кто-то оказывается в неподходящее время в неподходящем месте».
Наблюдатель положил в сумку бинокль, достал и надел на голову серую кепку, а затем, выйдя из недостроенной гостиной, не спеша принялся спускаться по лестнице. Между тем мгновением, когда он отвернулся от окна и когда очутился на улице, прошло не более трех минут, но их хватило вишневым «жигулям», чтобы исчезнуть. Вернее, направлявшийся к калитке лапотниковской дачи человек мог видеть, как машина, сверкнув тормозными огнями, резко свернула в конце аллеи и, как говорится, была такова. Другая, такая же, только черная, машина стояла немного в стороне. Все двери ее были распахнуты, и из салона доносилась громкая остинатная музыка; сквозь грохот барабанов и незатейливые, но настойчиво повторявшиеся пассажи бас гитары нет-нет да и прорывался заливистый женский смех.
«Охраннички», — усмехнулся про себя человек в серой кепке.
— Ну и денек сегодня, мать его ети! — в сердцах вздохнул Чхай. — Опять кого-то несет, а? Ну какого лешего этому-то надо?
— Кто? — крикнул Амбал в микрофон переговорного устройства.
— За собакой я, — раздался сквозь скрип и треск негромкий голос стоявшего у ворот человека. — Хозяин велел зайти забрать его сегодня.
Кривцов, посмотрел на коллегу.
— Это сторож, он даже и в списке на сегодня не отмечен, — произнес Коля, с некоторым сомнением посмотрев на экран монитора. — Будем, Лень, шефа спрашивать? Или пошлем этого хмыря куда подальше? Николаич там с телкой, на кой им собака, а?
— Сторож не сторож, да я и тебя не узнаю на этой хреновине! — разозлился Чекаев и, не глядя на монитор, нажал кнопку, отпирающую замок калитки. — Кто бы он ни был, я его в жопу поцелую, если он этого паршивого «полкана» заберет и назад не приведет. Ты, кстати, не слышал, как он выл?
— Слышал, — протянул Амбал и пожал плечами, — как не слышать. Он на луну выть любит, как волк…
— Да нет! — с раздражением перебил его напарник. — Вот сейчас, не слышал? Минут пять назад, даже меньше. — Кривцов не успел ответить, потому что в этот момент дверь распахнулась и на пороге появился неприметный человечек неопределенного возраста в надвинутой на лоб серой кепке. Визитер сделал шаг, и тишину холла пронзили противные громкие сигналы зуммера, раздававшиеся через ровные, короткие промежутки времени с настырностью ополоумевшей кукушки.
Оба охранника уставились на гостя, который поставил сумку на пол и, достав из нее разводной ключ, с виноватым выражением лица посмотрел на Чхая, уже схватившегося за рукоятку пистолета, торчавшего из кобуры на поясе. Амбал стрельнул глазами на портупею, висевшую на спинки стула.
— Да выключи ты это говно к едрене матери! — заорал нервный Чекаев на напарника. Тот нажал кнопку, и зуммер, ко всеобщему удовольствию, умолк, а Чхай обратился к нелепому гостю, при ближайшем рассмотрении оказавшемуся совершенно непохожим на сторожа Перегудова: — Ты же не сторож, а? Кто такой?
— Иван я, значит, брат Мартынов, трубу там прорвало, у Исаченко на участке, вот меня за собакой-то и послали, — залепетал мужичонка, который, видимо со страху, все еще держал в руке ключ. — Мартын сказал — хозяин велел… Можно я положу его? — Осмелился он, наконец, и, получив от Чекаева разрешение, склонился над своей трухлявой сумкой.
— Эй, дед, ты чего? — изумился Чхай, но так и не успел услышать ответ на свой вопрос. Раздался негромкий хлопок, точно кто-то очень нежно чмокнул микрофон, на лбу бывшего оперуполномоченного капитана Леонида Валерьяновича Чекаева появилась маленькая, аккуратная дырочка, он взмахнул руками, и его обмякшее тело навзничь рухнуло на устланный паласом пол.
Бывший сержант милиции Коля Кривцов вовсе не желал погибнуть так же нелепо, как и его напарник. Сбивая на пол стул с висевшим на нем оружием, он даже и не подумал о том, чтобы поднять пистолет, целиком полагаясь на завидную для человека его комплекции быстроту ног. Прозвучал следующий хлопок, и Амбал, как подкошенный ничком рухнув на палас, негромко застонал.
Человек в кепке переложил свое оружие в левую руку и, подняв с пола сумку, подошел к раненому охраннику. Уперев глушитель в затылок Кривцова, киллер в третий раз нажал на курок. Амбал затих.
Убийца неторопливо поднялся по лестнице и, остановившись возле массивной дубовой двери, толкнул ее ногой. Он едва успел отпрянуть в сторону, только чудом не сбитый с ног огромной черной собакой, опрометью бросившейся вниз по лестнице. Не значившийся ни в каких списках сегодняшних визитеров, человек в кепке вошел в гостиную.
Того, кто оборвал жизни Леонида Чекаева и Николая Кривцова, звали Петром Степановичем Зайцевым, во всяком случае такие имя, фамилия и отчество значились в паспорте, который имелся у него, как и у любого другого гражданина России. Многое, очень многое довелось повидать в своей жизни Петру Степановичу, но то, что предстало его глазам в гостиной дачи директора фирмы «Лотос», не могло не произвести на него впечатления. На мягком ковре в совершенно неестественной позе лежало тело Юрия Николаевича Лапотникова, горло и часть лица которого превратилось в сплошное кровавое месиво. Брюки хозяина дачи были спущены до колен, белая рубашка пропиталась кровью, покрывавшей также и бедра. Рядом с трупом валялись куски вырванной из тела плоти.
Зайцев покачал головой. Эта неожиданная смерть человека, с которым прибыл сюда Петр Степанович душевно поговорить, сводила на нет шансы заполучить то, чего требовал от него наниматель. Убийца посмотрел на часы и, окинув взглядом помещение, приступил к поискам. Времени у него оставалось очень мало, надежд на успех и того меньше… Прежде всего — сейф…
Через пятнадцать минут Зайцев покинул виллу и, выйдя за ворота, потрусил к «девятке» горе-охранников, из которой по-прежнему доносилась громкая музыка.
— Те, чо, дед? — спросил его развалившийся в водительском кресле широкоплечий мускулистый парень.
— Да я так думаю, ребята, у вас наверняка бутылочки есть, — заискивающим тоном спросил «дед». — Помогли бы старику?.. Пенсия-то маленькая.
«Качок» расплылся в ленивой добродушной улыбке. Кроме него, как успел заметить Зайцев, в машине находились еще два парня и две девушки.
— А хозяин — что? — хохотнул водитель. — Неужели бутылок пожалел?
— Да нет, ребятки, — печально проговорил Петр Степанович. — У него все не наши, вот одна только. — С этими словами Зайцев достал из сумки водочную пол-литровую бутылку. — И то у охраны взял, хорошие ребята…
— Ладно, дед, — рассмеялся парень, — сейчас пивные тебе отдадим.
Он пошарил у себя под ногами и протянул старику бутылку.
— Ты чо… — только и пролепетал «качок», прежде чем уткнуться лицом в рулевое колесо «девятки».
Его спутники также не успели испугаться, привыкшие видеть смерть в основном на кино- или телеэкране, они даже не поняли, что смерть их пришла к ним не в облике могучего супермена с лицом Сильвестра Сталлоне, а в облике жалкого, неприметного человечка в убогой одежонке.
— Вот так-то мне, пожалуй, спокойней будет, — пробормотал себе под нос Зайцев, собирая с асфальта гильзы, коих оказалось шесть — одной из девушек понадобилась добавочная порция свинца.
Он убрал свое оружие на дно сумки, снял кепку и медленно побрел вдоль сумеречной аллеи. Приемник в салоне машины, дверцы которой Петр Степанович аккуратно прикрыл, не забыв при этом поднять тонированные стекла, продолжал надсаживаться с прежним энтузиазмом.
Владлен Валентинович Носков, точно запертый в клетке зверь, метался по своей двухкомнатной квартире улучшенной планировки, в которой жил уже два года после развода с женой… Высокий и, как принято выражаться, видный, темноволосый мужчина сорока с небольшим, он за последние три дня заметно сдал: осунулся, сгорбился и даже похудел, лишившись своего обычно весьма завидного и неподвластного никакой жаре аппетита.
Заместитель директора торгово-посреднической фирмы «Лотос» остановился и посмотрел в зеркало: на него уставился нервного вида господин с растрепанными волосами и небритым лицом, облаченный в дорогой шелковый халат, но выглядевший так, будто его только что извлекли на свет Божий из груды тряпья.
Резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, Носков бросил взгляд на часы, висевшие на стене. Нет, точный электронный японский механизм не остановил, не замедлил ход своих колесиков и бег стрелок. Просто трудно было себе представить, что с того момента, когда Владлен Валентинович последний раз смотрел на позолоченный циферблат часов, подаренных ему фирмой на сорокалетие, прошло немногим более десяти минут. Какими же долгими показались ему эти минуты, как о многом успел он подумать, когда, подбежав к абонентному определителю номера, увидел высветившиеся на дисплее знакомые цифры — телефон Нины Саранцевой.
Жена шефа (черт бы взял их обоих!) названивала своему любовнику с завидной регулярностью. Нет, с ней Владлен Валентинович в данный момент разговаривать совершенно не желал. Он ждал другого звонка с нетерпением, не позволявшим ему усидеть на месте, вздрагивая всякий раз при мягком, журчащем звуке телефонного зуммера. Человек, чей голос так жаждал услышать Носков, мог позвонить только из телефона-автомата.
«Почему? Почему я так нервничаю? — спросил себя Владлен Валентинович. — Нужно успокоиться, все обойдется, все будет в порядке. Этот человек — настоящий профессионал, мастер своего дела, а не мальчик с пушкой. Он все сделает как нужно. Я принимаю его условия, и он делает все, как полагается… Он же ни в чем, ни в чем не подвел меня! Что-то задержало его, просто какие-то непредвиденные обстоятельства. Все обойдется, все обойдется!»
Мысленно произнеся последние слова несколько раз, словно заклинание, Носков почувствовал, что это принесло ему некоторое облегчение. Он стал вспоминать все случившееся в эти жаркие дни, стараясь упорядочить свои мысли, чтобы лучше разобравшись в обстоятельствах, точнее оценить ситуацию. На самом деле он просто желал успокоить себя, убедить в том, что ему нечего опасаться, что все, в сущности, не так уж плохо, прекрасно понимая — это совсем не так.
«Кто предупредил Лапотникова? Знает ли он, кто организовал нападение на него на Загородном шоссе? — в который раз спрашивал себя Владлен Валентинович и в который уже раз сам же себе и отвечал: — Конечно знает. Зачем себя обманывать? Тогда почему же он ничего не предпринимает?..»
Так ли уж умно была спланирована эта, на первый взгляд безупречная операция? И почему Лапотников открыл кейс? А если бы грабители распечатали одну из денежных пачек и увидели, что перед ними подделка, попросту говоря, «кукла»? Он не опасался, что за это его пристрелят на месте? Он вообще не испугался? Больше того, этот «ограбленный» ублюдок, наверное, ржал потом там, в лесу. Но почему? Кто настучал? Нина? Нет, ей это ни к чему. Нина ненавидит Скорпиона, так она называет мужа. Да и с чего ей любить этого импотента, который на тридцать с лишним лет старше ее? И все-таки? Можно ли доверять этой потаскушке? Можно. По крайней мере, пока — она на его стороне…
Телефон зазвонил вновь, и опять звонил не тот, кого ждал Носков.
«Почему Оборотень задерживается? Не сумел пробраться на дачу Лапотникова? — строил предположения Владлен Валентинович. — Маловероятно. Тогда что же? Скорпион уперся? Он ведь не христианский мученик, чтобы предпочесть долгую и мучительную смерть — быстрой. Спрятал деньги не на даче, а где-нибудь еще? Тоже сомнительно. Тогда… тогда что же?»
Нет, Скорпион, Паук, Лапоть, а, говоря проще, Юрий Николаевич Лапотников явно недооценивал своего заместителя. Он оказался не так уж прост. Несколько лет назад Владлен Валентинович оказал услугу одному своему приятелю, с большим скандалом уволенному из органов Госбезопасности. (Соображать надо, кого поддерживать во время путча!) Товарищ этот не мог тогда ничем отплатить, но, не желая оставаться в долгу, намекнул, что если возникнут проблемы определенного характера, то он сможет пригодиться своему благодетелю, то есть свести Носкова с одним человечком, страшнее которого нет во всей России.
— Самое интересное, — с ухмылкой произнес облагодетельствованный Носковым приятель, — что его как бы и вовсе нет на свете.
— Как это? — удивился «молодой» бизнесмен.
— Считается, что он давно погиб при трагических обстоятельствах.
Носков заинтересовался и кинулся было с расспросами, но его приятель помрачнел и, предложив не распространяться на эту тему, заверил:
— Если кто-нибудь будет тебе мешать, обратись ко мне. Оборотень — человек честнейший и возьмет немного. Просто… хм, любит свою работу. Он ей, можно сказать, всю жизнь посвятил.
Тут и пришлось Владлену Валентиновичу три дня назад оценить пользу, которую, принесло ему давнее бескорыстное благодеяние. Друг обещал помочь и сдержал слово: на следующий же день, после неудачно завершившейся операции, в квартире Носкова раздался звонок. Звонили из автомата, хозяин поднял трубку.
— Мне говорили, что вам требуются некоторые услуги, — без всякого предисловия невыразительным голосом произнес человек, находившийся на другом конце телефонного провода, скорее с утвердительной, чем с вопросительной интонацией. — Если вы можете говорить, я готов выслушать вас…
Так и началось недолгое, но очень плодотворное сотрудничество Носкова и Ивана Ивановича, как просил для удобства именовать себя Оборотень. Владлен Валентинович просто поверить не мог, что его заказ был выполнен так быстро. Четверых из пяти участников грабежа на Загородном шоссе больше не существовало. Один разбился на собственной машине через несколько часов после разговора Носкова с Иваном Ивановичем, второго кто-то зарезал в туалете ресторана, когда бедолага пропивал полученный за операцию задаток (в силу сложившихся обстоятельств заместителю Лапотникова пришлось расплатиться «крышками» от «кукол», пообещав своим наемникам окончательно рассчитаться через день-два). Еще один ночью выбросился из окна, а четвертому, возвращавшемуся под утро домой от подружки, проломили голову в собственном подъезде.
Подтверждением добросовестного отношения Оборотня к полученному заданию стали репортажи местного телевидения и первые полосы утренних газет. Только последнему из «спецназовцев» пока удавалось скрываться, но Носков понимал, что устранение этого участника неудачной операции — всего лишь вопрос времени.
Носков присел на краешек кресла, стоявшего возле столика с телефоном, и словно зачарованный уставился на аппарат.
Время. Именно его-то у Владлена Валентиновича и не было. Не сегодня-завтра в город вернется Мехметов, и тогда… Тогда за жизнь заместителя директора фирмы «Лотос» ни один здравомыслящий коммерсант не даст и цента. Нет, встречи своего шефа и Мехмета Носков допустить никак не мог. Судьба Юрия Николаевича Лапотникова, таким образом, была предрешена, но прежде чем отдать Богу душу, Скорпион должен сказать, куда подевал деньги Мехмета.
Зазвонил телефон. Сердце Носкова на секунду точно остановилось, когда он взглянул на дисплей определителя. Владлен Валентинович схватил трубку… Разговор был коротким, и, положив трубку на рычаги, Носков, едва не лишившись рассудка, со стоном откинулся на спинку кресла. По его лбу заструился холодный пот.
Уже стемнело, и Нина внимательно смотрела на дорогу, чтобы не пропустить поворот. Она не часто ездила на дачу. Юрий Николаевич, особенно последние года полтора, предпочитал отдыхать там в уединении. Конечно, это только так называлось — в уединении, на самом деле Нина прекрасно понимала, что ее супруга на «фазенде» ублажает эта толстозадая, грудастая рыжая сучка Изаура — Галя. Плевать! Главное — Скорпион купил жене тачку и позволяет жить в свое удовольствие. Он, правда, не слишком-то щедр, но… но все-таки не следовало бы, наверное, делать то, что они с Владиком сделали. Не такой уж Юра и плохой… И что с ней будет, если он обо всем узнает? Владик что-то темнит… Говорит, что в кейсе денег не оказалось. Врет? Неужели хочет ее бросить?.. И все бабки себе забрать? На звонки не отвечает… Прячется от нее, что ли?
Вот и проселок. Нина сбавила скорость и свернула с шоссе. Теперь ее «восьмерка» ползла совсем медленно. Женщина боялась проскочить нужную аллею. Машина остановилась у ворот дачи. Из стоявшей поодаль «девятки», несмотря на закрытые двери и поднятые стекла, доносились звуки работавшего на полную мощность приемника. Свет в окнах не горел ни на втором, ни на первом этаже, правда дом скрывала густая зелень кустов и деревьев.
Нина нажала на кнопку звонка. Потом еще раз и еще. Никакого ответа. Посмотрела в объектив висевшей на столбе камеры и зло усмехнулась.
— Что не открываешь? Боишься? — сказала сквозь зубы Нина и неожиданно поежилась. От дачи веяло какой-то странной, давящей пустотой. Но ведь не может же быть такого, чтобы все, включая и телохранителей, не слышали звонка? — Вот накрою тебя с этой шлюхой…
Нажав еще несколько раз на кнопку, женщина почувствовала, что раздражение все сильнее и сильнее охватывает ее. Кто же из них врет? Муж или Владик, уверявший ее, что в кейсе оказались лишь «куклы»? Как такое могло случиться? Нина вспомнила, что Юрий Николаевич при ней пересчитывал деньги, полученные от Мехметова. Доллары были настоящие. Тут уже не в первый раз в голову жены директора фирмы «Лотос» пришла мысль о том, что все случившееся есть результат какого-то чудовищного сговора мужа и любовника. Что же теперь будет? Оба совершенно очевидно избегают встреч с ней. Нет, просто невозможно, чтобы они сговорились. И все же… Нина обернулась и посмотрела на стоявшую поблизости «девятку». Ведь видят, что у ворот уже битых десять минут стоит жена их босса, и никто даже не соизволит открыть дверь. Сидят себе и музыку слушают. Охраннички!
Нина решительно подошла к «девятке» и застучала костяшками пальцев в тонированное стекло. Никакого ответа. Это взбесило женщину.
— Перепились, что ли, сволочи?! — закричала она и, схватившись за ручку, с силой рванула дверцу на себя. — Вы что тут в самом-то де…
Из раскрытой двери машины к ногам жены Юрия Николаевича Лапотникова вывалилось, точно мешок с картошкой, большое совершенно безжизненное тело. Взгляд Нины упал на белое как мел, залитое кровью лицо мертвеца. Раздавшийся в следующее мгновение отчаянный, долгий, женский визг заставил выйти на улицу некоторых из тех, кто в массе своей безразличен к происходящему за стенами их загородных жилищ, — обитателей ближайших домов дачного поселка.
Эйрик вытер окровавленный меч и вбросил его в ножны. Кругом валялись трупы крестьян-саксов. Дружина перебила всех мужчин, и теперь воины брали положенную им по праву добычу, разоряя хижины и развлекаясь с женщинами, чьи мужья пали от смертоносных мечей королей моря.
Конунгу нет нужды самому грабить: верные воины сами отдадут его долю. Кто они без своего победоносного предводителя? И кто он без них? Эйрику почти сорок — старик; не стремится он, покрытый ранами, к плотским утехам, потому и стоит посредине деревни в ожидании, пока друзья завершат свое веселье. Потом вместе они погрузят на драккар добычу и разведут на захваченных у врагов лодках погребальные костры, из пламени которых отправятся в царство мертвых души павших с мечом в руке героев. Живые поднимут парус и возьмут курс на северо-восток, чтобы перезимовать в стране фиордов и саг, воспевающих доблесть войнов.
Впрочем, оглядевшись, конунг не увидел среди павших никого из своих. Саксы не ждали нападения… Место было знакомым, он приходил сюда когда-то давно, еще молодым. Где только не довелось побывать конунгу за эти годы: в чудесных странах вечного лета и в суровых безжалостных льдах Гренландии. С кем только не пришлось скрестить ему свой не ведавший поражений клинок, разивший франков и балтов, сарацинов и ромеев, германцев и руссов, которых приводило в ужас одно его имя. Долгие годы потом пугали своих детей враги, познавшие неистовую ярость свирепых северных воинов, страшным словом «норманны». Не зная сомнений, бросалась дружина Эйрика бесстрашного даже на вдесятеро превосходивших ее числом трусливых христиан, для которых нет места в царстве вечного блаженства настоящих воинов. Скольких друзей проводил конунг в чертог Одина… Там и Биорн, и Торнвальд, и Сигурд, друг младшего брата Эйрика Весельчака Харальда, который слагал о походах такие красивые песни, что воины, открыв рты, могли слушать их часами. Где сам Харальд Веселый? Пал с мечом в руке, сражаясь с чернолицыми маврами в Испании… Да, все они там, в Валгалле, пируют с самим Одином. Лишь отца Эйрика, Эйнара, нет среди доблестных. Впрочем, год от года крепла уверенность, что все, что говорили люди о том, кто настоящий его отец, — правда. В самых безвыходных, самых отчаянных ситуациях выручал он своего сына, словно ждал чего-то, оттягивая их встречу. Одно плохо: нет у конунга наследников, старшие сыновья погибли в бою (один, сражаясь бок о бок с отцом, а второй, остававшийся как-то за старшего вместо Эйрика, в стычке с соседями, которые убили тогда же и самого младшего). Вернувшийся из похода конунг жестоко посчитался с врагами, но… детей-то все равно не вернуть. Надо взять новую жену…
Внимание конунга привлекла худощавая фигурка одетого в лохмотья мальчишки, выбежавшего, похоже, из одной из стоявших на окраине селения хижин. Парень то и дело оглядывался на гнавшегося за ним могучего разъяренного воина с секирой в руке. Расстояние между ними быстро сокращалось. Увидев перед собой Эйрика, мальчишка метнулся было в сторону, но поскользнулся и упал, растянувшись на грязной истоптанной земле. Он тут же вскочил, но конунг преградил ему путь. В глазах мальчика блеснуло отчаяние маленького затравленного зверька. Эйрик даже не успел отскочить: из-под лохмотьев рваного грязного рукава рубахи молнией блеснуло стальное лезвие, и парень, прыгнув с проворством кошки, ударил конунга в грудь. Лезвие кинжала чиркнуло о железо франкской кольчуги, которую викинг предпочитал традиционной для большинства своих соплеменников кожаной куртке с нашитыми металлическими чешуйками. Одной рукой Эйрик схватил смельчака за запястье и с такой силой сжал пальцы, что мальчик, вскрикнув от боли, выронил свое оружие. Тыльной стороной ладони конунг ударил маленького отчаянного сакса по щеке. Тот снова упал в грязь, и в глазах его Эйрик не увидел страха — одну лишь ярость.
Конунг поднял с земли кинжал, потрогал пальцем острое лезвие и с удивлением посмотрел на серебряную голову волка с оскаленной пастью, что венчала деревянную рукоять. Оружие показалось Эйрику знакомым, когда-то, тут он ошибиться не мог, ему доводилось держать в руках этот кинжал.
Конунг нахмурился.
— Постой, Рагнар! — крикнул он подбежавшему преследователю, который уже взмахнул своей секирой, занося ее над головой жертвы. — Опусти топор.
Воин бросил недовольный взгляд на конунга, даже такой предводитель, как Эйрик, прозванный Бесстрашным, не может запретить викингу убить врага.
— Он ранил меня, — сердито крикнул Рагнар, но все же нехотя опустил свое оружие.
Эйрик увидел, что из рассеченного рукава куртки воина сочится кровь. Конунг посмотрел на кинжал, который держал в руках, а затем перевел взгляд на лежавшего на земле мальчика.
— Он хотел отнять у меня это, — неожиданно хрипловатым, ломающимся голосом выкрикнул волчонок, коверкая родной язык Эйрика.
Конунг вновь с удивлением посмотрел на оружие, которое вполне могло оборвать его жизнь, если бы не кольчуга.
— Откуда он у тебя?
— Его дала мне моя мать, — гордо вскинув голову, сказал мальчик и добавил, показав пальцем на Рагнара: — А он хотел отнять.
Эйрик посмотрел на воина.
— Дай я убью его, Эйрик, — сказал тот.
— Подожди… — Конунг с сомнением покачал головой. — Мне знаком этот кинжал. Ты можешь встать, — сказал он мальчику и спросил: — А кто твоя мать?
Паренек не спеша поднялся, выпрямился и совсем как взрослый посмотрел Эйрику в глаза.
— Надо убить его, — упрямо твердил Рагнар. — Он осмелился напасть на викинга и заслуживает за это смерти.
— Подожди, Рагнар, — отмахнулся от воина Эйрик и вновь спросил мальчика: — Так кто твоя мать? И кто ты?
Мальчик гордо вскинул подбородок.
— Я — Беовульф, сын Ульрики, колдуньи. Она умерла в прошлом году.
— Беовульф? — переспросил Эйрик.
— Да, но все здесь называют меня волчонком.
— Почему?
— Потому что мой отец — волк, — твердо ответил мальчик, глядя в глаза викингу. — Мать говорила, что он придет за мной с востока через тринадцать лун после того, как боги возьмут ее. — Беовульф показал пальцем в сторону моря. Он придет, чтобы сделать из меня воина. Она научила меня языку норманнов, чтобы я мог говорить со своим отцом.
— Так выходит, что твой отец не волк, а человек, раз он может говорить? — спросил Эйрик.
— Он и волк, и человек.
— И кто же он?
— Ты, — твердо произнес Беовульф.
Климов подскочил в постели и, вытаращив глаза, уставился прямо в темноту, разбавленную жидковатым светом близившегося утра. Затем с опаской огляделся вокруг, точно ожидая, что из предрассветной мглы, наполнившей комнату, на него прыгнет Рагнар с секирой, или Эйрик с мечом, или Беовульф с кинжалом. Убедившись, что в комнате он совершенно один, Саша, тяжело вздохнув, рухнул обратно на подушку и с опаской закрыл глаза, ожидая, что, чего доброго, снова встретится с привидевшимися ему героями необычайно отчетливого сна.
— Часть вторая, продолжение следует, — прошептал он плохо слушавшимися спросонья губами и, ощущая боль в черепной коробке, подумал: «Кажется, я с вечера хватил лишнего. Пьянство в одиночестве — признак прогрессирующего алкоголизма. Кошмар ночи сменяется ужасом утра».
Полежав немного и утвердившись, что просто так уснуть ему уже не удастся, Климов приподнялся на локте. Еле разлепив отягощенные излишними возлияниями веки и дождавшись, когда запрыгавшие было поначалу кроваво-красные иероглифы на дисплее стоявшего прямо на телевизоре будильника фирмы «Daewoo» сложатся в различимые глазу цифры, Саша установил, что пробудился в начале пятого утра.
«Ну и денек, — подумал Саша, вспоминая все случившееся с ним накануне. — И ночка не хуже, а утро так просто божественное».
По дороге с лапотниковской латифундии Климов пробил колесо, а так как запаски у него не оказалось, то до города он добирался с большими приключениями. На последнюю имевшуюся у него наличность Саша приобрел в частной придорожной авторемонтной шарашке старое колесо, еще какое-то время ушло на то, чтобы его поставить. Одним словом, у профессора Стародумцева Климов появился только в одиннадцать часов вечера. Господи! Как прыгал дедок вокруг стоившего Саше таких нервов ларца. Он почти не сокрушался об отсутствующем мече, на который ему все-таки тоже очень хотелось посмотреть. Главное ведь — получил, чудак, свою конфетку. Он так впился глазами в пергаменты, которых касался с величайшей бережностью, точно христианин-фанатик страниц Священного Писания, что совершенно забыл о своем госте, которому предложил выпить кофейку и виски, привезенного ему приятелем-англичанином аж из самой Шотландии. Саша так устал, что сам не заметил, как уговорил почти половину бутылки, в очередной раз оставшись в недоумении: «Чегой-то его там все уж так любят?»
На прощание старик опять раскудахтался на тему Сашиных предков и, поминутно рассыпаясь в благодарностях, обещал завтра же сделать для наследника древних норманнских баронов перевод творений мессира Габриэля де Шатуана. Милентий Григорьевич, судя по всему, ложиться спать в эту ночь не собирался. Лет двадцать назад Александр и сам с удовольствием просидел бы с профессором до утра, но сейчас больше всего на свете ему хотелось добраться до своей постели, вытянуться во весь рост и уснуть. Однако бес, как говорится, не дремал. Проезжая мимо одиноко светившегося окошка ночного киоска, Климов остановил машину и, вывернув карманы, выгреб оставшиеся после приобретения колеса деньги, которых хватило как раз на покупку бутылки болгарского бренди…
Александр отправился в ванную, умылся и прополоскал рот, стараясь избавиться от противного металлического привкуса. Вода в раковине на секунду стала розовой. Он потрогал десны и долго еще полоскал их холодной водой (горячей не было уже почти месяц), пока наконец кровотечение не прекратилось. Климов с усмешкой посмотрел на груду старых, еще хрущевских дензнаков на полочке, над сливным бачком, и покачал головой.
«Будешь знать, как пить без закуси, — пожурил он себя, отправляясь на кухню, где на столе, заваленном разбросанными в полном беспорядке кассетами и компакт-дисками, стояла пузатая бутылка, в которой еще оставалась примерно треть отвратительного напитка, — виновница плохого самочувствия и дурного расположения духа. — Вылить ее что ли ко всем чертям?»
Правильное решение тут же было оспорено неким внутренним голосом, предложившим исправить положение, но… по-другому. Этот неизвестный, неведомым образом угнездившийся в климовском мозгу, нашептывал и соблазнял, уговаривал и утешал, толкая бывшего честного спекулянта на совершенно бесчестный поступок. Выходило, что разумнее допить остатки бренди, так как это несомненно поспособствует быстрейшему засыпанию. Также в интересах здравого смысла, следовало закусить кусочком-другим лежавшей в холодильнике докторской колбасы. А кто при этом пострадает? Старик Барбиканыч? Так ведь он всего лишь старая крыса, которая даже не живет у Климова, а только время от времени наносит ему визиты и поедает эту самую колбасу, которую хозяин квартиры не любит и потому никогда не покупает для себя.
Крысу Климов впервые заметил с полгода назад, вероятно, она появлялась и раньше, но поскольку Саша редко бывал дома, то с точностью сказать не мог. Как-то раз он мылся в ванне и услышал исходивший откуда-то из-под ее чугунного днища шум. Закончив мыться, Саша выбрался на выщербленный кафель пола и, присев на корточки, заглянул в пыльную темноту. Шуршание немедленно прекратилось, но Климов чувствовал чье-то присутствие и знал, что животное продолжает оставаться там, среди окаменевших остатков цемента и прочего мелкого строительного мусора. Мышь так шуметь не могла.
«Ну здорово, — усмехнулся тогда Климов. — Только тараканов вывел, так крысы завелись. Что дальше? Дальше баба какая-нибудь заведется… Это уж дело известное».
Саша направился в кухню и открыл холодильник, в котором обитали завернутая в целлофановый пакет горбушка черного хлеба, засохший кусок желтого сыра и… конечно же, как и полагается, мороз. Климов не без труда разломил сыр на две неравные части и, подкинув на ладони меньшую из них, отправился обратно в ванную комнату. А вечером, вернувшись домой, констатировал, что положенный вниз под раковину сыр исчез. Остававшийся в холодильнике кусок сыра Саша разделал ножом пополам и в два приема повторил кормление неизвестного, но весьма прожорливого и, как выяснилось позже, довольно благодарного существа. После того как исчез последний кусочек лакомства, на его месте появились две пыльные, столь почитаемые народом и так жестоко обесчещенные министром финансов Павловым, пятидесятирублевки образца одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Саша расхохотался, вспомнив где-то вычитанное, как какому-то человеку крыса в благодарность за сердечное отношение и еду натаскала откуда-то кучу драгоценностей. И он не стал выбрасывать бесполезное подношение, положив его на полку в ванной. На следующий день Саша специально приобрел в магазине триста граммов «докторской» колбасы, другой просто не оказалось. Подобное отношение неизвестное существо оценило вдвое дороже и расплатилось на сей раз сторублевками того же года выпуска. Думайте, что хотите, но когда на следующий раз Климов предложил зачастившему к нему гурману обыкновенной вареной колбасы, то угощение его оказалось оплачено так же, как и засохший сыр. Саша поспешил загладить оплошность и, когда обычная колбаса закончилась, вновь приобрел кусок «докторской».
Только после этого неизвестный почитатель продукции первого городского мясокомбината решил наконец предстать пред своим благодетелем, так сказать, лично. Животное, как и следовало ожидать, оказалось крысой, причем довольно крупной и, как почему-то подумал Саша, очень старой. Когда поедатель колбасы садился на задние лапки и смешно прижимал к груди передние, он почему-то становился похож на воротную башню средневековой крепости. Именно поэтому зверек и получил свое прозвище Барбикан, которое затем трансформировалось в Старика Барбиканыча.
Очень скоро зверь перестал опасаться своего кормильца и не отказывался уже брать еду прямо из рук. Саша заметил, что крыса никогда не съедает весь кусочек колбасы или сыра, каких бы размеров тот ни оказался, а всегда уходя уносит остатки добычи с собой. Климов решил, что Барбиканыч, по всей видимости, «человек» семейный. О размерах Барбиканычевой
Посидев немного, Климов решил, что со Старика не убудет, и принес себе колбасы и хлеба (традиционную черную горбушку), которые разместил на маленьком, свободном от занимавшей почти весь стол аудиопродукции, пространстве.
Выпив, Александр поморщился и закусил. Не долго думая, налил вторую, потом третью. Теперь, когда напитка в бутылке осталось только на самом донышке, Климов почувствовал себя гораздо лучше. Он дожевал кусок колбасы и, заглушив в себе укоры совести, отрезал второй. Саша не услышал даже, а скорее почувствовал чье-то приближение и, обернувшись, увидел мчавшегося из коридорчика со стороны ванной комнаты Барбиканыча. Старик, видимо, почуял, что его «угодьям» угрожает потрава, и поспешил прибыть для спасения того, что еще можно было спасти. Крыса остановилась посреди кухни и, сев на задние лапки, с осуждающим видом уставилась на Климова, не успевшего еще донести кусок колбасы до рта. В зубах зверька Саша увидел пыльный, грязный, рваный комочек — чей-то старый носок. Не в первый раз за последнее время Старик приносил своему кормильцу подобную плату. Иногда Климов находил носки в ванной, иногда в кухне и всякий раз крыл на чем свет стоит упорного зверька.
— Что, Барбиканыч, бабки кончились? Какая жалость, у меня тоже, — сказал Саша с усмешкой, протягивая крысе колбасу. — На, жуй и радуйся.
Зверек бросил носок на пол и, схватив лакомство, быстро отбежал в уголок.
— Разделим наши усилия, старина, — предложил Климов поглощенному своим занятием животному, выплескивая остатки бренди в рюмку. — Я буду выпивать, а ты закусывать. Ну, вздрогнем.
Покончив с бренди, Климов понюхал хлебушка и пропел:
— Раздайте патроны, поручик Голицын, Старик Барбиканыч, налейте вина.
Тем временем Старик, не внявший Сашиной просьбе, держа в зубах остатки колбасы, потрусил в ванную, проявляя полное безразличие к персоне затосковавшего благодетеля.
— Обиделся, скажите пожалуйста, — причмокнул губами Климов. — Не буду, не буду я больше есть твою колбасу.
Выкинув в ведро носок и бутылку из-под бренди, Александр взял колбасу и хлеб и отнес их в холодильник. Взгляд его задержался на плоской поллитровке «Смирнофф», она же «Смирновская», припрятанной в морозильнике на случай визита важных гостей.
«Какие к чертовой матери важные гости? — спросил себя Климов и, прихватив хлеб, вернулся обратно на кухню, сжимая пальцами ледяное стекло бутылки. — К чертовой матери важных гостей!»
Двадцатипятиваттные динамики климовского «Шарпа» ревели почти на полную мощность. Лишившись компании Барбиканыча, Саша на минутку было приуныл, но радостное настроение вернули ему «Смирновская» и Фредди Меркьюри. Климов раскопал в груде компактов, валявшихся на столе, альбом «Queen» 1975 года «А Night at the Opera» и, включив стоявший тут же на кухне аудиоцентр в режим спонтанного поиска — fandom, наслаждался хулиганством бездушной машины, которая, однако, уже в третий раз радовала его «Bohemian rhapsody».
— То late, my time has come. Sends shivers down my spine, body's aching all the time… — старательно выводил Александр вслед за вокалистом, — …good-by everybody — I’ve got to go, gotta leave you all behind and face the truth…[10]
— Эй, Барбиканыч, ты куда девался? Приходи, старина, видишь, я колбасу твою не ем, хлебушком закусываю. — Как бы в подтверждение правдивости своих уверений, Саша опрокинул в рот еще полрюмки водки и, отломив кусочек горбушки, сосредоточенно принялся его разжевывать.
Из-за грохота музыки до Климова не сразу дошло, что в комнате надрывается телефон. Саша сначала хотел было не подходить, убедив себя, что все равно не успеет, но звонившему, видимо, позарез хотелось услышать голос Климова. Сигнал повторялся опять и опять. Александр поднялся и не слишком твердой походкой направился в комнату. Сняв трубку, он не сразу узнал голос, зазвучавший в наушнике, но, сообразив, кто звонит, завопил на всю квартиру:
— Леха! Ты, твою такую! Куда пропал?
Саша не совсем понял, что пытался сказать ему взволнованной скороговоркой Ушаков, дошло лишь то, что друг нуждается в его помощи.
— Какая, на фиг, лажа? Приезжай прямо сейчас. Пока не кончилось… Попозже? Зачем попозже?.. Да никуда я не уйду, гулять буду! Всё путем, Лех, давай, дуй ко мне! Оттянемся!.. Да приезжай с телкой, мне-то какая наплевать?.. Один?.. Ну так вообще атас!.. В любое время дня и суток… Хорошо… О'кей… Жду…
Саша вернулся на кухню в лирическом настроении, и, словно почувствовав это, после ритмичного и коротенького «Seaside rendez vous» шарповский процессор выбрал самую что ни на есть подходящую композицию. Раздались вкрадчивые всплески аккордов рояля и нежные переборы акустической гитары.
— Love of my life you've hurt me, — запел Климов вслед за Фредди. — Черт! Как жаль, что Лешки нет здесь прямо сейчас, вместе бы и попели. You've broken my heart and now you leave me. Love of my life can't you see? Bring it back, bring it back, don't take it away from me, because you don't know what it means to me[11].
Когда песня кончилась, Саша сменил компакт, но не группу. Random одарил своего хозяина «The hitman», а затем зазвучала «Show must go on», и Фредди надрывно выводил: «Inside my heart is breaking, my make up may be flaking, but my smile still stays on»[12].
Кто-то позвонил в дверь.
Удивившись, что Ушаков так быстро добрался до его дома, Александр с криком: «Пусть представление продолжается!» — повернул ключ в замке.
— Вы знаете, который сейчас час? — перед обнаженным до пояса Климовым стоял в пижаме готовый лопнуть от злости сосед. — Который?.. Сейчас?.. Час?.. — Брызгая слюной, вопрошал он, произнося отдельно каждое слово.
— Где-нибудь пять, может, полшестого, — пожал плечами Александр. — С уверенностью сказать не могу, ты лучше в службу точного времени позвони.
— Сейчас двадцать минут шестого! — истерически выкрикнул сосед. — Сегодня выходной! Вы не даете людям отдыхать! Моя жена не может уснуть!
С точки зрения соседа, это, видимо, был самый веский аргумент.
— Ну так в чем дело, паренек, трахни ее как следует, и она уснет счастливой, — сказал Климов, разводя руками. Лицо его при этом заливала лучезарная улыбка.
— Я тебе не паренек, сволочь, морда спекулянтская! — завизжал сосед, который и на самом деле не слишком-то подходил под сие определение. — Гады! Кровопийцы!
Казалось, мужика, которому на вид было не больше пятидесяти, сейчас разорвет от злости.
— Ain’t nobody’s business[13], — бросил в ответ Климов, идеально скопировав интонацию черной попсовой певички, и захлопнул дверь.
Звонок повторился.
— Что вам угодно, сударь? — как можно более учтиво поинтересовался Климов у настырного соседа.
— Выключи сейчас же, сволочь!
Песня закончилась.
— Послушай тишину, — предложил Александр. — Она божественна.
Random включил «I'm going slightly mad»[14]. Песня с последнего альбома группы «Queen» «Show must go on». Мужичонка, по всей видимости, не устраивал выбор машины.
— Ах ты, падла! — завопил он и бросился на Александра, пытаясь угодить тому кулаком в лицо. Не дожидаясь, пока старания разъяренного соседа увенчаются успехом, Саша изловчился и схватил его за запястье обеими руками. Рванув противника на себя, Климов в следующую секунду с силой толкнул его обратно на лестничную площадку. Сосед пересчитал все ступеньки почти до конца пролета и не упал лишь чудом, ухватившись за перила. Обретя равновесие, он завопил, грозя Климову страшными карами и обещая немедленно вызвать милицию. Устав слушать словесные экзерсисы соседа, Александр захлопнул дверь и, вернувшись на кухню, принялся подбирать «программу по заявкам».
Он было уже поставил «Sledge-hammer» Питера Гэйбриэла, но подумал, что сейчас самое время дать возможность послушать народу «Trampled under foot» несравненных «Led Zeppelin». Затем последовали, что называется залпом, «Keep on Rocking», «Get down with it» и «Born to be Wild»[15]. Три последние песни с самого шумного альбома «Slade» «Slade alive!» в исполнении незатейливых, но оч-чень громогласных «Slade». Впрочем, рева авиационных сирен в «Born to be Wild» прикончивший «Смирновскую» и мирно спавший Климов уже не слышал. К счастью для соседа, на этой композиции диск и заканчивался.
Разбудил Александра длинный, настойчивый звонок в дверь. С трудом поднявшись, Саша пошел открывать. Щелкнул замок. Распахнув дверь, Климов оторопел: перед ним стояли два человека в милицейской форме и один в штатском.
— Александр Сергеевич Климов? — поморщившись от исходившего от хозяина квартиры перегара, спросил одетый в гражданский костюм.
— Да, — с трудом ворочая распухшим языком, проговорил Саша. — Чем могу?..
— Собирайтесь, поедете с нами.
— Да я просто поверить не могу, — в очередной раз заявил Климов молчаливым милиционерам, деловито препровождавшим его из уазика в камеру. — Охренеть можно, я даже и не знаю этого ублюдка! Ну конечно, видел несколько раз… Представляете? Приходит ко мне утром… Туды-сюды, ведро воды… Ну я ему говорю, ты мужик не прав, и все такое… А он… Да кто он такой, мать его?! Брат Ельцина, что ли?
Уже после того, как за ним захлопнулась стальная дверь КПЗ и лязгнул запор замка, Александр, все еще не понимавший, что происходит, ущипнул себя за руку. Нет, без сомнений, «ментовка» ему не снилась. В голове шумело, да как! Тем не менее Саша понимал, что следует как-то заявить о своем прибытии сокамерникам. Это, конечно, всего лишь КПЗ, но все-таки… С верхних нар на него уставился чей-то любопытный черный и почему-то только один глаз. Куда девался второй, оставалось только догадываться.
— За что взлетел? — вспоминая подходящие слова из блатного жаргона, поинтересовался у одноглазого Климов, и, так как тот промолчал, Александр, все еще не протрезвевший, проявил настойчивость, задал тот же вопрос, но с прибавлением соответствовавших сложившейся ситуации и его настроению выражений.
У арестанта с верхних нар немедленно отыскался и второй глаз, в котором, как, впрочем, и в первом, мигом улетучились и сонливость, и любопытство, их место занял испуг. Лежавший молодой парнишка, лет восемнадцати-двадцати, поднял голову и промычал в ответ нечто невразумительное. Молодцу, очевидно, впервые случилось угодить за решетку, и он струхнул: черт его знает, кто этот новенький, развязное поведение которого обличало в нем завсегдатая подобных мест. Саша, как ни пьян был, соображал, что оттранспортировали его «архангелы» не в родной Центральный «околоток», а тот, в ведении сотрудников которого находились непосредственно прилегавшие к городу сельские районы; к ним относился и дачный поселок Алексеевское, где располагалась «фазенда» Лапотникова. Тогда этому факту Саша особого значения не придал. Поинтересовался, почему так получилось, но, оставшись без ответа, больше вопросов не задавал. Столкнуться в здешнем КПЗ с кем-нибудь и на самом деле «крутым», представлялось Климову маловероятным. Мест свободных не было, а значит, стоило рискнуть — нагнать страху на выловленную ментами местную вшивоту: мелких воришек, пьяных буянов да незадачливых драчунов.
— Чево а-арешь-та? — прогнусавил кто-то с нижних нар слева от Климова. — Спать мешаешь.
— Кта-а сказал?! — рявкнул Саша и истерически взвизгнул. — Кта-а?!
Впрочем, вопрос этот прозвучал для самого Александра чисто риторически. Личность смельчака выяснять, как говорится, было не надо. Обладатель гнусавого голосишки приподнялся на своей лежанке и уставился на новичка с некоторым, так во всяком случае показалось самому Климову, презрением. В камере находились, не считая самого Александра, восемь человек, как раз по числу спальных мест. Саша не стал гадать, есть ли у Гнусавого какие-нибудь друзья среди сокамерников или нет, и взял, что называется, быка за рога, иначе говоря — этого ханыжного вида мужичонку за грудки.
— Ты ка-му это сказал, падла? Ка-му сказал? — зарычал Климов, обдавая онемевшего от неожиданности арестанта струями крутого перегара (понюхал — можешь закусывать).
Дальше все пошло как по-писаному. Дважды побывав в нокдауне, мужичонка запросил пощады, и особая российская коррида, в которой вместо быка используется осел или, на худой конец, баран, была завершена. Зрители постарались приложить все усилия, чтобы достоверно изобразить, будто ничего не видели, а охрана, видимо, просто поленилась вмешиваться, тем более что шум очень быстро утих. Приободренный «матадор» как ни в чем не бывало улегся на койку своей жертвы, предварительно приняв от нее извинения и объяснив, что стоять — полезно, потому что можно подрасти. Закончил свой урок Саша рифмованной «инструкцией по обращению с лихом». Впрочем, долго наслаждаться плодами своей победы Александру не пришлось. Загрохотал засов, щелкнул в замке ключ, и появившийся в дверях камеры милиционер вызвал Климова.
— Итак, Климов, — огорошил оперативник в капитанских погонах, — по вашему делу возбужено уголовное дело.
«А ты виртуозно владеешь русским языком, парень, — подумал Саша, оценивая по достоинству лингвистические изыски капитана, который произнес слово "возбуждено", без буквы "д", сделав ударение на втором слоге. — Он тебе совсем не мешает».
Маленькие глазки на одутловатом лице как два буравчика сверлили похмельную физиономию Климова. На вид оперу было лет сорок пять. Староват, чтобы капитанские погоны носить. Ну что делать,
— Простите? Что вы сказали? — затряс головой Климов.
— Против вас возбужено уголовное дело по статье… — капитан назвал номер статьи, который, немедленно улетучившись из похмельной Сашиной головы, заронил в его душу недоброе предчувствие. Так и есть! Капитан закончил: — Предумышленное убийство.
— Ни себе хрена! — только и воскликнул Александр. — У него что, барабанные перепонки лопнули?
Подобная реакция подозреваемого почему-то разозлила работника правоохранительных органов.
— Ты что, сукин сын? Издеваешься? — завопил он. — Какие еще перепонки! Ты человека убил, мерзавец! Я тебя в камере сгною!
— Ну-ну, полегче… не надо так напрягаться, — ничуть не испугавшись угроз опера, ответил все еще остававшийся «под парами» Климов, а, как известно, в таком состоянии и море кажется по колено. — Когда надо, так вас нет, а тут какой-то мудак, который шляется спозаранок по квартирам, потому что не может трахнуть свою жену, звонит вам — и на тебе…
— Где ты был вчера вечером, между девятнадцатью и двадцатью тремя часами? — не обращая внимания на словоизвержение Климова, спросил капитан.
— Загорал, — расплылся в улыбке Саша.
— Послушай-ка ты, умник, — произнес опер доверительным тоном. — Знаешь, что с такими, как ты, на зоне делают? — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Петушком будешь. Это я тебе обещаю.
— А ты ее видел, зону-то? — нахально поинтересовался Климов, но ответить ему капитан не успел.
Зазвонил телефон, и Саша невольно узнал фамилию своего мучителя.
— Капитан Нестеров слушает. — Мгновенно милиционер стал таким любезным — ну просто душка! — Да, товарищ следователь по особо важным делам, допрашиваю обвиняемого… подозреваемого, да, конечно, простите, товарищ советник юстиции… только начал, товарищ Старицкий…
Обожженные спиртосодержащими жидкостями проводки-извилинки в Сашином мозгу шевелились медленно. Однако же Климов не мог не подивиться подобострастию, с которым разговаривал оперативник с находившимся на другом конце телефонного провода человеком. Советник юстиции? Прокуратура? Важняк? Тут уж, конечно, сосед с его тонким музыкальным слухом ни при чем. Точно кадры прокручиваемой наоборот кинопленки перед замутненным сознанием Климова пронеслись: обидевшийся из-за колбасы Барбиканыч, Эйрик, Беовульф с кинжалом, Рагнар с секирой. Стародумцев с его шотландским виски. Мытарства с пробитым колесом. Рыжая «телка» на вишневой «девятке», нежно-голубенький «дядя» с дипломатом. Гостиная, меч…
Нестеров положил трубку, и вся его любезность (должно быть, сильно провинился перед прокуратурой Лингвист) мигом испарилась, точно капелька воды на раскаленной сковородке. Капитан вновь встал горой.
— Правильнее тебе будет во всем сознаться, — заверил он Климова. — Чистосердечное признание, и все такое… Может, и переменится статья… Пойдешь, скажем, по непреднамеренному, а? Сознавайся, приятель, лучше будет и душе спокойнее. Давай, братец, колись. То есть сознавайся.
— Да в чем, черт возьми?!
— В убийстве, Климов, в убийстве, — сочувственно покачал головой Нестеров, как бы желая сказать, что отлично понимает, как тяжело сейчас допрашиваемому. — Ну давай, давай, а потом — отдыхать…
— В каком? В каком убийстве?! — закричал Климов, холодея от страшного предчувствия. — В чем таком вы меня подозреваете?
— Вы убили директора фирмы «Лотос» това… гос-по… гражданина Лапотникова Юрия Николаевича, не допускающим возражений тоном заявил оперуполномоченный.
Александр почувствовал, что челюсть у него отвисла, и широко раскрытыми глазами уставился на капитана.
— Так он что — умер? — осипшим голосом проговорил Климов.
— Ну… — В кресле с высокой спинкой за необъятных размеров письменным столом сидел худощавый смуглолицый мужчина и внимательно смотрел на расположившуюся напротив на старинном, как и вся мебель в большой и довольно просторной комнате, стуле изящную, брюнетку. На ней было короткое алое платье, открывающее ее стройные ноги и красивые молочно-белые плечи, прямые длинные волосы были черными, как говаривали в старину, точно смоль, точно вороново крыло. — Ну, Инга… поведай-ка нам всю эту печальную историю…
— Наташа, — немного нараспев, поправила Наташа. — Сделав небольшую паузу, она добавила с чуть большим, чем следовало бы, нажимом: — Шеф.
— Хорошо, — кивнул головой мужчина, — хорошо, Натали. Сними, пожалуйста, очки. Ты же знаешь, я люблю смотреть в глаза людям, с которыми разговариваю.
Девушка не спеша выполнила приказание шефа и посмотрела на него большими и немного печальными серо-зелеными глазами. Ее ресницы и веки были лишь слегка, как бы для порядка, подкрашены. Когда брюнетка вкратце повторила хозяину кабинета свой рассказ, тот сочувственно закивал головой.
— Я полагаю, что нет необходимости напоминать тебе, милая, — произнес мужчина несколько покровительственным тоном, — что, хотя ты и недавно работаешь у меня, я считаю тебя одним из лучших, подчеркиваю, лучших своих людей…
Девушка едва заметно наклонила голову в знак благодарности за признание ее способностей, а шеф продолжал:
— Тем не менее меня не может не удивлять и не огорчать тот факт, что… нужный мне человек… м-э-ээ, скончался при весьма странных обстоятельствах.
Наташа небрежно повела белыми плечиками и вздохнула, как бы желая всем своим видом показать, что люди иногда умирают в самый неподходящий момент и ей, конечно, очень жаль, что такая вот беда приключилась именно с нужным шефу человеком.
— Мне сказали, что его загрызла собака… — глядя куда-то в сторону, задумчиво произнес хозяин кабинета. — Говорят, было море крови, ему там горло перегрызли и чуть ли не член откусили. Ты ничего об этом не слышала? — Он резко повернул голову и уставился в светлые, словно затуманенные, глаза девушки. Та лишь взмахнула длинными ресницами. И собеседник также внезапно отвернулся, будто его внимание вдруг привлек монитор вполне современного компьютера, расположенного на старинном столе.
— А я вот кое-что слышал, — многозначительно проговорил он, не глядя на Наташу. — И не однажды.
— О чем вы, Анатолий Эдуардович?
— Думаю, ты понимаешь.
— Да вы что? О тех идиотских сплетнях, которые распустили обо мне полоумные старухи? Я вообще вегетарианка, — с некоторой обидой в голосе проговорила Наташа. — Вы ведь об этом знаете.
— Конечно, конечно, диета, ничего мясного — это портит цвет лица, никакого солнца — излучение вредит коже. Тут ты права, о здоровье надо заботиться смолоду… Забудем об этом. И так, повтори все, пожалуйста.
Выслушав рассказ девушки, хозяин кабинета закивал головой.
— Хорошо, Натали, действуй… Но помни, делай все, что угодно, но только… никакого принуждения, он должен прийти ко мне добровольно. — Анатолий Эдуардович выразительно посмотрел на красиво обрисованную под тонкой тканью платья небольшую, но высокую грудь. Взгляд шефа скользнул по длинной белой шее. Он нехотя поднял голову и, встретившись глазами с собеседницей, едва переборол в себе желание отвернуться, настолько холодным и даже каким-то пронзительным показался ему взгляд девушки. Иди… — Наташа встала. — Смени машину и вообще… ну, ты меня понимаешь.
Девушка кивнула и направилась к выходу, а шеф с некоторым облегчением уставился на беленькую полоску трусиков, угадывавшуюся под тонкой тканью платья.
Когда дверь за Наташей закрылась, хозяин кабинета поднялся и подошел к стоявшему в самом дальнем углу высокому старинному зеркалу. Анатолий Эдуардович был невысок и даже, пожалуй, щупловат. Шеф выпрямился, расправил плечи, казавшиеся широкими благодаря подплечикам, использованным при изготовлении его идеально скроенного и отлично сшитого пиджака. Сложив кисти рук на нижней,
Да, это уже не тот парень, чье слащавое личико в свое время помогло его обладателю, Анатолию Олеандрову, что называется, малой кровью, пролезть туда, где надо было подавать стулья и лизать зады. Это был лик нового святого — апостола истинной веры. Школа, комсомол, потом институт и опять общественная работа… Партия. Слава Богу, не успел вступить. Не спешили принять, так и здорово! — теперь чист перед народом. Последнее слово вызывало в Олеандрове дрожь. Боже мой, сколько же времени потрачено зря! На что можно надеяться здесь, в занюханной провинции, кишащей твердолобыми идиотами?
Самое большее, чего можно добиться, — это стать мэром полуторамиллионного города. И что дальше? Вкалывать до седьмого пота в течение всего срока, уступать, юлить, угождать директорам крупных заводов, торжественно закладывать первые камни на строительствах новых школ и больниц? Для чего? Чтобы продержаться еще один срок? Разве это власть? Всего лишь жалкое подобие ее…
Нет, истинную подлинную власть может дать только
Как это ни печально, в окружении политика «нового типа» Анатолия Олеандрова не было ни одного человека, который, послушав его очередную пламенную речь, сказал бы деятелю:
— Ох и лицемер же ты, братец!
А посему Анатолий Эдуардович пребывал в состоянии неизменного восхищения своей собственной персоной…
Олеандров набрал в легкие воздуху, глаза его засверкали. Он сдвинул брови. Теория Гумилева? Спад пассионарного подъема? Фаза обскурации? Космос? Да, космос, космос, который посылает на землю заряженные своей энергией частицы, чтобы простые, ничем особенно не выдающиеся мужчина и женщина произвели на свет Бога,
А там, в Москве, люди, засевшие в высших эшелонах власти, куда их вынесла мутная вода перестройки, не желают поступиться своим благополучием, готовые продать, да при случае и продающие страну за пачку американских долларов или немецких марок. Они должны уйти.
Нет, не сейчас, не сразу, иначе место их займут другие, те, что, прикрываясь идеями спасения нации, кричат о походе к Индийскому океану, несут с экранов позорную жалкую чушь, лишь дискредитируя великие идеи и лишая народ остатков веры, а значит, отнимая у него надежду. Если это случится, тогда… Нет, поверить в это невозможно!
Год, один лишь год остается до президентских выборов! А многое ли он, Анатолий Олеандров, успел сделать за то время, что минуло с двенадцатого июня тысяча девятьсот девяносто первого года? Как быстро оно пролетело… Он работал, расширял связи, перетягивал на свою сторону бизнесменов, банкиров и генералов. Не забывал о полковниках и прапорщиках. Они — большая сила в армии, хотя и разваленной, но все еще остающейся грозной силой, веским аргументом в политических спорах. Нашел понимание он и в казачестве, правда не столь уж многочисленном. Создал небольшие подразделения личной охраны, которые облачил в неброские, почти лишенные знаков различия, напоминающие гимназические, мундиры. (Это, чтобы не раздражать все тех же военных и казаков.) Часто появлялся на митингах и на телеэкранах, заручившись расположением руководства студии. Не гнушался благотворительности, слава Богу, недостатка в средствах не наблюдалось. Обещал, обещал, обещал, зная и твердо веря в то, что заверения его не останутся голословными. Многие уже поговаривали о нем как о будущем мэре…
Городской голова? А потом еще пять лет ждать подходящего момента? Не поздновато ли будет? Нет, нужно действовать сейчас, сейчас, пусть остался всего лишь год, пусть в Москве никто не знает о нем… Пока не знает! Теперь, когда появляется такой шанс, можно ли упустить его?
Как путано и непонятно объяснял Анатолию все, что связано с
«Знаний не хватает, Толенька, ты все на собраниях выступал, а учебу на второй план отодвинул, вот тебе и непонятно многое». Учебу? К черту учебу! «Аненэрбе» — вот настоящая школа. Вот, где кроется ключ к истинному могуществу, способный повернуть к избранному души и умы народные. А в том, что он и есть этот избранный, Олеандров не сомневался.
Немцы знают наследие предков, умели использовать его. Вайстор, так иногда германцы называли Вотана, или Одина, был их божеством… Все видели Гитлера в кадрах кинохроники, но никто не знал о том человеке, который стоял рядом с ним. Проникнутый идеями народного вождя и разделявший их, он помогал фюреру овладеть настроением толпы. Что узколобые материалисты здесь, у нас, и там, в Москве, понимают в этом, что они знают, кроме безумной жажды власти, которой недостойны?
Нет сомнений, из путаных высказываний деда ясно, что огромная сила кроется в
Олеандров резко развернулся, сел в кресло и нервно забарабанил пальцами по огромной дубовой столешнице.
— Власть. Надо лишь протянуть руку и взять ее, — громко повторил Анатолий Эдуардович.
Почему-то ему и в голову не пришло, что рядом с потомком Одина он будет иметь несколько бледноватый вид…
— Ты, Пал Семеныч, на меня не обижайся, — снова повторил Перегудов и, указывая на зеленый лук, свежие огурцы, редис и хлеб, лежавшие на старенькой клеенке, предложил: — Угощайся вот, чем уж богаты… Овощи, они с грядки, свои, без
Гость, примерно одних лет с хозяином, столь же бедно и непритязательно одетый, покивал головой и, отщипнув перышко лука, сосредоточенно принялся жевать его, глядя куда-то в сторону.
— Я сперва было осердился на тебя, — виноватым тоном произнес Перегудов. — Когда ты ходил тута… Я ведь здесь еще с тех пор, как Никитку поперли, тогда только все и строиться принялись. Тут мои угодья. Ты не серчай, ежели что. — И, кивая головой на початую бутылку «Столичной», добавил: — Теперя вот вижу, ты хороший человек.
Павел Семенович покачал головой и, пальцем подтолкнув свой граненый стакан к хозяину, сказал:
— Тогда наливай.
Выпив, старики закусили и немного посидели молча, а затем Перегудов, причмокнув языком, заговорил, качая головой:
— Так вот, я про вчерашнее. Это, значит, уже опосля того, как ты здесь был… Как щас ночь была… Такое тут у нас приключилось, тако-ое! Меня милиция прям замучила: кого видел, чего слышал?
Гость искренне удивился, что же такого могло произойти в тихом дачном поселке? Драка? Дебош? Обокрали кого? Хозяин, налив водки себе и гостю, углубился в повествование, в красках живописуя все, что видел, слышал, знал и о чем догадывался. Павел Семенович лишь качал головой, время от времени издавая изумленные восклицания, что лишь подогревало красноречие хозяина.
— Кто все это изделал, и кто? — сокрушался Мартын Иванович. — Собака-де хозяина погрызла, а остальных кто убил? Не… собачка, она — тварь Божья, не могёт она такого изделать. Говорят, если увидишь, сразу звони, отстреливать будем. — На последних словах старик с опаской вильнул глазами в сторону прикрытой двери в комнату. — Ка-ак же! Так и позвонил!
Его собеседник понимающе усмехнулся.
— Значит, жалеешь собачку?
— А как не жалеть? Не могёт она, и все тут!
— И кого же подозревают-то? — перенимая в чем-то манеру хозяина говорить, спросил гость.
— Эх-хе, — покачал головой Перегудов. — Тут такое дело… Сынок Сергея Саныча, Климова, значит, который и дачу ту строил… тогда-то все по-другому было… так вот, Сашка, стало быть, приезжал на белой машине, а вслед ему сразу и шурин, это брат Нинки, жены Юрья Николаича, покойника, упокой Господи его душу.
Старик, сокрушенно вздыхая, затряс головой.
— А никого ты там больше не видел? — поинтересовался Павел Семенович.
— Да кого еще? — переспросил сторож. — А это… Девка еще на машине приезжала, волоса рыжие прямые, как у Гальки егоной…
— Какой еще Гальки? — перебил гость Перегудова.
— Да баба егоная…
— Постой, постой, ты ж сказал, что ее Нинкой зовут? — удивился Павел Семенович.
— Нинка — жена, Галька — полюбовница, — ответил Мартын Иванович и, сделав паузу, продолжал, почему-то понизив голос: — Только Галька на машине не ездить, она рулить не могёт. Хозяин сам ее привозил, а то на такси приезжала… Да у нее, у Гальки-то, жопа вон какая! — Сторож развел ладони. — А у етой, что на машине… — Перегудов в сердцах махнул рукой. — Как у нонешних.
— А кто ж та-то, рыжая? — напрямую спросил Павел Семенович.
— Да и не знаю, — вздохнул Мартын Иванович и вдруг, сам не понимал отчего, пристально посмотрел на своего гостя. Нет, не видел он этого Павла Семеновича никогда прежде, но вот глаза его… ставшие вдруг холодными, пронзительными, гипнотизирующими. Точно так, как удав на кролика, смотрел некогда на старшину Перегудова молоденький особист-лейтенантик. Все допытывался: как да почему, с кем из окружения выходил?.. Не может быть! Нет! Не бывает такого!
Взгляд гостя стал еще более неприятным, когда он, усмехнувшись, как-то особенно, лишь фыркнув носом и чуть-чуть пошевелив губами, проговорил не то спрашивая, не то утверждая:
— Понял, старик?
Перегудов кивнул и не сразу, точно освобождаясь от наваждения, произнес:
— Куды уж понятнее.
— Вот и молчи, старик, а то собачку кормить некому будет, — сказал гость и, поднимаясь, добавил: — Сердобольный ты. Ладно, живи. Я пойду.
Перегудов проглотил слюну и промычал что-то нечленораздельное, но Павел Семенович уже не слушал его. Когда за гостем закрылась дверь, сторож трясущейся рукой вылил в стакан остатки водки и, выпив все единым духом, поднес к носу засаленный рукав старого, с разными пуговицами пиджака и с шумом втянул воздух. Ну и дела!
Прошло минут, наверное, двадцать, а может быть, и полчаса. Мартын Иванович, только сейчас обретая способность двигаться, поднявшись, перво-наперво убрал со стола пустую бутылку и остатки нехитрой трапезы, а затем, просунув голову в дверь, ведущую в комнату, позвал:
— Филь, Филя, эй, где ты?
Перегудов, заметив шевеление, — умное животное целыми днями лежало почти неподвижно, не издавая ни звука, то ли понимая, как опасно привлекать к себе внимание, то ли тоскуя по хозяину, — подошел и, присев на корточки, погладил животное.
— Не боись, Филька, не выдам тебя. — Старик ласково потрепал собаку по голове, чувствуя, как страх и оцепенение постепенно оставляют его. — Ишь, чего удумали, будто ты Юрь Николаича загрыз. Им лишь бы зря овиноватить кого, да ты не боись, пойдем, поесть дам.
Полуночный гость, представившийся Павлом Семеновичем, — посланец из далекого прошлого, нагнав на Мартына Ивановича страху, покинул территорию дачного поселка и, пройдя приблизительно метров двести по заасфальтированному проселку, остановился возле синего неприметного «москвичонка». Павел Семенович сел за руль, поставил рядом с собой на сиденье обшарпанную хозяйственную сумку и, прежде чем уехать, несколько минут посидел в темноте, не включая двигателя.
— Значит, так, — произнес он почти неслышно, — парень на белой «шестерке» — пасынок, второй, мозгляк, что приезжал на такси, — брат жены, а кто же рыжая девка? Может быть, старик все-таки обознался и эта рыжая — Галька, любовница Лапотникова?
Петр Степанович включил двигатель, и машина плавно покатила по асфальту. Сам факт смерти Лапотникова Зайцева не интересовал, но вот местонахождение полумиллиона долларов было ему отнюдь не безразлично.
Выехав на шоссе, Петр Степанович включил приемник. В салоне кто-то безголосо запел по-английски. Зайцев покрутил ручку настройки. Все одно и то же, вот раньше бывало, эх, какую музыку передавали! А теперь… Он махнул рукой и выключил радио.
— Послезавтра — панихида в Козьмодемьянской церкви, так, кажется, сказал сторож, — произнес вполголоса Зайцев. — Что ж, посмотрим.
«Благодарю тебя, Создатель, что я в житейской кутерьме не депутат и не издатель, и не сижу еще в тюрьме, — тихонько мурлыкал себе под нос Климов, сидя на шконке в пустой камере, стихи Саши Черного на музыку Александра Градского, чью пластинку «Сатиры» он очень любил. — Благодарю тебя, Могучий, что мне не вырвали язык, что я, как нищий, верю в случай и к всякой мерзости привык…» — Климов допел строчку и вслух, хотя собеседников рядом не наблюдалось, сказал:
— Черный, Градский и я… три Александра, что-то же должно случиться? Или это дерьмо будет продолжаться вечно?
Ответа не было. Больше всего на свете боялся Саша замкнутого пространства, тяжкого увечия и перспективы потерять свободу. Конвоируя заключенных и стоя на вышке, он сумел по достоинству оценить услугу, оказанную ему — нет, не ему, конечно, а матери — Юрием Лапотниковым. И вот теперь Климова обвиняли в убийстве человека, которого он в силу различных обстоятельств терпеть не мог, но чтобы такое…
Опер Нестеров оказался работником очень опытным в ведении разного рода грязных дел. Он сумел заставить Климова подписать протокол, где над обычной, заключающей подобного рода документы фразой «с моих слов записано верно», перо капитана зафиксировало некоторые факты, говорящие совсем не в пользу подозреваемого. Погибшего отчима он недолюбливал? — Недолюбливал. Находился на даче в тот самый день, когда был убит Лапотников? — Находился. Имел с ним нелицеприятный разговор, закончившийся ссорой? — Имел. Ударил Лапотникова железякой по голове? — Ударил.
Никакие ссылки Климова на то, что когда он покидал дачу, отчим был жив и что в холле Александр виделся с братом жены Лапотникова, который собирался поговорить с Юрием Николаевичем, и на прощание с обоими охранниками, — ничто не помогало. На разумный, с Сашиной точки зрения, совет — задать необходимые вопросы всем вышеупомянутым лицам — капитан отвечал издевательскими усмешками.
Когда мучимый похмельем Климов раз в третий повторил свое предложение, оперативник неожиданно, как понял Александр, это была манера Нестерова вести допросы, завопил:
— Хватит мне тут Ваньку валять! Кто твой сообщник? Ты или он убил Кривцова и Чекаева?
Капитан назвал еще пять фамилий, две из которых принадлежали женщинам. Всех их он считал жертвами Климова и его неведомого помощника! Саша потерял дар речи. Это было уж слишком!
Вдруг в комнату влетели двое здоровых парней в тренировочных костюмах и, сбив Климова на пол, принялись избивать его резиновыми дубинками, орудуя ими грамотно, то есть стараясь не оставлять следов. У Александра уже не нашлось моральных сил для сопротивления. Он лишь, закусив до крови губу, старался не издать ни звука, пока шла экзекуция. Казалось, выбивание признания длилось не меньше часа, но Климов не раскололся, однако и того, что он признал, подписав протокол, судя по всему, было довольно для его содержания в камере.
Вновь оказавшись на стуле, Саша потребовал прокурора и адвоката; в ответ на свое требование он получил ощутимый тычок и обещание Нестерова натянуть ему, умнику, глаза на жопу.
Ночь прошла в одиночке. А утром Саша встретился со следователем, однако, почему-то не с «важняком» Старицким — он в это время говорил по телефону с Нестеровым, — а с неким молодым человеком, юристом второго класса, что соответствует привычному для всех званию старшего лейтенанта.
Евгений Иванович, так представился молодой следователь, использовал, что называется, диаметрально противоположный подход к подследственному, исключая какое-либо давление и стараясь, в отличие от грубых «ментов», воздействовать мягкостью и убеждением. Благодаря Евгению Ивановичу, Климов кое-как составил для себя картину происшествия, имевшего место в загородном дворце господина Лапотникова после его, Сашиного, отъезда. Александру показался совершенно диким тот факт, что следствие пытается, как говориться, сшить шубу из гнилой овчинки, обвиняя в убийстве Лапотникова и остальных его — Климова. Об этом он и заявил сидевшему перед ним юристу второго класса, который в конце концов покинул «покои» Климова не солоно хлебавши. Впрочем, и сам Саша не многого достиг, позвонить ему не разрешили, адвоката не прислали.
После ухода следователя Климова вторично «проутюжили», на сей раз никуда не вызывая, а, так сказать, прямо на дому. Наступило третье утро Сашиного пребывания в милицейских застенках. Александр проснулся с рассветом и принялся размышлять.
«Благодарю тебя, Единый, что в Третью Думу я не взят, от всей души с блаженной миной, благодарю тебя сто крат, — продолжал мурлыкать Климов, разглядывая низкий серый потолок. — Благодарю тебя, мой Боже, что смертный час — гроза глупцов, из разлагающейся кожи исторгнет дух в конце концов. И вот тогда, молю беззвучно, дай мне исчезнуть в черной мгле — в раю мне будет очень скучно, а ад я видел на Земле».
Последнюю фразу Александр повторил, причем второй раз уже громче. Он сел на койке, посмотрел в маленькое зарешеченное окошко и горько усмехнулся. В этот момент охранник с лязгом отодвинул засов и, отперев ключом стальную дверь, впустил в Сашину камеру высокого широкоплечего человека.
— Здорово, заключенный, чего расселся? — спросил вошедший и, улыбнувшись во всю ширину своей открытой физиономии, приветливо протянул Климову огромную руку. Когда тот с нескрываемым удивлением пожал ее, великан добавил: — Здравия желаю, товарищ младший сержант.
— Валька? — произнес Климов, обретя дар речи. Вот уж кого он не ожидал тут увидеть. — Богдан?
— Ну, я, ну и что? — как ни в чем не бывало проговорил одетый в легкий светло-бежевого цвета костюм-двойку посетитель. Затем достал из кармана смятый платок и вытер им лицо. — Жара… А у тебя тут ничего вроде, а?
Климов видел своего однополчанина в последний раз несколько лет тому назад. Его раскрасневшуюся шею украшал старый, почти двадцатилетней давности, шрам длиною сантиметров десять — память об одной зэчке, которая собиралась отделить Валькину голову от туловища с помощью огрызка стекла.
«Не могу, мол, парень, мужика хочу», — подзывала она молодого солдатика к проволочному ограждению. А Богданов, известное дело, детинушка метр девяносто ростом и, как пионер, всегда готовый, польстился: баба была, хоть и в фуфайке да стриженая, но лицо все равно красивое. Думал он сладеньким побаловаться, а тут… Неувязочка вышла. Хорошо хоть выжил, но в госпитале поваляться пришлось…
Валентин и Александр были из одного города, в армии сдружились, а после дембеля, вернувшись домой, Саша познакомил армейского друга с ушаковской командой, но Богданов не слишком-то любил рок и не то чтобы не прижился там, просто не стал до конца своим. Климов потянул было своего товарища в Политех, однако тот завалил один экзамен и, взяв документы, чтобы не терять год, поехал поступать в военное училище. Так вот и разошлись их пути.
Они несколько раз встречались, выпивали вместе, говорили о том о сем, понимая, что в сущности уже и не друзья даже — так, знакомые.
Удивляться же Валькиному визиту при ближайшем рассмотрении и не следовало бы, Климов знал, что служба на благо Родины в конце концов привела Богданова во Внутренние органы, в ведении которых находились и войска, в чьих рядах Александр и Валентин оттрубили два года. Когда они в последний раз виделись, Валька был капитаном, теперь, надо полагать, его повысили. Так оно и оказалось на самом деле.
— Да, майор, майор, — отмахнулся Валька и, доставая из папки небольшой, уже заполненный бланк, сказал: — На вот лучше, автограф оставь.
— Что это такое? — спросил Климов, разглядывая документ.
— Подписка о невыезде, — нетерпеливо бросил Богданов, протягивая старому приятелю папку, чтобы удобнее было поставить свою подпись. — Твой билет на выход отсюда.
Когда с формальностями было покончено, старые армейские приятели вышли на улицу, и Богданов подвел Климова к черной «волге» с государственными номерами, стоявшей у входа в милицейский участок. Майор сел за руль, Саша разместился рядом; машина тронулась.
Когда у Климова прошел первый порыв радости, вызванный тем, что ему так быстро удалось очутиться на свободе, он задумался. Неспроста же Валька вытащил его с кичи и теперь катает на служебной машине?
— Ты где сейчас служишь? — выпалил Саша, собираясь говорить напрямик.
Богданов ответил что-то очень неопределенное и добавил, как бы поясняя:
— С организованными преступниками воюю.
— Так ты в РУОПе? — спросил Климов с уважением. Он всегда считал, что в этом подразделении служат честные, смелые и неглупые парни, не то что тупоголовые и продажные менты. — Смотри-ка ты, молодец.
— Считай, что в РУОПе, — не стал спорить Богданов. — Давай перекусим чего-нибудь, не возражаешь?
Кто, кто, а Климов, который, можно сказать, три дня просидел на диете, конечно же, не возражал. Однако он посетовал, что не худо бы заехать домой, взять денег и переодется, да и машину с улицы в гараж отогнать.
— Насчет машины не беспокойся, — успокоил приятеля Богданов, когда оба устроились за столиком маленького кафе, в зале которого из-за раннего часа было почти безлюдно. — Она — в гараже… — Майор усмехнулся, увидев, как вытянулось лицо приятеля. — Потом объясню, а сейчас — времени мало, почти десять уже, а в полдень тебе на панихиду… Подожди, не перебивай, думаю, что хотя ты Паука и недолюбливал… да, да, помню, как ты его называл. Ну, одним словом, он все же с твоей матерью много лет прожил и зла особого тебе не сделал, так что поприсутствовать надо.
— Да у меня просто из головы это убийство не идет, — раздирая на части цыпленка табака, пробормотал с набитым ртом Климов. В еде он всегда предпочитал рыбу ценных пород и почти не употреблял мяса, однако сейчас готов был съесть не моргнув глазом целый курятник. — Как такое могло случиться? Если охрану, как ты говоришь, пришил профессионал, так почему же Николаича собака сожрала?
— Я не утверждаю, что его, как ты выражаешься, собака сожрала, — возразил Богданов. — Лучше скажи, ты ничего необычного не видел у него? Может, говорил он о чем-нибудь таком?.. Вы ведь долго беседовали.
— Да чего там необычного, — махнул рукой Александр, запивая еду стаканом пива «Рауш» и переводя дух. — Издеваться начал, выгребываться передо мной, ну на меня накатило, я и врезал ему… столик разбил. Стеклянный.
— Хочешь еще? — спросил, неопределенно покачав головой, майор, показывая глазами на пустую Сашину тарелку. Тот отказался от еды, но попросил еще пива.
— Почему все стрелки на мне сошлись? — спросил Климов майора. — Там же и мой дядя-педя был, как раз после меня
— Ну, во-первых, ты или твои сообщники могли их убрать как нежелательных свидетелей, — спокойным тоном возразил майор. — А во-вторых, следствие считает, что ты приходил к Лапотникову просить денег, тот отказал, ты вспылил… Ты же сам сознался, что вы поругались и ты его ударил, разве нет?
Климов коротко нервно кивнул и раскрыл было рот, чтобы объяснить: денег у Лапотникова он не стал бы просить ни при каких обстоятельствах, но Богданов жестом остановил армейского приятеля и продолжал:
— Потом ты вернулся с одним или двумя сообщниками и прикончил обидчика, натравив на него собаку…
— Боже мой, какой бред! — не выдержав, взорвался Климов. — Ты представляешь себе, как собаку на хозяина натравить? Я, конечно, не кинолог, но вы бы хоть у специалиста проконсультировались. Если пес не бешеный — это же практически невозможно… Да потом, у меня же алиби есть! Я колесо пробил, часа два потратил, пока новое нашел и поставил, я же им говорил про эту шарашку на дороге!..
— Тихо, тихо, — примирительно поднял ладони Богданов. — Во-первых, не надо так вопить, люди смотрят, во-вторых, почему собака — хозяина? Если хочешь знать, там вообще никакую собаку не обнаружили, ты или твои сообщники могли привезти с собой специально обученного пса-людоеда. Сначала вы пугали хозяина, а когда он отказался выдать вам деньги, спустили собаку-убийцу с поводка…
— Какие деньги, Богдан? Его же перед этим ограбили пол-лимона гринов забрали!
— А говоришь ничего необычного от него не слышал. Вот эти деньги вы у него и искали, потому что не у Паука их украли, а он сам эту кругленькую сумму и прикарманил!
Саша удивленно уставился на него и замотал головой.
— Паук прикарманил? А что ж он ныл? Ничего не понимаю…
— Знаешь, по-моему, не ты один. Но считается, что денежки эти ты у него потом отнял. По крайней мере, его жена заявила, что именно такая сумма была у него при себе в тот день! Ты его, голубчик, пришил и денежки забрал. Вот какая, брат, история получается… с географией!
— Чушь! Херня!
— Конечно, херня, — согласился майор. — Даже до суда такая версия не дотянет, если ты, конечно, чистосердечно не признаешься, да и тогда… Херня, в общем, тут ты прав. А вот насчет алиби… Они проверяли, закрыли ту шарашку, Саня. У них ерунда какая-то с разрешением была, одним словом, нет там никого…
— Ну так фамилии тех, кто там работал, где-то имеются? — не сдавался Климов. — Значит, можно установить адреса и…
— Несомненно, приятель, — согласился майор. — Несомненно, все можно установить. Только вот… только вот спешить с этим, они, как ты понимаешь, не станут, а ты пока будешь сидеть в клетке, голодать да время от времени получать по морде.
— Так меня же вроде выпустили? — заерзал на стуле Александр, которому больше всего на свете не хотелось возвращаться обратно в свои отдельные казенные «апартаменты». — Подписка, ты же сам мне ее принес…
Майор, глаза которого вдруг сделались холодными и какими-то отчужденными, кивнул и сказал:
— Рассчитывая на сотрудничество…
«Что особенно хорошо в нашей свободе и демократии? — вспомнил Климов вопрос, заданный кому-то из близких Михаилом Жванецким еще в начале перестройки, и его же собственный ответ: — То, что нам их дали, а как дали, так могут и взять».
Пиво вдруг показалось Александру не таким уж вкусным, а главное — почему-то даже и не холодным. Климов взял со стола майорское «Мальборо» и закурил.
Справляясь с возникшим вдруг в нем чувством неприязни по отношению к своему спасителю и обретая душевное равновесие, Саша спросил давнего приятеля:
— Нет, ты мне все-таки объясни, что там за история с Пауковыми деньгами?
Бледно-голубые глаза майора потеплели, он даже слегка улыбнулся:
— Самое смешное, Саня, что деньги эти вовсе не Пауковы!
— А чьи же, черт возьми?
— А вот об этом мы поговорим как-нибудь потом. Лучше я тебе расскажу, что мы нашли на даче Лапотникова… И еще кое о чем…
Дальше почти все время говорил один Богданов. Климов только время от времени задавал вопросы, и ответы, получаемые на них, настроение ему не улучшали.
— Двенадцать трупов практически за одни сутки, — точно не веря словам Богданова, повторил Саша, качая головой. — И ты считаешь, что все это сотворил один-единственный человек?
— Трудно что-либо утверждать, — пожал плечами майор. — Семерых на даче уложили из одного пистолета, причем работал не просто профессионал — мастер. Всего два контрольных выстрела, да и то, эксперт сказал, что раненые все равно не протянули бы и нескольких минут. Причем убил их человек, которого они либо знали, либо просто не опасались. В машине на улице сидела вшивота безмозглая, «качки», но вот Кривцов и, особенно, Чекаев были профессионалами, а с ними разделались, как с детьми, игравшими в песочнице.
Климов кивнул.
— А Лапоть, то есть, я хочу сказать, Лапотников, почему его не убили, как всех?
— Ну, видишь ли, — протянул Богданов и, сделав глоток пепси, продолжал: — Им надо было узнать, где деньги… Наверное, его заставили спустить штаны — какой мужик не испугается, когда на карту поставлен его член? — а потом… черт его знает, может быть, собака сорвалась… не знаю, только когда ему яйца откусывали, он еще был жив, горло собака оставила, так сказать, на десерт.
Климов не нашел, что сказать. В то, что Паука сожрал пес-людоед, он почему-то напрочь не верил и счел нужным сказать об этом своему избавителю. Тот же считал данную версию единственной хоть как-то объясняющей тот факт, что тело директора «Лотоса» оказалось в столь ужасном состоянии.
— А те четверо, которые погибли накануне ночью? — спросил Климов. — Они имеют к нашему делу какое-нибудь отношение?
Богданов задумался и ответил не сразу.
— Понимаешь, — начал он, — некоторые из них погибли в результате несчастного случая, других убили, если судить по почерку, банальные хулиганы, но… — Майор покачал головой и, вздохнув, неохотно продолжил, словно говорить об этом ему вовсе не хотелось: — Очень уж все чисто. Ник-каких следов, хулиганье всегда шумит на рупь, а делает на копейку. Чутье мне подсказывает — и здесь ноги оттуда же растут.
— А они… — открыл было рот Климов, но майор его перебил.
— Бывших осужденных среди них нет, так, мелкие нелады с законом, ничего серьезного, — ответил Богданов на недосказанный вопрос армейского друга, походя и похвалив его, мол, молодец, соображаешь. — Чует мое сердце, будет еще и пятый, а может, и седьмой… Тогда, может быть, станет понятна связь между всеми погибшими. Хотя ребята примерно одного возраста, могли быть знакомы, даже дружны, но вот что они такого понаделали вместе, что на них сафари открыли?.. — Он на секунду умолк, а потом, будто с некоторым раздражением сказал: — Ну вот, теперь ты — в деле. Будь осторожен и помни, что деньги у тебя — думает не только недоумок Нестеров… — Богданов взглянул на часы и, не терпящим возражений тоном, заявил: — Поехали, в гараж тебя подброшу.
— Неудобно в таком виде-то, — неуверенно предположил Александр, когда машина свернула на боковую улицу, унося в противоположном от Сашиного дома направлении. Он озабоченно окинул взглядом свои грязные джинсы и старую, линялую, тоже грязную рубашку. — Да и помыться не помешало бы, все-таки отпевание. Домой бы надо заехать…
— Ну да, принять ванну, выпить чашечку кофэ, — усмехнулся Богданов, останавливая «волгу» точно перед гаражом, где стоял Сашин «жигуленок», занявший место проданной на запчасти отцовской «победы». — Времени нет, братишка. — С этими словами он обернулся и, протянув руку, достал с заднего сиденья костюмный кофр. — Можете примерить, думаю, размер я угадал, может быть, окажется чуть великоват — извини, подстраховался.
Климов расстегнул молнию. Костюм был строгий, из черной материи, именно такой уважающий себя бизнесмен надел бы на похороны любимого родственника. Саша с удивлением уставился на ухмыляющегося майора.
— И рубаха есть, и даже шузы, — хохотнул тот.
— Слушай, Богдан, — поинтересовался Климов, отпирая гараж. — А если бы я отказался? Контору твою в разор бы ввел, а?
— Одевайся лучше, — отмахнулся от него Богданов и, посмотрев на часы, поторопил: — Время, время, время.
Саша переоделся. Все вещи оказались впору, лишь брюки были несколько просторными, но Климов уверенно заявил, что это результат вынужденного, не зафиксированного в церковном календаре поста, и пообещал в ближайшее время «восстановить форму», то есть, валяясь целыми днями на диване, наедать брюшко. Ироничная ухмылка, которой одарил его старый приятель, показалась ему чересчур многообещающей.
— И все-таки, товарищ майор, а если бы я не согласился?
— Слушай-ка, сержант, я ведь тебя знаю, — с некоторой укоризной проговорил Богданов. — Ты — волк, а волк не выбирает между безопасностью и свободой, для него альтернативы просто нет.
— Тот, кто между безопасностью и свободой выбирает безопасность, — покачав головой, отозвался Александр, — не заслуживает ни безопасности, ни свободы.
— Впечатляет, — произнес майор, запуская руку во внутренний карман пиджака.
— Это Джефферсон, — назвал Климов второго президента США, слова которого он только что процитировал.
— А это Богданов, — сказал майор, протягивая Климову нетолстую пачку купюр. — Особо не разгуляешься, но на бензин и на колбасу для твоего этого, как его… Бирюканыча хватит. Пока.
На этих словах майор повернулся и, быстро сев в свою «волгу», включил двигатель, лихо дав задний ход. Через несколько секунд черная машина скрылась за белым кирпичным углом длинной гаражной аллеи, оставив кратким о себе напоминанием лишь облачко пыли, поднятое с покрытой щебнем дорожки.
В церкви Козьмы и Дамиана, расположенной на кладбище возле села Порубежное, народу собралось тьма. Климов приехал, когда отпевание уже началось. Необходимость процедуры этой, как, впрочем, и всех других церковных таинств, всегда была абсолютно непонятна Александру, который терпеть не мог попов, безразлично каких, христианских или мусульманских, считая их чем-то вроде заводских парторгов.
Саше всегда казалось странным, что такое множество людей вдруг в последнее время как-то разом уверовало в Христа. Раньше поклонялись светлому будущему, а теперь кудеснику из Палестины, ставшему жертвой все тех же попов-завистников. Только в его время и в его стране служителей культа называли фарисеями, а его самого ученики звали рави, что означает учитель. Ну и пускай, воспитанный в духе строителей коммунизма и перевоспитанный рок-н-роллом, Климов не имел ничего против религиозных пристрастий окружающих. Только странно это все-таки: у мужика лет сорок партийного стажа — а большевики, как известно, в Бога не веровали — и вдруг отпевание в церкви.
«Должно быть, Нинка настояла? — предположил Александр. — Разбойники, нажившие состояния, и шлюхи, удачно вышедшие замуж, очень стремятся к благочестию и дорожат человеческими ценностями, которые они еще вчера ни в грош не ставили».
Климов осмотрелся вокруг; он стоял не слишком далеко, но и не рядом с гробом, где, поддерживаемая под локоток солидным мужчиной, на вид не более чем лет на пять старше самого Саши, былинкой на ветру клонилась бледная ликом неутешная вдова Нинон Саранцева. Впрочем, сейчас Александр не мог видеть ни искаженных скорбью черт ее лица, ни источающих фонтаны слез глаза. Вдова, по мнению Климова, достойно, не переигрывая исполняла свою роль. Из немедленно, подобно бурунам за кормой корабля, возникших, непонятно кем издаваемых (и всеми, и никем) «шу-шу-шу» Климов узнал об «амурах» и «шашнях», которые крутила жена покойного с его заместителем, тем самым представительным мужчиной, который скорбел рядом с ней.
«А где же пидор Лёнечка? — мысленно обратился с вопросом к безликим всезнайкам Александр. — Что же не пришел провожать в последний путь деверя или как там его называть? Неважно. Леня и профессиональные киллеры? Чушь. Фокус-покус-ерунда! Деньги он забрать тоже не мог. Тогда где же они? — Климов осмотрелся вокруг, точно стараясь среди множества людей, подавляющее большинство которых были ему незнакомы, отыскать возможных организаторов и исполнителей убийства Паука. — Господи, как много людей вокруг. — У самого выхода Саша заметил какого-то неприметного человечка в старом, но очень хорошем черном костюме со светлыми, как у Вальки Богданова, волосами и… и тронутыми сединой висками, как у Лапотникова. Лицо это почему-то показалось Климову знакомым, Саша некоторое время смотрел на пожилого человека, ожидая, что тот как-то отреагирует на его взгляд, кивнет, если они знакомы, или отвернется, удивленный такой беспардонностью, но человек упорно не желал замечать проявляемого Сашей любопытства. Климов недоуменно пожал плечами. — Наверное, похож на кого-то… — Возвращаясь опять к невероятным событиям последних дней, посыпавшихся и раскрутившихся с невероятной скоростью, точно склеротичка Пандора оставила свой ящик открытым, Климов вновь задумался: — Лёнчик не убивал. Я вроде бы тоже… Ну, дал по башке, так ведь ни горла, ни чего поинтересней не грыз. Тогда остается девка? Рыжая. Красивая, не бедная, и все такое. Ага, сожрала престарелого надоевшего хахаля и на нервной почве всю охрану почикала… Чикатиллочка, такая… Нервная. Совсем ты, Климов, сдурел. И все-таки. Рыжая…»
Не успел Климов завершить мысль, воскрешая в памяти вишневую «девятку» и ее изящную владелицу, как вокруг него началось заметное шевеление, зашелестел шепоток. Саша повернул голову и увидел, как под старинные своды храма вплыла (именно так, другое слово тут не годится) высокая статная рыжеволосая красавица лет двадцати восьми — тридцати.
Женщину эту, как говорится, Бог не обделил своими дарами. На ней было облегающее платье, черная материя до некоторой степени скрадывала излишнюю крутизну бедер и объем шикарного бюста. Более чем откровенное декольте небрежно прикрывал чисто символически наброшенный на волосы и обвязанный вокруг шеи легкий черный шарфик. В руках женщина держала крошечных размеров сумочку, само собой разумеется, также черного цвета, в которую, как прикинул Климов, могла поместиться только помада, тени да крохотный флакончик духов, ну и пара-тройка купюр с портретом президента Франклина. Вообще, в облике женщины черный цвет преобладал, но не доминировал; прекрасные медные волосы и ослепительной белизны кожа — вот что прежде всего бросалось в глаза. К сожалению, с первого взгляда становилось ясно, что хозяйку вишневой «девятки» и одетую в траур матрону роднили только цвет и длина волос, остальное не подлежало сравнению.
Шушуканье стихло, но Климов из обрывков долетавших до него фраз успел понять, что он имеет удовольствие лицезреть Галину Фокееву, даму сердца ныне провожаемого в последний путь Юрия Николаевича. Когда женщина, горделиво ступая, проследовала мимо Климова, одарив его коротким, но довольно выразительным взглядом, шушуканье возобновилось. Все сходились на том, что от встречи двух безутешных вдов следует ожидать того же самого, что обычно происходит при встречи огня с бензином. Климову вовсе не хотелось становиться свидетелем чьей-то истерики, за последнее время по эмоциям у него наблюдался очевидный перехлест, он решил, что покойный как-нибудь перетопчется без его, климовского, прощального поцелуя, и потихоньку вышел на улицу.
Там, однако, его скоро охватило сомнение: прилично ли первым покидать панихиду. Саша вышел за ворота кладбища посмотреть, в порядке ли машина. Никто на его жалкую «шестерку» с оторванным молдингом на правом переднем крыле, стоявшую точно золушка среди принцесс в стаде иномарок, «волг» и «девяток», не покушался. Чуть на отшибе он заметил приехавшую, видимо, позже других машин, «девяносто девятую» самого популярного у «крутых» цвета мокрого асфальта.
Климов отвернулся и не спеша двинулся обратно ко входу в храм, но не успел сделать и нескольких шагов, как оттуда выбежала, устремясь прямо на него, бронзововолосая валькирия, лишившаяся своего кокетливого шарфика и крохотной сумочки. Не надо было смотреть в лицо женщины, чтобы понять — глаза ее изливали потоки слез. Законная вдова, очевидно, одержала верх, о чем красноречиво говорили царапины, алевшие на левой щеке красотки и доносившийся из церкви гвалт неприлично веселых голосов. Задержавшись взглядом, несколько дольше, чем следовало, на колыхавшейся на бегу снежной белой груди матроны, Климов, что называется, себя приговорил. Столкновения с мчавшейся на него со скоростью экспресса женщиной избежать было уже невозможно.
Когда рыдающая красотка с воплем бросилась ему на шею, умоляя увезти ее отсюда, Саша сумел устоять только потому, что расставил ноги, точно матрос на штормовой палубе или боксер на ринге.
Ехать предстояло километров пятьдесят, причем добрую половину пути надо было тащиться через запруженные транспортом городские улицы. Около часа ушло на то, чтобы найти бензин и заправиться. И все это время Александру пришлось выслушивать словословия в адрес отъехавшего в мир лучший господина-товарища Лапотникова. Все эти панегирики перемежались спонтанными слезоизвержениями и возносимыми в адрес «этой неблагодарной самовлюбленной» стервы проклятиями.
Если бы рядом с ним сидел и говорил все то же самое о нежно любимом Пауке какой-нибудь мужик, Климов давно бы уже остановил машину, чтобы вышвырнуть плакальщика вон прямо на мостовую, но воспитанное с детских лет рыцарство по отношению к женщине заставляло Сашу стоически все сносить. Но он претерпевал муки тяжкие еще и потому, что ему приходилось поддакивать рыжей Гале, неутешная «вдовица» просто вынуждала его к этому.
Медленно зверевший Александр не заметил, что за ним упорно, точно пришитые, временами отдаляясь, но потом вновь неизбежно приближаясь, следуют те самые «мокроасфальтовые» «жигули», которые он видел у ворот Козьмодемьянской церкви в Порубежном. Да и приметь он эту машину, все равно не смог бы разглядеть за тонированными стеклами салона лица женщины, изящно державшей тонкими пальчиками рулевое колесо. Волосы ее были такими же рыжими, как у его пассажирки…
Наконец, измученный жарой, безутешной «вдовой» и траурным костюмом, который почему-то вдруг стал жать под мышками, Климов довел свою машину до ворот Галиного, как она выразилась, «коттеджика», расположенного в районе называемом Красной Горкой. Было уже почти пять часов вечера. Тут, само собой разумеется, выяснилось, что ключи остались в сумочке, а сумочка в церкви в руках ненавистной соперницы-победительницы, и Климову пришлось репетировать роль вора-форточника. В этом амплуа, ввиду солидных габаритов, Александр потерпел полное фиаско и, испросив у хозяйки разрешения, выбил кулаком стекло. Лишнее говорить, что Климов порезал осколком стекла руку, что вызвало у Гали море охов и ахов. О том, чтобы, попрощавшись с хлопотливой медноволосой матроной, немедля отбыть в направлении города, не могло теперь идти и речи. Климов был умело перевязан, накормлен всяческими деликатесами, ну и, конечно же, напоен…
Галина Фокеева оказалась превосходной хозяйкой. В небольшой гостиной, где она потчевала Александра, царил уют. Хозяйка переоделась в расшитое яркими цветами изумрудно-зеленое длинное кимоно и собрала волосы в пышный хвост на затылке, открыв при этом продолговатое, несколько раскрасневшееся лицо. Глаза ее немного припухли от слез и покраснели, на щеке алели царапины, но это ее не портило.
Они выпили одну, затем вторую бутылку «Монастырской избы», и Климов узнал, что «бедный-бедный Юрочка» так любил сухое и —
Ох, как опостыло все это слушать, но… Саше еще пришлось узнать, что теперь хозяйка осталась совсем одна на всем белом свете. Ребенка у нее отнял муж (злодей, конечно), который мстил ей за то, что она «полюбила» другого и уехала с ним. (Ну разве не злодей, в самом деле, не мог подождать всего-то три года?) Тот, другой, ради которого она «пожертвовала всем» и которому «отдала» свою «юность и красоту», «предал ее ради недостойной, низкой» женщины… Она попыталась вернуться к первому, но тот ее и на порог не пустил.
Однако «счастье все-таки улыбнулось» Гале (наверное, Господь Бог узрел ее страдания). Немногим более года назад она познакомилась с Юрием Николаевичем. Как жаль, что он поспешил и женился на этой «тигрице», вцепившейся в него своими жадными когтями. Ведь только в обществе Гали находил он, этот ужасно трудолюбивый, и такой добрый, и ласковый человек, настоящее успокоение, «только она одна понимала его». У Климова уже уши в трубочку сворачивались, но он терпеливо внимал… В конце концов, Богдан просил обращать внимание на все, что могло хоть косвенно иметь отношение к этой истории…
— Ходят ужасные слухи о том, что именно она, неверная жена Нина Саранцева, приложила руку к тому, — о, в это невозможно поверить! — что «случилось» с Юрочкой, — вещала Галя.
Климов насторожился. Сплетни, конечно, есть сплетни, да и настроена дамочка, мягко говоря, предвзято. Но чем черт не шутит?
— Она да еще ее любовник, Владик Носков — заместитель Юрия Николаевича, — пылала праведным гневом рыжекудрая красотка. — Тоже неблагодарный мерзавец! Как ему Юрочка доверял! Сколько для него сделал! А он вознамерился ограбить шефа, который получил крупную сумму наличными для закупки в Москве какого-то товара… Как они могли после того, что совершили, осмелиться стоять возле гроба этого «святого» человека! Да еще препятствовать той, «которая любила его так искренне, так бескорыстно», проститься с единственно дорогим человеком!
«Ага, деньги!» — пронеслось в мозгу у Александра, и он, стараясь говорить как можно более равнодушным тоном, поинтересовался:
— И что же этот Носков сделал? Мне ведь Юрий Николаевич говорил, что его ограбили, но про Нину и Носкова не упоминал.
— Ах, да не знаю я! Говорят…
— Кто?
— Что — кто? — Галя непонимающе на него уставилась.
— Кто говорит?
— Да все!
— Кто все? — едва не вышел из себя Климов.
— Все! — отрезала Галя. — И я не сплетница! Мало ли от кого я что слышала?
Климов мысленно плюнул.
«Да что я, следователь, что ли, допрос с нее снимать? — разозлился он. — Скажу завтра Вальке, пусть сам эту кралю трясет! Ишь, не сплетница она! А кто же?»
— А почему вы меня об этом спрашиваете, Саша? Мне казалось, что вы-то как раз больше меня знаете об этой истории… — Женщина выдержала небольшую паузу. — И о пропавших деньгах…
Тон ее Александру не понравился. Да и взгляд тоже — цепкий, испытующий.
«Нет, ты смотри, как сговорились! Неужели и эта думает, что я бабки прикарманил?.. Просто обидно даже!» С подобающе горестным видом Александр заявил:
— Нет, только и успел сказать мне Юрий Николаевич, что его ограбили… Спешил я очень, а то, может быть, он со мной и поделился бы своими мыслями… Да что теперь говорить…
«Как бы не так! Станет Паук кого-нибудь посвящать в свои махинации! — мысленно усмехнулся Климов. — Да и ты, милая, видно, не много знаешь? Однако пропавшие грины и тебе покоя не дают!»
Он изобразил кисло-сладкую улыбочку и, чувствуя отвращение к самому себе, произнес:
— Я глубоко уважал Юрия Николаевича, он так много для меня сделал…
— Да, да! — закивала Галя. — Большой души был человек!
Вернувшись на твердую почву причитаний, она несколько расслабилась и настороженность ушла из ее глаз.
«Ох, как ты мне надоела», — подумал Климов, стараясь не прислушиваться больше к посмертному гимну, который пела Пауку его любовница.
Наверное, следовало прервать поток этих жалоб, встать и уйти. Всякий раз, когда в непрерывном монологе хозяйки наступала короткая пауза, Саша напрягал мышцы, чтобы одним рывком выбросить свое тело из глубокого убаюкивавшего кресла и с сожалением сообщить, что у него еще куча дел и пора ехать. Однако именно в тот момент, когда решимость Александра достигала апогея, он получал предложение выпить за безвременно ушедшего отчима. Ну как тут можно было отказаться? Ведь Юрий Николаевич «столько говорил о вас, Саша, он любил вас, как родного сына». Ну кто бы мог подумать?!
Наконец Александр заметил, что его ноги плохо слушаются, лицо раскраснелось от вина, и решил, что в таком виде он неминуемо станет добычей гаишников при въезде в город. Этого еще только не хватало!
«Надо подождать немного, пока не пройдет опьянение. Как раз и жара спадет. И вообще пускай стемнеет».
Это была очень трезвая мысль, но, вот незадача, оказалось, что ждать удобнее всего со стаканом в руке. Климов уже давно снял траурный пиджак и ненавистный галстук. Какой тут, к чертовой матери, траур? Может человек, избитый ментами и просидевший ни за что ни про что двое суток в камере, немного расслабиться на свободе? Может он немножко выпить и закусить приготовленным рукой радушной хозяйки великолепным салатиком из помидоров со сметанкой? Зачем спрашивать?
Трах, бах, тарарах! Остатки салата в фаянсовой миске (самое вкусное) каким-то непостижимым образом оказались на белой рубашке «от Богданова» и на траурных брюках. Климов вскочил как ошпаренный. Галя всплеснула руками.
— Сейчас я все сделаю! — воскликнула она, помогая гостю расстегнуть рубашку. — Да не стесняйтесь вы, снимайте скорее брюки!
Александр поспешил выполнить приказание. Почти совсем, как ему самому казалось, протрезвевший Саша, чувствуя себя полным идиотом и тупо взирая на пятно на паласе возле столика, стоял в одних трусах и носках посредине комнаты.
«Нехорошо, — пожурил сам себя Александр; привыкший убирать за собой самостоятельно, он направился в ванную. — Надо найти какую-нибудь тряпку…»
— Куда вы? — спросила Галя, вбегая в комнату и буквально врезаясь в дверях в Климова. — Я все постирала…
Поясок, перехватывавший упругую Галину талию, сам собой развязался и упал на пол. Скользкие шелковые полы кимоно распахнулись, обнажая большие белые груди с крупными коричневатыми сосками. Она вдруг обеими руками обхватила его и прижалась своим крепким жарким телом. Александру ничего не оставалось делать, как только поцеловать ее. Видимо, голубица этого и ожидала. Она с готовностью ответила на его поцелуй, со страстью впиваясь губами в его губы.
Оторопевший было от первых жарких ласк неутешной «вдовицы», Климов решил, что раз уж ввязался в драку, то надо не плошать. Уже смеркалось, когда он, утомленный неистовством своей подруги, лишь на минутку, как ему показалось, задремал…
Прошло почти трое суток с того момента, как в квартире Носкова «АОН» высветил наконец долгожданный телефонный номер. Тогда, выслушав сообщение Оборотня, Владлен Валентинович поначалу даже завыл от отчаяния. Потом, правда, немного успокоился: хоть деньги и пропали, главный свидетель, одного только намека которого Мехмету оказалось бы достаточно, чтобы превратить Носкова в груду окровавленного мяса, утратил возможность давать показания. Но оставался в живых еще один человек, участвовавший в неудачной операции на Загородном шоссе. Это-то и беспокоило Владлена Валентиновича. Это и еще одно: Оборотень перестал звонить.
Однако Носков просчитался, полагая, что он хоть и не сорвал солидный куш, но все-таки вышел сухим из воды… Он понял это после визита Таджика, заявившегося к нему прямо в офис…
Таджиком называли человека Мехмета; он занимался вопросами, требовавшими применения физического воздействия или устранения нежелательных персон. Этот с виду совсем не страшный, смуглый чернявенький человечек, каких полным-полно за прилавками рынков и коммерческих киосков, на вид лет тридцати — тридцати пяти, в миру прозывавшийся Рахматулло Фаризовым, без приглашения явился в офис «Лотоса», расположенный в одном из самых престижных, старинных особняков в центре города. И совершенно не чувствуя себя чужим среди антикварной мебели шикарного лапотниковского кабинета, Таджик без всяких предисловий заявил, глядя Носкову прямо в глаза, что ему известно о происшествии на Загородном шоссе.
Владлену Валентиновичу понадобилось все его самообладание, чтобы полным сожаления голосом ответить, не отводя глаз:
— Мне, разумеется, тоже.
Носков почувствовал, как ладони его увлажнились, и подумал, что, должно быть, на лбу выступил пот, а это могло показаться весьма странным в приятной, но искусственной (Лапотников обожал кондиционеры) прохладе кабинета покойного шефа.
— Мэхмет всо знаит, — с сильным акцентом произнес Таджик. — Дэнги возвращат нада или Москва ехать — дэло дэлат.
Носков было сделал большие глаза, как бы желая сказать: «Да вы что, ребята? Какие тут деньги? Знать не знаю, ведать не ведаю? Покойника обокрали, а я-то тут причем?». Однако Таджик так посмотрел на сидящего за директорским столом Владлена Валентиновича, что тот потупился.
— Всо знаищь, всо панимаищь, началник. У директор твои луди денги взял, — произнес Фаризов, качая головой. — На это плеват. Бызнес твой тэпер. — Он показал рукой на окружавшее их великолепие и закончил свою мысль: — Плохо начнешь — плохо кончишь. Завтра Мэхмет прилетает, панымаешь? Дэло дэлай, Мэхмет тэбэ всо простит. Харашо жить будешь… Понял?
Где уж тут не понять — или сотрудничай с Мехметовым, или отправляйся на тот свет. Ну положим, люди Лапотникова, те, к которым он в Москву собирался, с ним, Носковым, и разговаривать не станут… Значит, надо возвращать деньги… Возвращать? А где их взять? Продать «Лотос»? Интересно, как?
Остается одно: найти те самые, так лихо присвоенные Лапотниковым проклятые бабки! Но где они? Вроде он, Носков, везде уже все прошарил? Или не везде? Куда там! На даче, можно сказать, все перевернул — и ничего. А может, в спешке пропустил? Дом ведь еще был опечатан… В окно лезть пришлось, как ворюге какому-нибудь… В офисе тоже — ноль. Вчера вечером у безутешной вдовы на квартире — с тем же успехом! Не закопал же их Скорпион в саду под яблоней? Нет, деньги он мог хранить только где-нибудь под рукой. Это значит — дача, офис, городская квартира. Но, скорее всего, дача! Не зря же он там три дня безвылазно сидел? Ни Сашке Климову, ни тем более своему шурину на хранение или с какой-либо другой целью Лапотников деньги бы не отдал. Рыжая баба на вишневой «девятке»? Галя Фокеева? Она водить не умеет, да и машины у нее нет. И все же… А вдруг у нее спрятал? Надо проверить. Хотя этот старый лис, как стало теперь совершенно ясно, никому, кроме себя, не доверял.
Куда, куда же он дел эти проклятые деньги? А если они все-таки на даче, которая, черт возьми, теперь принадлежит этому придурку, Сашке Климову? О-о, черт!
Ох, как же просчитался называвший себя стреляным воробьем Владлен Валентинович Носков, решив, что раз Лапотников кинул его и присвоил Мехметовы деньги (ну в самом деле, не расстанется же он с таким жирным куском, не понесет в зубах Мехмету, особенно если учесть, что виноват получается во всем он, Носков!), то Юрий Николаевич будет помалкивать, по крайней мере, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, пока не переведет эти денежки в какой-нибудь швейцарский банк!
По сведениям Носкова, сделать этого он не успел. Сидел на даче… Слежки, что ли, боялся? Ответных действий Носкова? И они воспоследовали, но, к сожалению, нужных результатов не принесли… Ох, ну почему, почему все так получилось? Почему не попал Лапотников в руки Оборотня живым? Все бы вытянул из него «Иван Иванович»… А позвонить людям Мехмета этот гад решился! Так нетерпелось натравить на него, Владлена Валентиновича, и на собственную жену это зверье? Или знал, что успеет перевести деньги за то время, пока пущенные по ложному следу псы Мехмета будут пытать его и Нину?
Однако и тут Владлен Валентинович ошибался. Лапотников, разумеется, подстраховался — позвонил Мехмету, прекрасно зная, что тот в отъезде, отказался говорить с кем бы то ни было, кроме «самого», и попросил, чтобы глава преступной группировки позвонил ему сразу, как вернется… Просто ни Носков, ни Лапотников не могли предположить, что хитрый мафиози, желая обезопасить себя, сумел найти нужного человека среди тех, кто окружал Юрия Николаевича.
Его осведомителем буквально за пару недель до поездки директора «Лотоса» в Москву и роковой акции, имевшей место на Загородном шоссе, стала… Галя Фокеева. Именно ей и пожаловался Лапотников на подло поступивших с ним жену и зама, просто для того, чтобы она на некоторое время (пока он придет в себя после ужасной встряски, лишившей его сил!) оставила его в покое…
Проводив в последний путь дорогого директора, Владлен Валентинович и Нина (а куда от нее денешься?) вернулись домой. Не успел он перешагнуть порога своей квартиры, как прозвучал показавшийся почему-то особенно громким и даже зловещим звонок телефона. Тот, кто набрал номер, телефона исстрадавшегося Носкова, сдаваться явно не собирался…
Владлен Валентинович сейчас испытывал почти физическое отвращение к любым разговорам, ему хотелось лишь одного: принять ванну, немного выпить и лечь спать. Одному. И уж ни в коем случае не выяснять отношений ни с Ниной, ни с кем-либо еще. А он не сомневался, что звонит человек, от которого просто так не отмахнешься, бросив пренебрежительно: «Позвони мне завтра, а лучше послезавтра. В офис».
Скорее всего, это были или Таджик, или Оборотень…
— Да возьми же ты трубку, наконец! — истерическим голосом воскликнула Нина. — Я с ума сойду от этого трезвона.
И действительно, надсадный сигнал повторялся и повторялся с завидной настырностью уже минуты три. Звонивший, очевидно, был уверен, что тот, кто ему нужен, находится дома. Носков поднял трубку.
— Да… да… нет, сейчас это невозможно… но вы не выполнили еще один пункт договора… Хотя это теперь неважно… Мне на него наплевать… Просто найдите то, о чем я вас просил… Нет, нет, это мне не подходит, я даже готов увеличить гонорар, но работа должна быть закончена… Алло, алло! Нас что, разъединили? — Владлен Валентинович озадаченно посмотрел на издававшую короткие гудки трубку. Оборотень бросил трубку? Дурное предчувствие охватило Носкова. А может быть, он страшно переутомился за последние дни? Надо увеличить охрану. Двое парней с «пушками» сидят внизу в машине около подъезда, в который простому смертному и не войти: кодовые замки, современный видеофон, сторож.
«Сторож? — горько усмехнулся Владлен Валентинович, кладя трубку на рычаг. — Замки? Видеофон? Охрана? Ребята с автоматами? Полно! Хотя, если Таджик, как он любит это делать, попрется с пулеметиком, шум поднимется, и я тем временем, может быть, убежать успею… А черт! Скверно, когда приходится рассчитывать на авось!.. — Владлен Валентинович, вздохнул и поежился от охватившего его вдруг озноба. Тут в голову ему пришла диковатая мысль. А если натравить Оборотня на Мехмета? Сколько у Адыла людей? Человек десять? Двадцать? Пятьдесят?.. Ох, не расплачусь!»
И все-таки, не желая расставаться с такой соблазнительной идеей, Носков попытался прикинуть, много ли шансов у Мехметова с командой против Оборотня. Выходило, что немного. Вот только где найти денег, чтобы заплатить за такую акцию? Может быть, Нинку раскрутить? Напугать и… Не дура же она? Да нет, она к своим мильончикам только через полгода доступ получит… Но какова идея! Этот чудовищный тип… Он все может! Если бы Владлена Валентиновича сейчас спросили, кого на этом свете боится он более всего, исполняющий обязанности директора коммерческой фирмы «Лотос» не колеблясь ответил бы: «Его».
Однако Носкова спросили совсем о другом.
— Кто это звонил? — недоверчиво прищурив глазки, поинтересовалась Нина и, когда Владлен Валентинович, отмахнувшись от не в меру надоедливой подруги, ответил, что, мол, по делу, заявила: — Не ври!
— Я не вру.
— Врешь! Врешь! Врешь! Все врешь! Только и делаешь, что врешь. Всем. И больше всех мне! — Голос Нины срывался на истерику. — Это ты нанял убийц!
— Послушай-ка, ты!.. — Носков едва сдержался, чтобы не выразиться. — Заткнись! Тебе крупно повезло, милочка, что муженек твой отдал Богу или дьяволу, уж я не знаю кому, душу, и тебе теперь достанется и его хата, и бабки, те, что на счетах и в ценных бумагах… Так что тебе следует радоваться такому повороту судьбы, а не рвать мне последние нервы!
Воспользовавшись паузой, понадобившейся Владлену Валентиновичу для того, чтобы набрать в легкие побольше воздуху для продолжения своей запальчивой речи, Нина воскликнула:
— А дача? Она, между прочим, записана на Сашку Климова, так, видишь ли, его мамаша просила на смертном одре! При жизни Юры он и заявиться туда не смел, а теперь меня в два счета вышвырнет! Все только и хотят обидеть беззащитную вдову. Вчера вот, пока я у нотариуса была, кто-то квартиру обшарил…
— Что-нибудь пропало? — вкрадчиво поинтересовался Владлен Валентинович. Ведь это он, отвезя Нину на ее же машине к нотариусу, испросив у нее разрешения, воспользовался не только машиной, но и ключами… Ему с большим трудом удавалось до сих пор уклоняться от решительного разговора с Ниной. Еще, чего доброго, новоиспеченная вдова вздумает накинуть на его многострадальную шею петлю из цепей Гименея, а там, у него на шее, и так уже — Таджик, Мехмет и проклятые бабки! Нет у него сил сейчас обороняться… Сцапает его милашка, возьмет тепленьким… А черт! Не успеет! Если Оборотень не выяснит, где деньги, ему, Носкову, надо будет о гробе думать, а не о браке!
Странное выражение, мелькнувшее в глазах любовника, не ускользнуло от внимательно наблюдавшей за ним Нины. Однако она не блистала умом, а посему со слезой в голосе заявила:
— А как же! Колье брильянтовое, что мне Юрочка на свадьбу подарил, и…
Нина уронила лицо в ладони и заплакала от искренней жалости к себе. Это буквально взбесило Носкова, и он заорал:
— Ах ты, лживая сука! Все ты врешь! Я у тебя и жженой спички не взял!
— Ты? — оторопела Нина. — А…
Но он не стал ее слушать:
— Все ее обижают, все обворовывают! Дачу отняли… Да и без дачки этой куш ты отхватила хороший! На всю жизнь хватит, если с умом, если на тряпки, кабаки да мальчиков тратиться не будешь! — продолжал злобствовать Носков. — А мне знаешь какое наследство досталось? Долги одни! И по фирме, Юрочка твой, мать его так, свое и общее путал будь здоров как! Да и за этот нелепый кидняк я еще не расплатился, да Оборотню должен… — Он осекся, поняв, что проговорился об «Иване Ивановиче».
— Кто это? — патетически заламывая руки, спросила Нина. И вдруг, пристально посмотрев на Носкова, произнесла, как во сне: — Это он там всех убил… О Боже мой. Я все поняла… И Юру… И охрану… О Боже!
— Да какая, черт побери, разница, кто кого убил! — взвизгнул Носков. — Знаешь — и молчи. Воды в рот набери побольше и — никому ни слова. А проболтаешься, он и тебя и меня из-под земли достанет… Главное, деньги найти… Ко мне Таджик вчера заявился… прямо в офис. Кто-то ему все рассказал? Скорее всего, сам твой Юрочка, чтобы нас угробить! Таджик знает, что операцию на шоссе организовали мы. Как я ему объясню, что в кейсе была «кукла»? Скажу, что Лапоть меня перехитрил и одним ударом решил и крупный куш отхватить, и надоевшую дуру-жену с любовником подставить? Да кто же мне поверит? Так что, думай… думай, куда твой благоверный бабки спрятал! Не расплатимся — крышка нам! Поняла? На дачу надо ехать! Скажешь, что вещи свои хочешь Забрать… Ключи-то тебе менты отдали?
Носков сокрушенно вздохнул и, на несколько секунд задумавшись, вдруг резко поднял голову и посмотрел на Нину. Та ответила ему вымученной улыбкой. Настала очередь Владлена Валентиновича для подозрений.
— А не ты ли, а? — произнес он, раздувая ноздри. — Не ты, подруга моя верная, бабки прикарманила? Неужели в сейфе ничего не было?
— О чем ты говоришь, Владик?! — воскликнула Нина.
— А о том, сучка, — зашипел Носков, — о том, бл… подзаборная! Да, да, по моему приказу пришили твоего распрекрасного Юрочку — благодетеля всеобщего! Если бы этот умник не стал накалывать меня, ничего бы не случилось. А теперь все есть, как есть!.. Говори, сука, ты его предупредила о кидняке, чтобы за свои делишки прощение получить? Ты меня подставила? Где деньги, сука?
— Нет, Владик, нет! Клянусь, я ничего ему не говорила… И куда он деньги дел, понятия не имею! — На глазах Нины вновь выступили слезы. — Я ведь, Владик, подумала, что ты меня обмануть хочешь, когда ты про «куклу» сказал… Ну, решила, ты себе все деньги собрался оставить… Делиться со мной не хочешь, потому что собираешься бросить… Правда, правда… — Настроение измученной переживаниями последних дней женщины менялось так быстро, что и не уследить было. — А может быть,
Казалось, она сейчас бросится на своего любовника с кулаками.
Неожиданно для себя самого, Владлен Валентинович разразился истерическим хохотом.
— Ты что? — удивилась, несколько остыв, Нина.
— До… до… достойная мы с тобой парочка, ей-Богу! Просто умиление берет! — Он сделал паузу, чтобы перевести дух, и с нехорошей ухмылкой продолжал: — А знаешь, что я сделаю? Я пойду в прокуратуру и сделаю заявление… сознаюсь во всем. Потребую защиты. Лучше сидеть в тюрьме, чем сдохнуть на воле! Не Таджик, так Иван Иванович… Он, кажется, мной недоволен…
— Я ухожу, — заявила вдруг Нина, поднимаясь с дивана. — Я не желаю слушать этот бред.
— Постой, Нина, — неуверенным тоном проговорил Носков, которому вдруг почему-то очень не захотелось оставаться одному. Он вскочил и схватил женщину за руку, пытаясь остановить. — Не уходи.
— Не трогай меня! — взвизгнула Нина.
Петр Степанович нехорошо улыбнулся и, сняв с головы наушники, запустил руку в сумку, щелкая выключателем прибора, позволившего ему слышать разговор любовников. Зайцев убрал наушники в свою обтрепанную кошелку, надел хирургические перчатки и, открыв люк чердака, спустился на лестничную площадку. Одолев шесть пролетов, он остановился и, услышав, как громко хлопнула входная дверь квартиры Носкова, вынул из сумки бутылки, аккуратно поставил их на площадку — пусть подберут страждущие, они всегда найдутся, даже в таком с виду благополучном доме.
Нина, не вызывая лифта (всего-то третий этаж), зацокала каблучками по бетонным ступеням. Даже если бы она и увидела спустившегося сверху потрепанного жизнью старичка, то не обратила бы на него никакого внимания. Мало ли на свете убогих бедолаг, копающихся в отбросах в надежде найти что-нибудь полезное для себя? Они Ниночку Саранцеву интересовать просто не могут. Да, сколько преимуществ у серого, жалкого и незаметного человечка!
Услышав звонок, Носков, испытывая злорадство («Вернулась-таки, сучка! Одумалась!»), бросился к двери и, щелкая замками, лихорадочно принялся сочинять ядовитую фразу, которой собирался встретить Нину.
Веки Александр разлепил, когда уже совсем стемнело; он встал и, посмотрев на мирно спавшую хозяйку, подошел к открытому окну. Поселок спал. Где-то совсем близко раздался вдруг волчий вой.
«Откуда тут волки? — с усмешкой спросил себя Климов. — Лес вроде далеко… Или не далеко? Да нет, какие волки? Псина какая-нибудь на луну воет».
Он всмотрелся в причудливое сплетение ветвей за окном. И вдруг ему показалось, что там, среди кустов и деревьев, кто-то прячется, внимательно наблюдает за ним, Сашкой Климовым!
«Только глюков мне и не хватало!» — раздраженно решил Александр.
От внезапно налетевшего ветерка зашуршали листья, повеяло приятной вечерней прохладой. Саша всмотрелся в циферблат своих наручных часов и с трудом рассмотрел, что уже почти полночь.
«Сколько же было, когда я так удачно закусил салатиком? — спросил он себя. — Кажется, восемь или нет? Пол восьмого? Да все равно».
Саша махнул рукой и, посмотрев на крепко спящую на диване Галю, подобрал свои разбросанные по комнате вещи и на цыпочках покинул комнату. Путь его лежал в ванную, где, как он небезосновательно полагал, сохла казенная рубашка и казенные же брюки. До боли напрягая мышцы, чтобы не вскрикнуть от холода, Александр натянул мокрую рубашку, застегнул влажные у пояса брюки и облачился в пиджак, а галстук, скомкав, засунул в карман. Климов даже и не заметил, как из заднего кармана брюк выпала на мягкое половое покрытие небольшая книжица в бурой обложке. Стараясь двигаться как можно бесшумнее, Саша подкрался к двери и осторожно отпер замок. Прикрыв за собой дверь, он вышел на улицу и все так же украдкой, точно вор, подошел к своей машине. Включил двигатель, быстро развернул «шестерку» и погнал машину в город.
Климов был рассеян, его одолевали самые разнообразные мысли, поэтому он опять не заметил, что в хвост его машине пристроились, вывернув с боковой улочки, настырные «жигули» цвета мокрого асфальта. За рулем сидела все та же рыжеволосая дама…
Галя проснулась от шума двигателя машины, проехавшей мимо дома. Она огляделась по сторонам и, включив стоявшую на тумбочке лампу с зеленым абажуром, посмотрела на часы. Боже, уже первый час! Галя набросила на себя кимоно, затем прошла в ванную и, не найдя там брюк и рубашки своего гостя, заспешила обратно в комнату. Она достала из ящика тумбочки большую записную книжку в мягком темно-коричневом кожаном переплете и принялась лихорадочно листать страницы. Наконец женщина нашла вложенный в книжку маленький листочек с написанным на нем телефонным номером, рядом с которым не было ни имени, ни фамилии, ни даже просто буквы. Галя и так знала, кому принадлежит этот номер… Ее предупредили, чтобы она ничего не записывала, но из-за плохой памяти на цифры, ей пришлось нарушить запрет.
— Алло, — произнесла она в трубку, — алло… Фокеева звонит. Галина. Да, да… Нет, нет, пока точно не знаю, но думаю, ему что-то известно… Хотя он сам меня расспрашивал… Но с Носковым он незнаком!.. Врет? Не думаю… Ушаков?.. Запомнила… При встрече спрошу у него… Да… Да… Хорошо, хорошо, конечно… Знаю, что это в моих интересах… Постараюсь…
Галя еще несколько секунд сидела, слушая нервные короткие гудки, а затем положила трубку на рычаг. В этот момент громко хлопнули рамы кухонного окна. Галя поднялась и, переборов страх, вышла в коридор. Она щелкнула выключателем и, когда кухню залил свет, увидела, что там никого нет. Женщина пожала плечами, погасила свет и вернулась обратно в гостиную. Зеленая лампа не горела. Галя сделала шаг назад и протянула руку к выключателю.
— Не делай этого, — раздался из темноты чей-то властный хрипловатый голос. Хозяйка замерла. — Подойди.
Галя, против своей воли, сделала несколько шагов вперед и остановилась, пытаясь разглядеть стоявшего у окна человека.
— Саша, это ты? — спросила Галя с надеждой.
— Птичка улетела, — насмешливо произнес неизвестный глухим, неприятным голосом. — Не везет тебе с кавалерами, а? То умирают, то убегают… Совсем дрянь мужик пошел, на такие-то прелести не ловится.
— Что вам надо? — упавшим голосом спросила Галя.
— Не так уж много, — прозвучал монотонный ответ. — Только поговорить.
Бросив прощальный взгляд (глаза его уже совсем привыкли к темноте, да и лунный свет помогал) на распростертый на полу посредине комнаты окровавленный труп женщины со страшно изуродованным горлом, убийца, усмехнувшись пришедшей в голову мысли, чуть слышно проговорил:
— Ну вот и поговорили, девочка.
Гость неслышно покинул квартиру.
Домой Саша добрался уже около часа ночи. Ехать в гараж, чтобы поставить машину, а потом еще полчаса плестись или ловить такси? Нет, на такое у Александра решительно не хватило бы сейчас сил. Он бросил свою «шестерку» во дворе под окнами со словами: «Кому ты, милая, нужна, кроме меня?»
Войдя в квартиру, Климов первым делом обследовал ванную комнату. Оставленная там, на полу, перед отбытием в милицейский участок колбаса исчезла, зато появилось несколько разного цвета рваных носков — Барбиканыч по-прежнему не желал оставаться неблагодарным. В кухне на столе среди груды компактов стояла хозяйская, почти пустая поллитровка «Смирновской». Прикинув, что водки (теплой, само собой разумеется) хватит не более чем на рюмку, Саша решил, что это ни то ни се и, вооружившись совком и веником, направился обратно в ванную. Покончив с дарами Барбиканыча, он умылся холодной водой (горячей так и не было) и направился в комнату. Рубиновый светодиод висевшего на стене, над неубранной кроватью, автоответчика нервно пульсировал, сигнализируя о большом количестве поступивших за время отсутствия хозяина звонков.
Саша нажал на кнопку «play», и комната наполнилась характерными для работы подобных устройств звуками: писком, хрипением и частыми заполошными гудками. Почти никто из позвонивших не пожелал представиться и оставить сообщение хозяину. Седьмым или даже восьмым по счету оказался звонок Лешки Ушакова, с которым явно происходило что-то неладное.
Несклонный к панике друг Климова был ужасно напуган. Говорил он сбивчиво и взволнованно. Леша уверял, что его преследуют, за ним гонятся, буквально наступая на пятки, хотят убить…
Звонить домой Ушакову Климов не стал. Поздно, друг жил в одной квартире с тещей, женой, ребенком и собакой. Да и вряд ли он дома. Скорее всего, в бегах, раз так прижало. Но почему? Что и кто угрожает в общем-то довольно безобидному Лешке?
«Неужели он все-таки провернул то дело, участвовать в котором звал и меня? — подумал Климов, и вдруг, точно иглой, Сашу кольнула другая мысль: — Кто включил автоответчик?»
Климов прекрасно помнил, что несколько дней назад вырвал адаптер своего «Дженерал электрика» (G. Е.) из сети, чтобы включить утюг, вознамерившись погладить невообразимо мятую шелковую рубашку, которую, конечно же, и спалил, а посему, чрезвычайно разгневавшись, забыл воткнуть адаптер на место.
Кто мог это сделать? Не Барбиканыч же, в самом-то деле? Кто? А главное, зачем? Прослушать записанную на кассете информацию, позвонив с другого телефона, при отечественной системе связи, даже зная код конкретного аппарата, невозможно. А может быть, все-таки каким-то образом… Богданов? Смешно, тому проще поставить телефон на прослушивание, чем посылать кого-то в квартиру включать автоответчик… Однако откуда Богдан знает про Барбиканыча? Ни в каких протоколах это уж точно не записано.
«Хотя, если подробно опросить участников моего задержания — задержания, здорово звучит, правда? — тогда, конечно, они могли сказать, что я попросил у них разрешения оставить еды некоему Барбиканычу. Человек кормит колбасой крысу, когда его арестовывают и увозят в милицию, это, должно быть, впечатляет… Один даже спросил, не кошке ли я оставляю еду. Да, точно так и было».
Еще один голос, записанный на ленте автоответчика, принадлежал телефонистке, которая пригрозила нерадивому абоненту, что, если в течение трех дней он не представит телефонной компании оплаченные счета, номер будет поставлен на выключение. Потом радостный старческий голос сообщил, что перевод манускриптов, доставшихся Климову в наследство, в общих чертах завершен, хотя текст, как посетовал профессор, оказался гораздо более трудным, чем он предполагал. Милентий Григорьевич предлагал Саше встретиться в любое удобное для него время в любом удобном для него месте.
Отвесив G.E. благодарный поклон, Саша вернулся на кухню, где выложил на блюдце остатки колбасы, и со словами: «Чего зря добру пропадать» допил «Смирновскую» прямо из горлышка и, сморщившись, закусил хлебной горбушкой. Все-таки теплая водка, даже такая чистая, вещь омерзительная. Гаже нее разве что пиво из-под солнца.
Саша хотел было включить музыку, но, вспомнив о ненавидящем рок соседе, передумал. Со стороны ванной послышалось шуршание быстрых мягких лапок.
— Кушать подано, сэр, — сказал Климов усевшемуся посреди кухни Барбиканычу. — Жри свою колбасу. И, послушай, не таскай ты мне больше этих носков, а? Если уж ты такой воспитанный, таскай бабки, только не
Крыса, точно понимая слова своего благодетеля, принялась поедать колбасу. Когда Барбиканыч, как всегда по-английски, удалился с остатками добычи, Климов погасил на кухне свет и, пожелав самому себе спокойной ночи, почти сразу же заснул.
Стемнело, холодный северный ветер гнал с пролива рваные облака, в промежутки между которыми нет-нет да и проглядывала полная печальная луна. Осень. И год нынче неспокойный. Не ко времени, ой не ко времени затеялся со свадьбой Жильбер де Шатуан, сын Генриха Совы, сложившего голову в Святой Земле, где сражался он с неверными турками Саладиновыми за Гроб Господень и за своего короля Ричарда. Спешит, торопится, точно боится, что кто-нибудь придет и уведет невесту. Уведет не уведет, а не своей волею шла за старшего Шатуана Клотильда де Брилль. Два года пришлось ждать барону согласия невесты. Лишь когда принесли ей весть верную о том, что младший брат настойчивого жениха Анслен — изменник короля Иоанна — погиб во владениях германского императора, нехотя уступила она назойливому сватовству.
Вот она, красавица Клотильда, сидит за свадебным столом рядом с мужем (обвенчаны уже), принимая славословия немногочисленных гостей. Не до пиров сейчас. Время беспокойное, в Париже король Филипп Август слюнки глотает, оглядываясь на Нормандию, правителей коей по праву считает (так издревле повелось) своими вассалами. Мудр и силен французский престоловладелец, не раз дерзавший спорить с самим Ричардом Львиное Сердце, воином, которому не было равных. Да сложил голову от укуса глупой стрелы, не сравненный по чести и мужеству ни с кем из современников славный английский рыцарь, уступив корону свою брату. Иоанн Плантагенет — совсем другое дело. Три года уж как сидит он на троне славного своего отца и брата, но нет согласия среди его подданных. Слабеет власть Лондона над Норманнскими землями, подтачиваемая и смутами, происходящими на родине короля. А жадный француз, мня себя наследником Карла Великого, жаждет во след этому славному монарху сделаться властителем всей территории, некогда подвластной могущественному франку.
Веселятся гости, радуются слуги и даже собаки, которым немало перепадает сегодня с барского стола. Льются вино и льстивые речи, до коликов смешит собравшихся немыслимыми гримасами шут-горбун, заставляет млеть сердца своей песней явившийся кстати бродячий менестрель. Все хорошо, да не радостна хозяйка бала. Нет-нет да и посмотрит на нее счастливый супруг. Не любовь и не обожание, а искорки злорадства и ненависти вспыхивают тогда в темных глазах Жильбера. На бледных, гладко выбритых щеках его вспыхивает морковный румянец. Крупный, с горбинкой нос, тонкие надменные губы, длинные черные волосы, разметавшиеся по могучим плечам, сливаются с дорогим бархатом камзола — таков старший де Шатуан, чьи предки поселились в этой части Каролингской Нейстрии почти триста лет назад. Карл Простоватый пожаловал Родиона титулом герцога Нормандского, отдав потомкам королей морей земли, которые те и так уже взяли себе, никого не спрашивая. Причем местное население возликовало, радуясь прекращению нескончаемых грабительских набегов. Бывшие бандиты превратились в хозяев. Они не позволят никому посягнуть на свою собственность!
Свой род Генрих Сова вел от Рольфа, младшего из сыновей Харальда Волка, получившего это имя от своего отца Эйрика Бесстрашного, признавшего и взявшего с собой сына Беовульфа, родившегося от саксонской колдуньи Ульрики. Родовой замок, доставшийся Жильберу после смерти отца, который и выстроил эту крепостицу, был невелик. Однако расположен на высоком холме, что могло сильно усложнить возможным врагам ведение осады; кладовые всегда были полны припасов — солониной и сухарями. Глубокий колодец, питаемый подземными ключами, практически не иссякал. Подняв мост, перекинутый через глубокий ров, и затворив дубовые, обшитые железными пластинами ворота, за высокими, сложенными из обтесанного дикого камня стенами с сотней солдат вполне можно просидеть хоть целый год, не зная голода и жажды, выдерживая осаду хотя бы и тысячного войска неприятеля.
Неприступен маленький замок де Шатуана, много кровопролитных штурмов понадобилось бы врагу, чтобы овладеть этой твердыней, да ведь и колосс Рим, правда уже на закате величия своего, пал перед горсткой храбрецов Аллариха, пришедшему через восемьсот лет вослед удачливому галлу, бросившему меч на чашу весов и воскликнувшему: «Горе побежденным!» Есть ключик, способный открыть любую самую толстую, запертую хоть на сотню замков дверь, и имя ему — серебро, которым так туго набиты кошельки богачей и коего так не хватает бедолагам стражникам, что ежатся от осеннего ночного холода на стенах и переминаются с ноги на ногу у ворот.
Именно на это и рассчитывал облаченный в двойную, с длинными рукавами кольчугу, скрывавший свое лицо под глухим забралом шлема, широкоплечий всадник, на вороном жеребце мчавшийся через лес в окрестностях Шато-де-Шатуан во главе пятидесяти конных воинов. Был он зловещим посланником государя франков.
Отряд остановился напротив ворот, и, услышав голос стражника, окликнувшего его сверху, рыцарь назвался. На стенах замка случилось какое-то замешательство, раздались крики, несколько раз звякнуло железо, пропела выпущенная из самострела стрела, и все стихло, но лишь на несколько секунд. Заскрипел ворот подъемного устройства, и цепи, лязгнув, нехотя принялись опускать мост. Не потребовалось ударов тарана, чтобы открылись дубовые ворота, поднялась железная решетка, и всадники, вслед за предводителем, не мешкая въехали во внешний двор. Не слезая с коня, рыцарь перекинулся несколькими фразами с подошедшим стражником и бросил тому увесистый кошель.
— Мишель, Кристиан, вы с вашими десятками — за мной, — крикнул командир отряда через плечо своим спутникам. — Остальные с Бертраном пойдут за ним. — Он указал на стражника. — И позаботьтесь, чтобы нам никто не мешал.
Воины начали немедленно выполнять приказания, и рыцарь беспрепятственно проник во внутренний двор, где он и его воины, спешившись, звеня оружием и кольчугами, побежали вверх по дубовым подгнившим ступеням наружной лестницы. По пути предводитель еще дважды отстегнул от пояса и бросил встречавшим его с поклонами стражникам небольшие, но тяжелые кожаные мешочки. Наконец все двадцать воинов в сопровождении двух замковых охранников достигли ворот, ведущих в главную залу. Тут рыцарь снял с пояса последний, четвертый кошель и шепотом отдал приказания стоявшим у дверей, вооруженным секирами охранникам.
Дверь с грохотом распахнулась, и не успели ошеломленные внезапным появлением незнакомцев мужчины, предававшиеся возлияниям за свадебным столом, схватиться за оружие, как каждый из них почувствовал упирающееся ему прямо в горло острие привычного к битвам клинка. Раздались испуганные возгласы и вскрики женщин. Засвистели стрелы, и двое смельчаков из не изменивших своему барону дружинников рухнули на пол. Раздался грозный собачий лай, распрямившиеся с хлесткими щелчками арбалетные тетивы заставили умолкнуть бесстрашных животных.
Рыцарь приблизился к сидевшей во главе стола чете молодых супругов.
— Встань, Жильбер де Шатуан, — глухо, точно со дна колодца, прозвучал из-под забрала кованого шлема его голос.
Хозяин замка не шелохнулся.
— Кто ты и по какому праву врываешься сюда с оружием? — надменно спросил он, смерив покрытого дорожной пылью наглеца презрительным взглядом. — И как осмеливаешься приказывать мне в моем доме?
— В твоем доме, изменник? — переспросил рыцарь, и даже сталь шлема не сгладила издевки, прозвучавшей в тоне воина. — Это больше не твой дом, ты опозорил имя своего отца, предал своего сюзерена, короля Филиппа Августа.
— Убирайся прочь! — закричал Жильбер. — Я верный вассал герцога Нормандского, короля английского Иоанна! Прочь отсюда! Эй, стража!
— Ты всегда был глупцом, Жильбер, глупцом недостойным мудрости совы, украшающей герб отца, — произнес с презрением рыцарь и сделал знак стоявшим рядом с ним воинам. Те быстро сняли с господина шлем. Его русые волосы упали на могучие плечи. И без того бледное лицо госпожи Клотильды помертвело, едва она взглянула в серые, наполненные гневным торжеством глаза рыцаря.
Среди гостей пронесся ропот:
— Анслен, младший сын Генриха… Неужели… Он, и в самом деле — он… А говорили, что он погиб… Да нет, это точно он, да как возмужал… Да, да, это малыш Анслен.
— Это ты? — словно не желая верить своим глазам, проговорил Жильбер. — Я думал, ты в Венеции с Виллардуэном.
— Ты думал, что я в могиле, — с улыбкой поправил Анслен брата. — Но на тот свет отправился не я, а твой бретёр, которому не хватило умения владеть оружием. Он оставил мне на память вот это… — Большим пальцем руки, одетой в кольчужную рукавицу, рыцарь указал на украшавший его левую щеку шрам. — И вот это, — Анслен повернулся к стоявшему рядом воину, — Кристиан.
Тот протянул господину золотой перстень. Анслен взглянул на него и, усмехнувшись, бросил на стол увенчанное головой совы, в глазницах которой светились два изумруда, кольцо. Клотильда, едва увидев перстень, вскрикнула и посмотрела на мужа. Тот поднялся.
— И зачем же ты пришел сюда? — спросил он, кладя руку на эфес меча.
На этот жест Анслен зловеще усмехнулся.
— А ты ведь и так понял зачем, драгоценный братец, не так ли? — произнес он. — Ты лишил меня доходов с оставленной мне отцом деревни, выгнал из дома, отписав королю Иоанну о моей измене. Ты хотел, чтобы я сдох с голоду на чужбине, а когда этого не произошло — послал своего наймита, чтобы тот, затеяв со мной ссору, убил меня. Но ты все-таки уничтожил меня. Ты сказал Клотильде, моей невесте, что меня убили, и она, уступив настояниям своего отца, согласилась выйти за тебя, нарушив данное мне слово.
— Я ничего не знала, — воскликнула Клотильда и с ужасом и отвращением посмотрела на мужа.
— Чего же ты хочешь? — пожал плечами Жильбер и усмехнулся. — Мы уже женаты. Ты опоздал.
— Чего я хочу? — точно эхо повторил Анслен слова брата и ответил: — Твоей смерти.
— Король Иоанн не простит тебе, если ты убьешь меня.
— Король Иоанн в Лондоне, а король Филипп рядом, в Париже, — возразил младший сын Генриха Совы. — Он послал меня сказать всем, — Анслен повернулся и, сделав паузу, окинул тяжелым взглядом гостей, — он велел сказать всем, что решил взять под свое крыло владения своего вассала, герцога Нормандского, короля Англии Иоанна Безземельного… а тебя, дорогой мой Жильбер, Его Величество отдал мне, как и этот замок, вместе со всем, что находится в нем и что его окружает.
— Это беззаконие, папа Иннокентий… — начал было сидевший за столом ближе всех к молодой чете полный и богато одетый седовласый мужчина лет пятидесяти, Жоффруа де Брилль, отец Клотильды, но Анслен грубо перебил его:
— Папе Иннокентию весьма несложно заткнуть глотку венецианским золотом, — бросил он и, возвращаясь к цели своего появления в родовом замке, предупредил: — Моим людям дан приказ, убивать всякого, кто окажет сопротивление. Это относится и к вам, любезный мессир Жоффруа де Брилль, так что закройте-ка рот… Андре! — рыцарь окликнул стоявшего за спиной у отца Клотильды воина, который немедленно провел острием лезвия своего меча по шее барона де Брилля. Кровь брызнула на белый воротник камзола. Послышался ропот гостей.
— Анслен! — воскликнула Клотильда.
— К вашим услугам, сударыня, — с издевкой отозвался рыцарь.
— Убирайся отсюда, дорогой братец, — надменно произнес Жильбер, выхватывая меч, и, увидев, как арбалетчики немедленно нацелили на него свое оружие, с презрением добавил: — И передай своему одноглазому Филиппу, что перед рыцарями Нормандии трепетали все его предки, начиная с Гуго Капета. Напомни ему, если он забыл, что норманны всегда лишь именем прозывались вассалами жалких, не властных даже в своем домене шутов, сменявших друг друга на парижском троне. Наш повелитель на севере, за проливом… А теперь обнажи свой меч, и пусть сталь решит наш спор.
Анслен сбросил плащ в руки подоспевшему Мишелю и, сделав знак своим солдатам, чтобы они отошли, выхватил меч. Не давая брату изготовиться, Жильбер прыгнул на него с проворством кошки. Железо с яростью ударилось о железо. Полетели искры.
Анслен отразил удар и отступил на несколько шагов назад, чтобы отбить следующий и потом еще один выпад. В какой-то момент младший из потомков Совы оплошал, и меч Жильбера скользнул по кольчуге, срывая своим острием с Анслена кованый наплечник.
Вновь скрестились клинки, и на сей раз младший брат, перейдя в наступление, легко ранил старшего. Кровь окрасила бархат камзола, но Жильбер лишь расхохотался и с новой силой атаковал брата, которого опять спасла кольчуга. Тонкий испанский клинок владельца Шато-де-Шатуан вновь взлетел и обрушился на врага, встречаясь с тяжелым германским мечом Анслена.
Силы братьев казались примерно равными. В Жильбера точно вселился дьявол. Трижды раненный, в окровавленном камзоле, с рассеченным подбородком, де Шатуан и не думал сдаваться. Анслена от ран спасала лишь двойная кольчуга. Один из выпадов оказался настолько сильным, что прорвал кольца длинного рукава, другой заставил на несколько секунд онеметь правую руку. Анслен перебросил меч в левую и продолжал сражаться с прежней яростью и мастерством.
За все время схватки братья не сказали друг другу ни слова, а лишь рычали, скаля зубы и брызгая слюной. Удары становились все неистовее, сражавшиеся, казалось, не ведали усталости, хотя пот заливал им глаза и дыхание их участилось. Они продолжали кружить по каменному полу, на котором, не случись Анслену пожаловать на свадьбу к брату, совсем скоро пустились бы в пляс разгоряченные вином гости. Все присутствующие, затаив дыхание, следили за смертельной схваткой, которая, казалось, будет длиться целую вечность.
Но она кончилась. Неожиданно.
Германская сталь не выдержала отчаянного удара испанского булата. Клинок Анслена сломался у самого эфеса. Рыцарь в отчаянии бросил бесполезный обломок на пол.
Увидев серебряное изображение совиной головы на рукоятки меча брата, Жильбер расхохотался.
— Рановато ты обратился к ювелиру, братец Анслен, — сказал он, кривя рот и утирая рукавом, камзола потный лоб. — Лучше бы подумал о гробовщике. Настоящая сова сожрет тебя, как мышонка.
Младший брат стоял слишком далеко от своих воинов, чтобы кто-нибудь мог кинуть ему другой меч. В зале наступила звенящая тишина. Посланец Филиппа выхватил висевший на его поясе кинжал и, точно лишившись рассудка, бросился на ненавистного брата. Теперь кольчуга Анслена не выдержала стремительного удара. С распоротым окровавленным боком рыцарь рухнул на одно колено, даже и в эту секунду стараясь достать соперника своим кинжалом. Жильбер отскочил, не позволив брату ранить себя, и, когда тот, не выпуская из рук оружия, оперся тыльной стороной ладони о холодный камень пола, шагнул вперед, поднимая высоко над головой принесший ему победу клинок.
Солдаты, пришедшие со своим предводителем в замок Совы, тревожно посмотрели на своих командиров, те же, впиваясь глазами в коленопреклоненного Анслена, ждали от него хоть какого-нибудь знака, который они могли бы истолковать как повод вмешаться.
Однако младший сын славного крестоносца Генриха, прозваного за угрюмую внешность Совой, подняв голову, смотрел в лицо старшего брата. Внезапно солдаты Филиппа увидели нечто такое, что заставило их невольно попятиться. И гости за столом, и стоявшие за их спинами дружинники Анслена, парни отнюдь не робкого десятка, с волнением отступили, оглядываясь назад. Некоторые из дам упали в обморок, на что их кавалеры, поглощенные созерцанием ужасного зрелища, даже не обратили внимания.
Прямо на их глазах исчезла кольчуга, точно растворившаяся в меняющем форму теле Анслена, которое буквально за считанные секунды покрылось густой серой шерстью.
Жильбер отшатнулся, с изумлением глядя на оскаленную волчью пасть, столь невероятным показалось ему превращение брата.
«Неужели это правда?! — молнией пронзила сознание де Шатуана дикая мысль. — Оборотень? Как наш скандинавский предок Эйрик, сын Вотана? Да разве возможно такое? Он ведь умер все четыреста лет назад! Поговаривали, что и Харальд, и Рольф были берсерками[16]. Харальда, кажется, даже с детства звали волком…»
Все эти мысли пронеслись в мозгу Жильбера с огромной скоростью. Он замешкался всего лишь на долю секунды. Свет в зале вдруг померк, точно догорели разом все свечи на столах и факелы на стенах. Раздался громкий радостный рык бросающегося на жертву зверя-охотника. Со звоном отскакивая от каменных плит пола, упал испанский клинок де Шатуана. Волчьи челюсти впились в горло барона, с наслаждением разрывая ненавистную плоть умирающего врага.
Когда все было кончено, под низкими сводами зала раздался одновременно душераздирающий и ликующий, тоскливый и радостный, торжествующий и скорбящий волчий вой.
Наступившая следом тишина нарушалась лишь шипением факелов, вдруг разгоравшихся с новой силой.
Склонившийся над обезображенным трупом брата, Анслен медленно, как будто во сне, поднялся и окинул тяжелым затуманенным взором своих солдат. Затем рыцарь повернулся и посмотрел на бледных напуганных гостей. Краешком глаза Анслен заметил, что Клотильда без сознания сидит откинув голову на высокую спинку стула. Молчание становилось тягостным, напряженным, густым, точно воздух перед грозой в летнюю жару.
— Помогите госпоже Клотильде, — хриплым скрипучим голосом произнес теперь единственный сын Генриха Совы. Никто не отозвался на призыв Анслена, и тот повторил свою просьбу-приказ. Служанки захлопотали, приводя госпожу в чувство.
Анслен повернул голову, следя за действиями слуг, и в это время кто-то из сидевших за столом громко и четко произнес:
— Братоубийца.
Рыцарь, буквально прошивая глазами гостей, окинул их взглядом.
— Дьявол! — закричал мессир Жоффруа де Брилль. — Дьявол! Сам сатана, восставший из ада! Я вижу хвост и рога! Дьявол! Дьявол! Настал день Суда! Трепещите, грешные! — вопил отец Клотильды, тыча пальцем в сторону окровавленного рыцаря.
Тот выплюнул кровавый сгусток и, утерев рукой губы, бросил, обращаясь к солдатам:
— Мишель, Кристиан. Убейте его.
Командиры тревожно переглянулись, но выполнять приказ не спешили.
— Вы слышали, что я сказал? — усталым голосом спросил Анслен своих помощников и, когда те кивнули, произнес: — Тогда выполняйте.
Солдаты зашевелились, но никто не сделал ни шагу в направлении смельчака. Даже стороживший барона Андре попятился.
Хотя Анслен отдавал приказания негромко, все сидевшие за столом прекрасно слышали его.
— Тебе не сойдет это с рук, Анслен! — выкрикнул один из них.
— Король Филипп Август разгневается и прикажет казнить тебя! — пригрозил другой. — Он велит отрубить тебе голову!
— Кроме суда мирского существует высший суд — суд Божий! — завопил де Брилль. — Вечное проклятие ляжет на тебя и род твой, рыцарь.
— Все сказал? — насмешливо спросил Анслен, поднимая с пола испанский клинок брата и не спеша приближаясь к мессиру Жоффруа. Солдаты, стерегшие сидевших на ближней скамье гостей, точно по команде, расступились, давая возможность Анслену забраться на стол как раз напротив отца Клотильды. — Или охота и дальше язык чесать?
— Не подходи ко мне, сатана! — взвизгнул де Брилль. — Ты проклят Богом и низвержен в ад, зачем ты явился?!
— Заткнись! — рявкнул рыцарь и, обращаясь к солдатам, приказал: — Возьмите его под руки и поднимите.
Андре и еще один ражий детина с обезображенным оспинами лицом в точности выполнили приказ командира и подняли упиравшегося и изрыгавшего проклятия мессира Жоффруа.
— Последний раз говорю тебе, чтобы ты заткнул свою, пасть, старик, — с металлом в голосе проговорил Анслен, поднося острие своего клинка к горлу де Брилля. — Замолчи, если хочешь жить сам и не желаешь, чтобы я приказал убить остальных. Это говорю тебе я — барон Анслен де Шатуан.
— Гори в аду, братоубийца! Ты и потомки твои пусть будут во веки веков прок… — Испанская сталь клинка вошла в плоть отца баронессы де Шатуан, как нож в теплое сливочное масло, оборвав недосказанное проклятие.
Кровь хлынула из горла старика, когда убийца выдернул свой меч и с быстротой молнии пронзил им живот жертвы.
— Убейте всех! — страшно сверкая глазами, завопил де Шатуан, воздевая руки к потолку, и, обернувшись к обступившим Мишеля и Кристиана солдатам, закричал: — Вперед, мои герои, утопите их в крови, пусть они искупаются в ней, пусть они захлебнутся ею!
Солдаты не колеблясь кинулись убивать сидевших за столом гостей, приехавших на свадьбу и угодивших на собственные похороны. Пока у ног его кипела кровавая бойня (некоторые из гостей пытались защищаться, тем лишь озлобляя своих убийц), Анслен стоял, вздымая руки к потолку, словно желая дотянуться до его сводов концом меча, и по-волчьи выл, забыв свое имя и свою принадлежность к роду человеческому, утратив способность понимать, где он находится, и наслаждаясь запахом свежей крови, обильно льющейся из перерезанных гортаней и вспоротых животов…
Когда кончился пир смерти, Анслен, оглядевшись вокруг, расплылся в радостной улыбке, и в глазах его засверкали отражения факелов. Он опустил оружие и, продолжая держать меч в правой руке, сжал окольчуженными пальцами левой его острие. Затем рыцарь уперся в середину клинка коленом и одним резким движением переломил его пополам.
Бросив обломки на пол, Анслен не спеша подошел к Клотильде, вновь упавшей в обморок во время резни. Рыцарь знаком приказал двум служанкам, трясущимся от страха за спинкой стула госпожи, удалиться. Он взял со стола серебряный кубок с вином и влил несколько его капель, похожих на кровь, в приоткрывшиеся маленькие, пухленькие, еще совсем детские (девушке не исполнилось и шестнадцати лет) губки.
Клотильда пошевелилась и приоткрыла глаза, в которых в первые секунды, при виде склонившегося над ней лица Анслена, засветилась радость, быстро сменившаяся ужасом.
— Вот я и пришел к тебе, моя Клотильда, — произнес рыцарь ласково. — Жильбер мертв и все, кто хотел встать между нами, тоже. Посмотри. — Шатуан обнял ее за плечи, обводя рукой зал, точно желая сказать: смотри, какое чудо сотворил я для тебя!
Девушка молчала, лишившись дара речи.
— Кристиан! — крикнул рыцарь, повернувшись к солдатам, столпившимся возле стола, и отыскивая глазами их командира. — Позови всех и давайте веселиться, сегодня у меня праздник, скажи слугам, чтобы дали моим храбрецам столько вина, сколько они смогут выпить. Я хочу, чтобы не было ни одного грустного лица. Найдите шута, он был тут, когда мы входили, и этого певца, по-моему, я видел, как они забрались под стол. Вытащите их оттуда, дайте им вина, и пусть повеселят нас… А ты, Мишель, принеси грамоту, — произнес он, и, повернувшись к Клотильде, многозначительно добавил: — Сейчас я кое-что покажу тебе, моя королева. Вот смотри.
Анслен взял из рук помощника грамоту и показал ее девушке.
— Видишь, — сказал он. — Король Франции Филипп Август жалует меня замком Генриха Совы со всем, что в нем и что вокруг него. Я отныне — барон Шатуанский, а ты — моя баронесса…
Улыбка сползла с лица барона, когда он в глазах девушки прочитал ее мысли.
— Нет, Анслен, ты опоздал, — горько сказала она. — Я жена и теперь, твоей милостью, вдова Жильбера де Шатуана. Ты убил моего отца и моего мужа, отныне ты мне ненавистен. Я проклинаю тебя и желаю тебе зла так же, как когда-то желала добра, моля Господа пощадить тебя. Зачем, ах, зачем он услышал мои молитвы… Теперь для меня остается лишь один путь, один удел — служить Богу, вознося ему каждодневные молитвы за упокой невинно загубленных тобою душ.
— Богу? — с удивлением переспросил Анслен. — А кто есть Бог, как не сам Сатана?
— Ты безумен, Анслен, — неожиданно твердо проговорила Клотильда. — Очнись, если еще не поздно, и ты ужаснешься тому, что содеял.
Глаза новоявленного барона де Шатуана превратились в ледышки. Он медленно, словно во сне, покачал головой.
— Отлично, — произнес он, — замечательно. — И, повернувшись к соратникам, оттаскивавшим от стола трупы, крикнул: — Прошу, мои герои, вас всех быть гостями на моей свадьбе. Жаль, что мы в попыхах зарезали святого отца… он был так скромен, не проронил ни слова. — В голосе Анслена звучало истинное сожаление. — Ну, что ж, нет попа — поможет шут, в конце концов, разница не велика. Разве нет, моя милая?
— Нет! — крикнула Клотильда. — Ты не посмеешь!
В ответ барон расхохотался и, подхватив на руки, подбросил девушку, точно пушинку.
— Я удаляюсь со своей невестой в брачные покои, — крикнул он солдатам. — Веселитесь пока без меня.
Сказав эти слова, Анслен потащил рыдающую и вырывающуюся вдову брата в приготовленные для молодоженов комнаты. Через несколько минут еще не успевшие сесть за стол солдаты, услышали заставлявший стыть в жилах кровь волчий вой…
Вой становился все громче и громче, но почему-то прерывался через равные промежутки времени. Сашино сердце рвалось из груди от нестерпимого, жгучего, точно огонь, страха. Климов не узнал своего собственного голоса, предлагавшего кому-то оставить сообщение после звукового сигнала.
— Простите меня, Александр Сергеевич, — продребезжал старческий голос после нескольких писклявых сигналов автоответчика. — Так жаль, что не застал вас…
Сообразив наконец, что лежит совершенно голый на своей кровати в знакомой до боли комнате с полинявшими обоями, а не в спальне, убранной слугами для молодой четы де Шатуанов, Климов схватил телефонную трубку. Извинившись перед Стародумцевым, наврав, что был в ванной, Саша, хотя и не сразу, но понял, чего от него хочет беспокойный старичок.
— Конечно, конечно, Милентий Григорьевич, — забормотал Саша, — если вас есть кому подбросить ко мне, то, ради Бога, приезжайте. А обратно я вас отвезу, машина у меня на ходу… — «Если не угнали, конечно», — добавил он про себя, вешая трубку. Выглянув в окно, он на всякий случай убедился, что «шестерка» на месте.
Времени до приезда профессора хватило как раз на то, чтобы разгрести компакты на столе в кухне, где Климов собирался принять гостя, застелить постель и навести в «берлоге», как обычно называл Саша свое жилище, относительный порядок. Александр даже героическим усилием сумел отмыть две оставшиеся с бог весть каких времен чайные чашки от какого-то давно перебитого умопомрачительно старинного, купленного в комиссионке его бывшей женой сервиза. Он поставил на плиту чайник и высыпал в пластмассовую сахарницу остатки сахара из рваного целлофанового пакета. Большая часть «белой смерти» высыпалась при этом на стол и на пол, и Саша, беззлобно чертыхаясь, собрал тряпкой сладкий мусор и вытряс его в ведро.
— Вы уж, Саша, меня простите, — в очередной раз принялся извиняться старик, отказавшись от кофе. — Не пью… Сердце берегу. Страшно и сказать кому, ведь за девятый десяток уже перевалил, а все живу.
Климов заварил гостю чаю. Слава Богу, осталось немного хорошего английского в красивой жестянке. Не ударил, как говорится, лицом в грязь.
— Я, ей-ей, в детство впал с пергаментами вашими, просто с ума от них схожу, — причитал Милентий Григорьевич. — Понимаю, что дела у вас, а вот не мог удержаться. Черновички сделал, прикидочные… манускрипт сложный, ладно бы латынь, а то нормандское наречие, да и в стихах многое. Совсем не спал. Да и не успел бы, а так вам показать хотелось! Спасибо, девушка одна помогала, у внучка моего работает, на компьютере все набрала, а то мои стариковские каракули вам бы и не разобрать. А на машинке я долго печатать не могу, буквы расплываются… Я ведь еще в гимназию ходил, потом революция… Мы в Петербурге жили… Да, про что это я?.. A-а, да… Спасибо Наташеньке, уж такая умница… Да и сюда меня она доставила и позвонить обещала часа через два, чтобы меня забрать.
— Да не стоит беспокоиться, Милентий Григорьевич, — заверил профессора Климов. — Я сам вас отвезу куда скажете…
— Ну что вы, ну что вы… — запротестовал старик. — И так вам со мной одни хлопоты. Вы уж лучше почитайте.
Предложи Саше это кто-нибудь двадцать лет назад, ох как бы он вцепился в эти белые листки, испещренные текстом, аккуратно набранным на компьютере, а сейчас лишь из вежливости взял он в руки перевод старинной рукописи своего мифического предка. Не хотелось обижать старика профессора, без умолку уговаривавшего Александра не обращать внимания на литературный стиль текста.
— Толик мой, племянник, как увидел манускрипт, — причитал Стародумцев, — так и говорит, мол, чей это? Купить хочу. У него денег-то много, а ума… Не книгочей он, просто привлекает старинное да непонятное… А я ему и сказал, да разве такое продают, разве можно? Если позволите, Александр Сергеевич, я еще поработаю с пергаментами… — попросил старик, но вдруг, точно испугавшись какой-то мысли, замахал сухенькими ручками. — Нет, нет, если вам они нужны, то я…
Климов заверил гостя, что тот может читать и переводить старинную рукопись столько, сколько его душе угодно, и, не слушая более восторженных благодарностей, взял в руки первый лист.
«Ба, знакомые все лица, — мысленно произнес Саша. — Хотя чему тут удивляться? Мне вся братия эта пригрезилась просто потому, что имена-то эти я с детства помню, читал ведь перевод папиного приятеля-врача. Пожалуй, имена — это единственное, что ему удалось толком перевести. Как же его самого-то звали? Да какая разница?! Напомнил мне старик о шкатулке… Вот воспоминания и всплыли… В подсознании… — Саша хмыкнул, словно сомневаясь в правильности своих рассуждений. — А жутковатый был сон, прямо ни дать ни взять кошмар…»
Климов продолжил чтение.
— Эк завернул, — покачал головой Климов, — это какой же год?
— Тысяча двести двадцать девятый, — услышал Александр голос профессора и понял, что последние слова от неожиданности произнес вслух. — Эх, надо было мне пометки сделать, а то и не поймешь, какой год да кто, где и на каком троне… — принялся сокрушаться старик. — Эх, думал ведь, что непонятно будет, вы уж простите меня, торопился.
Саша, естественно, профессора простил и принялся читать дальше.
Филипп Август, само собой разумеется, не мог прийти в восторг от дикого, даже по тем временам, самоуправства своего подручника. Король Франции вовсе не горел желанием ссориться с нормандскими баронами, оспаривая свой протекторат над этой землей у английского короля. Да и Анслену после того, что он со своими солдатами учинил в отцовском замке, стало очень неловко оставаться в родовом гнезде, окруженном соседями, многие из которых лишились кто отца, кто брата, кто еще какого родственника, нашедшего свою ужасную смерть за свадебным столом несчастного Жильбера.
Рыцарь понимал, что надо убираться из замка, но не спешил. Несколько дней предавался Анслен со своими солдатами дикому, необузданному веселью, забыв об изнасилованной им баронессе Клотильде; вылавливая прятавшихся по закоулкам замка служанок, он развлекался с охваченными ужасом жертвами прямо на покрытом засохшей кровью дубовом столе. Рекой лилось вино из отцовских подвалов и кровь солдат в пьяных стычках. Труп Жильбера, как и тела его гостей, победители сбросили в ров со стен крепости. Те из дружинников-предателей, прежде служивших Жильберу, кто был поумнее, в одну из ночей тайно бежали из замка. Анслен приказал выставить на стенах дозор.
Как-то на рассвете один из дремавших на посту солдат пробудился по естественным надобностям и с удивлением увидел, что по дороге к замку движется колонна конных и пеших воинов. Солдат помотал головой. Нет, не пригрезилось. Дружина Анслена едва успела поднять мост и затворить ворота.
Пришедших под стены замка мстителей, среди которых были и ведомые своими баронами воины, и просто вооруженные крестьяне, набралось человек семьсот. Их предводителем (во всяком случае, формально) оказался двенадцатилетний Иоанн де Брилль, младший брат Клотильды.
Отрок потребовал от дружинников де Шатуана выдать ему убийцу отца и мучителя сестры, обещая всем солдатам прощение. Те не поверили, и де Брилль приказал начать штурм. Полупьяные солдаты де Шатуана сражались неважно, но все-таки смогли отразить все три приступа, понеся потери более по причине своей хмельной удали, нежели от рук неприятеля. Осаждавшие потеряли до пятидесяти человек убитыми и ранеными, однако к вечеру бреши, образовавшиеся в их рядах, восполнил еще один отряд из воинов и крестьян.
На следующий день перед штурмом Анслен открыл среди своих сторонников предателей, пытавшихся на рассвете отворить ворота. Барон не отказал себе в удовольствии лично зарезать пятерых негодяев и, когда осаждавшие пошли на приступ с противоположной от ворот стороны, совершая тем самым, как было условлено (Анслен сумел вырвать признание из уст одного изменника) отвлекающий маневр, велел опустить подъемный мост и распахнуть ворота.
Авангард мстителей, числом человек до двадцати, возглавляемый двоюродным дядей отрока Иоанна, успел проникнуть на территорию внешнего двора замка прежде, чем опустилась стальная решетка, и… угодил в засаду. Остальные силы штурмовавших ворота мстителей оказались отрезаными от них и принуждены были смотреть, как их товарищи находили быструю смерть от стрел и мечей дружинников де Шатуана. Едва стало известно, что захвачен в плен дядя Иоанна, осаждавшие прекратили свои атаки.
Анслен приказал сбросить со стены убитых и раненых врагов, оставив в заложниках одного лишь знатного своего пленника, обещая Иоанну сварить его родственника в котле, если осада не будет снята. Кроме того, кто-то напомнил славному рыцарю о женах и дочерях гостей. Изможденных женщин извлекли из подвала башни, где те сидели несколько дней без воды и пищи. (Анслен просто забыл про них.)
Показав юному де Бриллю его собственную мать, защитники замка пригрозили, что, если Иоанн и его сторонники не уйдут, всех женщин ожидает лютая смерть. Осаждавшие с опозданием прибегли к увещеваниям священников. Анслен и его солдаты остались глухи к вразумляющим речам.
Наступил вечер. Понимая, что, несмотря на некоторые тактические удачи, время работает против него, барон де Шатуан созвал всех способных держать в руках оружие и сидеть в седлах сподвижников, коих оказалось не более тридцати. Военный совет продолжался до глубокой ночи, и, когда жар споров поугас, все согласились со своим предводителем и оседлали коней…
Ярко горели факелы дозорных, хорошо видимые из лагеря мстителей, расположенном у дороги, что вела в замок. Не ведали беды дремавшие на холодном ветру стражники, никак не ожидали осаждавшие, что кровожадный барон решиться на такую дерзкую выходку. Точно ураган, обрушились солдаты де Шатуана на лагерь неприятеля, топча копытами коней, рубя мечами ошалело выскакивавших из палаток рыцарей и заснувших возле дотлевавших костров дружинников и крестьян.
Опомнившиеся мстители снарядили было погоню, но куда там! Анслен все предусмотрел и позаботился о заводных лошадях, коих в замке оказалось более чем достаточно. Преследователи быстро отстали, а мятежный барон со своей изрядно поредевшей дружиной, нашив кресты на плащи, неустанно продвигался к Венеции, не брезгуя грабежом и убийствами. В республике дожей де Шатуана и дюжину его солдат ждало разочарование. Крестоносцы осаждали захваченную венграми шестнадцать лет назад Зару и по слухам вот-вот должны были взять ее.
Огорчившись было, что где-то без него делят куски сладкого пирога, барон даже немного приуныл, но потом, отдохнув, воспрянул духом и двинулся вдогонку берегом, где собрал вокруг себя довольно большой и разношерстный отряд, объединенный властью своего свирепого предводителя и общностью интересов — неуемной жаждой грабить кого ни попадя.
Это занятие так увлекло Анслена, что он с Мишелем, Кристинаном и еще пятью участниками кровавой бойни в родовом замке едва успели на последний корабль, уносивший «взявших крест» рыцарей к берегам Греции, к не чуявшей беды столице Византии. Спустя год древний град Константина пал. Целую неделю крестоносцы, почти не понесшие потерь во время штурма, словно соревнуясь друг с другом в жестокости, предавались грабежу и насилию в самом богатейшем городе мира.
Анслен начал было преуспевать, но благодетель его, граф Фландрский Балдуин, ставший первым императором Франкской Романии, угодил в плен к царю Калояну, а сам де Шатуан едва не погиб в той битве с болгарами.
При Генрихе дела норманнского мятежника тоже поначалу шли неплохо, но, как говорится, бес попутал. Не смог Анслен спокойно смотреть на разжиревших котов — греческих попов-ортодоксов. Де Шатуан с присущим ему энтузиазмом принялся грабить православные церкви и монастыри. И все бы хорошо, да на беду император Генрих, опасаясь на религиозной почве смут и волнений среди местного населения, велел перебить дружину своего непослушного слуги, а его самого заковать в кандалы и посадить до времени в темницу.
Не зная, как ему поступить с ослушником, император откладывал решение. Тем временем нашлись у заточника и доброхоты при константинопольском дворе. Не такой уж и большой грех — грабить неверных. Ну да, конечно, не грех, но можно ли нарушать императорский указ, каким строго-настрого запрещается грабить греческое духовенство? Так-то оно так, но тогда получается, что и кого познатнее надо запихивать в подземелье, не один же, в самом деле, Анслен де Шатуан позволял себе подобные вольности? Были среди нарушителей воли императора и люди, знатностью и богатством не уступавшие выборному престоловладельцу.
Одним словом, император выпустил нарушителя своих указов и велел тому убираться на все четыре стороны из своих владений. Анслен заартачился было — куда же, мол, я пойду? Пришлось Генриху ему еще и денег давать на дорогу, лишь бы выпроводить строптивца ко всем чертям.
Климов, прочитав об этом, лишь покачал головой: «Во наглость у мужика!»
Заметив, что профессор смотрит на него, Саша поднял голову.
— Так это что, — спросил он с удивлением, граничившим с ужасом, — мои предки?
— Именно так, — часто закивал головой профессор.
— Эйрики, Харальды, Рольфы или как их там? — переспросил Климов, и, получив подтверждение, продолжал: — И Генрих Сова, и Анслен этот, и сам Габриэль?
— Разумеется, — заверил Сашу Стародумцев. — Что касается последних двух — несомненно. Раз эти рукописи унаследовал ваш отец, то и он, и вы, конечно, наследники мессира Габриэля де Шатуана, как и он наследник своего отца и деда. Все сходится.
«Ну и ни себе же фига! Родственнички! Ударная бригада убийц, насильников и ворюг! Браво, Сашок, тебя можно поздравить!» — подумал Саша, но вслух спросил, точно для убедительности тыча пальцем в первый лист перевода:
— А кто же Анри де Шатуан?
— А вы прочтите дальше, Александр, — попросил профессор. — Большая часть того, что вы прочитали, была, к моему сожалению, написана на норманнском наречии, да еще в стихах, которые я, не располагая ни временем, ни соответствующим талантом, был просто не в состоянии передать подобающим образом. Здесь лишь общий смысл и наиважнейшие детали истории вашего рода.
«Моего рода! Твою мать, а?»
А Стародумцев продолжал.
— Откровенного говоря, месье Антуан недоумевал, как мог подобный памятник литературы покинуть пределы Франции, — произнес профессор. — Он ведь не знает, почему Шатуаны никогда не обнародовали своего наследия. А оно, согласитесь, представляет огромный научный интерес, как, скажем, написанные все на том же наречии, только веком раньше, новеллы Марии Французской.
Александр не стал интересоваться тем, кто такой месье Антуан (надо полагать, коллега Стародумцева, от которого тот и узнал про манускрипты) и, тем более, кто такая Мария Французская (голова и без нее пухла от имен), а вот причину скрытности предков Климову почему-то захотелось уточнить. Какие-то детские воспоминания снова всплыли в его сознании. Получив ответ профессора, Саша насупился… Он-то считал все эти бредни насчет проклятия сущей чепухой. Впрочем, хотя сидевший на его кухне старик и не производил впечатления выжившего из ума человека, все же был, как бы это сказать, довольно странным субъектом.
А кто тут не странный? Кому ночью снились фрагменты событий без малого восьмисотлетней давности? Снились? Да нет, это не сны… И даже не увлекательный исторический фильм. Бред законченного психопата! Беда заключалась в том, что в своих невероятных видениях Александр ощущал себя то Эйриком, то Беовульфом — Харальдом, то, что было уж и вовсе жутковато, Ансленом, чьи подвиги воспел в стихах и прозе его внук Габриэль. А ведь чтение перевода только начато. То ли еще будет? Впрочем, такое ли уж чудовище этот Анслен? Что было бы, победи Жильбер? Такая же резня… Разве что соседи бы целы остались… Да что Жильбер? А мало ли крови пролили, мало ли зверств совершили наши собственные деды в Гражданскую, да и в Отечественную? А ведь на дворе двадцатый век… Да Сталин с Гитлером угробили народу больше, чем все их венценосные предшественники, вместе взятые! Ну и причем тут Сталин? Он, хотя и был Генсеком самой многочисленной в мире партии, в волка, насколько известно, не превращался.
— А что, — рискнул Климов задать вопрос, — волки эти? Я хочу сказать, Анслен с Эйриком и правда могли становиться волками? Они что, были оборотнями? Вампирами? Это же все сказки, Милентий Григорьевич, правда?
— Нет, конечно, — усмехнулся Стародумцев. — То есть и сказки, и не сказки, все зависит от того, с какой точки зрения посмотреть на этот вопрос… Меня, кстати, Наташа тоже спрашивала об этом, когда помогала мне с переводом.
Старик сделал паузу, и Саша решил высказаться.
— Не верю я ни в вампиров, ни в оборотней, — отрезал он.
— Я тоже, Александр Сергеевич, — осторожно ответил Стародумцев, чувствуя, как в его собеседнике нарастает упрямство, и, чуть помедлив, спросил: — Вы слышали о берсерках?
— Читал, конечно… в детстве, — протянул Климов, пожимая плечами. — Воины-скандинавы… Некоторые из них в угаре битвы могли впадать в безумие, воображая себя волками или медведями… На губах у них выступала кровавая пена, они кусали свои щиты… Так они же вроде обпивались какими-то настоями… из мухоморов? Ну, так это обычная наркомания… — закончил Климов, почему-то не очень уверенно, и спросил: — Разве нет?
— Вот-вот, — закивал головой профессор. — Я, конечно, не верю, что они и в самом деле могли обращаться в животных, но, вводя себя в гипнотическое состояние, под влиянием ли наркотиков или в силу каких-нибудь иных причин, могли заставить окружающих верить себе, чему в немалой степени способствовала их в буквальном смысле слова зверская неистовость, нечеловеческая сила. Поэтому как среди соратников, так и врагов всегда находились свидетели, готовые не то что подтвердить, а отстаивать с пеною у рта, что тот или иной воин обращался на их глазах в волка или, если угодно, в медведя. А уже то, что человек может, — старик невесело усмехнулся, — не только в переносном, но и в самом прямом смысле перегрызть глотку другому, сомневаться не приходится. Тому существует достаточно примеров.
— Самогипноз? — спросил Климов, чувствуя во рту сладковатый привкус крови и вспоминая Анслена де Шатуана, выплюнувшего на каменный пол кусок вырванной из гортани брата плоти. «Бр-р-р! Хорошенькое самовнушение!»
— Если угодно, — кивнул профессор. — В психиатрии это явление получило название синдрома ликантропии.
«Так и есть… Психиатрия!» — с тоской подумал Саша и уныло спросил:
— Откуда берутся такие… м-мм, способности?
— Оттуда же, что и все прочие, — немного озорно улыбнулся Стародумцев. — Одни от Бога, другие от его извечного соперника. — Он помолчал и, точно признаваясь в чем-то не слишком приличествующем его возрасту и научному званию, произнес: — Существует теория… не научная, я бы даже сказал, сугубо не научная. Во все времена, особенно в древние, когда люди в силу различных причин с большей легкостью поддавались своим инстинктам и любая мелкая ссора могла повлечь войну между семьями, родами, деревнями, городами и, как следствие, государствами, сплошь и рядом наиболее всех почиталось право сильного. Победитель мог беспрепятственно убивать побежденных, грабить их, насиловать жен и дочерей. Случалось это довольно часто… Так вот, не все могут проследить свою родословную, но у каждого из нас были дедушки и бабушки, у которых в свою очередь… и так далее. Многие из наших прапрапра и пра, вполне возможно, подвергались насилию, в том числе и самому дикому. Нам, мужчинам, трудно представить, что чувствует женщина, особенно девственница, после того, что над ней совершили. Вероятно, невозможно измерить глубину страданий таких жертв…
Слушая ровную речь старика, Саша вспоминал Ульрику и Клотильду.
Тем временем Стародумцев продолжал:
— Так вот, согласно этой теории, а ее, повторяю, ни в коем случае не следует считать научной, боль, страх, унижение, страдание — одним словом, все, что приходится перенести изнасилованным женщинам, в виде как бы закодированной информации, сообщается детям, зачатым в такие страшные моменты, и на генетическом уровне передается из поколения в поколение, проявляясь самым странным образом в самый неожиданный момент. Это, если угодно, генетическая аномалия.
Климов молча кивнул, а Стародумцев продолжал:
— Хорошо бы, вам дочитать перевод до конца. Тут есть еще кое-что интересное. Например, приписка, сделанная Жоффруа де Шатуаном после странного исчезновения отца… Потом, сам Габриэль, его смерть и чудесное воскресение, это, конечно, понятно: его, скорее всего, просто приняли за мертвого. Но вот видения, заставившие его взяться за перо… Ведь барон утверждал, что видел скандинавского бога Одина, которого германцы чаще величали Вотаном или Водэном… И тот сказал, что пришел помочь своему потомку — Габриэлю.
— Но… — с недоверием произнес Климов. — Тогда получается, что и я тоже… Эйрик, Беовульф — Харальд, его мать Ульрика… Потом, бабка эта слепая… как ее? Амалафрида…
Профессор хотел было задать Саше какой-то вопрос, но в это время в комнате зазвонил телефон, и хозяин, извинившись перед гостем, помчался на зов своего «G. Е.»
— Это ваша ассистентка звонит, Милентий Григорьич! — крикнул Александр из комнаты. — Подойдете?
— Ну вот, — повесив трубку, сказал старик с сожалением. — Говорит, что сейчас заедет…
Видя, что Стародумцеву очень не хочется расставаться с ним, Саша предложил:
— Напоим ее кофе и пусть себе едет дальше. А вас я сам отвезу. Мне делать ну совершенно нечего.
— Что вы, что вы, — запротестовал старик, а потом, когда Саша налил своему гостю чаю, неожиданно спросил: — А откуда же вы узнали про Ульрику и Амалафриду? Вы ведь не прочитали до этого места. У него вся хронология перепутана, он историю основателя своей линии в самый конец поставил. Получилось, что сначала тринадцатый век, а потом девятый… Впрочем, если про прадеда своего, как, естественно, и про деда, и отца, он еще мог собрать какую-то более или менее достоверную информацию, то Эйрик… Здесь, я думаю, мы имеем дело с пересказом какой-то из бытовавших во времена крестовых походов устных легенд. Хотя я лично не знаю ничего похожего. Но, даже если это и не известные никому в наше время легенды, тогда придется допустить, что он домыслил некоторые подробности. Ведь древние сказания весьма щепетильны, когда речь заходит о, простите за выражение, моральном облике героев, или… или поверить, что Один открыл ему глаза и автор этого произведения действительно видел Эйрика.
— А можно мне прочитать об Эйрике? — спросил Саша.
— Боже мой, да конечно! — всплеснул руками Стародумцев и принялся рыться в рукописи. — Вот, извольте.
Быстро пробежав глазами страницы, Саша нахмурился. Профессор посмотрел на него вопросительно.
— А если он ничего не домысливал? — неожиданно для самого себя спросил Климов. — Если он и правда все это видел?
Тут настала очередь удивиться Стародумцеву. Саша, стараясь излагать все как можно короче, рассказал своему гостю о снах, которые случилось видеть ему за последнее время.
Реакция старика показалась Климову довольно странной. Профессор не удивился, он… возликовал и минут пять расточал свои восторги в адрес наследника де Шатуанов, то и дело повторяя: «Тогда все подтверждается, тогда все сходится».
Климов сконфузился, подумав о том, что девяносто лет — это для челдвека все-таки чертовски много. Впрочем, его несколько утешало, что его прорезавшаяся вдруг, мягко говоря, придурь вписывается в какую-то, пусть и не слишком научную теорию. Значит, он не безнадежен? Ну-ну! Саша взглянул на стонавшего от восторга профессора и подумал: «И тебя вылечат… И меня…» Неизвестно, чем закончился бы монолог Стародумцева, не позвони кто-то очень настойчиво.
— Извините, — бросил Саша, быстро направляясь к двери. — Наверное, ваша ассистентка Наташа приехала.
Старик умолк и поник головой. Климов распахнул двери.
— Климов Александр Сергеевич? — спросили с порога.
— Бросьте, ребята, — взмолился Саша, лица незваных гостей показались ему знакомыми. — Какие могут быть церемонии между старыми друзьями? Климов, конечно, Климов, или вы думаете, что я успел сменить фамилию? Входите…
— Собирайтесь, поедете с нами.
— Конечно, конечно, вы что, без выходных работаете? — произнес Климов, протягивая руки. — Ну, где же наручники? Кого я пришил на сей раз?
— Узнаешь, — бросил одетый в гражданский костюм оперативник, защелкивая на запястьях Климова наручники.
— Простите, Милентий Григорьевич, — виновато пожал плечами Саша, обращаясь к гостю. — Не смогу выполнить свое обещание, придется вам подождать Наташу здесь. Замок простой, открывается легко, а уходя надо просто захлопнуть дверь.
Последние слова Климов прокричал лишившемуся дара речи Стародумцеву уже с лестницы.
На этот раз Александра доставили, минуя камеру, сразу в кабинет капитана Нестерова. В ответ на приветствие Климова, опер буркнул что-то неопределенное и решил сразу же, как говорится, взять быка за рога.
— Где вы были вчера вечером? — рявкнул он. — Только не надо запираться, нам все известно!
— Ну чего тогда спрашивать, гражданин начальник? — изобразив на своем лице деланное удивление, поинтересовался Климов. — Раз ты все знаешь, какие могут быть вопросы?
— Ты тут не умничай, а то живо в камере окажешься! — прикрикнул на арестованного оперативник. — Отвечай, когда тебя спрашивают!
— Слушай, начальник, — Климов не испытывал никакого страха, лишь раздражение, — какого черта лезть в мою личную жизнь? Сляпать дело с моим участием вам не удастся. Отчима моего убил профессионал… Видишь, я тоже кое-что знаю. Я был не последним, кто видел его живым. Ищите настоящего убийцу и оставьте меня в покое. Я не знаю, понятия не имею, кто мог это сделать. Но даже мне, дилетанту, ясно, что это мафиозная разборка, а не сведение счетов между родственниками. Может быть, на него точил зуб какой-то конкурент или… партнер по бизнесу? Я не знаю и, повторяю, даже и предположить не могу, кто мог совершить это… зверство.
Капитан внимал Сашиному монологу не перебивая, с таким видом, точно хотел сказать: «Ты пой, ласточка, пой». Однако лишь только Александр произнес последнее слово, глубокомысленное выражение на лице Нестерова сменилось торжествующе злорадным. Он открыл лежавшую перед ним папку и, достав оттуда фотографию, протянул ее задержанному.
— А что вы на это скажите?
Климов всмотрелся в запечатленный объективом обезображенный женский труп и с удивлением проговорил:
— А кто это?
— Не знаешь? — сочувственным тоном произнес Нестеров. — Может, посмотришь повнимательнее?
Климов пожал плечами.
— Тогда, — веско произнес капитан, протягивая Саше другую фотографию. — Гляди сюда.
— Галя? — бросив взгляд на портрет своей вчерашней подружки, Климов удивленно посмотрел на хранившее загадочное выражение лицо оперативника, все еще не понимая, чего от него хотят.
— Значит, ты признаешь, что был знаком с Галиной Вячеславовной Фокеевой? — спросил капитан и, когда Саша ответил утвердительно, просиял. — Теперь расскажи-ка мне, зачем ты убил ее?
— Что?!
— Не отопрешься, Климов, на сей раз ты влип! Посмотри-ка вот сюда! — Нестеров извлек из папки маленькую книжечку в обложке бурого цвета и, развернув ее, показал Александру. Это были его же собственные права, а когда Саша инстинктивно, на всякий случай похлопав себя по карманам, протянул к ним руку, оперативник закричал: — Ну и теперь будешь ваньку валять?! Это обнаружено в квартире убитой Фокеевой, соседи видели, как ты, крадучись, вышел от нее вчера около полуночи. Что ты на это скажешь?
Ну действительно, что тут скажешь?
— Мой путь просто усеян трупами, — с тяжелым вздохом произнес Климов, садясь рядом с Богдановым на сиденье «волги». — А тело начинает привыкать к побоям.
— Благодари Бога, что ты у меня на контроле, сержант, — бросил Валентин Валентинович. — Что-нибудь узнал?
Саша отрицательно покачал головой.
— Теперь получается, что нет… — произнес он, неохотно вспоминая вчерашний вечер. — Галя эта все что-то бормотала про деньги… в минуты страстной любви. Я-то рассчитывал, что ты сам ее расспросишь… Ну в общем, ей сказали, что деньги эти у Паука тяганули его зам и любимая супруга… Короче, с ней забыли поделиться. А ты ведь говорил, что они у него? И Нинка ментам заявила, что у него деньги были. Как раз полмиллиона долларов. Подозрения от себя хотела отвести? Или тоже с носом осталась? Похоже, все интересуются этими бабками. Пол-лимона зелени — есть из-за чего так убиваться…
Климов осекся, понимая, что последнее слово прозвучало до известной степени двусмысленно.
— Понимаешь, — начал Богданов, — эти деньги твой отчим получил у некоего лица, как иногда выражаются, восточной национальности. Он должен был отправиться с ними в Москву, чтобы, используя свои связи, предложить взятку какому-то лицу или группе лиц в правительстве…
«Волга» остановилась на забитом машинами перекрестке, и майор на некоторое время замолчал.
Климову стало неловко, какими бы ни были в действительности истинные мотивы поступка Богданова, все же он вытащил его, Сашку, из кутузки. Надо как-то отплатить старому армейскому приятелю за благодеяния…
«Вот именно, — сказал сам себе Александр, — а ты прямо как Барбиканыч, тебя, можно сказать, колбасой потчуют, а ты старые носки таскаешь».
— Ты же хотел, чтобы я покрутился среди знакомых Паука, — несколько виноватым тоном проговорил Климов. — Вот я и…
— Вот ты и… — передразнил его Богданов. — Джеймс Бонд, твою мать, как увидит русскую шпионку — сразу в койку и любовь!
— Да она сама… — начал оправдываться Саша, но майор перебил его.
— Ладно, — махнул он рукой. — Лапотников почему-то в Москву не уехал, есть сведения, что по дороге на вокзал он подвергся нападению и деньги у него отобрали…
— Так все-таки отобрали? — вырвалось у Климова, который в жизни бы не поверил, что найдется на земле человек, способный кинуть Паука.
— Ты слушай… — с раздражением бросил майор. — Ах ты, собака! Куда лезешь? — Сверкающий лаковыми бирюзовыми боками «вольво» подрезал богдановскую «волгу». — Вот падла… — Несколько успокоившись, майор продолжал: — Есть сведения, что ограбление действительно организовал его заместитель. Но что-то не сработало. Деньги остались у Лапотникова, но он, прикрываясь историей с нападением, видимо, решил их утаить от того, кто их ему дал.
— А кто их ему дал?
— Погоди, — нетерпеливо оборвал его майор. — Деньги в тот вечер были при нем! Он на утро назначил встречу с человеком, которому хотел поручить переправить их в Москву и перевести в швейцарский банк. Он, бедолага, не знал, что человечек этот крупно проштрафился и теперь все, что интересного узнает… Ну, да это неважно! Убийства те… Помнишь, я тебе говорил? Четыре трупа. Похоже, они и исполняли план зама. Отпечатки одного из них обнаружены на руле угнанной машины… Ее бросили на Загородном… Ну и в грузовике, тоже, кстати, угнанном, который «поцеловал» машину с лапотниковскими охранниками, — «пальчики» другого… Убирает свидетелей, гад!
— Так арестовать же его надо! Почему не арестовываешь? Видимо, он или по его приказу и Лаптя пришили!
— Арестовать… — хмыкнул Богданов, как-то странно усмехнувшись. — Очень мне хочется выяснить, кому собирался дать взятку Лапотников! — Саша решил, что он не станет отвечать, и пожал плечами. Майор, погрузившись в раздумья, помолчал, а затем заговорил, будто рассуждая вслух: — Теперь только он и знает, для кого деньги предназначались, но ведь не скажет, не скажет, гад!
— Я так понимаю, что ты говоришь о человеке, который дал деньги Лаптю? — с некоторой иронией перебил его Александр. — Может, ты мне все-таки сообщишь, кто он?
— Мехмет.
— Что?! — подскочил Климов. Лично Адыла Мехметова он, конечно, не знал, но слышал о нем много.
— Торговля оружием и наркотиками, — добавил Богданов совершенно будничным тоном, точно Мехмет торговал шашлыками из собачины.
— Так, может, он и пришил Паука! — воскликнул Саша. — Обиделся — и пришил. Этот все может!
— Нет, — решительно покачал головой майор. — Его не было в городе, к тому же Мехметову не выгодно поднимать шум, а люди его иначе работать не умеют. Вспомни, как изящно была снята охрана на даче твоего отчима. Таджик, который выполняет для Мехметова подобного рода поручения, может пострелять из автомата, захватить кого-нибудь на улице или прямо дома и с радостными криками и барабанным боем препроводить в какой-нибудь подвал, опустить в трюм, как это у них называется, чтобы выбить нужную информацию, а потом вышвырнуть обезображенный труп в заросший бурьяном овраг или утопить в реке. Чурки, они и есть чурки… Но для нас с тобой это не главное… Главное… — Он сделал паузу. — Главное, что теперь он вернулся и будет искать деньги, а ты — неизбежно попадешь в круг лиц, на которых падет его подозрение…
— Да какого хрена я-то?! — возмутился Климов, которому почему-то не льстило такое повышенное внимание со стороны этого совершенно не склонного к шуткам субъекта. — Я
— Неважно, — не согласился Богданов. — Ты был на даче перед смертью хозяина… Да, да, не один ты, но это ведь не исключает подозрений, правильно?
— Ладно, а какого хрена тогда ты говорил мне, чтобы я
— Какого еще крокодила?
— Объясняю для непонятливых. — Климов набрал воздуху в легкие и продолжал: — Приехал Василий Иваныч в одну развивающуюся африканскую страну, где послом Страны Советов оказался, как ты сам понимаешь, Петька. Приводят легендарного комбрига на берег реки, по которой этот самый Петька и мчится на катере, а позади, значит, негр на водных лыжах. Василь-Ваныч покрутил усы и говорит местным начальникам, что, мол, вот какой Петя молодец, водный спорт развивает. А те стоят хмурые такие, Василий Иваныч не поймет, чего это они, а они как раз и отвечают: «Это, мол, товарищ Чапаев, ваш Петя не спорт развивает, а крокодила на живца ловит». Василий Иваныч задумался и спрашивает, много ли поймал? «Много, — отвечают, — крокодиловая кожа у нас теперь главный предмет экспорта, ей одной родимой и живем». Чапай опять задумался и говорит: «Молодец Петька — и спорт развивает, и экономику поднимает! Право, молодец!»
Приехали, — недовольно пробурчал майор. — Не хочешь, можешь отказаться.
— И хилять обратно в камеру?
Богданов пожал плечами.
Климов задумался.
— Извини, старик, — произнес он. — Я денежки казенные уже тратить начал, бензину вчера полбака сжег в этих пробках… Да и костюмчик вот коллеги твои порвали, усердно стараясь убедить меня в том, что я вчера убил эту самую Галю. — Саша ткнул пальцем в порвавшийся по шву рукав. — Я уж грешным делом думать начал, не я ли и в самом деле загрыз ее в порыве африканской страсти? Клянусь тебе, раньше за мной такого не водилось.
— Ну во-первых, это не мои коллеги, — веско поправил Климова майор. — А во-вторых, не надо борзеть, когда с ментами разговариваешь.
— А чего я такого сказал? — вспетушился Климов. — Тебе бы не надоело подобный идиотизм выслушивать?
— Надоело не надоело, — рассердился Богданов. — Какого черта ты там плел Нестерову про какого-то Эйрика да Анслена де… де Ша…
Александр и действительно в ответ на уже набивший ему оскомину вопрос опера начал перечислять своих сообщников, называя имена героев, описанных в манускрипте мессира де Шатуана. Нестеров кинулся записывать, но, поняв, что над ним попросту издеваются, пришел в бешенство.
— Не мучайся, Валь. Де Шатуана, — пришел на помощь майору Климов, — звучит красиво, а в переводе с французского означает всего лишь нечто вроде Совин, у папаши его блатная кликуха была Сова.
— Ты чего мелешь, а? Чего мелешь? — с некоторой опаской (уж не спятил ли Сашка) глядя на старого армейского приятеля, забормотал Богданов. — Какая блатная кликуха, какая Сова? Кто такой?
— Жил такой мужик в средневековье, у него два сына было…
— Один умный, а другой дурак?
— Приблизительно, — согласился Александр. — Так вот, дурак обратился волком и перегрыз глотку умному… Сам лично в газете читал, в экстренном выпуске, — продолжал паясничать Саша. — Хошь, поднимемся, и ты прочитаешь?
Богданов, к Сашиному удивлению, согласился.
— Дальше я сам еще не читал, — запротестовал Климов, отбирая у майора листы перевода. — С тебя пока и этого достаточно.
Богданов, само собой, начал интересоваться, откуда, так сказать, «дровишки». Саше пришлось вкратце кое-что объяснить.
— Стародумцев, Стародумцев… не припомню такой фамилии, — задумчиво проговорил майор. — Не-а, не припомню.
— Ввиду преклонного возраста и невероятной по нашим временам порядочности названного мной гражданина, он ни в коем случае не может оказаться в числе ваших, господин майор, подопечных, — изрек Климов.
— Ну-ну, — буркнул Богданов себе под нос, добавив что-то насчет того, что «у нас кто угодно может оказаться» в подопечных. Поднявшись, он решительно заключил: — Пойду я.
— Так, а мне что делать? — засуетился Саша. — Ленька неизвестно где, Нинка — на нее надежд мало, она заинтересованное лицо… Подъехать к этому заму, что ли?
— К нему уже подъехали, — язвительно сказал Богданов. — Заместитель директора фирмы «Лотос» погиб. Смерть наступила приблизительно на час раньше, чем погибла Фокеева. Характер полученных пострадавшими ран, повлекших за собой смерть жертв, абсолютно идентичный.
— Что, что? Как вы сказали? — Саша приложил руку к уху, точно внезапно оглох. — А если по-человечески?
— Глотку ему перервали, как Фокеевой, товарищ младший сержант, только и всего, — спокойно ответил майор. — Что узнаешь, звони.
Оставшись в одиночестве, Саша предался невеселым раздумьям. Получалось, что по городу бегает взбесившийся волк и жрет всех, кто имел какое-то отношение к чертовым пропавшим гринам.
«Не пора ли обзаводиться ружьецом, товарищ Климов?» — спросил себя Александр.
— Ну-с, Натали, так как обстоят дела с нашим подопечным? — спросил Олеандров и, бросив взгляд на лежащие на столе бумаги, продолжал: — Вы встретились?
— Вам прекрасно известно, Анатолий Эдуардович, что нет, — сказала брюнетка, доставая из сумочки сигарету и закуривая. — Он в милиции.
— Опять? Как интересно, — покачал головой Олеандров и поморщился, когда его лица достигло облачко сизого дыма. — Что же он такого натворил на сей раз? Опять убил кого-нибудь? Да, преступность в городе возрастает с каждым днем! — причмокнул губами Анатолий Эдуардович, и по тому, как это прозвучало, было ясно, что это обстоятельство его не очень огорчает. — Просто безобразие! Власти, как на местах, так и в центре, совершенно беспомощны… Так что он там натворил?
— Могу только догадываться…
Олеандров замолчал, внимательно глядя на девушку, одетую на этот раз в джинсы и коротенькую белоснежную маечку, оставляющую открытым упругий, как и все тело, мраморно-белый живот. Наташа, закинув ногу на ногу, курила, глядя куда-то в сторону с задумчивым и каким-то отрешенным видом.
Первой молчание нарушила девушка.
— Думаю, что вам пора вмешаться, Анатолий Эдуардович.
— Ты думаешь, — покачал головой Олеандров и постучал пальцами по краешку огромного стола. — Это хорошо, но надо действовать…
— Почему бы вам просто не позвонить ему и не назначить время встречи? Разумеется, когда его отпустят, — спросила Наташа. — Он не слишком-то занят сейчас… К тому же, как я уже говорила, положение его довольно серьезное…
— Не смеши меня, — оборвал собеседницу хозяин кабинета. — Милиция? Один мой звонок, и он окажется на свободе. А что касается нашей встречи, то она, как я уже говорил тебе, должна быть подготовлена.
— Милиция, может быть, и не представляет собой угрозы, — согласилась Наташа. — А вот Адыл Мехметов, как мне кажется, совсем другое дело.
— Мехметов?
— Именно.
— Им интересуется Мехметов? Откуда такие сведения? — с некоторым недоверием поинтересовался Олеандров.
— Просто я много езжу, — пожала узкими плечиками Наташа и усмехнулась. — Много смотрю, еще больше слушаю, иногда задаю вопросы, и все такое…
Олеандров надулся. Что-то в последнее время эта девчонка стала важничать. Говорит загадками, ведет себя, пожалуй, уж слишком независимо… Однако верить ей можно и пока она нужна. Пока.
— Хорошо, я возьму это на заметку, — ответил он с достоинством. — У тебя все?
Наташа кивнула.
— Иди и помни, ты должна встретиться с ним.
Ничего не ответив, Наташа затушила догоревшую до фильтра сигарету в большой, литой, фигурной пепельнице, изготовленной в виде головы черта с раскрытой пастью, и направилась к выходу.
Олеандров снял телефонную трубку и набрал номер. Нужный человек оказался на месте и обещал помочь. Попробовал бы он отказать! Все больше и больше начинают заискивать перед Анатолием Эдуардовичем должностные лица города, никому не хочется ссориться с будущим мэром. Старый городской голова, демократ, доказал свою полную беспомощность. Одно дело произносить пламенные речи перед обозленным бездарным коммунистическим правлением народом, а другое — суметь сделать так, чтобы этот народ в массе своей остался доволен. Преступность возросла, люди боятся выходить на улицу с наступлением темноты, многие не выпускают детей одних даже во двор. Предприятия закрываются, а те, что еще держатся на плаву, работают неполную неделю. Зарплату сотрудникам не платят по нескольку месяцев. Картина, словом, безрадостная, такая же, как и во всей стране…
Мэр, мэр… Нет, не на этот пост нацелил свой взгляд Анатолий Олеандров. И ведь как мало нужно для этого, как, в сущности, мало и как много. Любовь народа. И он получит ее теперь… Олеандров взглянул на разложенные на столе листы, и перед мысленным взором Анатолия Эдуардовича возникли, сменяя одна другую, страшные картины: искаженные неистовой яростью лица Эйрика и Анслена де Шатуана превращались в волчьи пасти, пылали дома, лилась кровь, свистели стрелы, звенели мечи, гибли люди, затягивался, на чьей-то шее ременный аркан, кого-то, в радостном возбуждении от предстоящего зрелища, волокли на костер, кому-то рубили руку, кому-то голову. Кровь, кровь, кровь.
Ну почему? Почему? Почему не он, а какой-то другой, жалкий человечишка имеет таких предков? Какая мощь, ненависть истязаемого живого существа, его мечта о возмездии, страсть к отмщению, передаваемая из поколения в поколение, через десятилетия и века на генетическом уровне, укрывающаяся в какой-то глубинной ячеечке мозга ничего не подозревающего индивидуума.
Безумная энергия! Так вот в чем секрет тех, кто шарлатанствует на стадионах и телеэкранах, называя себя «псыхотэрапэутами». Боже мой, насколько убоги цели этих людишек! Ведь если человек может убедить себя и окружающих, что он зверь, то с таким же успехом он может убедить кого угодно, что он бог. Неиссякаемый источник психической энергии. Не сравнимое ни с чем по масштабам гипнотическое воздействие. Это-то как раз и нужно, чтобы повелевать массами.
Это удавалось Гитлеру, рядом с которым стоял группенфюрер Вайстор — Карл Виллигут, чьи предки не более древние, чем… «О! Это удастся и мне, рядом с которым будет наследник самого Эйрика Бесстрашного, сына Вотана. Ведь, как знать, может быть, капельки той же самой крови текли и в жилах Генриха Птицелова?»
«Я чувствую, чувствую, чувствую! Это так! Я вижу! Вижу! Вижу!» — Душа Олеандрова пела и трепетала.
— Черт!!! — завопил Анатолий Эдуардович, услышав голос секретарши, зазвучавший из переговорного устройства. — Что такое, Иоланта! Ведь просил же не соединять меня ни с кем, когда я работаю?! Просил? Какого черта?
— Но это звонит генерал Физкультурников, — испуганно пролепетала секретарша — хрупкая стройная блондинка с кукольным личиком.
— Что за чушь? — взвился Олеандров. — Какие генералы у физкультурников?
— Это фамилия, — еле слышно вымолвила девушка. — И потом, вы сами говорили, что он будет вам звонить!
— Фамилия? А… да, конечно, соединяй!
Ах, как далеко уносился на сверкавших крыльях мечты, которая могла вот-вот стать реальностью, Анатолий Эдуардович Олеандров, совсем забывая о серой обыденности и неотложных заботах, приносимых ею!
— Какая ты счастливая, Наташка, — произнесла с искренним восхищением маленькая стройная шатенка, сидевшая напротив хозяйки за столом на кухне. — Выглядишь потрясно! Какая кожа — просто молоко. Знаешь, что меня больше всего в тебе поражает? Выглядишь ты всегда по-разному. Каждый раз смотрю на тебя на улице и думаю, ты или не ты? И париками пользуешься, и шмоток у тебя тьма, ни разу тебя в одном и том же не видела, и тачки меняешь как перчатки… А у меня и перчатки-то одни. От мужиков, наверное, тоже отбоя нет, а у меня… — она вздохнула и махнула рукой.
— Да ты, Свет, не грусти, — сочувственно улыбнулась Наташа. — Налегай на кондитерские изделия, нам с тобой можно. Фигуру беречь не надо.
Света взяла пирожное.
— Вкусное.
— Итальянское, — равнодушно пожала плечами Наташа. — Мне лично наши больше нравятся, да что попалось, то и купила.
— Дорого, наверное? — спросила шатенка.
— Черт его знает, я уже забыла, — отмахнулась Наташа.
— Молодец ты, — покачала головой Света. — А я…
Хозяйка, которая думала под стрекотню соседки о чем-то своем, машинально покачала головой. Все, что произошло в эти дни, казалось просто невероятным. Девушка чувствовала, что вовлечена в какую-то игру, которая может кончиться чем угодно.
Впрочем, с инстинктом самосохранения у Наташи было, что называется, все в порядке: она знала, что у нее, как у парашютиста в затяжном прыжке, есть еще время в последний момент дернуть за кольцо. У нее да, а у него? Да ей-то какое дело? Если у парня есть мозги и удача благосклонна к нему — он выкарабкается… А может быть, и нет. От этой мысли Наташе стало почему-то не по себе. Отчего это? Жалость? Сострадание? К незнакомому человеку? К мужчине? Этого просто быть не может. И все же…
Девушка не могла не признать, что он, именно он после всего, что она узнала, не может быть ей безразличен. Да разве можно назвать незнакомым человеком того, о котором знаешь столько? Разве это возможно? Она усмехнулась. А разве нет? Их пути пересеклись… Судьба?
В ее мозгу всплыли вдруг давние, далеко не приятные воспоминания, от которых она всегда стремилась избавиться. Сейчас они уже не приносили боли, все, что тогда происходило, случилось будто не с ней или не в этой жизни.
Детство. Середина семидесятых. Маленький домик на окраине черепичного Львова. Круглоглавые православные церкви, латинские костелы: готика, барокко. Чистенькие беленькие занавесочки на окнах. Запах сгорающего в печи угля. Бабушка. Мать бывала дома нечасто. Большую часть времени она проводила в неврологическом диспансере. Отец? Геройски погибший летчик-испытатель. Что обычно врут психованные мамаши своим несмышленым чадам? Позже ведь все равно узнала: родитель отвалил, что называется, от родимого причала и «был таков», когда дочь еще и «мама» говорить не умела.
На нее всегда обращали внимание. Невысокая, худенькая, она, тем не менее, с довольно раннего возраста привлекала к себе мужчин. Такой, как сейчас, — в двадцать пять, Наташа помнит себя уже лет двенадцать.
Тогда все и случилось. Появилась своя компания. Парни на настоящих мотоциклах… А как здорово самой управлять таким ревущим «зверем»! Скорость, свист ветра, бьющего в разгоряченное лицо. Потом, конечно, немножко вина, сигаретку. Почему бы нет? Она ведь уже взрослая девушка. Неумелые, но настойчивые руки приятеля. Не так уж все и плохо, но зачем здесь его друзья? Чего они хотят? «Тебя, детка!» То, что произошло дальше, не поддается никакому объяснению… Ужас, объявший комнату. Дикие крики. Звон выбитых стекол. Рушащийся стеллаж с книгами. И кровь, кровь всюду.
Затем следствие, обследование. Суд, на котором едва уцелевшие насильники получили условный срок. Мать (ее как раз выпустили из больницы), оравшая: «Ведьма! Упырь! Волчица!» Бабушка, утешавшая внучку: «Мать не слушай, она такая, потому что от немца родилась. Ходил за мной один. Боялась я, что в Германию угонят… Лучше б угнали. Он вроде приличный был… А взял силком… Она родилась, а тут… Советы… то есть
Школу пришлось сменить, но и это не помогло. Не столь и велик город, чтобы не расползлись по нему слухи, один чудовищнее другого. Доучивалась в Житомире, жила у бабушкиной сестры. Постепенно все забылось. Появились друзья. Началась перестройка. Инга окончила школу, затем курсы машинисток. Пришла работать в учреждение с длинным названием. Скучно и грустно. Начальники — плешивые коротышки в усыпанных перхотью синих кургузых пиджачках. А глазки так и сальнеют, а слюнки так и текут! Да на кой черт ей их убогие предложения?
У нее есть парень. Молодой, красивый, сильный. Умный. Университет закончил в Киеве. Ну не детей же ему учить в родной глуши? Big business — big time. Тут кооперативы расцвели, распустили бутончики, как утренние цветочки. «Бабки», тачки, тряпки. Учиться пробовала, получалось и интересно было, но не закончила. Смешно вспомнить теперь, ребенка хотела… Хорошо, что не успела забеременеть, а то, как мать и сама Инга, росло бы чадо без отца. Нет, не бросил, не загулял… Убили. Знала — кто. Прокуратура Жовтнего района в Киеве, где все и случилось, — тоже. Преступники отделались сильным испугом и, надо думать, немалыми пожертвованиями на нужды служителей Фемиды.
Но справедливость восторжествовала. Инга разобралась сама. Кровь за кровь. И поняла, что мать не зря называла ее волчицей… Пришлось бежать и скрываться. Именно тогда она стала Наташей… Чего только не произошло за это время, чего не случилось. И вот теперь, «за границей», в России, на матушке-Волге сидит она за столом в квартире, которую снимает, и пьет кофе с итальянскими пирожными, слушая болтовню Светы про ее мужа да ребенка.
— Опять без работы? — машинально спросила хозяйка свою гостью, не особенно и вслушиваясь в то, что говорит Света, муж которой, избрав себе своеобразную профессию «сезонный рабочий», работал сезонами — когда припрет. Вот Светка и рыдает — малыша кормить нечем. Тот болеет, и ей приходится дома сидеть. Да и действительно, кто возьмет ее на работу в наше-то время? Кому нужны работники, вечно сидящие на больничном? Мать с отцом (он инвалид) на пенсии, многим ли помочь могут? Наташа иногда дает соседке взаймы, та обещает отдать, но, разумеется, и они обе это понимают, не отдает и не отдаст. Просто нечем.
— Устроился, — не желая подводить супруга, ответила Света. — Да там платят нерегулярно.
«А ходит он туда регулярно?» — захотелось Наташе уточнить, но она только кивнула в ответ.
Дальше Света перевела разговор на свою любимую тему о взаимоотношениях полов. Поначалу она считала Наташу путаной, но, познакомившись ближе, поняла: мужчин соседка к себе не водит, ночует почти всегда дома (чего не заметишь, живя с человеком на одной лестничной площадке?).
— А у тебя сейчас поклонник есть? — поинтересовалась любопытная Света.
— Нет, — ответила Наташа. Ее даже не раздражало, что соседка регулярно сует нос в ее личную жизнь. Это было понятно. Что интересного могло произойти в жизни Светы? Наташе все про нее уже известно, из ее же собственных рассказов. Два коротеньких романчика, еще три случайные связи, просто так, потом Дима, любовь, загс, роддом. И… жизнь, про которую так и хочется сказать словами из песни: «И вся-то наша жизнь есть борьба!»
«Боже, что за дурацкое слово "поклонник"?»
— А как же Михаил? — лукаво улыбаясь, будто уличив приятельницу в ненужной скрытности, поинтересовалась Света. — Неужели поссорились? Он же каждый раз к тебе с цветами приходил. Такой кавалер…
— Этот-то… — Хозяйка даже не сразу поняла, о ком идет речь, хотя Михаил Маложатов действительно не давал ей проходу. Наташа, так и не назвав по имени своего ухажера, договорила, как отрезала: — Работать мешает, путается под ногами.
— А у тебя с ним
В ответ хозяйка лишь отмахнулась.
— Ну ведь, Наташ… — Соседка, смутившись, опустила глаза. — Я не в том смысле… просто… нужен же кто-то… ну, ты понимаешь, что я хочу сказать?
Наташа передернула плечами, точно отгоняя от себя назойливую муху.
— Надоело, знаешь…
Света залопотала о том, что ее волновало:
— Может быть, у Димки любовница появилась? Он что-то охладел ко мне последнее время.
«Да кому такое сокровище нужно? — подумала ее собеседница. — А охладел… у него одна, но пламенная страсть к пол-литровой красавице».
Света все говорила, а Наташа машинально отвечала и думала, думала о своем. Что же все-таки происходит с ней самой? Она испытывала странные и непривычные, сплетавшиеся в какой-то диковинный клубок чувства. Ревность? Как можно ревновать незнакомца, с которым даже и не разговаривала никогда? Влечение? Влюбиться еще только не хватало! Любовь? Боже мой, какая чушь! Этого просто не может быть. Не может быть, и все. Хм, смешно даже.
Много ли мужиков у нее было? — любимый Светкин вопрос. Много и никого. Только Игорь. Но по прошествии времени становилось Наташе понятно, что и это не то. Умный, шикарный, красивый, сильный. Или просто казалось так глупой провинциальной девчонке? Любила. Похоронила и справила кровавую тризну… А здесь… Человек-волк… Не это ли так притягивает ее? Они — одинаковые! И может быть, только он способен понять ее?.. Быть рядом… Фу, занесло! Никто ей не нужен «рядом»! А то, что болтает ее шеф, — полная чушь. О Господи Боже! Какой паталогический дурак! Александр Климов —
— Пойду я, Наташ? — точно спрашивая разрешения, произнесла Света, которой, совершенно очевидно, уходить вовсе не хотелось. — Андрюшка проснется… Я ведь к тебе на минутку забежала, а уж час сижу.
— Возьми пирожных и вот, у меня печенье еще есть — предложила хозяйка и, подавив слабое сопротивление шатенки, проводила ее до двери с тарелкой и пакетиком маленьких тающих во рту, воздушных бисквитиков в руках.
Попрощавшись с соседкой, Наташа переоделась и, встав перед зеркалом, критическим взглядом окинула смотревшую на нее оттуда стройную рыжеволосую девушку в изумрудном платье. Наташа поморщилась.
— Не то, — произнесла она с уверенностью. — Переоблачайся, милая.
Трудно жилось в те давние времена благородному, но небогатому рыцарю. Ох как трудно. А Анслену де Шатуану ко всему прочему еще и не везло. Слишком уж строгим оказался этот император Генрих. Греческих попов, видишь ли, не тронь! А они-то как раз и есть самые толстосумы. Зачем же тогда вообще сюда приходили? Для чего крестовый поход?
Выбор, куда ехать, у нормандского строптивца был. Хочешь в Фессалоники — пожалуйста. А еще есть герцог Афинский и князь Ахейский. Смелые и умелые воины всем нужны. Можно, наконец, и в Святую Землю отправиться. Вроде бы, когда в поход собирались, туда и целили, да вот беда — на пути попались греки с их Константинополем, где даже трон царский из чистого золота.
Семь с лишним лет минули со дня той страшной резни в отцовском замке. До Палестины и пешком не спеша можно было за это время дважды дойти да столько же раз и вернуться. Коня и меч Анслену дали, руки и голова тоже остались на месте… Так вперед? Стоп. Что, спрашивается, делать, например, в Акконе человеку, у которого звенит в кошельке серебро? Совершенно нечего. Вернуться домой в Нормандию? Страшновато. Король Филипп Август, по слухам, воспользовался Шатуановой шалостью и под предлогом усмирения бунтовщиков послал в Нормандию свои дружины. Да и то сказать, не лакомый ли кусочек? Король английский все со своими баронами никак не урядит, а тут такое владение пропадает! Главное, чуть ли не со стен только что выстроенной луврской крепости видны башни замков нормандских гордецов, а братцу Иоанну из-за моря ехать надо. А Филипп хоть и одним глазом смотрит, да в корень зрит, вот и прирастает год за годом королевский домен новыми землями.
С одной стороны, это все хорошо, да только неизвестно, на чью сторону встал де Брилль и, соответственно, непонятно, как Филипп посмотрит на возвращение лиходея.
Что он, Анслен, брата прирезал — это, в конце концов, дело семейное, да вот кто королю вернет полсотни добрых всадников? Да и сиротка Иоанн, который как раз в возраст вошел, может потребовать сатисфакции за сестру и папашу.
Одним словом, де Шатуан решил не рисковать и отправился в Рим к папе Иннокентию — грехи замаливать. Три года Анслен, прикинувшись паинькой, усердно досаждал Господу своими просьбами о прощении, и тот, очевидно, не найдя иного средства отвязаться от не в меру набожного своего раба, в конце концов одарил его абсолюцией через подобающих делу посредников (благо серебро еще позвякивало в Ансленовом кошельке). Сыграло свою роль и то, что безобразничал барон во владениях Плантагенетов, с коими у папы много лет уже длилась бесконечная распря.
Вообще-то любому, кто взял крест, полагалось прощение, но рыцарь, изведавший все прелести тюремного заключения и ожидания казни в Константинополе, понимал, что без ручательства римского первосвященника соваться на родину не следует. Так или иначе, когда деньги (а Божье прощение стоило недешево) у де Шатуана кончились, ему стало совсем грустно. Не отправляться же ко Гробу Господню с пустыми руками? Как раз в год печально известного Детского крестового похода рыцарь покинул папские владения и двинулся на север, где в итоге и поступил на службу к маркизу Монферратскому.
Сначала все шло вроде неплохо, но утомленный трехлетним смирением и молитвами и не слишком утруждавший себя вниканием в противоречия между гвельфами и гибеллинами, Анслен заскучал. Даже призывы папы к новому походу не трогали душу рыцаря. Кончились, одним словом, веселые денечки…
Тут, на беду, оказалась в поле зрения бесстрашного и доблестного воина симпатичная мордашка придворной дамы Агнессы — жены славного рыцаря Джованни Бонавичини. Неизвестно, чем уж так увековечил свое имя вышеупомянутый Джованни, но вошел в историю он явно не благодаря своему мечу. Виной тому была быстрота лукавых глаз его супруги.
«О женщины! Приходит время о них сказать нам пару строк. О том, какое это бремя, для всех народов всех веков. Где смерть, там женщина витает, где заговор, и там она. Миры, союзы разрушает все та же в юбке сатана», — сказал один поэт семьсот с лишним лет спустя после кончины барона Анслена де Шатуана, но и в те далекие годы слова эти прозвучали бы вполне актуально.
Одним словом, надо полагать, что муж застал Агнессу с ее кавалером в самый неподходящий момент. Впрочем, в подобных ситуациях моменты редко оказываются подходящими. Оскорбленный Джованни выхватил меч, Анслену не оставалось ничего другого, как последовать примеру итальянца. Противниками они оказались приблизительно равными, схватка затянулась надолго и потребовала большого пространства. Финал поединка, начавшегося в спальне супругов Бонавичини, разыгрался, очевидно, в каком-то другом месте, где было полно оружия.
Де Шатуан выбил меч из рук противника, но тот успел схватить алебарду, приобретая тем самым преимущество над своим обидчиком. Анслен тоже успел перевооружиться и теперь сжимал в руках секиру, которую несколько минут благополучно вогнал в грудь несчастному Джованни. Анслен вырвал еще бьющееся сердце своей жертвы и, бросив его на пол, растоптал ногами, чем привел в ужас наблюдавших из потаенных уголков залы за схваткой (любопытство сильнее страха!) слуг.
Главная неприятность для Анслена заключалась в том, что так безжалостно зарезаный им Джованни состоял, хотя и дальнем, но в родстве с Монферратским семейством. Впрочем, одного адюльтера с женой благородного человека могло по тем временам оказаться достаточно, чтобы получить крупные неприятности. Пришлось не мешкая покидать пределы Италии и горько и беспрестанно рыдавшую Агнессу, враз лишившуюся и мужа, и любовника.
Де Шатуан уже достиг владений дожа, когда прослышал, что король Филипп Август собирается дать наконец решительный бой своему английскому собрату, и поспешил на север. Он успел как раз вовремя: королевская армия выступила к Бувину, где прощенный королем Анслен скрестил меч с англичанами и их союзниками — германцами и фламандцами. Победа была полной. Среди пестрых одежд победителей Анслен де Шатуан узрел герб своего заклятого врага Иоанна де Брилля, в свите которого находился и одиннадцатилетний Анри, сын Клотильды и… Жильбера де Шатуана. Тут смутился даже и Анслен, понявший чьего в действительности ребенка видит перед собой.
Ситуация сложилась довольно щекотливая. В братоубийце вдруг вспыхнули отцовские чувства, что, естественно, вызвало негодование дяди Анри по материнской линии. Назревал крупный конфликт, разгореться которому не дал вовремя вмешавшийся король Филипп, оказав Иоанну де Бриллю честь, взяв его племянника с собой в Париж. Туда же отправился и другой «дядя» мальчика, не без оснований опасавшийся, что в родовом гнезде ему запросто смогут воткнуть в спину нож присные его старого врага.
За девять лет, которые Анри провел в обществе отца, мальчик, превратившийся в мужчину, успел полюбить Анслена. Последний не спешил возвращаться в Романию, хотя в Византии уже давно почил в бозе не в меру строгий император Генрих, а после короткого правления Пьера Куртене, скончавшегося в плену у эпиротов, и смутных лет регентства Иоланты, трон занял император Роберт. Однако после кончины достославного короля Филиппа, то ли не пожелав служить Людовику, то ли решив, что сыну, который уже давно привык звать Анслена отцом, пора посмотреть мир, а может быть, просто заскучав в Париже, барон де Шатуан собрался в путь.
Об отце Габриэль де Шатуан писал довольно мало, видимо тот, не совершивший столь достославных подвигов, как Анслен, не слишком разжигал воображение автора манускрипта, перевод которого лежал сейчас на кухонном столе климовской квартиры.
Едва достигнув пределов Афинского герцогства, не юный уже и мучимый многими старыми ранами, в особенности той, что двадцать с лишним лет назад нанес ему Жильбер, доблестный Анслен скончался. Так его сын Анри оказался в Пирее на службе у Афинского герцога, где и женился на местной уроженке, добродетельной Изабелле, в последний год царствования в Константинополе императора Роберта. На следующий год появился на свет и сам будущий автор манускрипта.
Анри был, надо полагать, человеком скромным. Он, как и все дворяне в то время, участвовал в сражениях и мелких междоусобных войнах, которые вел его господин герцог Афинский. Сведений о кровавых дуэлях отца в рукописи Габриэля де Шатуана не было, хотя на турнирах Анри был далеко не из последних, равно как в схватке один на один так и в melee[17].
Умер он, не дожив и до сорока лет, оставив на попечение Изабеллы отрока Габриэля и его десятилетнюю сестру Жанну. Мальчик получил довольно обычное по тем временам для романского дворянина образование: умел читать, писать, танцевать ну и, само собой разумеется, весьма рано постиг рыцарскую науку, позволявшую уже шестнадцатилетним юношам сражаться в конном и пешем строю наравне со взрослыми воинами. Он владел мечом, копьем, секирой, неплохо стрелял из лука и, конечно, был прекрасным наездником.
Вот тут-то повествование и подошло к тому самому событию, которое стало отправной точкой в цепи других событий, повлекших за собой как странное озарение Габриэля де Шатуана, так и его загадочное исчезновение.
Климов так увлекся повествованием, что не сразу услышал упорный дверной звонок, омерзительные трели которого, способные разбудить даже мертвого, разносились по всей квартире.
— Черт их возьми, — с досадой пробормотал он, неохотно возвращаясь в наш мир из овеянного славой тринадцатого века. — Кого еще несет? Опять, что ли, менты? Как только не надоест собакам!
Саша распахнул дверь и остолбенел. На пороге стоял Лешка Ушаков. Выглядел старый климовский друг, мало сказать, удручающе. Скорее вид его можно было назвать ужасным. Губы как у Луи Армстронга, левый глаз заплыл, и синячище такой, что даже из-под темных очков виден. Правая бровь рассечена. Нос вспух. Одним словом, пришлось, видно, старине Ушакову отведать нынче тумаков.
— Ктой-то тебя так? — непроизвольно спросил Саша.
— Не пугайся, — ответил Леша и боязливо оглянулся назад, точно опасаясь, что за ним кто-то гонится. — К тебе можно? — В голосе прозвучала мольба.
— Заходи, заходи, — закивал головой Климов, делая шаг назад и пропуская в квартиру Ушакова. — Ты откуда, чудо-юдо?
— Из бассейна.
— Что? Нырял с вышки, а воду налить пообещали, когда обучишься? — усмехнулся Саша. — Помнишь, как мы с тобой натрескались с Колей Мартемьяновым и Вовкой Ивашовым и попадали в бассейн, а там воды не было, хорошо хоть не с вышки свалились… — Климов осекся, увидев, что на изуродованном лице товарища появилось страдальческое выражение.
— Вовка мертв, — мрачно произнес Леша, и веселого настроения у Климова как не бывало.
— Что случилось? — пробормотал он, охваченный самыми неприятными предчувствами. — Как это мертв? Что с ним?
— Слушай, Сань, дай в себя прийти, а? — взмолился Леша, направляясь в ванную. — Все расскажу, только умоюсь немного…
— Горячей нет, — машинально бросил Климов, но что ответил его товарищ, из-за шума воды не разобрал.
— У тя хавки никакой нет, а? — с этим вопросом Ушаков вышел из ванной. — Целые сутки не жрал. Чурки, суки, в трюм опустили.
— За что? — округлил глаза Александр и, получив в ответ лишь неопределенную усмешку на секунду скривившую распухшие губы товарища, спросил: — Это они тебя так?
Алексей кивнул.
— Кофе могу дать, — предложил Климов. — И хлеб черный, засохший правда.
— Давай! — чуть не закричал Ушаков, и Саша полез в холодильник за прямо-таки нескончаемой горбушкой.
«Даже Барбиканычевой колбасы не осталось, — мысленно посетовал Саша. — Нечем человека угостить. Не дело это, надо закупить продуктов, и самому ведь иногда есть хочется, готовить умею…»
Лешка обрадовался горбушке, как ребенок конфетке или собака кусочку сахара. В считанные секунды хлеб исчез, точно его и не было вовсе. Не дожидаясь, пока вскипит чайник, Ушаков налил себе воды из-под крана.
— Представляешь? — спросил он и сразу продолжил: — Только позвонил тебе, как прямо с дороги чурки, мать их, налетели, схватили и в подвал уволокли. Бассейн армейского спортклуба знаешь? И туда проникли — сволочи!
Климов кивнул, а Леша, воспользовавшись маленькой паузой, перевел дух и стал рассказывать дальше. Речь его изобиловала эпитетами один другого краше. Ушаков на чем свет стоит крыл своих похитителей, власти, расплодившие в городе «черноту», и этого козла, имени которого почему-то не называл, а, так сказать, на закуску, поминал еще какую-то бабу-дуру.
— Это кто? — не выдержал наконец Климов, желая прояснить ситуацию.
— Кто — кто?
— Кто козел?
— Да все козлы! — прошипел Ушаков. — Ты вот, к примеру, где шлялся столько времени? Я у телки одной сидел, да баба-дура разругалась со мной… Ну я человек горячий. — Леша сверкнул зрячим, очень темным и выразительным правым глазом. — Послал ее, думал у тебя спрятаться, а этот твой G.E. чертов все сообщение оставить просил… Ты где ошивался-то?
— На нарах парился, — спокойно, точно речь шла о какой-то совершенно повседневной и само собой разумеющейся вещи, ответил Климов.
Ушаков едва не поперхнулся кофе.
— Ты что?
Саша вкратце рассказал и упрямо повторил свой вопрос относительно «козлов».
— Носков, падла вонючее! — Ушаков немного помедлил и зачем-то пояснил: — Зам отчима твоего…
— Ой черт! — Схватился за голову Климов. — Так вот какое дельце ты мне предлагал!
Климов, «оседлав» свою «шестерку», отправился за едой, наказав Лешке, чудом сбежавшему от подручного Мехметова, Таджика, чтобы сидел тише воды, ниже травы. В соседнем киоске можно было рассчитывать лишь на самогонку с яркими водочными да коньячными этикетками, на «марсы» со «сникерсами», а Ушаков, как и сам Климов, тоже целый день ничего не евший, готов был слопать целого слона. Не то что слонов, вообще никакой путной еды по дороге не попадалось. Магазины уже закрылись, а в киосках: печенья, кексы и тому подобная дрянь.
Наконец после долгих блужданий по городу умиравший с голоду Александр набрел на датскую ветчину в треугольных банках. Рассовав свое приобретение по вместительным карманам богдановского пиджака, Александр закурил, чтобы утишить голод, и медленно двинулся вдоль киосков в поисках еще какой-нибудь еды, подумав, что на троих голодных мужиков: Лешку, Старика и его самого — восьмисот граммов (таков приблизительно был суммарный вес обеих банок) ветчины будет, пожалуй, маловато. Саша стал высматривать сыр, на хлеб здесь, конечно, рассчитывать было нечего, а к вокзалу за ним ехать не хотелось.
Климов не выдержал-таки мелькания ярких этикеток вино-водочной продукции и купил бутылку «Салюта» — все же друг пришел, чего на сухую сидеть? Надо по глоточку, чисто символически. А поговорить как следует необходимо… Хотя и немало поведал Саше Ушаков, все равно, как говорят в одной зарубежной стране: «Це дило трэба разжувати».
«Еще одну, что ли, взять? — подумал Климов и махнул рукой. — Да ладно, не хватит, потом спущусь и куплю чего-нибудь внизу».
Саша напрягся, увидев немного в стороне вишневую «девятку». Модель, что и говорить, распространенная, да и цвет едва ли редкий, но с определенного времени Климов, завидев такую вот машину, вздрагивал, внимательно вглядываясь в лицо водителя. За рулем этой «девятки», по всей видимости, никто не сидел. Хотя тонированные стекла и расстояние не позволяли сказать этого с уверенностью. Пожав плечами, Саша углядел вдруг бабульку, торговавшую хлебом, и, возликовав, направился прямо к ней. Он приобрел буханку белого воздушного хлеба, который порезать можно было лишь острым как бритва ножом. Таких ножей у Александра в доме как раз и не водилось, однако он с детства привык рвать такой хлеб руками по дороге из булочной, за что ему не раз влетало от отца.
Старушка, ветхая, сморщенная, но очень опрятная в чистом платочке в горошек, сказала Саше что-то приятное, и он попытался ответить ей в тон, и теперь, направляясь к своей машине, чувствовал себя так, точно сбросил с плеч тяжелую ношу. На душе у него стало легко и светло. Захотелось начать жизнь заново, и в этой новой жизни совершать одни лишь благородные поступки. Не злобствовать, не ненавидеть, не поддаваться безумным приливам ярости, не кидаться на людей, точно бешеный пес…
— Ты чо, в натуре? — донеслось до Сашиных ушей. Он повернул голову и в нескольких шагах от себя увидел трех здоровых парней, обступивших невысокую стройную девушку лет двадцати — двадцати двух.
— А ну отвали, — ответила она неожиданно хрипловатым и резким голосом и попыталась оттолкнуть здоровяка в слаксах и пестрой рубахе. — Дай пройти, козел.
В тоне девушки и в невяжущейся с субтильной внешностью хрипотце, придававшей словам некий зловещий шарм, чувствовалась какая-то особенная сила, заставившая парня опешить. Климов остановился и с удивлением посмотрел на это ангелоподобное существо с мягкими льняными волосами до плеч и белой как мрамор кожей. Казалось, что от такой милашки можно ожидать лишь томного, обволакивающего мяуканья где-нибудь в отдельном кабинете ресторана за ужином вдвоем при свечах. Одета незнакомка была, пожалуй, слишком уж вызывающе (во всяком случае, для прогулок в одиночку): коротенькие кожаные шортики открывали длинные стройные ноги, обутые в крохотные туфельки на довольно высоком каблуке, надетая на голое тело желтая маечка обтягивала маленькую, но красивую грудь. На плече висела небольшая черная замшевая сумочка. Не следовало бы ей в таком виде разгуливать в столь позднее время здесь, где полным-полно всякой шушеры: алкашей, безмозглых качков и прочего сброда (а, с другой стороны, где таких мало?).
Парень отступил в сторону, освобождая девушке проход, но воспользоваться его замешательством она не смогла, один из друзей здоровяка схватил ее за руку.
— А ну, отпусти! — крикнула милашка, и лицо ее исказилось то ли от боли, то ли от злости и отвращения. Парни были изрядно навеселе.
— Потерпишь, шалава, — заржал парень и не терпящим возражения тоном добавил: — С нами поедешь, не обидим.
Девушка быстро и тревожно осмотрелась, по всей видимости понимая, что шутить с ней не собираются, а значит, дело очень даже может обернуться плохо. Немногочисленные покупатели возле киосков предпочитали, конечно, делать вид, что поглощены изучением ассортимента предлагаемых продавцами товаров.
Глаза Саши и русоволосой красотки встретились.
«Черт возьми! — обреченно вздохнул Климов, прикидывая, в какое отделение его заберут в случае, если произойдет драка, и понимая, что она неминуемо произойдет, если он вмешается. Впрочем, при чем тут отделение? Судя по внешнему виду этих ценителей женской красоты, именно он, Саша, практически без вариантов, угодит в больницу, да и то только в том случае, если ребятки не переусердствуют, пиная его ногами, после того как собьют на асфальт. — Да что же это такое?! Бес меня дернул приехать сюда! А она какого дьявола голой шляется? Чтобы подержаться за прелести этой телки, даже покойник из могилы встанет».
Однако времени на размышления у Климова не оставалось. «Может, как-нибудь обойдется?.. Нет, не обойдется!»
— Оставьте девчонку в покое, ребята, — попросил он как можно более мягким тоном. — Не видите, ей страшно. Отпустите.
Тот из парней, что держал девушку за руку, обернулся и посмотрел на подошедшего Климова. Двое других сделали это несколько раньше.
— Вали отсюда, мудак, — предложил Саше здоровяк, делая ленивый шаг в сторону смельчака. — А то мы тебя быстро в морг определим. У тебя как раз и костюмчик подходящий.
Парень, демонстрируя серьезность своих намерений, повел могучими плечами и скалой навис над Сашей.
— Врежь ему, Колёк, — подбодрил друга тот, что держал девушку. — Давай, давай. Будет, мразь, знать, как не в свое дело лезть. А ты, Вован, помоги мне эту шлюхерью в тачку затащить, — добавил парень стоявшему без дела с несколько безучастным видом товарищу.
— Слышал, что люди говорят? — спросил Сашу здоровяк.
— Да, ну зачем беспокоиться? — залебезил Климов, пятясь. — Я уже все понял, сейчас сам уйду. Я просто не разобрался, а так, какое мне дело, верно?
Парень усмехнулся и, немного повернув голову, вскользь посмотрел на раздававшего команды друга, как бы желая спросить того, чего, мол, делать-то станем: отпустим ссыкуна или проучим маленько? Однако задать свой вопрос он так и не успел. Вложив в удар всю силу, Климов обрушил на голову здоровяка бутылку «Салюта» и, не дожидаясь, пока Колёк рухнет на тротуар, отбросив в сторону хлеб, отпихнул слабеющее тело парня в сторону. Понимая, что теперь для него промедление и в самом деле смерти подобно, Саша бросился на парня, продолжавшего держать руку девушки, и получил сильнейший удар ногой в бедро.
Климову понадобилась всего лишь доля секунды, чтобы осознать — если бы не внезапность его нападения, помешавшая противнику подготовиться, удар, скорее всего, пришелся бы в пах, во всяком случае именно туда, вне всякого сомнения, он был нацелен.
Александру повезло, если считать уместным это слово, и вторично. Два следующих удара тоже, к счастью, не достигли своей цели. Неистовая волна ярости ожгла, словно кнутом, в голове зазвенело. На глаза набежала кровавая пелена. Ему показалось, что он будто каким-то внутренним слухом услышал злобное рычание. Нет, не тусклую сталь клинка сжимала его правая рука, а дутое темно-зеленое стекло бутылочного горла с торчащими из него рваными острыми смертоносными зубьями…
Кто-то вцепился в рукав его многострадального траурного костюма.
— Бежим же быстрее! — уговаривал Климова чей-то настойчивый голос. — Сейчас менты нагрянут, посмотри, на кого они похожи!
Последние слова относились к лежавшим на тротуаре парням, испытавшим на себе Сашино неистовство. Ребята и в самом деле выглядели неважно. Здоровяк, которому «ударила в голову» шипучка, лежал ничком. Его, так и оставшийся для Климова безымянным, товарищ, попытавшийся своим башмаком лишить Сашу радостей общения с особями противоположного пола, растянувшись, валялся навзничь. Из рваных ран на щеках, шее и руках текла кровь. Третий выл, стоя на коленях и хватаясь обеими руками за мошонку.
Саша ошалело посмотрел на свою руку и увидел, что пальцы его все еще сжимают окровавленную «розочку», а уговаривает его бежать, с неожиданной для такого изящного существа силой, вцепившаяся в рукав все та же русоволосая незнакомка, мольба в глазах которой и заставила Климова напасть на превосходившего его и силой и числом противника.
Справедливости ради следует признать, что самообладания и здравого смысла у этой девушки оказалось значительно больше, чем у ее спасителя. Она заставила-таки Климова выйти из состояния оцепенения, не позволила ему бросить свое страшное оружие тут же на тротуаре и, подхватив буханку хлеба, расставаться с которой Саша ни при каких обстоятельствах не пожелал, повлекла смельчака за собой. Александр, почти совсем придя в себя, решительно замотал головой и указал рукой на свою «шестерку». Едва Климов и спасенная им девушка оказались в салоне «жигулей», как Саша, включив зажигание, резко стартовал с места и погнал машину куда глаза глядят.
— А куда мы едем? — как ни в чем не бывало спросила незнакомка и попросила: — Не надо так гнать, поезжайте спокойнее, чтобы не привлекать внимания.
«Е…лки-палки! — чуть не поперхнулся Климов. — Она еще меня и учит! Ходит голяком, так что нормальный мужик просто не может не взволноваться, создает тем самым взрывоопасные ситуации, а потом дает мне советы, как водить машину, наверняка не имея при этом и понятия, где газ, где сцепление или тормоз!»
Саша собрался было раскрыть рот, чтобы сообщить пассажирке свое мнение о ней, но, на секунду повернувшись, окинул взглядом льняные волосы, длинные ресницы, тронутые легким румянцем щеки, ярко подкрашенные тонкие губы и, задержавшись несколько дольше, чем требовалось, на ее каких-то совсем еще детских коленках, неожиданно для себя самого сбавил скорость до шестидесяти. Так «быстро» он отродясь не ездил, во всяком случае по свободной дороге, а машины по позднему времени на улицах попадались не слишком-то часто.
— Не подбросите меня до дома, раз уж спасли? — лукаво улыбнувшись, попросила девушка и добавила: — Пора наконец познакомиться, а? Меня Ингой зовут.
Пробормотав в ответ что-то насчет редкого имени, Климов представился и спросил свою неожиданную пассажирку, куда ее везти. Она объяснила, и Саша, прикинув, как лучше ехать, развернул «шестерку».
— Может, на «ты» перейдем? К чему все эти церемонии? — предложил он и, получив согласие, зачем-то спросил Ингу: — Тебе сколько лет?
— Четвертной, — отозвалась она. — Зимой стукнет. А тебе?
— Да я еще Ленина живым застал, — с гордостью ответил Климов.
Инга расхохоталась и с нескрываемым восхищением сказала:
— А ты здорово им врезал. Это тебя Ленин научил?
Такое признание его бойцовских качеств нисколько не порадовало Александра. Он помрачнел и ничего не ответил.
— Да с ними все в порядке, — бросила Инга, беззаботно махнув рукой. — Качку, которого ты бутылкой огрел, хоть целый ящик об голову разбей, ничего не будет — у него там костный монолит. Крутняку тому, что меня хватал, хуже всех пришлось, но спасут, я думаю, от потери крови не умрет, и ментовка, и больница рядом. А последний… — Она хихикнула. — Да зачем таким придуркам размножаться?
— Я чего-то не понял, — с сомнением пробормотал Климов. — Вроде я только двоих завалил, а с третьим-то что случилось.
— Он просто не принял меня в расчет, — пожала плечами Инга. — А напрасно. В этих туфельках очень острый каблучок. — Девушка сняла свою изящную туфельку и продемонстрировала Саше это грозное оружие. Причем он немедленно уверился в правоте ее слов.
«А ты крутая девка», — с уважением подумал Александр, но вслух спросил:
— Чего они к тебе привязались-то?
Инга изобразила на своем лице недоумение.
— Да я в «Шанхай» перекусить зашла, — сказала она самым невинным тоном. Речь шла о доме, первый этаж которого занимали магазины, парикмахерская, ресторан и несколько баров. Название это гигантской длины строение получило очень давно, Климов, во всяком случае, помнил его с детства, когда сооружение только возводили. — Там курить нельзя, идиотизм один да и только, ну вышла в вестибюль… Там они, уже датые. Доставать начали, за столик ко мне подсаживаться, ну я расплатилась и собралась уходить… В туалет зашла, выхожу, а они тут как тут…
— Так зачем же ты так далеко от дома забралась? — удивился Климов и опять хотел добавить: «Ты бы лучше совсем разделась». Но почел за благо не морализировать. Все обошлось не самым худшим образом, если, конечно, завтра к нему не заявятся ментозавры из Железнодорожного района и не объявят ему, что он перегрыз горло очередной жертве. От этой мысли Саше стало здорово не по себе, и он почти не слышал, что ответила на его вопрос пассажирка. Что-то насчет подружки, у которой нет телефона и которой не оказалось дома.
— Какой подъезд? — спросил Саша, сворачивая во двор двенадцатиэтажки без номера и иных опознавательных знаков, на которую рукой показала Инга.
— Вон тот, — ответила она и будто для пущей убедительности небрежно взмахнула узкой белой ручкой, добавив: — Второй. Отсюда.
Климов остановил машину.
— Я кофе не успела допить, — как бы невзначай бросила Инга, не спешившая покидать салон Сашиной «шестерки».
Александр, ощутив тяжесть банок в своих карманах, с некоторыми угрызениями совести подумал о Ушакове и Барбиканыче, которые ждут не дождутся еды. Вспомнив о Старике, Климов с опасением подумал, что не предупредил друга о наличии в своей квартире еще одного обитателя. Как бы Лешка не прибил со злости крысевича.
— Мне тоже пить охота, — произнес Саша.
— Ну так, добро пожаловать, господин Спаситель, — рассмеялась девушка.
Давно уже, стемнело, и большинство сотрудников организации, разместившейся в уютном особнячке в старом, еще дореволюционной постройки центре города, ушли домой или отправились на задания. Однако двое надолго задержались в просторном кабинете, убранство которого как бы погружало любого оказавшегося в нем человека во времена построения развитого социализма. На стене, над головой хозяина кабинета, как и встарь, висел портрет вдохновителя и создателя этой самой организации, сменившей не одно имя за свою без малого восьмидесятилетнюю историю. Человеку за большим столом можно было бы дать лет шестьдесят или больше. Второй же, расположившийся напротив своего седоволосого собеседника, годился тому, как принято говорить, в сыновья.
— Давай, Валентин, еще раз все разложим, — сказал хозяин кабинета. — Чтобы не упустить ничего. Почему ты все-таки думаешь, что от него в этом деле может быть толк? Он ведь ничего не знает о делах своего отчима, ты сам говорил, так?
— Видите ли, товарищ генерал, — почтительно ответил Богданов. — Я с Климовым служил вместе. Знаю его хорошо. — Майор сделал паузу и продолжил: — И потом, просто чувствую, он не может не оказаться полезным.
Генерал неодобрительно поморщился, услышав последнее слово «чувствую», и покачал головой.
— Что-то он не шевелится, сослуживец-то твой. Может, тебе подтолкнуть его, а? Он ведь у тебя деньги ищет, так?
— Да, — кивнул головой Богданов, — но кое-что пришлось ему рассказать, ввести в курс дела, до определенной степени конечно.
Генерал молча внимал своему подчиненному, все глубже и глубже погружаясь в размышления, не теряя при этом нити повествования Богданова. Кому же предназначались эти полмиллиона, как теперь принято называть, баксов? Это-то и хотят знать в Москве. То, что за всем этим стояли Мехметов и Лапотников, говорило о том, что сделка готовилась крупная. На подозрении оказались несколько человек из числа московских знакомых Лапотникова. Позже поступили дополнительные сведения, и круг потенциальных получателей взятки сузился. Затем переговоры директора «Лотоса» с Адылом Мехметовым завершились, последний «отстегнул», или, опять-таки, как сейчас говорят, «отслюнявил» посреднику деньги и отбыл в свои края на похороны отца. И вот тут-то на авансцену неожиданно вышел Носков, решивший «кинуть» своего шефа.
Мелкая рыбешка, заплывшая в глубокие воды большой игры, замутила воду и спутала все карты. Чего-чего, но вот такой прыти от заместителя Лапотникова не ожидали предусмотрительные сотрудники организации, коей полагается все знать и все предвидеть. Ее местное отделение и возглавлял засидевшийся в своем кресле, как нередко случалось, допоздна генерал-лейтенант Орехов.
Прыти? Именно так… Ведь это по его приказу были уничтожены участники ограбления… А Лапотников? Фокеева? Сам Носков? Милиция просто сбивается с ног. Один вопрос: кто убил? В городе уже поговаривают о неком маньяке вроде Чикотилло. Да уж… И ведь вот что изумительно: погибли множество людей, а ни одного серьезного подозреваемого до сих пор нет. Климов? В это, положа руку на сердце, не верят даже доблестные подчиненные Физкультурникова. Голубенький Саранцев? Еще хуже. А что мальчишка скрывается, так ведь причин тому может быть сколько угодно. Женщина? Загадочная незнакомка с рыжими волосами, приезжавшая на дачу Лапотникова в день его смерти? Ищите женщину. Ищут, конечно.
Остается еще Нина Саранцева. Для чего она прибыла на дачу в такое позднее время? Хотела отвести от себя подозрения? К тому же она, по всей вероятности, оказалась последней, кто видел живым господина Носкова. Основания для убийства своей соперницы, Галины Фокеевой, тоже могли найтись у жены покойного Юрия Николаевича. К тому же у Нины есть машина, на которой ночью она за какие-нибудь полчаса, ну, минут сорок, могла бы покрыть расстояние, отделяющее жилища двух последних погибших.
Иными словами, времени, чтобы рассчитаться с обоими, ей вполне могло бы хватить. И все-таки… Вздор! Никому из всех вышеперечисленных лиц не под силу такая задача. Кто-то один мог убить из мести кого-то одного, и все. А что, если нанятые Носковым люди начали свою собственную игру, устранив своего нанимателя и принявшись за всех, кто оказался или мог оказаться (к примеру, Фокеева) на даче в тот вечер, когда погиб Лапотников? Пожалуй, скоро настанет и очередь Климова… Значит, они… или он (она?) ищут деньги. Значит, попытки их, до сих пор неудачные, неизбежно войдут в противоречие с интересами Мехметова. Значит, Богданов прав… А Климов, что ж, это он верно подметил…
Размышления генерала прервал звонок.
«Кто бы это мог быть?» — подумал Всеволод Иванович и, жестом попросив майора замолчать, снял трубку.
Разговор длился недолго. Поблагодарив звонившего, генерал повесил трубку и, внимательно посмотрев на Богданова, произнес:
— Как ты говорил он сказал?
— Кто? — с удивлением переспросил майор.
— Сослуживец твой, Климов, — произнес Всеволод Иванович. — Крокодила на живца? — Богданов смущенно пожал плечами. Генерал продолжил свою мысль: — Количество подозреваемых уменьшается. Убили еще одного. Вернее двоих, но второй, видимо, случайно попал… Почерк тот же. — Помолчав некоторое время, Орехов задумчиво произнес: — Стало быть, ищутся денежки. Но вот — кто?
Виктор Лаврентьевич Цасно, актер театра оперы и балета, солидный пятидесятилетний мужчина, вскочил со своего места заламывая руки, точно персонаж греческой трагедии. Справедливости ради следует заметить, что выглядел оперный тенор, несмотря на некоторую излишнюю полноту, моложе своих лет, так как придавал внешности большое значение и уделял много времени уходу за кожей лица и волосами, а также неустанно следя за ногтями на своих белых пухлых пальцах.
— Это ужасно, Ленечка! — неожиданно высоким для человека столь солидных габаритов голосом вскричал Цасно. — О Боже, как это ужасно! У меня просто из головы не идет то, что ты мне рассказал. Я просто работать не могу. Рябинин спрашивает, что со мной, ну а я… Как мне отвечать ему?
Леню Саранцева, подобравшего под себя ноги и съежившегося в комок в просторном велюровом кресле в гостиной Виктора Лаврентьевича, весь этот шквал эмоций последнего оставил практически безучастным.
— Нинка еще, — скулил он, — она же мне сестра, только и делает, что пугает. Прячься, мол, говорит. А куда, куда я спрячусь? Меня везде найдут… Не те, так другие! Хоть бы денег дала долг вернуть, по крайней мере, от этих бы не бегал! А она… Сидит на своих миллионах, как кощей, говорит не вступила еще в права наследования. — Леня поднял голову и безумными глазами уставился на вскинувшего руку в жесте римского оратора на Форуме Цасно. — Знаешь, что она сказала?
— Это ужасно… — начал было Цасно, глубоко погрузившийся в образ, но Леня перебил его.
— Это кошмарно! — закричал он. — Нинка издевается надо мной. Она сказала, что из-за того, что у Юрия Николаевича пропали деньги, теперь убивают всех, кто был в тот вечер на даче, и вообще всех, кто имеет отношение к ее мужу. А ведь я даже не видел его в тот день, он выгнал меня, когда рыжая девка приехала.
— Нина так сказала? — спросил Виктор Лаврентьевич с некоторым удивлением, при этом неожиданно оставляя свой патетический тон. — А почему же тогда ее не трогают?
— Не знаю… — пробормотал Леня и вопросительно уставился на своего нежного друга. — И правда, почему?
Виктор Лаврентьевич задумался, нахмурив густые брови, отчего массивное лицо его приобрело очень уж угрюмое выражение. Из-за этого Лене стало еще страшнее. Он уронил лицо в ладони и заскулил.
— Ты отсюда ей звонил? — строго спросил Цасно.
— Нет, что ты, Витя, — соврал Саранцев. — Я же…
— Не ври мне, не ври! — рассердился Виктор Лаврентьевич. — Откуда иначе ты мог ей звонить?
— Из автомата… — неуверенно пробормотал Леня.
— Не ври! Ты что же, оставлял квартиру открытой? У тебя же нет ключа!
Саранцев поднял узкие плечи, словно желая спрятать в них свою голову, и ничего не ответил. А что тут скажешь. Разве можно выдержать такую муку? Конечно, Витя очень добрый, приютил его, и, как может, старается утешить. Таким нежным он раньше никогда не был. Вот и костюмчик купил, светлый, из фирменного магазина и с размером не напутал. Вечером и ночью, когда друг дома, еще ничего, а посиди-ка несколько дней в одиночестве и полном недоумении. Что с ним, Леней, сделают эти черные, когда разыщут? Будут страшно пытать, потом убьют. Сдаться милиции? А если они обвинят его в убийстве Юрия Николаевича? Сколько времени придется просидеть в ужасной грязной камере с кошмарными типами, пока следствие разберется, что он ни при чем? А если не разберется?
О Боже, а тут еще и кредиторы. Нина сказала, что и ей уже звонили, и родителям… Долго ли еще ему удастся пользоваться гостеприимством Виктора? Тот уже намекал, что может появится Регина, его жена, которая отдыхает на даче. На самом деле никакой дачи у супругов Цасно нет. Просто Регина Альфредовна проводит время со своей подружкой, с которой у нее приблизительно такие же отношения, что и у Виктора с Леней. Когда женщины ссорятся, Регина возвращается домой, тогда (Саранцеву это превосходно известно) она может быть опасной, как разъяренная тигрица. И сегодня она как раз звонила мужу, а Леня сдуру снял трубку. Наплел что-то про то, что зашел к Виктору Лаврентьевичу порепетировать. Так она и поверила!
— Ты понимаешь, что ты наделал? — спрашивает любовника Цасно. — Если ваш разговор подслушивали? У них ведь есть техника, способная засечь номер телефона, с которого произведен звонок. Я сам читал про это.
— Ты имеешь в виду милицию? — испуганно посмотрев на Виктора Лаврентьевича, пробормотал Леня.
— И не только, — многозначительно заключил Цасно. — Бандиты, к твоему сведению, вооружены и технически оснащены ничуть не хуже, и даже гораздо лучше, чем правоохранительные органы. Они могут выследить тебя и схватить раньше милиции. Знаешь, что они могут с тобой сделать?
— Зачем ты запугиваешь меня?! — взмолился Леня. — Перестань, мне и так страшно и одиноко. Тебя все время нет и нет… Я целый день один. — Плаксивым тоном закончил он, совершенно сникая.
— Как ты можешь, Леня! — распираемый благородным гневом, вскричал Цасно. — Я не могу бросить репетиции, Рябинин и так уже спрашивает, что со мной происходит. Он встревожен. И понятно, скоро нам ехать на гастроли, там состоится премьера. У меня главная роль. А я… — В голосе Виктора Лаврентьевича зазвучали скорбные нотки. — Я все время только о тебе и думаю. Какой ты неблагодарный, Ленечка! Нельзя, нельзя тебе никуда звонить, пойми, я забочусь только о тебе, что станется с тобой, если тебя схватят? А ты… Зачем ты взял трубку, когда звонила Регина? Не перебивай! Теперь она только скорее сюда заявится. Представляешь, что она может учинить, найдя тебя здесь? Она разнесет всю квартиру. А если бы звонили они?
— Я брошусь из окна, — пропищал Леня. — Я не могу так жить. Я никого не убивал, я не брал никаких денег! Я ничего не знаю! Ничего.
Он обхватил голову руками, сотрясаясь в рыданиях. Виктор Лаврентьевич кинулся утешать своего приятеля. Примерно через полчаса актеру это удалось, и Ленечка, напоенный коньяком, задремал все в том же кресле. Однако долго поспать несчастному не удалось. Кто-то позвонил в дверь.
— Кто?! Что?! — закричал, вскакивая точно ошпаренный, Саранцев, которого Цасно будил, тряся за плечо. — Что случилось?
— Тише ты, пока ничего, — прошептал актер, прижимая палец к губам. — В дверь звонили, наверное, это Регина, садись за инструмент. — Цасно указал на маленький кабинетный рояль, расположенный возле книжного шкафа. — Открой крышку и делай вид, что играешь.
— Я не умею, — прошептал в ответ Леня. — Я да…
В дверь вновь позвонили.
— Не надо ничего уметь, — замахал на друга руками Виктор Лаврентьевич. — Просто садись и делай вид. Даст Бог — пронесет.
С этими словами хозяин на цыпочках кинулся к двери.
— Что вы говорите? Сейчас, сейчас, подождите минуточку, — донеслось из коридора, и в гостиной появился актер. Лицо его сияло от радости и искреннего облегчения. — Это не она, Леньчик, не она, это слесарь, говорит, что мы протекаем на соседей. Ты что, забыл вылить воду из баночки под трубой?
— Не открывай, Витя! — взмолился Саранцев. — Вдруг это они?
— Какой ты глупенький в самом-то деле, — произнес Цасно с нежностью и покачал головой. — Там старичок какой-то с сумкой и больше никого нет. Я все видел в глазок. У нас же дежурят внизу, кого угодно не пропустили бы. Я пойду открою, — добавил он, возвращаясь обратно в коридор.
Леня с тоской посмотрел на клавиши рояля и, осторожно опустив черную блестящую крышку, облокотился на нее, подперев голову руками. Услышав шаги и удивленный возглас актера, Леня повернул голову и увидел светловолосого старичка в олимпийке и мятом болоньевом плаще. В левой руке у незнакомца была большая потертая хозяйственная сумка, а в правой… в правой он сжимал пистолет, его ствол заканчивался небольшим набалдашником.
Леня много раз видел подобные штуковины в кино. И сейчас все происходившее вокруг казалось Саранцеву сценой из какого-то фильма, столь удивительным и нереальным оно выглядело. Своим оружием пришелец подталкивал в бок хозяина квартиры, который нес какую-то чушь насчет того, что он будет жаловаться, что он лауреат и заслуженный артист республики и что никто не имеет права так с ним обращаться. Мнимый слесарь, больно ткнув Цасно пистолетом в бок, не повышая своего, лишенного отличительных черт голоса, приказал актеру замолчать, и тот умолк, поперхнувшись фразой, словно громкоговоритель, отключенный от сети.
— Встань, — приказал «слесарь» Саранцеву, и тот мгновенно повиновался. Цасно же незнакомец велел опуститься на колени и, когда актер выполнил это указание, несильно ударил его рукоятью пистолета по затылку. Грузное тело оперного тенора сползло на ковер. Леня с ужасом посмотрел на слесаря, а тот, неожиданно улыбнувшись, произнес с какой-то даже теплотой: — Да не бойся, Леня, с ним ничего не случилось… и не случится, если ты мне все расскажешь. — Поскольку Саранцев не мог в ответ вымолвить не единого слова, «слесарь» продолжал: — Все, что знаешь о деньгах, которые ты взял у Лапотникова.
— Я не брал никаких денег, — пролепетал, едва ворочая ссохшимся языком, Леня. — Я никого не убивал, я ничего не знаю, кто вы такой?
— Иван Иваныч я, — представился незнакомец.
— Что… что… вы… хотите? — спотыкаясь на каждом слове, выдавливал из себя Саранцев. — Я ничего не знаю, я…
— Ну вот заладил ты, — не зло, точно дед непослушного внука, пожурил Иван Иванович. — Не брал, не брал… А кто же брал-то?
— Не знаю! Не знаю! — воскликнул Саранцев со всей искренностью, на которую только был способен. — Может, Сашка Климов, может, та рыжая, я с ней нос к носу столкнулся, а может, и Нинка… Я не знаю!
— Что за рыжая? Галя? — поинтересовался гость.
— Нет, не знаю я эту, — замотал головой Леня и, коснувшись ладонью лба, добавил: — Она вот так мне, а Галя — большая.
Иван Иванович покачал головой.
— Ну, я верю тебе. Верю.
— Я не вру, я… я… это правда.
— Ладно, Лень, ладно, — успокоил «слесарь» Саранцева. — Я же сказал, что верю. Помоги-ка мне лучше. Сними с приятеля твоего штаны.
Парень тревожно посмотрел на Ивана Ивановича, а тот, почти по-приятельски улыбнувшись, повторил свою просьбу, и Леня неловкими движениями расстегнул ремень, обтягивавший объемистый живот его друга, и, кое-как стащил с толстого зада Цасно брюки и трусы.
— Вот молодец, — похвалил Иван Иванович. Достав из сумки наручники, широкую бобину скотча и положив пистолет на ковер, он попросил Леню помочь ему устроить приятеля поудобнее. Вдвоем они обмотали голову актера клейкой лентой, плотно закрывшей тому рот, а затем, положив тело на бок, подтянули коленки Виктора Лаврентьевича, насколько позволял живот, к подбородку. — Опять молодец, возьму тебя в помощники, — заключил «слесарь», защелкивая браслеты на запястьях Цасно, который оказался зафиксированным в позе, наиболее удобной для того, чтобы медсестра могла поставить ему клизму. Иван Иванович извлек из сумки паяльник.
— Что вы хотите делать?! — вскричал Леня, увидев, что «слесарь» с деловитым видом прикидывает, дотянется ли шнур до розетки. Взгляд Саранцева упал на лежавший совсем радом пистолет. Схватив его, парень завопил: — Нет! Вы не сделаете этого!
— Не балуй, Леня, — с деланной сердитостью произнес Иван Иванович. — Положи на место.
— Я убью вас, убью! — чуть не плача кричал Саранцев, сжимая рукоять пистолета в трясущихся пальцах. — На, получай, получай! — Леня несколько раз нажал на курок. В ответ пистолет издал подряд несколько сухих щелчков.
Но страшный «слесарь» остался на месте, а затем, покачав головой, чуть ли не со вздохом сожаления произнес, отбирая у Лени оружие, точно пугач у непослушного ребенка:
— Ты хоть раз пистолет-то в руках держал? Если уж стрелять вздумал, то хоть бы с предохранителя снял. Видишь, вот здесь собачку. — Сдвинув скобу пальцем, Иван Иванович наставил пистолет на Саранцева и нажал на курок. — Пу!
«Слесарь» рассмеялся. Леня открыл глаза, чувствуя, как что-то теплое стекает по его ногам. Он посмотрел вниз и увидел, как светлая материя брюк темнеет, наливаясь влагой.
— Чудак ты, Леня, — с укоризной в голосе произнес Иван Иванович, с ловкостью фокусника доставая откуда-то обойму и вставляя ее обратно в рукоять. — Неужели ты думаешь, что я заряженное оружие без присмотра мог оставить, а?
Саранцев молчал.
— Эх, ты, — покачал головой «слесарь», с некоторой брезгливостью оглядывая промокшие брюки парня. — Хорошие штаны обоссал. Ладно, сейчас в игру поиграем. Я буду тебя спрашивать, а ты на приятеля своего смотреть и отвечать. Да, — добавил он, склоняясь над своей сумкой и доставая из нее вторую пару наручников, — на вот, надень-ка себе на ноги, а то сдуру еще бежать удумаешь… Эк дружок твой жопу-то наел.
С этими словами Иван Иванович воткнул в задний проход певца прямое жало паяльника. Саранцев исполнил приказание своего мучителя и кое-как застегнул на своих щиколотках наручники, за что тот разрешил ему сесть в кресло. Иван Иванович включил стоявший на элегантной фирменной подставке телевизор «Панасоник» и, сделав звук погромче, вставил вилку паяльника в розетку.
Леня почти не слышал вопросов страшного человека, тыкавшего ему в лицо пистолетным глушителем и заставлявшего смотреть, как бьется в ужасных конвульсиях Виктор Лаврентьевич, как широко раскрываются его глаза, готовые выскочить из орбит. «Слесарь» выключил паяльник и вновь начал задавать свои вопросы, на которые у несчастного Лени не было ответов.
Когда штепсель паяльника опять оказался в розетке и пытка повторилась, Саранцев почувствовал, как словно волной подкатило к горлу все содержимое его желудка. Не в силах справиться со спазмом, он согнулся пополам и, содрогаясь, изверг из себя отвратительно пахнувшую массу прямо на ковер под ноги истязателю. Леня даже и не почувствовал, как тот ударил его в темя краем пистолетной рукояти.
Зайцев, который с самого начала был практически уверен в том, что Саранцев говорил ему полную правду, убрал пистолет и достал из сумки остро заточенный такелажный крюк. Если уж большинству тех, чья жизнь прервалась в эти дни из-за пропавших лапотаиковских миллионов, суждено было отправиться в лучший мир схожим (по крайней мере, внешне) образом, пусть и дальше для доблестных правоохранительных органов картина преступления остается прежней. Крюк здесь в самый раз — очень похоже на следы зубов, нож не годится, им так не сделаешь…
«Нет, во всем этом определенно есть некоторый шарм, — усмехнулся Зайцев, деловито кромсая талантливую гортань Цасно. Покончив с ним, Иван Иванович приступил к терзанию несчастного Ленечки. — Картина преступления должна оставаться неизменной».
С этой мыслью «слесарь» принялся собирать свой инструмент.
Никогда еще со времен Завоевания не отправлялось в поход столь могучее воинство крестоносцев. Без малого тысяча рыцарей со слугами и оруженосцами выступила на север под знаменем герцога Гийома Афинского, чтобы помочь деспоту валашскому Иоанну Дуке, чьим землям угрожали полчища Никейца — Михаила Палеолога, дерзнувшего объявить себя императором всех ромеев и взалкавшего воссесть на константинопольский трон, который по праву занимал венценосный Балдуин.
Весь цвет франкского рыцарства оставил свои дома, чтобы сесть в седло и покарать повелителя рабов-грифонов, коими всегда были и продолжали оставаться презренные ромеи. Простившись с женой, дочерью и тремя сыновьями — Ансленом, Анри и маленьким Жоффруа, оседлал своего дестриера и Габриэль де Шатуан.
Два войска стали лагерем друг против друга на равнине между гор Палегонии, и ни одно не рисковало первым ударить по врагу: разношерстный никейский сброд, собравшийся под знаменем брата Михаила Иоанна, из-за природной нерешительности своей, а соединенные силы франков и эпиротов из-за начавшейся еще по дороге свары.
Время шло, а войска пребывали в праздности, что играло на руку грифонам, чьи силы возрастали с приходом подкреплений. Было ли то результатом тайного сговора деспота валашского Иоанна с предводителем никейцев Иоанном Палеологом, или просто вероломство оказалось столь же свойственно эпироту, как всем прочим грекам, но только Дука, решив не испытывать счастья в битве, увел свои войска — трусливо сбежал, не дожидаясь сражения.
Оставшись одни, рыцари креста, для которых сохранение чести всегда было превыше страха смерти, выбрали единственный приемлемый в той ситуации способ обрушиться на противника на полном скаку и, смяв его, прорваться к свободе. По предложению одного из доблестнейших рыцарей из числа тех, кто встал под знамена герцога Гийома, мессира Жоффрея де Брюйера, военный совет принял решение атаковать наемников германцев, чьи кованые латы блистали среди тьмы ромейских пехотинцев и легкоконных лучников турок. Слишком тяжелое вооружение германцев не позволяло их коням развивать должной для рыцарской схватки скорости.
Ощетинившийся длинными копьями клин франков, разогнавшись до галопа, ударил в центр двадцатитысячного никейского войска, выбивая из седел медлительных германцев, ломая копья об их доспехи и мечами прокладывая себе путь к спасению через гущу врагов. И спасение это, хотя и не для всех, но, возможно, для многих, тех, от кого в тот страшный день не пожелала бы отвернуться удача, было бы вполне вероятным, но…
В пылу схватки как франки, так и противники их не сразу поняли, что, подобно ливню, сначала несмело, потом все обильнее, обрушились на них стрелы турок, не щадившие ни врагов, ни союзников. Крепкие двойные кольчуги франков и кованые сплошные латы германцев делали воинов почти неуязвимыми для стрел язычников, чьи подлые жала убивали коней. Так угодил в долгий плен к никейцу весь цвет Романского рыцарства.
Унизительной и тяжкой оказалась эта неволя для гордых франков, которых скудным питанием и жестоким обращением пытался сломить недостойный самозванец, возомнивший себя базилевсом Византийским. Михаил требовал, чтобы франки покинули страну, завоеванную их дедами, предали память славных побед своих доблестных предков.
Убедившись, что никакие лишения не вынудят пленников сделать это, Палеолог начал сулить герцогу Гийому и другим знатным предводителям крестоносцев деньги, чтобы они оставили его землю и купили бы себе замки во владениях короля французского — Луи. Герцог и бароны лишь рассмеялись ему в ответ. Тогда Михаил еще сильнее ожесточился. Никеец урезал своим пленникам и без того скудный паек. Условия жизни стали еще более невыносимыми: нечистоты, накапливавшиеся в огромной комнате, в которую с самого начала поместил он франков, не убирались неделями, раненые и больные не получали помощи. Даже умерших в этих невыносимых для человека условиях и то хоронили не сразу, сбрасывая кучей в общую яму и лишь присыпая их тела землей. В один из дней в такой могиле оказался и Габриэль де Шатуан.
Именно там, под толщей набившейся ему в рот и ноздри земли, и предстал пред ним Водэн, который пришел спасти своего потомка и открыть Габриэлю глаза на то, кто он и кто предки его, взяв с рыцаря обещание записать все и оставить рукопись в наследство своим потомкам.
— Встань, Габриэль, правнук Совы, — произнес грозный седой старик, остановившийся на краю могилы. — Твой путь еще не окончен. Возвращайся домой, найди колдуна, чтоб выковал меч. Вели ему же изготовить ларец для твоих пергаментов, а потом отправляйся обратно на север, в замок прадеда твоего, где узришь ты то, что неведомо никому. Я избрал тебя потому, что ты можешь и должен записать все, что увидишь.
— Но как же я выберусь отсюда, великий Водэн? — спросил рыцарь. — Кругом враги, меня немедленно схватят, мне не достигнуть не то что замка Шатуанского, а и герцогства Афинского.
— В облике зверя выведу я тебя отсюда, — пообещал Габриэлю старик. — Когда же ступишь на земли, не враждебные соплеменникам твоим, вновь станешь ты человеком, — сказав это, хозяин царства мертвых воинов добавил: — Возьмешь с сыновей своих страшную клятву хранить меч и пергаменты твои и передавать их по наследству до тех пор, пока не придет день, когда останется на земле последний из прямых потомков Эйрика и Ульрики. Ибо это путь для избранных в царство мое… Прощай, верней, до встречи…
Долгие месяцы, уже после того, как оказался он на земле, неподвластной ни никейцам, ни туркам, ни эпиротам, скитался восставший из могилы Габриэль по дорогам, питаясь подаяниями, пока не добрался, наконец до родного Пирея. Случилось это уже после того, как Палеолог волею случая сумел захватить Константинополь, вынудив императора Балдуина и его гвардию (горстку храбрецов фламандцев) обнажить мечи, чтобы обрести спасение.
Воцарившись на византийском троне, Михаил отпустил-таки своих франкских пленников на родину, не добившись от них ничего, кроме самых не значительных территориальных уступок. Вторжение в земли крестоносцев шеститысячной армии под предводительством все того же брата Михаила Иоанна закончилось полным разгромом последнего кучкой калек под предводительством коннетабля афинского, мессира Иоанна де Катабаса, вслед за чем Палеологу пришлось отказаться от дальнейших притязаний на земли франков.
Тем временем Габриэль, до которого дошла весть о том, что в возрасте семидесяти с лишним лет в своем замке в Нормандии скончался старый ненавистник его деда Анслена и всего рода де Шатуанов Иоанн де Брилль, поспешил вместе с семьей отправиться к королю Луи. Оказавшись затем в своем фамильном замке, Габриэль взял в руки перо и пергамент, чтобы выполнить волю своего спасителя, вызволившего его из засыпанной землей ямы, где он, Габриэль, лежал среди разлагавшихся трупов своих несчастных товарищей.
Не знал, не ведал еще, сидя в своем родовом гнезде, Габриэль де Шатуан того, что ему готовила его злая судьба.
Совсем было угасшая свеча, в тусклом серебряном подсвечнике на столе, за которым вот уже не в первый раз допоздна засиживался стареющий барон, вдруг, точно предчувствуя свою кончину, затрепетала, разгораясь ярким пламенем. Не находил рыцарь успокоения в постели от нывших к дождю старых ран и не дававших покоя назойливых видений, словно бы требовавших от него, чтобы он, облекая проносившиеся в мозгу картины в слова, воплотил их на долгие века. Что-то толкало его, заставляя спешить. Будто времени у него совсем не осталось.
— Эй, спаситель, — сквозь мглу сырой осенней норманнской ночи донесся до Климова чей-то насмешливый голос. — Кофе остыл. Ты всегда спишь в гостях у спасенных тобою незнакомок? Или это только я бужу в тебе подобные желания?
Саша встрепенулся. На столике в комнате, где он сидел, горела уютным светом небольшая лампа, стилизованная под керосиновую. Какой конфуз! Климов посмотрел на циферблат. Сколько же лет… — тьфу ты! — минут? Или часов он проспал? На улице ночь. Когда он пришел сюда, тоже было темно… Лешка там с голоду помирает, и Барбиканыч обидеться может. Черт! И перед дамой неловко. Подумает, что я и правда Ленина живым видел: пришел в гости к такой куколке на ночь глядя, а сам дрыхну, как древний дед. На тонких губах Инги играла усмешка, точно девушка прочитала мысли своего гостя.
— Проснулся?
Климов кивнул тяжелой ото сна головой. Герцоги, бароны, Палеологи, германцы в кованых латах. Турки с их стрелами. Коня убили, гады! Саша потрогал руками губы и сглотнул наполнившую рот кислую противную слюну. Привкус земли? Нет, просто давным-давно пора к дантисту, десны лечить… А Водэн?
— Ну так с пробужденьицем, — съехидничала Инга. — Кофе как, разогревать или ну его на фиг? Я тут уже час дожидаюсь, когда ваша светлость изволит глазки открыть. Сама чуть не заснула.
«Ну, час, это еще ничего, — подумал Александр, залпом выпивая превосходно сваренный кофе. — Однако, все равно неловко…»
Климов молча окинул взглядом хозяйку, которая успела переодеться в домашний наряд, состоявший из коротеньких, сделанных из старых вытертых джинсов шортиков и клетчатой рубашки, небрежно завязанной узлом на животе. Инга на минутку опустила глаза, как будто бы смущаясь под пристальным взглядом гостя.
— Просто так удобнее, — пожала она плечами, точно оправдываясь за свое слишком простецкое одеяние. — Может, выпить хочешь? У меня джин есть и тоник.
Когда это Саша Климов отказывался от выпивки? Тем более от такой. Но… момент был уж слишком серьезный. Дома и так ждут, а если еще и выпить… Неудержимой тяги к алкоголю Александр никогда не испытывал, но знал за собой склонность — если попало в рот пятьдесят граммов, вид полупустых бутылок становился для него невыносимым.
— Не-а, — ответил он, делая решительное движение и поднимая с полу пиджак, набитый банками с ветчиной. — Извини, Инга, пойду я. Там у меня Лешка с Барбиканычем голодные, нехорошо так… — Саша вдруг разозлился на себя, проклиная свое дурацкое гипертрофированное чувство ответственности. Уходить не хотелось. Совсем. Климову казалось, что он может просидеть в этой комнате всю ночь, болтая ни о чем с этой странной девушкой, от которой исходил запах не запах — ток? Нет, скорее какое-то удивительное дуновение. А ведь они едва успели перекинуться парой-другой фраз. Девушка тоже, казалось, не хотела, чтобы гость ушел. Хотя причиной тому могла оказаться обыкновенная благодарность.
Климов никак не мог заставить себя подняться.
— Ну что ж, если вы, сударь, так сильно обременены семьей… — делая серьезное лицо с нескрываемым ехидством произнесла Инга. — Женой, детишками, домашними животными, тогда… — Она сделала многозначительную паузу и закончила: — Не смею больше вас задерживать.
— Да причем тут жена! — в сердцах воскликнул Климов и вдруг добавил: — Нет у меня никого, — поражаясь тому, с какой непривычной для себя интонацией произнес он эти слова.
Лицо Инги, с которого мигом улетучилось все ехидство, стало серьезным.
— У меня тоже, — неожиданно проговорила она и, словно испугавшись своей слабости, отвела глаза.
Климов испытал острое неприятное чувство неловкости. Он поднялся и направился к двери. Повернул туда-сюда ручку замка и понял, что самостоятельно ему из квартиры не выйти.
— Эй, ты хлеб не взял, — услышал он веселый оклик Инги. Девушка произнесла эти слова с точно такой же интонацией, как и несколько минут назад, когда интересовалась у своего гостя, хорошо ли он изволил почивать. И все-таки угадывалась в тоне ее некоторая чрезмерная бравада. Климов повернулся и увидел Ингу спешившую к нему из кухни, куда она успела прошмыгнуть, очевидно, пока Саша возился с замком. — Нельзя забывать такое лакомство, тем более вынесенное на собственной груди с поля боя.
С этими словами девушка сунула буханку в руки Климову и, поняв затруднения гостя, ловко щелкнув замком, открыла дверь. Саша перекинул пиджак через левую руку, в которой держал хлеб, и, отвесив Инге короткий куртуазный поклон, правой рукой взял пальцы девушки, поднося к губам изящную тонкую ручку. Он сам поразился своей галантности. Не водилось за Александром подобных манер. Инга с удивлением посмотрела на него, и он вдруг обнял ее, крепко прижимая к себе, не слыша, как, грохоча банками, свалился на пол соскользнувший с руки пиджак…
— Ты… зверь! — с восхищением и даже с некоторым страхом произнесла Инга шепотом. — Ты что, мне горло хотел перегрызть? — И, показав на красное пятно на молочно-белой коже своей тонкой шеи, добавила, точно отчитывая заигравшегося любимчика-пса: — Зачем кусался?
Климов замотал головой. Все произошло как-то неожиданно. Он с удивлением обвел взглядом пол с разбросанной повсюду одеждой: рубашки, траурные брюки, Ингины шортики.
— Нет, я ничего… — пробормотал Саша.
— Ты действительно ничего, — покачала головой Инга, усаживаясь на диване, который страстные любовники не успели даже разобрать и застелить. Ну очень некогда было. — Впечатляет.
— Что значит — действительно? — спросил Климов.
Инга почему-то пришла в замешательство.
— Действительно… Я хотела сказать, что… ну… ты так дрался, — затараторила она и, потянувшись к столику, достала оттуда пачку «Винстона». — Будешь? — Они закурили, и девушка продолжала: — Ты на самом деле спас меня, ни разу не видела, чтобы парень так дрался. Класс!
Климов смутился и забормотал, точно оправдываясь:
— Да если бы не «Салют»… Они же не ожидали… Просто повезло, если бы я не вырубил того бугая бутылкой, мне пришлось бы туго. А потом, тот второй, который схватил тебя, не попал ногой, куда хотел… Он, наверное, сильно перебрал.
— Да, — согласилась Инга, и на губах ее заиграла лукавая улыбочка. — Если бы он не промахнулся, мы бы лишились нескольких приятных минут.
Климов рассмеялся. Уходить ему жутко не хотелось, но… существовало магическое слово «надо». Александр нахмурился. Инга вопросительно посмотрела на него.
— Идти надо, — нехотя выдавил из себя Климов. — Лешка там и Старик…
Инга не поняла. Пришлось вкратце пояснить.
— Ну ты даешь! — воскликнула она, выслушав Сашин рассказ. — Ты будешь первым мужиком, который от меня сбежал. Да еще из-за крысы!
— А у тебя их много было? — не выдержал Климов, задетый подобной откровенностью.
Инга поняла, что стрела поразила цель, и жеманно повела голыми узкими плечиками.
— Я давно считать перестала, — равнодушно бросила она. — Глупое занятие, если честно.
Климов надулся и едва сдержал неожиданно нахлынувшую обиду. Так женщины с ним никогда не вели себя. Инга не только не скрывала своего богатого опыта (пожалуй, даже намеренно преувеличивала его), но и бравировала им, в отличие от большинства предыдущих Сашиных партнерш, которые, как правило, старались сделать вид, или даже уверить его, что такое случалось с ними ну чуть ли не впервые. При этом Климов понимал, что Инга далеко не глупа и, несмотря ни на что, вряд ли склонна бросаться в постель с первым встречным. Александр заставил себя подняться с дивана и, не глядя на девушку, с понурым видом принялся одеваться. Застегнув рубашку, он поднял голову, Инга, лежавшая на боку, вытянув ноги и подперев голову рукой, с интересом наблюдала за своим гостем. Саша замялся.
— Может, поможешь дверь открыть? — спросил он. — А то у тебя замок…
— Да мы вроде так и не заперли ее, — как ни в чем не бывало ответила Инга и добавила, вставая: — Впрочем, гостей полагается провожать.
— Извини, — сказал Александр, стоя у порога. Дверь действительно оказалась не запертой. Саша сунул под мышку буханку и перекинул через руку пиджак. — У Лешки и правда дела неважные. Ты… я бы хотел…
— Приходи, — сказала в ответ Инга и, улыбнувшись, помахала рукой.
Климов окинул взглядом стройную обнаженную фигурку и, не прощаясь, вышел.
Александр ожидал, что Ушаков встретит его отборным матом. Как-никак отсутствовал Климов больше трех часов. Окажись он, Саша, на месте Лешки, не замедлил бы выразить свое неудовольствие подобным гостеприимством товарища. Хорош друг — бросил одного в голоде и тоске. Однако ничего подобного не произошло. Не найдя никого ни в прихожей, ни в кухне, ни в ванной, загулявший хозяин приоткрыл дверь в комнату и, увидев, темневшую на светлом фоне покрывала фигуру, усмехнулся.
— Ну ты тоже хорош, — пробормотал Саша, немного успокаиваясь. — Развалился на кровати в одежде, даже и ботинок не снял, наверное. Жлоб.
Решив не будить пока друга, Климов прошел на кухню и, открыв одну из банок с ветчиной, разделил ее содержимое на три равные части, одну из которых оставил в банке, закрыв от соблазна крышечкой, а две оставшиеся поделил между собой и Барбиканычем. Честную долю последнего он положил на блюдце, которое поставил в углу. Едва проделав эту операцию, Саша сам с жадностью, почти не разжевывая, проглотил свой кусок и принялся щипать корку многострадальной буханки. Запив все это водой из чайника, он со вздохом покосился на скрывавшуюся под тонкой жестью ветчину и решил, что отдаст Ушакову, когда тот проснется, свой кусок из второй банки.
Расправившись с консервами и дощипав хлеб почти до половины, Климов почувствовал себя удовлетворенным. Возникал вопрос: что делать теперь? Громыхать раскладушкой — означало наверняка разбудить Ушакова, к тому же спать не хотелось. Саша начал думать об Инге. Возникло желание сейчас же спуститься, сесть в машину и отправиться к ней. Долг перед Лешкой и Барбиканычем выполнен. Пятнадцать минут езды по пустынному городу — и он вновь увидит ее. Так просто. А если она уже спит? Черт! Даже телефон спросить не догадался. Уж очень ошарашила она его своими рассуждениями про мужиков. Александр представил себе свою новую знакомую такой, какой видел ее уходя: точеная фигурка, большие глаза, тонкие губки, на которых постоянно играла не то немного горькая, не то надменная улыбка…
Саша посмотрел на раскиданные по столу листы перевода. Сон, что снился ему у Инги, странным уже не казался. Так и есть. Полистав страницы, Климов набрел на строки, в которых немного витиеватым стилем с перечислением огромного количества, по большей части повторяющихся, имен, с обязательным указанием титула почти перед каждым из них, излагалась история неудачного похода франков. Рыцарь повествовал о злосчастной битве, ужасах никейского плена и о том, что повелел ему Вотан.
Затем шли (правда, менее подробные и не такие красочные, как сны самого Климова) рассказы об Эйрике, Ульрике и Амалафриде, о Беовульфе и славных походах некоторых других викингов внуков и правнуков Харальда-Волка. На этом история, написанная Габриэлем де Шатуаном, заканчивалась.
Последней в переводе была приписка, сделанная младшим сыном крестоносца, Жоффруа, уже в Нормандии. Климов не смог побороть искушения и, как говорится, заглянул в конец. Дочитав короткую запись Жоффруа до конца, Саша покрасневшими от усталости глазами задумчиво уставился в стену, которая, казалось, заколебалась, точно коробясь от огня.
Расположившихся вокруг большого костра, жавшихся к теплу и друг к другу людей, одетых в рваные лохмотья было, наверное, не меньше тридцати. Стояла ночь. В глубине леса, черной стеной окружавшего небольшую полянку, то и дело раздавались какие-то звуки: то ухал филин, то кричала ночная птица, то где-то совсем близко завывал волк и другой его собрат вторил ему откуда-то из глубины чащи. Услышав этот тоскливый зов, люди зашевелились и начали тревожно переглядываться. Один из них, длинноволосый, кривой на один глаз, поднялся, опираясь на палку и указывая в том направлении, откуда раздавался вой, оскалил зубы и обвел взглядом собравшихся. При этом даже не слишком внимательный наблюдатель мог бы заметить, что правая рука этого человека без кисти.
— Слышали? — спросил он. В вопросе этом не было ровном счетом никакой необходимости. Только глухой мог бы ответить на него отрицательно. Вой повторился, и калека, сверля единственным глазом своих товарищей, вновь с еще большей злобой спросил, почти прошипел: — Слышали?
— Как не слышать, — раздался в ответ нестройный хор голосов. — Не у одного тебя уши есть, Жискар, — бросил кто-то.
— Вот-вот, Франсуа, — точно дожидаясь этих слов, затряс головой калека. — Уши у нас у всех, хвала Господу, пока еще есть. — Он сделал паузу и, злобно оскалившись, добавил: — Пока… А вот рук, — Жискар потряс культей, — кое-кто уже лишился, и глаз тоже. Скоро дойдет очередь и до ушей.
— Если только мы все не передохнем раньше с голоду, — проворчал кто-то.
Эти слова, казалось, и вовсе привели калеку в восторг.
— Вот это правильно, Шарль, — зашипел он. — Клянусь всеми святыми, трудно сказать лучше. — Калека сделал паузу и спросил: — Так доколе же, доколе будем мы терпеть все это?
Жискар замолчал, выжидающе глядя на притихших товарищей. В это время из облаков вышла полная луна, и приветствием ей стало тоскливое волчье многоголосье. Люди зашевелились, кто-то подбросил в костер веток и сучьев, и, когда отблески пламени ярче заиграли на угрюмых, покрытых грязью лицах, тот, которого калека назвал Франсуа, проговорил:
— Что же ты предлагаешь, Жискар? У тебя, верно, есть какой-то план?
— Да, — воскликнул Жискар, сверкнув единственным глазом, — план у меня есть. — Он немного помедлил, а затем продолжил: — Мы все из разных деревень, но горе, приведшее нас сюда, — общее и имя ему — барон Габриэль де Шатуан, внук проклятого Господом братоубийцы Анслена де Шатуана. Это дьяволово отродье, слуга Вельзевулов явился сюда, чтобы извести нас. — Так как никто не возражал ему, Жискар, набрав в легкие побольше воздуху, спросил собравшихся: — Худо ли нам жилось без него? Нет. Плохими мы были слугами короля? Нет. За что же он наслал на нас это несчастье? Разве не молим мы усердно Бога нашего ниспослать нашим полям и лугам обильных всходов, скоту нашему плодородия? Да, отвечу вам, молим, но Господь остается глух к нашим молитвам, а знаете почему? Потому что правит землей этой подручный его извечного врага.
Калека прервал свою речь, чтобы перевести дух.
— Барон — слуга сатаны? — несмело произнес кто-то в наступившей тишине. — Страсти-то какие.
— Страсти? — переспросил Жискар. — Шестой год уже как вернулся он с Востока, и все это время год от году скудеет земля наша. Тех урожаев, что приносит она, едва хватает, чтобы заплатить подати, а что остается нам самим? Чем кормить нам наших детей?
Крестьяне при этих словах закивали головами и о чем-то зашептались между собой. Слова калеки никого не оставили безучастным. Урожаи и правда стали скуднее с появлением в замке барона и его семейства.
Сначала, правда, никто не связывал этого с приездом нового хозяина, но с каждым годом положение все ухудшалось, и по деревням поползли слухи один причудливее и ужаснее другого. Будто бы барон занимается в замке колдовством, а иногда в полнолуние, обернувшись волком, выбирается через потайной ход и бродит по окрестностям, истребляя все живое, попадающееся ему на пути.
Слухи эти, с течением времени становившиеся все более и более смелыми, поползли, распространяемые сначала слугами самого де Шатуана, а следом и крестьянами, которые сначала шепотом, у себя дома или при встрече друг с другом, а потом все громче, не таясь соседей, стали говорить о сношениях своего господина с темными силами.
Особенно способствовало развитию подобных умонастроений то, что барон запретил убивать волков. Сперва крестьяне отнеслись к этому как к обычной причуде господина — то есть просто сделали вид, что не обратили на указ никакого внимания. Однако, когда некоторые из нарушителей поплатились за свое легкомыслие — кто рукой, кто глазом, а кто, как злостный нарушитель Жискар, и тем и другим, — крестьяне начали роптать. Поголовье серых хищников, коих уже не решались истреблять охотники, возросло, и, не находя себе достаточного пропитания в лесу, звери все чаще и чаще стали беспокоить крестьян и пастухов, нанося заметный урон стадам. При этом, само собой, нес убытки и барон, так как волки не делали никаких послаблений его скоту, но никакими способами нельзя было умолить или убедить де Шатуана отказаться от нежной любви к этим опасным животным.
Так или иначе, но убежденность крестьян в том, что их господин — оборотень, постепенно стала непоколебимой. Однако ни на какие действия они не осмеливались, до тех пор, пока барон не обошелся самым решительным образом с Безруким Жискаром (прозвище это прилипло к крестьянину, ставшему в свое время одной из первых жертв странной воли Габриэля де Шатуана), выколов тому за повторное ослушание еще и глаз. Таким образом, недовольные, обозленные полуголодным существованием крестьяне обрели вожака.
— Так слушайте же, — вновь заговорил Жискар, когда товарищи умолкли и в ожидании уставились на него. — Время пришло нам избавиться от исчадья ада. Мы должны… — Калека сделал паузу. Все, затаив дыхание, ждали, что он скажет. В тишине особенно громко и, казалось, даже тревожно трещали пожираемые огнем костра дрова. — Мы должны убить его! — решительно заключил оратор.
Поднялся невообразимый гвалт, каждый кричал что-то свое, многим такое предложение казалось трудновыполнимым и даже более того — опасным, но и тех, кто готов был согласиться с Жискаром, оказалось не так уж мало. Калека терпеливо ждал, когда товарищи успокоятся, а затем спросил седого широкоплечего мужчину (на вид самого старшего здесь), не проронившего за весь вечер ни слова:
— Что скажешь ты, Жак?
Теперь все взоры устремились на старика.
— Как мы сделаем это, Жискар? — спросил тот, и, не дожидаясь ответа, продолжил: — И даже если нам удастся убить его, как сможем мы избежать гнева короля Луи? Он пошлет солдат, и тогда не руки, а головы свои положим мы на плаху.
Раздалось несколько возгласов одобрения. Однако это нимало не смутило Безрукого.
— Мудро ты говоришь, Жак, — согласился он. — Но, думается мне, ты или забыл, или не знаешь еще последних новостей. А они таковы: наш благочестивый король, да продлит Господь его благодатное правление, затеял поход на сарацинов, чей правитель не только оскорбил добрейшего повелителя нашего, позволив своим подданным избивать провансальских купцов, но и осмелился дерзостно порвать грамоты короля сицилийского, брата государя нашего, — и отказался платить ему положенные дани. А уж если наш добрый владыка задумал такое, то непременно исполнит свое решение.
Жак поднял голову и с удивлением уставился на говорившего. Старику, видимо, и в самом деле такое известие оказалось внове. Или же Жак просто с недоверием относился к осведомленности односельчанина. А тот, увидев, что слова его произвели эффект, продолжал:
— Я для того и собрал вас всех сегодня, потому что верный человек, прислуживающий нашему нечестивому барону в замке, сообщил мне, что поход — дело решенное, не даром же увеличил король подати. Более того, через три дня на рассвете оба старших сына злодея нашего с дружиною отправятся ко двору короля, чтобы затем принять участие в походе. В замке останутся лишь калеки, которых привел богомерзкий прислужник сатаны с Востока…
— Ты что же, Жискар, — с насмешкой сказал Франсуа, — предлагаешь нам штурмовать замок?
— Может, мы сумеем подкупить слуг, чтобы они открыли ворота? — предположил кто-то.
— Лучше уж тогда найти смельчака готового за серебро воткнуть кинжал в спину злодею, — дополнил это предположение Шарль.
Последовало еще несколько высказываний, и, когда прозвучало последнее из них, слово вновь взял Безрукий.
— Рад слышать, что мы все в равной мере понимаем неизбежность того, что нам предстоит сделать, — сказал он с удовлетворением. — Важно тут лишь то, каким способом сумеем мы осуществить свои намерения и при этом избежать наказания. — Все собравшиеся опять обратили свои взгляды на предводителя, а он продолжал: — Барон покинет замок вместе с тремя своими выродками и дружиной. Он проводит взявших крест Анслена и Анри до границы своих владений, где, простившись с ними, повернет обратно в сопровождении младшего Жоффруа и нескольких инвалидов, почти все из которых едва способны держаться в седле.
Теперь уже даже суровый и осторожный Жак, ждал, что же скажет дальше их вожак.
— Мы устроим засаду и перебьем всех их, — с торжествующим видом заключил Жискар. — Нас больше тридцати, их едва ли наберется дюжина. Мы нападем внезапно, убьем всех, а барону поджарим пятки. Когда дело будет сделано — похороним убитых подальше в лесу, в самой чаще. Никто не узнает, что это сделали мы. Барон — слуга дьявола, оборотень, вот почему кинжал здесь не годится — только костер. Тем самым мы совершим деяние, угодное Господу, и избавим себя от напастей.
— А куда девать лошадей? — спросил Шарль с тревогой. — Не станем же мы убивать и их?
— Зачем же убивать лошадей? — усмехнулся Жискар. — Мы сумеем продать их. Например, нашим соседям во владениях де Брилля или, лучше всего, цыганам.
Раздались восхищенные возгласы, но всеобщее ликование несколько подпортил Франсуа.
— Я не против того, чтобы поджарить пятки оборотню, — твердо сказал он. — Более того, первый подброшу в этот костер самое сухое полено, которое только смогу найти. — Некоторые одобрительно засмеялись, а Франсуа продолжал: — Но вот убивать мальчишку… Разве такое может быть угодно Богу?
Раздались два-три голоса в поддержку. Жискар нахмурился, в глазу его засветилась злоба.
— Посмотри на Жана, — сказал он, указывая на сгорбленного щуплого человечка, который сидел как раз напротив Франсуа. — Посмотри на него, может быть, это напомнит тебе, какую ужасную смерть нашла его семилетняя дочь, чье растерзанное тело мы обнаружили в лесу? Подумай об этом.
Франсуа опустил голову, не решаясь ничего возразить, да если бы он и сделал это, слов его никто не услышал бы, потому что они потонули бы во всеобщем возмущенном гвалте.
Так решилась судьба Габриэля де Шатуана и его младшего сына, четырнадцатилетнего Жоффруа.
Осталось совсем не много. Несколько последних строк. Эпилог, завещание сыновьям и их потомкам. Стареющий рыцарь отложил перо и задумался. Что сказать им на прощание? А он чувствовал, нет, знал — это будет прощание. На рассвете он с Ансленом и Анри, взявшими крест, с юным Жоффруа и дружиной покинет родовое гнездо, чтобы проводить старших сыновей, отправлявшихся ко двору короля Людовика. Вернутся ли мальчики из похода к берегам Африки? Путь не близкий, хотя Тунис и не Святая Земля, где уже двадцать лет тому назад попытал счастья Людовик. Огромный выкуп заплатила тогда Франция, чтобы вызволить из плена своего короля…
Может быть, на сей раз ему повезет больше? Тунис не Египет и не Византия, он поближе, но ведь это ничего не значит. Они еще так молоды, так неосторожны, мечтают о славе предков. Что ж, найдут ли они ее — неизвестно. А он… он оставит память о своем роде и завещает потомкам хранить ее в веках: все, что написано им, будут они свято беречь и передавать своим сыновьям, младшим братьям или племянникам, и, как бы ни извивалась дорожка времени, какой бы непредсказуемой ни оказалась судьба, однажды далекий потомок прочтет все, что написал здесь он, барон Габриэль де Шатуан. И меч, скованный для него пирейским колдуном, после возвращения рыцаря из никейского плена, подберет с поля схватки младший сын Жоффруа, он и закончит эпос отца, рассказав о последнем дне его…
Ближайшим потомкам не до того, в суете не прочтут они истории предков; пройдут века и в стране гиперборейцев, незнакомый рыцарю человек услышит волчий вой и узрит то, что увидел он, Габриэль, в своей могиле в ромейском плену. Далекий потомок прочтет это между строк и уверует тогда, что он избранник древнего бога германцев, в коем есть капелька крови и малая толика беспощадного величия повелителя царства мертвых воинов… На нем закончится род Эйрика, ибо будет тот человек последним в протянувшейся через века цепочке.
Скорее, скорее… Уже утомленное ночное светило завершает свой ход, час пробил, ничего не изменишь, да и разве есть в этом какой-либо смысл? Облака рассеялись, и лунный свет залил комнату, сделав бесполезным тусклое мерцание свечи. Рыцарь поднял голову и посмотрел в окно. Далеко, во мраке леса, раздался волчий вой, немедленно подхваченный и стократно усиленный глотками серых собратьев вожака. Габриэль улыбнулся. Братья зовут его, они ждут. Ждут. Перо коснулось пергамента, выводя торопливые каракули. Скорее, скорее, скорее…
— Скоро зайдет солнце, господин, — с некоторой тревогой сказал старый седой воин, подскакав поближе к барону. — До темна нам никак не поспеть.
— Ничего, Андрэ, — спокойно ответил тот. — Заночуем в какой-нибудь деревушке или разведем костер в лесу.
— Дороги нынче небезопасны, господин, — с сомнением покачал головой седой воин. — Крестьяне обозлены из-за плохих урожаев и, да простит меня Ваша светлость, из-за… — Воин запнулся было, но, взглянув в лицо Габриэля де Шатуана и увидев, что тот не сердится, осмелился продолжить: — Из-за запрета охотиться на волков.
— Ты что, боишься, Андрэ? — усмехнулся барон.
Воин смутился и обиженно пробормотал:
— Когда это я боялся, господин?
— Вот я и удивляюсь, слушая твои речи о безопасности, ты что, постарел?
Лицо Андрэ вспыхнуло.
— Нет, мессир, — твердо произнес он. — Но юный господин… — Солдат покосился на юношу, с грустным выражением лица скакавшего по другую сторону от отца. — Я о нем беспокоюсь.
— Разве он родился женщиной? — с удивлением спросил барон. — Старшие братья его взяли крест, и, если король наш Людовик, да продлятся дни славного царствования его, возжелает, разбив тунисских ослушников, в скорости вновь поднять крестоносное воинство в поход против неверных турок в Палестине, то и он, перепоясавшись мечом, нашьет на плащ священный символ.
— Меня Ваша милость приставила к юному господину, чтобы охранять его, вот я и беспокоюсь, — сдался воин.
— Одно другому не мешает, — согласился барон. — Ты отвечаешь за него головой. Ступай, перед закатом разобьем лагерь, нас тут целая дюжина, пусть кто-нибудь осмелится напасть, мы искупаем наглецов в их собственной крови.
Воин почтительно поклонился и отстал. Дюжина-то дюжина, да что толку? Несколько юнцов, не нюхавших крови в сражениях и негодных в настоящей битве, да и трое-четверо стариков, едва способных держаться в седле. Случись на пути разбойная ватага, смогут ли они противостоять озлобленным лесовикам? Дюжина? Да, положа руку на сердце, есть только два меча, на которые всерьез можно рассчитывать, — это клинок самого барона, не знавшего устали в сече, да дедов меч в ножнах на поясе Андрэ Левши, получившего это прозвище, после того, как правая рука воина, пронзенная турецкой стрелой, перестала действовать и высохла. Хвала Господу, что сызмальства учил внуков старик-дед рубить и колоть обеими руками.
Чуяло сердце старого воина, что кто-нибудь да нападет на маленький отряд: не разбойники, так крестьяне, которые ненавидят барона, называя его слугой дьявола. Урожаи падают? Можно подумать, что у соседей дела обстоят лучше. Запретил трогать волков? Так ведь он господин, его воля. Руки рубит? Так ведь кому? Ворам, смутьянам и ослушникам, они и ропщут, хулят господина, тайно мечтают о мести. А воины, особенно старики, любят своего барона. С ними он за своего, храбрый командир, добрый хозяин, как не любить такого? Левша, сведя густые седые брови, пристально вглядывался в темневшие по обеим сторонам дороги лесные заросли. Скоро ночь. Лес полон вечерних звуков. Ничего необычного, все спокойно. Не слишком ли спокойно?
Дорога пошла на подъем.
«Нехорошее место, не разгонишься, — подумал Левша. — Будь я разбойником, непременно устроил бы тут засаду. Место узкое, пригорок, уходить трудно, если прорвешься…»
О том же, верно, подумал и сам хозяин Шатуанского замка, потому что крикнул, чтобы всадники пошевеливались.
Подумав об этом, Андрэ с тревогой посмотрел на стройного юношу, молодого господина, которого барон наказал ему, старику, беречь как зеницу ока. Если старшие не вернутся, этот мальчик унаследует и замок, и титул… Впрочем, он, Левша, не увидит этого, ведь нынешний хозяин моложе своего верного слуги лет на десять…
Андрэ не успел додумать эту свою невеселую мысль до конца. Раздался свист, и со всех сторон бросились на всадников черные тени. Левша видел, как вздыбился под бароном конь, когда выскочивший из кустов разбойник схватил его за поводья. Андрэ, пришпорив лошадь, ринулся на выручку господину, но, прежде чем он успел оказаться рядом, в руках юного Жоффруа сверкнул тусклой молнией клинок, и нападавший, всплеснув руками, выпустил из рук поводья, хватаясь за рассеченное лицо.
Другой разбойник бросился на мальчика слева, но тот, изловчившись, ударил обидчика сапогом в лицо. Нападавший отлетел прочь, но на смену одному встали двое; Андрэ ринулся на них, сминая врагов конской грудью. Блестнула в воздухе секира, и не миновать бы старому воину, прикрывшему собой сына своего господина, смерти, но нападавший не знал, что имеет дело с левшой. Топорище секиры встретилось с клинком Андрэ. Разбойник, вложивший в удар слишком много сил, пошатнулся, и меч воина, блеснув крылом стальной птицы, следующим ударом раскроил врагу череп. Не такими уж никчемными оказались на деле старики и юнцы из баронского эскорта! Окруженные со всех сторон застигшими их врасплох врагами, не видя пути для бегства, они старались подороже продать свои жизни.
— Уводи Жоффруа, Андрэ! — с искаженным от бешенства лицом завопил барон, яростно отбивавшийся от наседавших разбойников. — Спасай сына!
Андрэ последний раз взмахнул мечом и, не глядя на поверженного им врага, тело которого, постояв с секунду, начало медленно оседать, а голова, точно сама собой, свалилась с плеч и покатилась в траву, прыгая, словно мячик, вбросил в ножны окровавленный клинок. Левша, перегнувшись в седле, схватил повод коня Жоффруа и, сдавливая коленями бока своей лошади, кровавя шпорами ее брюхо, погнал вперед, прочь от места схватки. Юноша не сопротивлялся. Андрэ, лишь взглянув на него, понял, что молодой господин ранен. Парень уткнулся бледным как мел лицом в конскую гриву, обхватив левой рукой шею коня. Но меча Жоффруа не выпустил, несмотря на то что кровь заливала его правую штанину.
Вдогонку беглецам понеслись дикая ругань и злобные крики. Засвистели стрелы. Лошадей для преследования у разбойников не было. Некоторые попытались ловить коней воинов, выбитых из седла, но наездниками крестьяне оказались никудышными, и погоня кончилась, едва начавшись.
— Я приказываю тебе следовать за мной или отправляться в замок, — выпрямляясь в седле, когда кони перешли на шаг, строго заявил бледный Жоффруа своему спасителю, который настаивал на том, что ему приказано отвезти юношу домой. — Если отец еще жив, мы должны вернуться и помочь ему.
— Вы ранены, господин, — возразил Левша. — А барон, ваш отец, велел мне сберечь вас хотя бы и ценой собственной жизни. Разбойники не посмеют убить знатного дворянина, они понимают, что за это им головы не сносить. Они просто хотели ограбить нас.
— Ограбить? — переспросил Жоффруа жестко. — Ну тогда они лишились рассудка. Зачем нападать на дюжину вооруженных всадников, у которых нет ни повозок, ни какой иной поклажи. Лучше ограбить купца. По крайней мере, есть из-за чего рисковать.
— Может быть, они сделали это с отчаяния? — предположил Левша и добавил: — Они могут содрать с вашего отца кольчугу, она стоит дорого…
— Ты соображаешь, что говоришь? — рассердился юноша. — Кто купит у разбойника рыцарские доспехи? Да любой благородный дворянин велит изжарить на медленном огне наглеца, осмелившегося сунуться к нему с подобным предложением. Одно дело забрать оружие и латы у побежденного в бою или на турнире, — а тут такое…
Андрэ потупился, понимая, что солгать убедительно ему не удалось. Своей жизни старику было не жаль, но вот как быть с этим мальчиком, которого воин знал с момента рождения? Как отчитаться перед его отцом, если доведется встретиться с бароном в загробном мире? Что сказать ему? Что не исполнил его предсмертную волю? А что господин мертв, сомневаться не приходилось. Прекрасно понимал Андрэ, что не разбойники устроили им засаду на дороге, воин узнал однорукого и кривого мужика, наказанного бароном за многократные ослушания. Тот только орал, подбадривая своих товарищей, испугавшихся отпора баронской стражи, но сам в драку не лез, хотя и сжимал в левой руке палицу с торчавшими из нее острыми шипами — самое разбойничье оружие.
Андрэ больше не спорил, и, развернув коня, он вслед за молодым господином поскакал обратно к месту засады, которого они достигли, когда уже стемнело.
Картина разгрома, оставленная разбойниками, могла бы потрясти и бывалого солдата, но ни один мускул не дрогнул на бледном лице юного Жоффруа, когда в сопровождении старого воина искал он тело своего отца среди изуродованных трупов стражников. Своих раненых и убитых разбойники уволокли с собой. Барона среди мертвецов не оказалось. Примятая трава ясно указывала на то, в каком направлении отправились нападавшие.
Вышедшая из-за туч полная луна хорошо освещала дорогу и кусты по обеим сторонам ее. Андрэ опустился на колени и без труда обнаружил кровь на стебельках пожухшей осенней травы. Пройдя несколько десятков шагов, Жоффруа и его спутник нашли спрятанные в кустах трупы, которых оказалось не меньше дюжины. Теперь уже сомнений в том, кто устроил засаду, не осталось. Убитыми оказались крестьяне из владений де Шатуанов. Следовало спешить, поводом для нападения могла быть только месть.
Не успели путники двинуться дальше, как где-то совсем рядом раздался протяжный тоскливый волчий вой, который немедленно был подхвачен не менее чем дюжиной глоток серых хищников. Зверей, по всей видимости, будоражил и манил к себе запах крови.
Переглянувшись, юноша и старик продолжили путь по следу, оставленному множеством ног. Скоро до преследователей донесся запах дыма и гул людских голосов. Чаща стала редеть, и Жоффруа с Левшой оказались у края большой лесной поляны, в центре которой возвышался одинокий, расщепленный молнией ствол медленно умиравшего дерева. Толпа вооруженных кто чем разбойников окружала ствол, под которым на груде хвороста, очевидно сложенной заранее, стоял привязанный к дереву барон Габриэль де Шатуан. Дрова были влажными и разгорались плохо, ветерок гнал густой белый дым как раз на остановившихся на краю поляны Жоффруа и Андрэ.
— Ну что, барон, — выкрикнул, потрясая культей, одетый в лохмотья человек, подойдя к костру так, чтобы дым не попадал ему в лицо. — Нравится тебе там? Молчишь? Где же твой господин, враг рода человеческого? Он, по-моему, не торопится тебе на выручку? Что скажешь?
— Эй, барон, — крикнул еще кто-то из толпы. — Не холодно тебе?
— Да у него язык к глотке примерз от страха! — взвизгнул один из крестьян писклявым, противным голосом. — Ну, ничего, сейчас оттает.
Остальные загоготали. Многие закашлялись, равно как от дыма, так и от смеха.
Больше всех усердствовал Безрукий.
— Не думал, не ждал такого, а, барон? — захлебываясь от злорадства, выкрикивал он, тыча в де Шатуана обрубком руки. — Вспомни, как я умолял тебя не калечить меня. Вспомни! Вспомни и то, как ты выкалывал мне глаз. Разве человек без руки может убить волка?
Барон, с которого сорвали всю одежду, кроме исподней, молчал; лицо его казалось высеченным из камня. Габриэль словно бы и не замечал окружавших его крестьян, не понимал, что стоит на поленьях костра, который хоть и плохо, но все же разгорается, старательно подожженный с разных сторон. Пламя становилось все сильнее. На лбу барона выступил пот.
— Что ж ты не молишь о пощаде? — не унимался Жискар Безрукий. — Умоляй меня и… нет, проси Господа о прощении, как знать, может, он смягчит наши сердца? Что молчишь? Ну! Молись!
Вдруг из глубины поленьев вырвался высокий язык пламени и облизал босые ноги барона. Тот застонал, больше от неожиданности, чем от боли.
— Отец! — крикнул было Жоффруа и рванулся вперед, но Андрэ, зажав рот юноши ладонью своей могучей руки, повалил господина на землю. — Пусти! Пусти! Пусти меня! — рвался Жоффруа, кусая грубые, заскорузлые пальцы старика. — Там отец!
— Мы не спасем его, господин, — громко шептал Андрэ, прижимая к земле бьющегося юношу. — Я не боюсь смерти, я старик, но они убью вас и, как знать, может быть, лишившись в злобе рассудка, пойдут в ваш дом, чтобы обесчестить вашу мать и сестру, которых некому будет защитить, если вас не будет в живых. Посмотрите, они безумны!
И действительно, стон барона привел многих из толпы в состояние буйной радости. Некоторые из крестьян весело смеялись, отпуская шуточки, подбадривая друг друга и тех, кто молча, точно остолбенев, смотрел на привязанного к стволу засохшего дерева человека.
— Поговори с нами, сатана! — надрывался Безрукий. — Скажи нам, что ты чувствуешь? Тебе не уйти от погибели, священный костер очистит нашу землю от скверны!
Второй дерзкий язык пламени, точно предупреждая приговоренного об ужасе уготованной ему смерти, опалил ноги барона. Одежда на рыцаре задымилась, но он не издал ни звука. Это разозлило толпу, которая угрожающе загудела.
— Говори, сатана! — взвизгнул Жискар. — Или мы изжарим тебя на медленном огне! И смерть покажется тебе желанным избавлением!
Внезапно привязанный к столбу человек улыбнулся, а затем громко захохотал. Толпа в страхе отпрянула, и, покрывая шум выкриков встревоженных крестьян, со всех сторон поляны, вторя жуткому смеху казнимого, раздался такой же страшный многоголосый волчий вой.
— Смерть? — спросил вдруг барон, будто не замечая того, что пламя с каждой секундой все смелее хватает его за ноги. Он посмотрел на Безрукого холодным отрешенным взглядом зверя, и гаденькая ухмылка калеки растаяла, тотчас же на его лице появилось перепуганное и какое-то затравленное выражение. Жискар, как и товарищи его, принялся в ужасе озираться вокруг. А зычный голос барона, звучавший теперь точно уже и не с костра, а откуда-то с неба, насмешливо вопрошал: — Смерть, рабы? Смерть? Обернитесь же и посмотрите ей в лицо. Ибо пощады не будет никому.
Точно в подтверждение этих слов многоголосый волчий вой повторился, прозвучав на сей раз совсем близко. Крестьяне заметались, не зная, что им делать, бежать или, наоборот, сбившись в кучу, ожидать дальнейшего развития событий. Все принялись часто креститься, многие сбивчиво забормотали слова молитв. Ночное небо совсем очистилось от облаков, и лунный свет залил поляну.
Андрэ услышал справа и слева от себя громкий хруст веток и мягкие шаги зверей. Левша уже давно не держал своего господина, который при первом звуке воя, последовав примеру старика, выхватил меч и приподнялся, ожидая нападения. Большой матерый волчище, поравнявшись с ними, лишь посмотрел, и, сверкнув глазами, прошел дальше к краю поляны. Юноша и воин поднялись, обратив взоры свои к костру.
— Ты будешь первым, калека! — раздался зычный голос казнимого, последние слова которого потонули в страшном вое. Барон захохотал, и вдруг Жискару послышалось, что хохот этот перерос в зловещий рык хищника. Безрукий хотел было броситься бежать, но ноги его точно приросли к земле. Единственным своим глазом он уставился на костер, из пламени которого на него вдруг прыгнул огромный зверь, в волосках его дымившейся черной шкуры вспыхивали и гасли искры. Последнее, что увидел Жискар в своей жизни, была оскаленная волчья пасть и искаженные яростью глаза зверя; в следующую секунду волк, сбив человека на землю, вцепился ему в глотку своими острыми и крепкими, как дамасский клинок, зубами.
Никто из вооруженных товарищей Безрукого и не подумал прийти ему на помощь. Крестьяне бросились бежать, но внезапно первые остановились точно вкопанные, а те, кто оказался позади, в панике принялись толкать товарищей, сбивая их с ног, чтобы быстрее проложить себе путь к спасению. Но и они остановились, поняв, что обречены. Со всех сторон поляны к костру, сверкая алчными глазами, мчались, обгоняя друг друга, серые хищники. Люди бросали оружие и, падая на колени, поднимали к небу дрожащие руки, тщетно моля Бога о спасении. Он не слышал и не видел, как с рычанием рвали звери слабые, беззащитные глотки людей. Волочили безжизненные тела, вырывая из них куски мяса. Только Смерть с благоговением и восторгом взирала на кровавую жатву, да двое людей на краю леса.
Они стояли, прижавшись друг к другу, и молча смотрели на пир хищников, опустив свои бесполезные мечи, не в силах выговорить ни слова. Внезапно один из хищников помчался прямо к ним. Старик и юноша содрогнулись, готовясь принять страшную смерть, но не сделали ни шагу назад.
Большой черный волк с опаленной шерстью остановился в нескольких шагах от них и, посмотрев в глаза сначала одному, а потом другому, понюхал воздух и, сев на задние лапы, протяжно завыл. Затем зверь поднялся и, развернувшись, набирая скорость, помчался через поляну мимо поглощенных пиром собратьев, темная шерсть которых блестела в лунном свете и отблесках пламени жарко пылавшего костра.
Волки ушли только перед рассветом, оставив после себя растерзанные и обезображенные тела людей. И лишь с первыми лучами солнца Жоффруа и старый воин осмелились подойти и исследовать уголья костра. Ничего, что напоминало бы останки сгоревшего человека, не нашли они возле превратившегося в пепел старого рассеченного молнией ствола дерева…
Климов открыл глаза и поднял голову, с удивлением оглядывая залитую светом летнего утра кухню. Он с некоторым отвращением уставился на давно нуждавшиеся в покраске стены и облезлый потолок. С явной неохотой возвратился он на сей раз из сумрачного средневековья, с ощущением какой-то потери оставил страшную поляну в Шатуанском лесу. Саша посмотрел на часы и подумал, что горазд же он спать, — шесть с лишним часов пролежал лицом на разбросанных по столу листах перевода, сделанного профессором Стародумцевым и набранного на компьютере умницей (так, кажется, изволил выразится сам Милентий Григорьевич) Наташей.
Саша поднялся и посмотрел на блюдце, ветчина исчезла, а на полу рядом с блюдцем лежала какая-то смятая и засаленная не то серая, не то грязно-зеленая бумажка.
«Хорошо, хоть не один из милых сердцу Барбиканыча носков!» — Александр нагнулся и, взяв за краешек, осторожно поднял и, преодолевая брезгливость, развернул оставленную Барбиканычем купюру, с которой на Климова уставился горбоносый президент Линкольн. Старик не утратил склонности к красивым жестам, на сей раз он притащил кормильцу пятидолларовую банкноту.
— Молодец, крысевич, — похвалил Старика Климов. — Напал на жилу? Разрабатывай! Продолжай в том же духе, и мы с тобой будем неплохо жить, лично ты будешь есть исключительно деликатесы!
Приободренный поступком Барбиканыча, Саша смело направился к холодильнику и, открыв банку, отвалил Старику его честную треть. Остальная часть ветчины по праву принадлежала Ушакову, которого уже с полными на то основаниями — половина одиннадцатого утра — можно было будить.
Однако, с чего-то вдруг решив, что в его жизни теперь наметился перелом к лучшему, Климов отправился в ванную, где тщательно, насколько это оказалось возможным при отсутствии горячей воды, побрился. Ушаков в комнате не подавал признаков жизни, и Саша, подумав, что, проснувшись, друг захочет есть, отыскал в ящике стола более или менее сносный, не самый рваный целлофановый пакет и отправился в ближайший гастроном за снедью.
Барбиканычевого отдарка, условно оцененного Сашей в двадцать пять тысяч «деревянных», хватило на то, чтобы купить упаковку датской копченой колбасы а ля салями (как называл этот продукт сам Климов), десяток яиц, длинный «французский» батон и бутылку подозрительного коньяка, на этикетке которого значилась давно забытая цена — «восемь рублей, без стоимости посуды».
Осталась лишь мелочь, которая, когда Саша ссыпал ее в карман пиджака, провалилась в прорванную ключом от гаража (этакий штырь с насечками) дырку. Александр, чертыхаясь, достал оттуда «медяки» и переложил их в другой карман.
Принеся домой свою добычу и обнаружив, что Ушаков продолжает дрыхнуть, Саша засунул «коньяк» в холодильник и отправился на кухню готовить яичницу с салями, что при полном отсутствии каких-либо жиров было не так уж просто сделать. Заваренный еще для Стародумцева чай выглядел вполне сносно и довольно приятно пах, так что с заваркой можно было не возиться. Посчитав на этом приготовление завтрака завершенным, Климов с чувством глубокого и полного удовлетворения, столь свойственного советским людям, к числу которых они с Ушаковым, как и все прочие граждане, честно принадлежали большую и лучшую часть жизни, отправился в комнату будить засоню, решив задать ему вопрос, мол, не подать ли завтрак в постель.
Александр решительно распахнул дверь в комнату и, шагнув к кровати, остановился, чуть было не лишившись чувств от неожиданности. Он с трудом сдержал подкатившую к горлу тошноту и не в силах выдержать вида направленных в потолок остекленевших глаз друга отвернулся. Схватившись за стену, Климов сделал носом глубокий вдох, с трудом удерживаясь на ватных ногах. Немного придя в чувства, Саша заставил себя вновь посмотреть на распростертого на кровати Лешку, горло которого представляло собой сплошное кровавое месиво.
Отдышавшись после очередного спазма, Александр, стараясь не смотреть на кровать, где лежал мертвец, бегло окинул взглядом комнату. Вся мебель и предметы, стоявшие на ней, находились на своих местах, но в расположении их чувствовалась какая-то странная, уловимая только внимательным хозяйским взглядом неправильность.
Присмотревшись к журнальному столику, Саша понял, что с того кто-то зачем-то смахнул часть толстого слоя пыли. В дневном свете контраст между запыленной и чистой частями поверхности был очень заметен. Подсвечник и некоторые другие предметы тоже, совершенно очевидно, кто-то трогал. Климов распахнул шкаф, в котором всегда творился такой жуткий беспорядок, что, порывшись в вещах, — невозможно было воссоздать его снова. Так и есть. Все вроде бы лежало так, да не так.
«Кто-то похозяйничал тут, и надо думать, что не вор», — решил про себя Климов, набирая «02».
Допрос продолжался, наверное, уже часа полтора, а может быть, и больше, и шел, точно набирающий высоту самолет, — по спирали. Оперативник, на сей раз из родимого Центрального «околотка», где Климов, к своему удивлению, попал в главные подозреваемые по делу об убийстве Ушакова, оказался ну прямо-таки братом-близнецом своего коллеги — капитана Нестерова.
Речь тут, правда, шла, не о внешнем сходстве: если Нестеров был мужчиной крупным, то Опокин, который теперь допрашивал Климова, наоборот, — невысоким худым и щупловатым. Помятый пиджак висел на нем, как на вешалке. Маленькие черненькие глазки сверлили Климова, будто их обладатель непременно хотел пробуравить Сашин череп и ввинтиться в глубины мозга, где, как оперативник, очевидно, был уверен, скрывалась правда, которую задержанный не желал открывать правосудию, надеясь тем самым его карающей руки избежать. Остренький, похожий на птичий клювик нос только усиливал это впечатление.
В остальном все совпадало. Опокин чередовал вежливость с грубостью, предложения «подумать» с наскоками и требованиями «понапрасну не раздумывать», а выкладывать всю правду-матку в глаза. Опокин был, само собой разумеется, капитаном. Ну и нет никакой необходимости говорить, что в лексиконе его присутствовало ключевое для всех работников милиции выражение «возбужено уголовное дело».
Такая ситуация стала для Климова за последнее время просто привычной, с той только разницей, что раньше Саше не приходилось обнаруживать у себя на кровати труп своего лучшего друга. И для Климова это отличие было существенным. Он не мог бы сказать, что смерть отчима и его любовницы, не вызывала в нем желания узнать имя убийцы, но в данном случае Саше хотелось не только знать, кто оборвал Лешкину жизнь, но и, если представится такая возможность, самому своей рукой покарать злодея. А что получалось? Получалось, что его же и обвиняли в убийстве друга.
Он не валял дурака, как во время второй своей принудительной встречи с Нестеровым. Саша искренне желал помочь следственным органам поймать настоящего убийцу, но сталкивался с тем, что рвение его воспринималось как желание отвести подозрения от собственной персоны, сбить с толку следствие и замести следы.
— Понимаешь, Климов, — оперативник понизил голос, облокотился о стол и, придвинувшись поближе к допрашиваемому, произнес, переходя на доверительно-задушевный тон: — Все сходится. Вы с Ушаковым встретились, поговорили, выпили, чего-то там не поделили. Ну и… подрались, конечно, с кем не бывает… а ты нечаянно ему горло — чик. — Капитан выразительно провел рукой по своей цыплячьей шее. — Потом ты испугался, ну и решил сделать вид, что пока ты уезжал куда-то там, якобы уезжал, его убили. Кто, Климов? Кто? Сам, брат, видишь — чушь получается. Рассказывай, как было дело, непреднамеренное убийство, срок, конечно… Про алиби твое слышал, хорошо, вызовут твою подругу, если найдут. Ты ведь и сам адреса толком не помнишь, так?.. Вот то-то и оно.
— Послушай, капитан, — изо всех сил стараясь сдерживаться, чтобы не сорваться на грубость, начал Климов. — Настоящего убийцу ловить надо. Клянусь тебе, кто-то чужой побывал у меня в доме. На это многое указывает!.. — Тут Саше пришла в голову новая мысль. — Ты ведь сам говорил, что Лешку, то есть Ушакова, убили не на кровати. Очевидно, он сопротивлялся? Соседи должны были слышать шум… — Александр остановился, заметив, что оперативник смотрит на него с каким-то деланным сочувствием. Мол, виляй, виляй, все равно расколешься. — Соседей опросили?
— Ну конечно же, опросили, — закивал головой капитан и, злорадно ухмыльнувшись, прибавил: — Несомненно. Соседи вообще очень плохо о вас отзываются. — Капитан вновь перешел с Климовым на «вы». — Есть сигналы, что вы пьянствуете, дебоширите, распускаете руки, не говоря уж о том, что у вас собираются подозрительные личности, магнитофон ночи напролет орет. Мешает отдыху окружающих…
Слово «отдых» почему-то особенно сильно разозлило Климова; его всегда бесило, с каким благоговением произносится это слово теми или в отношении тех, кто отдыхает восемь часов на непыльной работенке. Однако Саша сдерживался в надежде, что появится Богданов и вытащит его отсюда. Все-таки Валентин знал Лешку, пусть, не очень хорошо, но…
— Послушайте, капитан, — попросил Саша. — Может, отбросим это дерьмо, а? Вы же неглупый человек, — соврал Климов. Опокин инстинктивно кивнул, а Саша, не дав собеседнику всерьез задуматься над этим вопросом, продолжал: — А раз так, то понимаете, что ваша версия не дотянет даже до суда. За несколько дней совершен целый ряд подобных убийств. Группа ли преступников действовала, или же взбесившийся маньяк-одиночка, выяснять не мне, но очевидно, что тот, кто убил Лешку, — на свободе, и, пока вы тут меня допрашиваете, он, возможно, примеривается к горлу очередной жертвы…
— А вот теперь послушай-ка ты меня, Климов, — попросил оперативник утомленно. — На тебе уже столько висит, что не отвертишься. Думаешь, комитетчик твой всегда выручать тебя станет? На старую дружбу надеешься? Нет! И до суда наша версия дойдет, и суд переживет, и тебя, родимый, с ее помощью в зону определят. Вот так-то. А то, что по городу ползет слух о маньяке, ты верно заметил. Надеясь под шумок проскочить, уже многие умники счеты сводить начинают. Журналисты все, писаки проклятые! Растрезвонили, раструбили. А многие и смекнули, раскурочим, мол, своим соседям горлышки, менты с дуру-то и решат, мол, маньяк орудует. Только вот беда, все вроде сходится, да никто чудища того, что бумагомаракам мерещится, не видел. А вот конкретные убийцы думают в стороне остаться…
— Слушай, капитан, а ты меня утомил, — угрожающе произнес Климов, чувствуя, что в шестеренке механизма, сдерживавшего его гнев, остался последний целый зубчик. Одно неловкое движение и начнется самый настоящий galactic rock off[18]. — Я с тобой по-человечески разговариваю, следствию помочь хочу… Друга моего убили, ты хоть это понимаешь, а? Чурки, мать их! Не сами, сволочи, подослали кого-то, слишком уж осторожный человек. Все вещи расставил, как было, да только убивал он Лешку ночью и не обратил внимания, сколько у меня пыли. Я ведь один живу, ленюсь, убраться все руки, не доходят. Так вот, при солнце видно все, да и в шкафу моем он порылся, и в кладовке, и на балконе смотрел. Зачем? Искал что-то, верно? Хочешь, я тебе, капитан, военную тайну поведаю, которую мне майор Богданов доверил? Лешка влип в кое-какие дела моего недавно убитого отчима, а тот был связан с Адылом Мехметовым, знаешь ведь такого, а? Так вот… у них там кто-то кого-то киданул на пол-лимона гринца, ну, ты сам пойми, не каждому такое понравится… Ты ж опер, капитан, — Опокин, как показалось Климову, смотрел на него с неподдельным интересом, — понимать должен, кого первого укокошили, кого второго. Из всех, кто, так или иначе, оказался в этом деле замешан, в живых на сегодня остались только Нинка Саранцева да я, ну, еще и девка какая-то, но ее вообще никто не знает. Ты подумай над этим, капитан, подумай. Тут дело майорскими погонами пахнет, а ты меня на сознанку колешь, зоной стращаешь, я-то ее видел, два года на вышке у пулемета простоял. — Тут Климов приврал малость, очень уж ему хотелось убедить Опокина прекратить бесполезную беседу.
То ли Саше померещилось, то ли и в самом деле капитан поверил ему, во всяком случае слушал оперативник с интересом. Александру на какую-то секунду показалось, что он не соврал Опокину и тот на самом деле не дурак. Однако призрачное впечатление это моментально рассеялось, едва опер открыл рот.
— Хватит, хватит, Климов, — остановил Опокин Сашу, который и так уже умолк, давая возможность капитану переварить информацию и все еще тщетно надеясь, что слова его произвели на собеседника правильный эффект. — Ты Богдановым своим не козыряй мне, здесь у нас не комитет, мы люди простые. С хулиганьем, ворьем да фруктами вроде тебя общаемся. Не удастся тебе, любезный, свалить все на лиц кавказской национальности! Это сейчас модно, да только и мы не лаптем щи хлебаем! Колись давай, а то по-другому с тобой поговорим, враз охота придуряться пройдет.
«Сейчас меня отволокут в камеру или примутся утюжить прямо здесь, — мелькнуло в голове Климова, которому показалось, что узкая рука Опокина потянулась к кнопке. — Сейчас войдет охрана… Нет уж, дудки!»
Саша и сам не понял, как все это произошло. Позже уже ему подумалось, а не было ли в умопомрачительной цепи его предков кого-нибудь из французских коммандос? Александр вскочил со стула и, сам еще не успев сообразить, что делают его руки, выдернул щуплого опера за лацканы пиджака из кресла. В следующую секунду Климов развернул капитана точно куклу, так что его спина оказалась прижатой к Сашиной груди, а шея была взята на излом.
— Я сейчас оторву тебе башку, — прошипел Климов прямо в ухо капитану. — Где пушка?!
— В сейфе, — еле слышно пролепетал в ответ Опокин.
— Где ключ?
— Да в замке же, — снова пролепетал капитан. — Отпусти, больно.
— Только вякни мне, пидор, — задушевным тоном предупредил Климов, запихивая капитанскую голову себе под мышку и, на всякий случай, зажимая оперу рот. — Ты же знал, что я опасный преступник, какого хрена бдительность потерял? — вопрошал Александр, правой рукой отпирая сейф и доставая оттуда пистолет. Убедившись, что он заряжен, Саша передернул затвор и, сняв оружие с предохранителя, приставил холодное дуло к капитанскому виску. — Говори, пидор, что вам от меня надо? Ну! У меня палец чешется, страсть, как нажать охота!
— Да я что, я ничего, мне приказали колоть тебя любыми средствами, — залепетал капитан. — Шей, говорят, ему мокруху, и все. Я что… мне велели, я исполняю.
— Кто велел? — не отставал Климов. — Только не ври, если почувствую, что чернуху лепишь, — нажму. У меня — ни детей, ни плетей, терять нечего.
— Да ты что, что ты, что, — запричитал Опокин. — Кто мне велеть может — начальник, конечно, — ответил капитан и, видимо, испугавшись, что за неточность его могут убить, поспешил пояснить: — Полковник Калиткин.
— А кто ему приказал? — продолжал допрос Климов.
— На него комитетчики давят, — сознался капитан и пояснил: — Точно я не знаю, но говорят…
— Охрана? — спросил Климов, имея в виду, конечно, тех, кто находился за дверью. — Двое?
— Один, — пропищал опер. — Людей не хвата…
— Оружие?
— Автомат… АКУ.
— Вызывай.
Оперативник нажал на кнопку.
— Вынь рожок и брось его ко мне по полу, сержант, — приказал Климов и, поскольку парень заколебался, вопросительно глядя на пребывавшего в весьма печальном виде старшего по званию коллегу, прошипел сквозь зубы: — Пристрелю. Обоих.
— Делай, что тебе говорят, придурок! — взвизгнул капитан.
Сержант повиновался. Климов поднял магазин и засунул его себе в карман.
— Теперь положи автомат, — продолжал Саша. — Расстегни ремень, спусти штаны… нет, трусы снимать не надо, я не доктор. Выполнять! Вот так. Теперь лечь животом на пол, колени согнуть, пальцы рук на щиколотки! Молодец, и не вздумай геройствовать, это тебе и товарищ капитан приказывает… Правда, товарищ капитан?
— Выполняй команды, сержант, — пропищал Опокин.
— Умники. Оба, — похвалил доблестных работников милиции Александр. — Теперь пошли, — заключил он, выволакивая оперативника в коридор.
Несколько милиционеров, собравшихся за стеклом в дежурной части, никак не ожидали появления капитана Опокина с подобным эскортом. Изумлению их не было ни границ, ни определения. Кто сидел — поднялся, кто стоял — поспешил присесть куда-нибудь. Один из стражей правопорядка, оказавшийся ближе всех к двери, двинулся было наперерез Климову и его несчастному спутнику, но Саша решительными действиями образумил смельчака.
— Ста-ять! — рявкнул Александр. — Только шевельнитесь, падлы, и он подохнет! — Чтобы не показаться синесуконным мелкозвездочным ревнителям законности голословным, Климов сделал несколько оглушительных выстрелов в потолок, разнося вдребезги запыленный плафон из тусклого стекла. И без того неуютный коридор казенного дома залила темнота. Впрочем, промелькнув мимо дежурной части со скоростью и грохотом болида, Саша и захваченный им оперативник, оказались на залитой солнцем улице. Увидев, отъезжавший от отделения милицейский желто-синий уазик, Климов крикнул водителю:
— Ты куда?
— На заправку, — бросил молодой, приморенный жарой младший сержант, сидевший за рулем, даже не дав себе труда, посмотреть на вопрошавшего. — Через час приеду…
Он ошибся, уехать ему не удалось, не говоря уж о том, чтобы приехать через час. Климов отшвырнул бесполезного теперь Опокина в сторону. Тот не удержался на ногах и растянулся на асфальте во весь свой «могучий» рост. Климов распахнул дверцу и, схватив водителя за шиворот, вышвырнул бедолагу из сразу же заглохшего «бобика». Александр вскочил на сержантское сиденье, повернул ключ в замке зажигания и, включая вторую передачу уже на развороте, погнал машину прочь от любимого Центрального «околотка». Опомнившиеся было дежурные милиционеры, выскочив на улицу, с опозданием выхватили свои «макаровы». Стрелять, однако, было уже бесполезно — машина стремительно исчезла за углом.
Младший сержант, которого Климов столь немилосердным образом попросил выйти из служебного автомобиля, не врал, ехал он именно на заправку; стрелка бензометра стояла на нуле. Тем не менее в баке, видимо, еще оставалось немного бензина, потому что машина продолжала мчаться, ведомая своим сумасшедшим водителем, которому было абсолютно все равно, куда ехать, лишь бы подальше от «ментовки».
Впрочем, долго разъезжать на столь приметном автомобиле было бы полным безумием. Саша подумал, что сейчас, наверное, пострадавший Опокин и его коллеги уже поднимают на ноги всю городскую милицию и ГАИ. Свернув в какой-то двор, Климов бросил «зачихавший» уже уазик и, стараясь не бежать, быстро зашагал прочь.
Убийства, которые на него так старательно вешали доблестные работники милиции, это, конечно, фуфло и чернуха, а вот теперь он по собственной воле стал настоящим преступником. Угрожал оружием, да где? Да кому? Разве такое простят? Рогом землю рыть будут, а найдут…
На глаза Саше попался телефон-автомат. Самое главное достижение демократии — бесплатный таксофон. Просто никому не охота, как в Москве и некоторых других городах, возиться с жетонами. В голове Александра заработала вычислительная машина, выстраивавшая то так, то эдак шесть цифр — три группки по две цифры — номер служебного телефона старого армейского друга Вальки Богданова. Бумажку с записью этого самого телефона, по которому Климов так и не удосужился позвонить, вместе с ключами от квартиры и гаража, а так же и остатками богдановских денег, отобрали у Саши в участке, и теперь беглец, сам еще толком не осознавший, что натворил, лихорадочно напрягал память, стараясь вспомнить заветный номер.
Попробовал несколько комбинаций, да все оказалось не то. Наконец по одному из номеров обладательница томного женского голоса согласилась позвать к телефону Богданова. Скорчившись в будке, Климов думал о странных словах Опокина. Если Валька — комитетчик, как выразился капитан, то почему на этого полковника, как его там, Калиткина или Калинкина, давит комитет? Что не говори, чушь выходит. Получается, заставляют ментов его, Климова, сажать, шить липовые дела, а потом приходит спаситель Богданов и вызволяет своего армейского дружка из «допра». Полная идиллия.
И потом… почему такой странный у Богданова номер телефона? Если он комитетчик, то есть по-нынешнему сотрудник ФСБ, или ФСК, то первые две цифры должны быть совершенно иными. Странно. Около будки уже нарезал круги какой-то дед, то и дело бросая на взъерошенного типа, оккупировавшего вожделенный телефон, недовольные взгляды.
«Да пошел ты!» — мысленно послал Саша нетерпеливого старика.
— Ты где? — спросил майор сразу же после приветствия.
— Гуляю по городу, старина, — язвительным тоном произнес Климов. — А где мне полагается быть? — Не дав Богданову ответить, Александр продолжил: — Позвони в Центральную лягавку, они расскажут тебе массу интересного. А главное, тебе не придется беспокоиться и вызволять меня оттуда, я упростил тебе задачу.
— Узнал что-нибудь новенькое? — невозмутимым тоном спросил майор, выслушав климовскую тираду.
— Точно!
— Ну, рассказывай.
— Понимаешь, Валь, — с притворной значительностью начал Климов, — информация сугубо конфиденциальная, а я с улицы звоню…
— Скажи куда, я приеду, — оживился Богданов.
— Я сам приеду, — со зловещими нотками в голосе пообещал Саша. — Только вот адресок призабыл, улица Емельяна Пугачева. А дом? Впрочем, зрительно помню. Найду.
На противоположном конце телефонного провода наступила тишина. Дело в том, что на этой улице находился уюный особнячок, в приснопамятные советские годы занимаемый самым грозным учреждением в стране. Теперь здание, как бы по наследству, досталось организации-преемнице славных традиций плаща и кинжала.
— Почему ты сразу не сказал мне всю правду, а? Почему? — повышая голос, выпалил Климов. — Думал, я струшу или не захочу связываться? А что я, по-твоему, мог сделать? Удрать из города? Какого хрена, а? По улицам бродит какой-то опаснейший псих-невидимка, оставляющий после себя только трупы, трупы, трупы и никаких свидетелей. Какого хрена ломать комедию?.. Ладно, не надо перебивать меня, я все знаю, я, конечно, псих, но не дурак.
— Приезжай, поговорим, — предложил Богданов. — Прямо сейчас, я тебе пропуск выпишу.
— Нет уж, дорогой мой, — прошипел Климов. — Никуда я не поеду. У меня, знаешь ли, развивается особая разновидность клаустрофобии — боюсь помещений, особенно таких, где выписывают пропуска…
— Тебе угрожает опасность, — перебил Сашу майор. — Не хочешь приезжать ко мне, назови место, я приеду туда. Один.
— Нет уж, дорогой, чем дальше от тебя, тем опасности меньше, — возразил Саша. — А что касается казенных средств и костюма… Остаток денег прибрали менты, остальное за мной, верну с учетом инфляции. Пока.
— Постой, постой, — заволновался майор, — не надо так горячиться, давай поговорим. Не все ли тебе равно, в какой организации я служу, ты ведь даже не очень хорошо понимаешь, чем каждая из них занимается. Давай встретимся и поговорим, я все объясню. Не надо горячиться.
— Послушай, майор, — сухо произнес Саша, которому почему-то расхотелось называть армейского приятеля как встарь: Богданом, ефрейтором или просто Валькой. Послушай меня. Ты верно сказал, я не знаю, чем вы там занимаетесь, да и вы, похоже, не слишком-то хорошо это знаете…
— Ну почему…
— А потому. Потому что вчера ночью у меня в квартире убили моего друга, понимаешь? Помнишь Лешку Ушакова? Конечно, помнишь! Так вот, он был пятым! Пятым из тех ребят, что кинули Носкова! Он мне все вчера рассказал… А Мехметовы ребята его вычислили и в трюм опустили, пытали… Про бабки хотели узнать. А он понятия не имел, где эти проклятые бабки! Он от них сбежал, и его у меня пришили… — Голос Климова предательски задрожал, но он справился с нахлынувшими на него чувствами. — Просто пришили, и все, и какой-то идиот, дослужившийся до капитана, два часа уговаривал меня сознаться в том, что это сделал я. И знаешь что, мне все это надоело. Надоело, и все. Прощай.
Климов вышел из душной будки в тень двора и побрел к подворотне. Что делать? Вернуться в квартиру? Приедут и выведут под белы рученьки. Пройтись по рынку, собрать долги за остатки навезенного из-за кордона шмотья, толкнуть бывшим компаньонам тачку и драпать вон из города? Куда? Да и долго ли пробегаешь? Найдут, не менты так чурки или кто-нибудь еще… Как у них в Голливуде все здорово получается. Обиделся на всех, купил «magnum» сорок четвертого калибра и пошел всех мочить направо и налево, потом полицейские приехали, собрали трупы и пожали герою руку. Звучит музыка, хеппи энд, да и только. Весело. А мне что делать? В камеру садиться? «Пушку» покупать? Да зачем покупать, можно было бы опокинским «макаровым» поиграть. (Табельное оружие, отобранное им у капитана, и рожок из сержантского АКУ Климов запихал в бардачок уазика, обменяв на сложенный вчетверо свежий номер «Крокодила». Опер, конечно, говнюк, но зачем делать человеку гадости?)
Сейчас, вынув из кармана журнал и тупо разглядывая его помятую обложку с названием, Климов вспомнил рассказанный им Богданову, в последнюю их встречу, анекдот про ловлю крокодилов на живца. С живцом вроде все понятно, но кто же крокодил? И где он прячется? Раздумывая об этом, Саша вышел из подворотни на улицу и не спеша побрел по тротуару в неизвестном направлении.
Старый город — центр, дома, многие из которых помнят дореволюционную Россию, такую тихую и спокойную. А может, это только кажется так? Не тут ли казаковал его, Сашин, дед, мамин отец — красный кавалерист, Герой Гражданской да и Отечественной войн. Боже ты мой, сколько же орденов было у старика. Надевал он их только один раз в год, в мае, на праздник Победы… Так что, уж какое там спокойствие?
И все же казалось, что именно так и было. Размеренная тихая жизнь с обязательным послеобеденным сном. Здесь, в уютном, далеком от сырой, холодной питерской революционности городке, жили Ульянов и Пешков, последний работал в газете, где писал разные колкие статейки. Хорошо у него это получалось! Особенно помнились Саше «горчичники»; обитали они на этих вот улочках, выпивали, дрались. Даже полиция их побаивалась.
Хотя, по нашим понятиям, были эти ребята довольно безобидными, никого не убивали, не пытали в подвалах бассейнов, как какие-то сволочи Лешку. Кто же убил его? И остальных? Паука, его зама, Лешкиных друзей-подельников, одним из которых мог стать и он, Климов, если бы согласился на предложение Ушакова. Кто зарезал Галю и этого безобидного голубенького братца лапотниковской жены с его интимным приятелем из оперного театра?
Обо всем этом говорит сейчас город, связывая страшные убийства с действиями чеченцев. Но ведь Мехметов вроде бы и не чеченец? Да и не похоже это на черных, не их стиль, это Богданов верно заметил. Тогда кто же еще? Из тех, кто видел в последний день жизни Лапотникова и имел отношение к организованному его замом кидняку, остались в живых только он, Климов, да Нина Саранцева, да еще девица в вишневой «девятке». Кто же она? И зачем приезжала к Пауку? Кстати, не догадались ли менты установить возле Нининой квартиры охрану?
«Надо позвонить Нинке, — решил Саша и пустился на поиски таксофона. Как назло, будки автоматов словно под землю провалились. — Хотя что она скажет мне? Скорее всего, пошлет подальше. А может быть, ее просто не окажется дома».
Обо всем этом размышлял Саша, внутренне напрягаясь каждый раз, когда оказывался на скрещении улиц и переулков. Из-за угла любого дома, в любую минуту может выйти парочка милиционеров и остановить его (как не остановить мужика, который в тридцатиградусную жару разгуливает в черном мятом костюме с надорванным по шву рукавом) под предлогом проверки документов, а у него не только документов, но и ни денег нет, ни ключей, все в ментовке. «Куды иттить, куды податьсе». Друзей вроде полон город, а сунуться некуда! Нет, не любил Саша являться к людям с пустыми руками.
Рынок — только по выходным, да и много ли там? Долларов на двести — двести пятьдесят, это при условии, что весь товар ушел, а такого практически никогда не бывает… А что делать сегодня, завтра? У человека, которому Саша доверил непроданное в свое время барахло, и телефона-то нет. Придется ждать субботы…
Заявиться к бывшей жене? Эта мысль даже развеселила Климова, настолько она была дикой. Может быть, к последней даме сердца — Ирине? (Ну, не столько сердца, сколько…) Полгода ведь целых встречались, может, не выгонит? Нет, не сейчас… Хотя придется, наверное, спать где-то надо, есть, пить…
Пить хотелось ужасно. Как назло, в этот момент Александру на глаза попалась тетка за маленьким столиком, уставленным разными напитками и стопочкой полиэтиленовых стаканчиков. Саша подошел и, сглатывая слюну, всмотрелся в ценники. Вода «Плод страсти» — четыреста пятьдесят рублей, плюс стаканчик — стольник. Здорово, а обертку от конфет у нас еще никто продавать не додумался?
Отойдя в сторонку, Климов на всякий случай порылся в карманах и с тоской вспомнил о мелочи, провалившейся в дырку, проделанную в кармане ключом от гаража. Может, хоть что-нибудь осталось? Обыскивали его на сей раз как-то очень уж небрежно. Саша потрогал полу пиджака, действительно, там прощупывалось что-то твердое. Климов не стал церемониться и немедленно расширил дырку так, чтобы пролезла рука. О чудо! Саша, не веря своему счастью, подбросил на ладони ключи от своего «жигуленка». Нет, ребята, хоронить меня еще рано! Он тревожно осмотрелся по сторонам и нахмурился. Нет, не сейчас — когда стемнеет. Мало ли, может быть, менты сидят в засаде и ждут, не сунется ли он сдуру домой?
Наконец Климов набрел на целую стаю таксофонов и, дождавшись, когда один из них освободится, зашел в будку без стекол. Номера телефонов, по которым ему случалось хоть однажды позвонить, Саша помнил долго, иногда по нескольку месяцев, а номер телефона в квартире покойного Лапотникова был такой, что и склеротик запомнит: две тройки, две двойки, единица и ноль. Саша уже было собирался повесить трубку, вдоволь наслушившись длинных протяжных гудков, когда низкий приятный женский голос произнес:
— Алло.
К Сашиному удивлению, Нина не только узнала его, но даже и обрадовалась. Климов поначалу опешил, не ожидая подобной реакции, но, смекнув, что с ним вдове отчима ссориться вовсе не резон (хотя бы потому, что дача-то формально его, Сашина), приписал причины такого благорасположения именно этому факту.
Оказалось, что Нина звонила Климову утром и, пообщавшись с автоответчиком, оставила на его кассете сообщение, так как считает, что им надо поговорить, и как можно скорее. Ей тяжело после смерти мужа и Ленечки… Имя брата Нина произнесла с искренней болью в голосе, видимо, гибель его и на самом деле по-настоящему потрясла женщину.
Саша объяснил, что находится в несколько стесненном финансовом положении и, попросив Нину приехать за ним, назначил ей свидание на площади Революции, сохранившей свое название после бурного шквала переименований, прокатившегося по всей стране. На этой самой площади, на по-прежнему несоразмерно массивном для расположившейся на нем чугунной статуи постаменте, который, по слухам, достался ей чуть ли не от кого-то из императоров Александров, стоял вождь мирового пролетариата.
Ходу до этой площади Климову было минут десять, а Нине, чтобы добраться сюда на машине, как он прикинул, понадобится раза в два больше, плюс сборы — женщина, известное дело. Значит, раньше чем через час после брошенного ей: «Сейчас приеду» — ждать Нину не стоило. Чтобы убить время, Климов свернул в один из уютных стареньких двориков и, усевшись на лавочке, принялся листать «Крокодил».
Веселый некогда журнал показался Климову грустным, а шутки плоскими и избитыми, не радовали даже картинки.
Вероятно, причиной тому являлось мрачное Сашино настроение. Как бы там ни было, но только один небольшой материальчик привлек его внимание. Назывался рассказ «Оппозиционер», и речь там шла о конюхе Царамзине, обещавшем односельчанам разные блага, в том числе дояркам-девушкам — уменьшения поголовья коров с одновременным увеличением поголовья мужиков. Дояркам в возрасте — увеличения первого и второго с одновременным уменьшением поголовья доярок-девушек… Свою деятельность в сельдуме Царамзин начал с того, что завел себе двадцать два расстрельных списка, куда занес всех ныне живущих, включая домашних животных.
Климов даже расхохотался, дочитав рассказ до конца, потому что оказавшись вновь не у дел, незадачливый диктатор вкуса к власти не утратил и, вернувшись к своей основной деятельности, а именно: чистке навоза на конюшне, не ленился записывать в большую общую тетрадь: «Лошадь по кличке Виолетта. Укус за ляжку. Лефортово — пять лет».
Саша посмотрел на часы. Пора было собираться на свидание с Ниной. Он сунул журнал в карман и направился к выходу, возле которого нос к носу столкнулся с юным лейтенантиком в милицейском мундирчике. Климов с испугом уставился на милиционера, тот с недоумением — на Климова.
Наверное, ставший за последнее время в силу разных причин немного нервным, Александр напрасно волновался. Не вся городская и районная милиция была брошена на его поиски, некоторые ее работники продолжали заниматься своими повседневными делами. Одному Богу известно, зачем завернул лейтенант в этот сонный пустынный дворик. Возможно, он просто жил в одной из квартир, разноцветные, покосившиеся двери которых смотрели на ставшие серыми от дождя и времени лавки и стол, где вечерами режутся в домино старички. А может, зашел туда по делу или… или черт его знает зачем. Воспитанный лейтенант шагнул влево, уступая дорогу мрачноватому незнакомцу, тот, в свою очередь проявляя вежливость, тоже пожелал пропустить милиционера, в результате чего оба едва не столкнулись лбами. Лейтенант среагировал первым, шагая на сей раз вправо. Лишне уточнять, что точно такой же маневр совершил и Климов. Милиционер решил подождать, пока незнакомец обойдет его, та же самая мысль посетила и Сашу. Оба посмотрели друг другу в глаза. То ли то, о чем думал Климов, было написано на его физиономии, то ли (милиционер — он и в Африке милиционер) в лейтенанте проснулось профессиональное любопытство (чего это мужик так испугался?), то ли попросту сработал собачий нюх, но лейтенантик насторожился.
Нюх, однако же, был и у Климова, он поспешил обогнуть стража порядка и, стараясь ступать как можно более непринужденно, зашагал прочь из двора, не обращая внимания, на настойчивые просьбы милиционера: «Остановитесь, гражданин». Нет, этого гражданина теперь остановить было уже нельзя. Он, наоборот, резко прибавил шаг, не оглядываясь назад, но понимая, что милиционер следует за ним.
В конце концов не выдержав и обернувшись, Климов с испугом обнаружил, что лейтенант оказался гораздо ближе, чем можно было предположить. Саша побежал. Милиционер тоже, сопровождая свое движение все теми же призывами остановиться. Прохожие, расступаясь, с удивлением поглядывали на бегущего незнакомца и его преследователя.
Оба, точно сберегая силы для последнего рывка, бежали не в полную силу. Климову мешал возраст и отсутствие тренировок, а лейтенанту — его неуемная говорливость в попытках убедить преследуемого остановиться. Неизвестно, сколько это продолжалось бы, но вдруг Саша увидел, как с противоположной стороны улицы на перерез ему устремились двое патрульных в пятнистой униформе. Саша, резко остановившись, крутанулся на месте и рванулся в обратном направлении, обрушившись всей своей массой на несчастного лейтенанта, которого смял, как КрАЗ легковушку, опрокинув бедолагу на асфальт.
Омоновцы бросились вдогонку за нарушителем.
«Хорошо, что попить не удалось, — мелькнуло в голове у Климова, который помчался по тротуару с такой скоростью, точно решил поставить мировой рекорд по бегу на среднюю дистанцию. Он понимал, что шансов сделать ее длинной, как и возможности выиграть состязание с молодыми тренированными парнями, у него нет, но все равно упрямо, изо всех сил, бежал вперед. — Все равно надолго меня не хватит, дыхалка сдохнет…»
Прохожие отскакивали в стороны, тех, кто не успевал сделать этого, Саша сбивал с ног. В глазах у него стало темнеть, дыхание участилось, ноги перестали чувствовать асфальт. Беглец не понимал, далеко ли омоновцы, или в следующую секунду они, догнав его, собьют с ног и будут старательно и с наслаждением пинать тяжелыми шнурованными армейскими башмаками? Он не слышал, что кричали ему преследователи, наверное, то же самое, что и любопытный лейтенантик, Саша бежал, бежал, бежал, точно стремился обогнать время и убежать от судьбы.
Внезапно до Александра донесся свист тормозов, и он не сразу даже понял, что его зовет женщина, высунувшаяся из открытой правой дверцы остановившейся в нескольких шагах впереди белой «восьмерки», приглашая сесть в свою машину. Климов, точно зверь, почувствовавший, что для спасения требуется только сделать один последний, отчаянный прыжок, вскочил, нет, скорее влетел в салон машины, которая, рванув с места, немедленно набрала скорость, оставив с носом, почти уже настигших свою жертву омоновцев. Один из них успел, передернув затвор, вскинуть автомат и дать по колесам «восьмерки» короткую очередь, никакого вреда, впрочем, автомобилю не причинившую. Обернувшись, Климов сделал выразительный жест, которого его преследователи увидеть просто не могли, потому как «восьмерка» уже скрылась за поворотом.
— Привет, — сказала Нина и усмехнулась. — Я едва догнала тебя.
— Привет, я тут обычно тренируюсь, — тяжело дыша ответил Климов и, расплываясь в улыбке, добавил: — Отлично выглядишь.
— Ты тоже, — в тон ему ответила Нина.
— Так прямо и сказал? — задумчиво произнес Орехов, выслушав доклад майора, который явился к нему почти сразу же после звонка Климова. Задержало его только то, что, последовав совету взбешенного приятеля, Богданов немедленно связался с Центральным отделом милиции и узнал, что натворил его друг. Испытывая весьма неприятные чувства, он обо всем рассказал начальнику.
— Прощай, мол, и все… Хм, а подробности письмом? — Генерал сделал паузу и добавил: — Молодец, однако, в дураках тебя оставил. Сбежал, и все тут. Прямо из участка.
— От нас не сбежит, Всеволод Иванович, — твердо заявил майор. — Я велел слежку установить за квартирой.
— Не сбежит, говоришь? Да он уже сбежал, — ухмыльнулся генерал. — Уедет из города и тогда — привет, как говорится. Потом объявится, но нам он сейчас нужен. Мехметов странно себя ведет, он уже должен был на твоего этого приятеля выйти, захватить или… Чего он выжидает? Лапотников и Носков погибли, как теперь узнать, кому в Москве эти деньги предназначались? Вот главный вопрос… И никто нам на него при нынешнем раскладе не ответит. И все-таки, надо нам брать Мехметова, на чем угодно застукать, на любой афере. А он затаился, даже и денег вроде бы не ищет. А ведь не настолько он щедр, чтобы ими швыряться.
— Климов из города не уедет, — уверенно произнес майор. — Он на мели. Кое-какой товар у него остался, да получить за него раньше, чем в субботу, он не сможет, а на рынок я пару человечков пошлю. Есть еще машина, но за ней уже приглядывают, так что…
— А если он у подруги какой-нибудь засядет? — не сдавался генерал. — Что тогда? Уедет на чью-нибудь дачу? Да мало ли вариантов, а?
Возражения Орехова выглядели более чем резонно, и все-таки Богданов упрямо возразил:
— Нет. Знаю я Сашку, Всеволод Иванович, не может он долго в окопе просидеть. Его стиль — лихая кавалеристская атака.
Генерал сердито свел брови.
— Что? Какой окоп? Какая атака?
— Это я образно, — спохватился майор. — Он человек действия, не может долго на одном месте просидеть. А что касается Мехметова, тот ищет варианты, пытается наладить новые связи, а Климова… Насчет Климова он еще не решил, не уверен, что тот взял деньги или знает, где они, а шум Адылу Садыковичу, — Богданов едва заметно улыбнулся одними только губами, — не нужен, вот он и осторожничает. Хочет знать точно. Узнает — зашевелится, будьте спокойны. Кроме того, Мехмета, как и всех нас, интересует, кто же все-таки убивает…
Генерал тяжело вздохнул. Весь город только и говорит о маньяке. Один народный целитель, маг и чародей с довольно странной для русского слуха фамилией, которую Орехов почему-то никак не мог запомнить, хотя и обожал смотреть по телевизору его выступления, как и вся большая генеральская семья, намекал на то, что по городу бродит оборотень — волколак или еще черт его знает кто. Волк это, конечно, все чушь, а вот оборотень…
Оборотень? Какие-то давние воспоминания зашевелились в генеральской голове. Точно животное, мирно дремавшее под грудой старого запыленного хлама, проснулось и пожелало вдруг, высунув нос на свет Божий, напомнить хозяевам, что оно еще живо. На секунду прикрыв глаза, Орехов увидел вдруг ровную пустынную дорогу и врезавшийся в тяжелый грузовик искореженный автомобиль важного партийного деятеля… Мехмета интересует? Как тут не заинтересуешься? Маньяк? Ну нет. Оборотень? Милиция в растерянности. Растеряешься тут, трупы, трупы, только трупы, никаких отпечатков пальцев, и не то что ни одного реального подозреваемого, следа убийцы нет. И все-таки… Нет, не может быть.
— И что же ты по этому поводу думаешь, Валентин? — вопросил генерал, видя, что майор почтительно молчит, не мешая начальству размышлять. — Я хочу сказать, кто, по-твоему, стоит за всеми этими смертями?
Ответа у Богданова не было. Что сказать? Что работает профессионал высочайшего класса? Это генералу и так понятно. Первые трупы — результат сведения счетов между Лапотниковым и Носковым, если допустить, что убийцу нанял зам, чтобы избавиться от подельников, принимавших участие в неудачной операции, а заодно и от своего шефа, который, надо думать, знал, кто пытался его «кинуть»…
Но вот остальные покойники: сам Носков и те, кто приезжал на дачу в последний день жизни Лапотникова? Можно, конечно, допустить, что убийца или группа убийц (просто не верится, что за столь короткий срок один человек мог совершить такое) действуют теперь на свой страх и риск, разыскивая пропавшие деньги, но для чего избирается такой странный способ убийства?
Носкова и приятеля Леонида Саранцева пытали, остальные, похоже, даже и не оказывали сопротивления. И во всех случаях убийца или убийцы что-то искали. Если верить Климову, а оснований для этого у майора достаточно, то и в его квартире незваный гость или гости вели себя так же.
Остаются три человека, которыми может интересоваться неизвестный профессионал (или группа профессионалов): сам Климов, Нина Саранцева и… и загадочная дамочка с рыжими волосами. Фокеева тоже рыжая, но у нее не было машины, и, если верить сторожу Перегудову (а почему же ему не верить?), она совершенно иначе сложена…
Как жаль, что Сашка сбежал из отделения милиции, устроил пальбу, захватил в заложники оперативника, теперь у ментов на него зуб. Придется попросить генерала позвонить Физкультурникову и убедить того проследить, чтобы его подчиненные, не приведи Господь, не устроили за Климовым охоту. При их методах даже дилетант вроде Сашки слежку заметит. Устроят погоню со стрельбой, с них станется. Еще и убьют ненароком. Этого Валентину Валентиновичу совсем не хотелось. Никогда бы не стал он подвергать опасности гражданское лицо, тем более старого приятеля, каким был Саша, в личных целях, но ради работы, которой посвятил себя… нет, тут дело другое.
— Позвоню, позвоню, — недовольно поморщился генерал, выслушав просьбу майора, понимая, что тот, конечно же, прав и неприятного разговора с главой городской милиции ему, Орехову, не избежать. И так уже слишком много приходится обращаться к Физкультурникову последнее время. То по поводу расследования дела Лапотникова, то по поводу установления личности «кинувших» его ребят — подручных Носкова… Один из охранников Лапотникова, тот, что сидел в скинутой с дороги грузовиком машине, — к счастью, он не дежурил возле дачи в тот роковой вечер — очень помог следствию… Физкультурников, хоть и кочевряжился, но кое-какие сведения сообщал. Н-да, а теперь… Придется нажать!
Интересно, с чего это он вдруг устроил чистку притонов наркоманов? Это задевает интересы Мехметова, которого как раз сейчас лучше не трогать. Кто-то попросил милицейского генерала сделать это, но кто?
— Ты выяснил, с чего это вдруг он за черных взялся? Мне говорит, что на мэра общественность давит, вот тот и приказал, но я не очень верю.
Майор кивнул. Ну хоть тут будет, что сказать начальству.
— Его не мэр, а будущий мэр попросил — Олеандров, — поспешил ответить Богданов. — Председатель Русской национальной партии.
При этих словах Орехов поморщился. Со всеми этими партиями, так или иначе, приходится работать. Да чтобы тонко, чтобы аккуратно, чтобы не задеть никого, а то враз газетчики шум поднимут, про старые времена да традиции политического сыска КГБ. То ли дело раньше…
Генерал вздохнул.
— Уж так сразу и будущий мэр? Ему-то чего надо? — спросил Орехов с едва заметным раздражением.
— Этого узнать я пока не смог, — ответил Богданов. — Вероятно, хочет половить рыбку в мутной воде. Вызвать дополнительные недовольства. Его не поймешь, он говорит одно, делает другое, а уж что думает… — Майор пожал плечами и недоуменно развел руками.
— Хороший у нас мэр будет, — покивал головой генерал и подумал: «Да и нынешний не лучше».
Уловив иронию в словах начальника, Богданов спросил:
— Прикажите усилить наблюдение за ним, Всеволод Иванович?
— Усиль, Валя, усиль, но только теми же силами, которые до сих пор использовал, еще людей я тебе не дам. Нету, брат. А самое главное — Мехметов. И вот что, — генерал многозначительно поднял указательный палец, — займись-ка ветеранами нашей организации, узнай, нет ли среди них кого-нибудь, кто в семидесятых служил в Белоруссии.
Начальству, как говорится, виднее, приказ есть приказ, майор ничего не спросил, но все же не смог скрыть своего удивления.
— Это пока догадка, Валентин, — ответил тот, — потом объясню, не затягивай с этим, может быть, и узнаем, кто он, этот оборотень.
Когда майор покинул кабинет, отправившись выполнять задание, Орехов еще долго сидел, замерев в одной позе, и думал. И снова перед мысленным взором его возник Бог весть откуда выскочивший на путь, мчавшийся с бешеной скоростью правительственной машины многотонный грузовик.
— Оборотень, — произнес генерал одними губами.
Климов, накормленный и обласканный «мамой» Ниной, как иногда в шутку называл он про себя последнюю жену своего отчима, сидел на диване и осоловелыми от еды глазами пялился в четырнадцатидюймовый экран телевизора «Сони». Время от времени он лениво нажимал на кнопки дистанционного управления, перебирая немногочисленные, работавшие в городе каналы.
На экране кто-то плясал и пел под мощную «фанеру». Александр нажал на кнопку — изображение стало черно-белым и в комнате ожили герои какого-то послевоенного или даже довоенного фильма. Тоска. Канал третий, он же последний, — политические дебаты. Саша бросил контроллер на диван и минут десять молча слушал ужасающий, как казалось ему, бред радетелей народных.
«Черт бы вас всех взял», — прокомментировал Климов увиденное и, не вслушиваясь в вопросы и ответы парившихся под лучами софитов в телестудии непримиримых оппонентов, потянулся к дистанционке, чтобы выключить звук. Однако что-то помешало ему сделать это.
Экран заняло лицо ведущей, и Климов подумал было, что сейчас эта передача кончится и покажут что-нибудь интересное, но как бы не так! Диктор-женщина, ветеран телевидения (член партии с 1905 года, никак не меньше), объявила Климову, что сейчас ему предстоит стать свидетелем беседы с господином Олеандровым. Олеандров? Сашина рука замерла, не дотянувшись до контроллера. Откуда-то Александру была знакома эта фамилия, но вот откуда? Наверное, он видел этого деятеля по телевизору или слышал его выступления по радио. Газет Климов не читал.
Внешность человека, беседу с которым вела молодая брюнетка в длинной темной юбке и светлой кружевной блузке, показалась Саше знакомой. Да, он видел этого типа по «ящику» и тогда еще подумал, что уже встречал его, и не однократно, но только давно. Напрягая память, Саша забирался в глубины своих воспоминаний. Поглощенный этим занятием, он даже и не заметил, сколько прошло времени. Очевидно, много, потому что, когда он снова посмотрел на экран, беседа, судя по накалу, была уже в самом разгаре.
— Итак, Анатолий Эдуардович, — как бы подводя итог всему ранее сказанному, произнесла журналистка, — вы полагаете, что увеличения таможенных пошлин на продукты питания с первого июля нынешнего года не произойдет. Но почему?
— Ну, — лицо политика стало мрачным, — есть ряд причин, но главная состоит в том, что существуют определенные силы в нашей многострадальной стране, кровно заинтересованные в том, чтобы этого не произошло.
— О каких силах идет речь, Анатолий Эдуардович? — изобразив на своем лице живейший интерес, спросила девушка. — Не могли бы вы пояснить телезрителям?
Выражение лица Олеандрова стало глубокомысленным.
— Что ж, — начал он, — как я уже неоднократно говорил, все, происходящее с нашей страной, это не случайность, а закономерность. Я подчеркиваю — закономерность… — Политик сделал паузу. — Но пойдем, так сказать, по порядку. Во-первых, существуют импортеры, чьи интересы поддерживают власть придержащие на самом высоком уровне. Например, мэр Москвы и правительство. Они заинтересованы в том, чтобы снабжение их города, который и так уже получает более трех четвертей продовольствия из-за рубежа, и далее осуществлялось за счет импорта. Эти поставки проще контролировать…
— Но мэры Москвы и других крупных городов высказывают опасения насчет того, что повышения таможенных пошлин приведут к росту цен на продовольствие, — перебила Олеандрова журналистка. — Разве это не верно?
Выражение лица политика приобрело некоторую кровожадность. Он сверкнул глазами и кивнул.
— Разумеется.
— Но, насколько я понимаю, — удивилась женщина, — вы стоите за увеличение пошлин.
— Нет, — отрезал политик и загадочно улыбнулся.
На лице ведущей появилось изумление и даже растерянность, а Олеандров, насладившись своим маленьким триумфом, заключил:
— Для меня вопрос не стоит так узко.
— Объясните, пожалуйста, зрителям, — проговорила журналистка, хотя Климову показалось, что объяснения требовались прежде всего ей самой, — суть вашего мнения. Если не ошибаюсь, в прошлый раз вы назвали такое решение федерального правительства грабительским.
Олеандров набрал в легкие воздуху и со значением произнес:
— Дело не только и не столько в этих пошлинах. Посмотрите, чем мотивируют свое сопротивление тот же Лужков да и… наш городской голова. Импортное продовольствие подорожает, и это приведет также и к росту цен на товары отечественных производителей…
— Но разве это не так?
— Так, так, — закивал Анатолий Эдуардович, — да не так. Если оставить все как есть, то случится именно так, как они говорят. Но они пугают нас не оттого, что заботятся о наших кошельках. Причина здесь в другом.
— В чем же?
— Это простой и в то же время очень сложный вопрос. Простота его заключается в том, что для того, чтобы дать возможность крестьянам торговать своей продукцией по ценам ниже тех, что существуют сейчас, надо только… дать им эту возможность. А сложность состоит в том, как это сделать. Вот здесь-то как раз и зарыта собака. Для этого одних разговоров мало, необходимы действия. Что стоит между животноводческой фермой, например, и нами?
Вопрос этот Олеандров адресовал не только своей собеседнице, но также и всем зрителям. Он посмотрел в камеру и, когда девушка ответила на его вопрос, вновь обратил к ней все свое внимание.
— Перерабатывающая промышленность? — Верно. Торговля? — Правильно. А кто еще? — На этот свой вопрос Олеандров, видимо, ответа не ждал. — Мафия, — произнес он со значением и повторил: — Мафия. А что есть мафия? Организованная преступность, плюс коррумпированное чиновничество. Вот вам пример: едут крестьяне в город, чтобы продать мясо на рынке; как видите, ни перерабатывающей промышленности, ни торговли, для того чтобы забить и освежевать свинью, погрузить на машину и доставить в тот или иной крупный город, им не требуется. Остается только заплатить за место на рынке, ну и, естественно, пройти санитарный контроль. А вот тут-то и начинаются главные трудности…
— О Господи, — тяжело вздохнул Климов. — И надо было учиться в Университете, чтобы в конце концов посвятить себя политической деятельности и вещать и без того понятные любому, у кого есть хоть капля мозга, вещи по телевизору, изображая из себя оракула. Ясно, что на рынке все хотят кушать. И инспектор саннадзора, и директор, и тот, кто рынок «кроет»…
Тем временем набравший темп Олеандров продолжал:
— Но и это не главное. Главное же то, что крестьянину просто не дадут доехать до города, в котором его товар окажется дешевле, чем импортный с пошлинами и без них. То есть оказался бы, несмотря на взятки чиновникам на рынке. Вот и судите, состоит ли дело в таможенных пошлинах или в том, чтобы дать производителю свободно и беспошлинно, я желаю подчеркнуть — беспошлинно, имея в виду не только и не столько государственные пошлины, а если можно так выразиться, пошлины теневые… Так вот, если избавить нашего отечественного производителя от оков, наладить перерабатывающие предприятия непосредственно, как принято было выражаться раньше, на местах, сделать крестьян, точнее, дать им возможность стать совладельцами этих предприятий и магазинов, да, да, магазинов, которые откроют представители производителей на местах, то вопрос о ввозимом продовольствии отойдет на второй план…
— Иными словами, вы, Анатолий Эдуардович, полагаете, что…
— Я ничего не полагаю, Машенька, — перебил ведущую Олеандров. — Я уверен, что нежелание помогать собственному производителю есть не глупость и не, уж вы меня простите, узколобие нынешних руководителей как в центре, так и на местах. А результат продуманного, не ими, разумеется, плана, если так можно выразиться, по унификации нашего народа, стирания его национальных черт и даже, если хотите, уничтожения его национальной культуры.
Климов даже икнул от неожиданности и открыл рот.
— Ни себе фига! — воскликнул Саша, подпрыгивая на диване. Рука его сама собой потянулась к стоявшему на столике фужеру с сухим вином «Монастырская изба», которое, по словам несчастной Гали Фокеевой, так любил «бедненький» Юрий Николаевич. От крепких напитков за обедом, как ни настаивала Нина, Климов отказался, тогда она достала из холодильника початую бутылку вина и, наполнив фужер, поставила на столик на случай, если гостю взгрустнется.
Маша Оленина, ведущая передачи местного телевидения, такого комфорта по понятным причинам была лишена, но и она, как показалось Саше, не отказалась бы сейчас от глоточка-другого чего-нибудь покрепче нагревшейся в лучах софитов минералки, стоявшей на столике между ней и собеседником. Но «сюжетный» поворот, предложенный Олеандровым, не оставил бедняжке времени даже на то, чтобы выпить стакан воды. При чем здесь, черт возьми, жратва и национальные традиции? Или датской колбасой громче чавкается?
Примерно это же захотелось выяснить и ведущей. Вопрос ее, однако, нимало не смутил политика. Не прошло и нескольких минут, как Маша, Климов, работники телестудии и все, кого глубокомысленный Олеандров застал у экрана, узнали, откуда, как говорится, растут ноги.
— Вы спрашивали меня, Машенька, — с улыбкой Джоконды, обратился к собеседнице Анатолий Эдуардович, — выступаю ли я за повышение таможенных пошлин на ввозимое продовольствие, и я ответил вам, что нет. Это верно, я не за повышение и не за снижение этих пошлин, я вообще против ввоза в нашу страну продовольствия. И не только потому, что огромные средства, благодаря существующей политике нашего правительства, оседают в зарубежных банках как прямо, так и косвенно: в виде взяток, получаемых некоторыми из чиновников правительственного аппарата, в виде капиталов, аккумулируемых в руках воротил преступной среды, наживающейся на горе трудового люда… — Пожалев этот самый «трудовой люд», не пособолезновать которому не может ну просто ни один политик, Анатолий Эдуардович, выпил стакан воды. Решив воспользоваться паузой, Маша напомнила зрителям, какую передачу они смотрят и кого имеют удовольствие лицезреть. Климов за это время успел выпить вина, а Олеандров, промочив свой велеречивый рот минеральной водой, продолжал: — Это, конечно, отвратительно, но главное здесь в другом. Главное то, что в погоне за прибылями наши нечистоплотные бизнесмены и политики играют на руку международному заговору против нашего народа, цель которого состоит в том, чтобы лишить наш народ присущих ему национальных особенностей, его культуры, его традиций, сделать из него то, что не удалось во время Второй Мировой войны фашистам, — зомби, и для этого используются все удобные средства…
— Простите, простите, — запротестовала ведущая, — какая связь между импортом продовольствия и культурой?
— Прямая, — не допускающим возражений тоном отрезал Анатолий Эдуардович. — Известно ли вам, что употребление молочно-кислых продуктов, которые так нравятся нам с вами, вредны представителям народов Крайнего Севера? Известно. Прекрасно, значит, вы знаете и то, что у ненцев, эвенков и чукчей отсутствует, так сказать, рвотный рефлекс? Чтобы споить эвенка, надо гораздо меньше времени, чтобы проделать то же самое с русским. Научно доказан уже вред консервантов, используемых при приготовлении целого ряда импортных продуктов, которыми завалены наши прилавки, не говоря уже о том, что среди них очень много просроченных консервов и непроверенных лекарств. Подчас приходится слышать, что какой-то товар стоит в нашей стране дешевле, чем на Западе. Происходит это оттого, что существуют организации, намеренно занижающие для наших посредников цены на некоторые продукты и лекарства,
— Вы произнесли «научно доказан», — сказала Маша. — Означает ли это, что вы можете привести какие-то документы, подтверждающие ваше заявление?
— Иными словами, вы желаете знать, не болтун ли я? — с торжествующим видом отпарировал Олеандров. — Извольте. Мое заявление не беспочвенно. — С этими словами Анатолий Эдуардович достал из лежавшей на краю стола папки какой-то листок и протянул его ведущей. — Вот результат экспертизы, проведенной ВНИИ МВД, в этом документе идет речь о новом напитке «Экстизи». Обычный тонизирующий напиток, как кажется на первый взгляд… — Последовала пауза, во время которой, по просьбе ведущей, камера показала листок с фирменной «шапкой» и с подписью какого-то начальника. — Так вот, это, повторяю, только на первый взгляд. В качестве тонизатора в экстракте этого напитка используется вещество, приготовленное из ядовитого растения. Для тех народов, где это растение произрастает, например живущих в Южной Америке, такой напиток не опасен, а для нас, северян, совсем другое дело. Для нас он опасен больше, чем для эвенка — спирт. Фактически, это наркотик…
— Но водка опасна не только для эвенков и других народов Крайнего Севера, — возразила Оленина. — Сколько горя она принесла в русские семьи, да и не только в русские?
— Водка — отдельный разговор, и мы еще коснемся этой темы, — сурово отозвался политик.
— К сожалению, у нас не так много времени, — как показалось Климову, не без яда в голосе напомнила ведущая Олеандрову. — Но я бы хотела, чтобы вы закончили свою мысль относительно импортного продовольствия.
— Вредные вещества, накапливающиеся в наших организмах, кажутся безобидными лишь до поры, до того момента, который неизбежно наступит. Достаточно будет лишь толчка, чтобы «взрывчатка» сдетонировала, началась необратимая цепная реакция, которая может оказаться не менее ужасной, чем ядерная, потому что результатом ее может стать генная мутация, деструкция органов, обскуризация сознания… Как вы заметили, время, отведенное мне телевидением для выступления, до обидного незначительно, а так как есть еще волнующие народ темы, которых я хотел бы сегодня коснуться, думаю, лучше нам сейчас закрыть тему продовольствия и моего отношения к вопросу о таможенных пошлинах на него.
Как я уже сказал, повышения их с первого июля не произойдет по указанным мною выше причинам. В данном случае это благо. Так как большинству людей в противном случае придется питаться одним хлебом, что уже и делает сейчас значительная часть населения. В этом и состоит причина того, что я, как вы изволили выразиться, назвал перспективу принятия подобных мер «грабежом народа». Я стою за скорейшее развитие собственной пищевой промышленности; и многое из того, что требуется сделать для воплощения в жизнь этой программы, можно предпринять уже сейчас. И пострадают здесь только мафиози, а простой народ, наоборот, выиграет. Но беда в том, что реальных действий, кроме запретов и постановлений, наше правительство не предпринимает.
— Благодарю вас, Анатолий Эдуардович, — сказала Маша, и Климов подумал уже, что на этом беседа закончится, но не тут-то было. Ведущая, обращаясь к объективу телекамеры, продолжала: — Наверное, со многими из ваших высказываний зрители согласятся, но лично мне ваше утверждение насчет, как бы это выразиться,
— Пищевой, Машенька? — перебил ведущую Олеандров и, нервно хохотнув, добавил: — И не только это! Если вам не достаточно отчета научно-исследовательского института столь уважаемого ведомства, как Министерство внутренних дел, то извольте, я готов привести еще более авторитетные свидетельства, — он тараторил, просто захлебываясь. — Правда на сей раз это коснется иного направления действия тех, кто, как нынче модно стало выражаться, пытается завлечь всех нас в единую мировую семью народов, где всем распоряжаться и заправлять станут американцы, которые и так уже подмяли под себя национальные культуры западных, да и не только западных стран, диктуя их народам свой взгляд на вещи, заставляя иные, отличные от них этносы смотреть на мир их глазами. И проще всего сделать это через сферу развлечений…
— Простите, — вклинилась в бурный словесный поток Олеандрова ведущая. — Что вы имели в виду, говоря о более авторитетном свидетельстве?
— Я имел в виду теорию величайшего русского ученого Льва Гумилева, надеюсь, что большинству наших зрителей знакомо это имя, однако для тех, кто забыл, о чем идет речь, я готов напомнить. Теория эта определяет энергетическую концепцию этноса как поля особых биофизических колебаний. Я не буду распространяться, скажу только, что взаимная антипатия и приязнь, возникающая между народами, основаны на диссонансе или резонансе между этими колебаниями.
— Куда это ты клонишь? — спросил Саша у изображения на экране. — Ой, я боюсь, мне может не понравиться, что ты скажешь дальше.
Ведущая, видимо тоже опасавшаяся, что дальнейшие экстравагантные заявления господина Олеандрова могут травмировать слабонервных телезрителей, в весьма изящных выражениях поинтересовалась, что же он собирается сообщить. Он, снисходительно взглянув на девушку, достал из той же самой папки несколько листков, скрепленных пластмассовой, заграничного производства скрепкой, и сказал:
— Недавно я получил от моего московского товарища любопытный материал, автор его Юрий Воробьевский. Некоторые факты и умозаключения, приведенные здесь, как нельзя лучше отвечают моим собственным мыслям и убеждениям касательно затронутых в нашей передаче вопросов, поэтому рискну процитировать два небольших абзаца:
«Всякая мода — дело рукотворное. Мода на товар — покушение на кошелек. Мода на мелодию и ритм — покушение на психофизиологические основы жизни этноса. Диссонанс его звучания и модной музыки, возможно, нарушает национальные стереотипы поведения. Так происходит унификация этнических характеристик.
Лишенный национальных корней, самоидентификации, народ уподобляется бессмысленному манкурту, описанному в известном романе Чингиза Айтматова. Существо, забывшее, кто оно такое и кто его предки, — идеальный объект для управления».
Олеандров протянул ведущей стопку листов.
— Ты это, гад, на кого тянешь?! — воскликнул Климов. — Предки! Я те покажу предков! Я двадцать лет слушаю «чуждую нашему народу рок музыку», придуманную неграми, но сам негром, как видишь, не стал. Наоборот, как был так и остался русским, несмотря на нормандских баронов просто кишмя кишевших среди моих предков. — Тут в голову Саше пришла мысль не раз уже возникавшая: «Когда это я из де Шатуана превратился в Климова? Впрочем, дед мой мог вполне скрыть свое происхождение, времена-то были ой-ой-ой. Как только это французы моего папашу отыскали? — Тут другая, далеко не такая забавная мысль посетила Александра. — Неужели Паук не врал, и батька мой, как тогда говорили, был расхитителем социалистической собственности? Ну и был, а мне какая разница? Наплевать?»
Саша не стал досматривать разыгравшуюся на экране схватку между продолжавшим, с настойчивостью танка, излагать в телекамеру перлы своей мудрости Олеандровым и изо всех сил старавшейся заткнуть его ведущей. Нажав на кнопку, Саша покончил с маразмом.
Ох, если бы всегда в жизни можно было прекратить неприятности простым нажатием кнопки. На какую клавишу, на каком пульте надавить ему, Климову, чтобы выбраться из переделки, в которую он угодил по какой-то нелепой случайности? Дернул же черт приехать на дачу к Лаптю в тот вечер, когда того пришили? А все этот ларец… Куда же Паук заныкал бабки? О черт, не думать, не думать, не думать!
Лучше вспомнить о другом. Что будет, если менты запомнили номер Нинкиной тачки? Посмотрев на опустевший стакан, Саша направился в кухню и, вернувшись обратно в комнату с бутылкой, налил себе еще вина.
В голове у Климова зрел план трусливого бегства. Надо позвонить Алику Манишкину и загнать ему «шестерку». Интересно, сколько он даст за нее? Или просто занять под залог? Махнуть на месячишко к друзьям в Москву или в Питер? Потом все уляжется, не век же «мусора» пост у его квартиры держать будут? А может, просто у страха глаза велики? Может, и нет никакого поста? Ага! Как же!
Лишиться машины? А лишиться башки? Кто убил Лешку? То-то. Не по его ли, Климова, душу приходил неведомый и страшный человек? Размышляя обо всем этом, Саша набрал домашний номер «богатенького Буратины» Манишкина. Старческий голос, принадлежавший лицу неопределенного пола, ответил, что Алика нет дома. Климов позвонил в офис, где, к своему удивлению, Манишкина застал. На Сашино предложение он откликнулся без энтузиазма, стал вяло торговаться, наконец сошлись на том, что Климов пригоняет машину, получает полторы тысячи грина и через месяц отдает на десять процентов больше. В случае просрочки имущество, то есть автомобиль, становится собственностью Манишкина. Честная сделка. Если учесть, что машине цена не меньше двух с половиной тысяч долларов…
«Ничего, — успокоил себя Саша. — Выкручусь и верну этому траглодиту его зеленые. Перезайму где-нибудь. Украду… Просто сейчас Алик — самый реальный вариант. Никто таких денег без залога не даст, а машину продавать с документами надо, а где они? Вот то-то и оно… При мне — живом — это залог, а пришибут меня? Впрочем, этот тип всегда выход найдет».
И тут нечто, будто прятавшееся в Сашиной черепной коробке зашептало: «
В углу комнаты стоял аудиоцентр, изготовленный той же фирмой, что и телевизор. Саша, конечно же, сразу как вошел, обратил внимание на большое количество компакт-дисков и кассет. Это была комната Нины. Муж, как она объяснила Саше, когда бывал дома, спал в кабинете, а она обитала здесь, в самой маленькой, но, несомненно, самой уютной комнате. Значит, и центр с компактами и кассетами тоже принадлежал ей. Что может слушать woman of her kind?[19] Строчка из рок-оперы «Jesus Christ Superstar». В лучшем случае «Vaya Con Dios», в худшем — Филиппа Киркорова. Саша, осушив бокал и поставив его на столик, направился к раскинувшимся длинной шеренгой компактам. Ни себе фига! Уткнувшись в первый попавшийся диск, Саша, что называется, попал пальцем в небо.
— «Rick Wakeman. Softsword», или «King John & The Magna Charter», — прочитал Климов на обложке, на которой был изображен король Иоанн Безземельный с каким-то свитком в руках. (Это, как следовало предположить, была «Великая Хартия».) Рядом с первым, на котором стояла дата выпуска — 1994 год, Саша обнаружил еще три более или менее «свежих» диска. — Черт возьми, а я и не знал, что старина Рик все это написал. — Вслух удивился Александр, для которого Рик Вэйкман как композитор кончился еще в семьдесят шестом году.
Саша хотел уже поставить этот компакт, но решил посмотреть, что еще слушает Нина. Филиппа Киркорова он не обнаружил, зато нашел два компакта, по чьему-то меткому определению, «сиротки на эстраде» Тани Булановой. Повстречавшийся тут «Queen» и несколько сольников Мэркьюри уже нисколько не удивили Климова, но вот чего не ожидал встретить он в этой довольно разношерстной коллекции, так это «The Doors». Да еще какой — концертный двойник, который сам Саша тщетно пытался заполучить уже два года! «In Concert» — такое название носила стосорокаминутная подборка лучших концертных выступлений этой и по сегодняшний день популярной рок-группы. Альбом будто намеренно «прятался» от Климова, которому не удавалось купить его ни в Москве, ни даже за границей. Самой вожделенной композицией была заключительная, носившая название «The End». Здесь она продолжалась не одиннадцать минут, как на студийной записи шестьдесят седьмого года, а целых пятнадцать. Трудно было даже представить, что у такой дамочки, как Нина, может оказаться подобная вещь. При других обстоятельствах Саша, наверное, не выдержал бы и, дождавшись хозяйку, принялся бы выклянчивать у нее бесценную игрушку, но сейчас… Нет, все-таки он не смог удержаться, надо было хотя бы послушать!
Саша включил агрегат на половину мощности.
«У меня козел-сосед при такой громкости уже в ментовку звонит, — подумал Климов, вытягиваясь на диване с бокалом в руке. — Хорошее вино, кайф приятный, хоть и выпил-то всего ничего».
Мягкий гитарный перебор и вкрадчивый шелест органа как нельзя лучше отвечали состоянию погружавшегося в транс человека. Гитара. Орган. Перкуссия. Голос. Голос. Когда певец дошел до строк «desperately in need of some stranger’s hand in a desperate land» (нуждаясь в том, чтобы чья-нибудь дружеская рука была мне протянута в этой стране отчаяния), ему захотелось похулиганить, и он запел, надо думать прямо на концерте придуманные им слова:
Климову казалось, что он плывет по какой-то реке на каноэ. Вокруг извивались неизвестные растения. Затем он оказался в галерее из желтоватого камня и видел почему-то только свои собственные ноги, обутые в сапоги с золотыми шпорами.
Пол и стены гостиной в квартире, куда провел Нину смуглолицый черноволосый охранник, покрывали разноцветные ковры. Окна, несмотря на жару, были плотно закрыты и занавешены толстыми шторами. Откуда-то, наверное из кухни, в помещение проникали непривычные запахи, из-за которых спертый, застоявшийся воздух приобретал кисловато-сладковатый тошнотворный привкус. В комнате находились несколько человек, все, как принято выражаться, представители восточных национальностей. При появлении высокой стройной брюнетки они прервали неторопливый, вполголоса, разговор и, как по команде, уставились на вошедшую, первым порывом которой было бежать отсюда без оглядки куда подальше. Она замедлила шаг, но расположившийся в глубине комнаты на широком угловом диване толстый человек лет пятидесяти — пятидесяти пяти с наголо обритой и покрытой точно каким-то налетом плотной черной щетины головой, поманил Нину к себе и, указывая на цветастую обивку дивана, произнес:
— Садысь, Нына.
Женщина, внутренне сжавшись, точно птичка, вынужденная находиться рядом с матерым котом, присела на краешек мягкой диванной подушки. Толстяк, уставившись на Нину своими раскосыми, казалось, немигающими глазами, минут пять или десять, безмолвно разглядывал женщину, точно хотел запомнить лучше, чтобы потом, если понадобится, иметь возможность описать ее внешность. Или опознать труп? Нина чувствовала себя очень неуютно, но несмотря на это, все же заметила, что все присутствовавшие — кроме нее и хозяина, она насчитала шесть человек — умолкли, как только он предложил ей присесть. Женщина сидела, опустив глаза, но все же боковым зрением видела, как расположившийся дальше всех от нее у двери парень лет двадцати пяти, бросает на нее короткие, но пронзительные взгляды. Что-то особенное было в его глазах, отчего Нине становилось не по себе.
— Мы с твой муж, Нына, — медленно, точно не желая расставаться со словами, произнес толстяк. — Друзья бил. Он мнэ, как брат бил. — Мехметов приложил руку к сердцу, точно жестом этим желал подтвердить свою пламенную любовь к усопшему господину Лапотникову. Затем, коснувшись рукой только начавших отрастать волос, добавил: — Я атэц харанил. Приэхал, а мне гаварат — Юрый Николаивич умэр. Горэ. — Он сделал паузу, которая продолжалась минуту или две, но сжавшейся в комок Нине она показалась вечностью. — Цвэты насыл на магыла. Плакал… Я всо знаю, Нына. Замэстытел его убил, чэлавэк послал. Страшный чэлавэк. Он многих убывал, рука нэ дрогнул. Кто такой? — Толстяк развел руками. — Ныкто нэ знает. Милиция нэ знает. Но ты нэ бойся, Нына, это семья мой. — Мехметов сделал ленивый жест на рассевшихся по комнате молодых людей. — Мой атэц дэвяносто восэм лэт жил. Цар помнил, Лэнин помнил. Две жены хараныл, восемнадцать дэтэй имэл, пятьдесят внук, сто двадцать правнук. Вот аны. Здэсь.
Нина покивала головой, желая показать, как уважительно относится она и к покойному отцу Мехметова, и к его семье. Больше всего ей хотелось уйти отсюда, но она понимала, что сделать это может только с разрешения хозяина. А он, как видно, не торопился отпускать ее. Мехметов, точно угадывая мысли Нины, покивал головой и продолжал.
— Нэ слэши, — проговорил он все так же медленно и опять надолго замолчал. От духоты и непривычных запахов у Нины перехватило горло, она облизала и нервно прикусила нижнюю губу, а толстяк продолжал: — Мертвый ест мертвый, с него спрос нэт. С живой ест. А живой один ты остался и этот еще сынок его, Клымов. Я нэ хочу, чтобы и вы умэр. Я хочу, чтобы вы думал, гдэ дэнгы.
Мехметов замолчал, и Нина решила, что может теперь вставить слово.
— Я везде искала, Адыл Садыкович, — сказала она со всей искренностью, на которую только была способна. — Нигде нет ничего. В сейфе пусто. У Юры тайник мог быть где-то, но где, я не знаю, он в такие дела меня не посвящал.
— Правилно дэлал. Толко как зам его узнал про дэнгы, нэ пойму я?..
— Но… — Нина, еще больше сжавшись внутренне, внешне не выдала своего страха и с некоторым недоумением проговорила: — Но Влад… Владлен Валентинович был посвящен во многие вопросы, тем более что в отсутствие Юры ему приходилось заниматься всеми делами фирмы.
Толстяк покивал головой.
— Ладно, — произнес он после паузы. — Так он спыт, гавариш?
— Должен, — с уверенностью сказала Нина. — Я насыпала ему снотворного в вино.
Мехметов открыл было рот, чтобы задать Нине следующий вопрос, но в это время в гостиную вошел мужчина, такой же смуглолицый и черноволосый, как и все прочие сидевшие в комнате. Он почтительно поклонился хозяину и что-то сказал ему на непонятном Нине языке. Получив ответ, мужчина удалился, и хозяин вновь обратился к женщине.
— Харашо, поезжай дамой и дэлай всо, чтоби узнать, гдэ дэнгы, — сказал он и, заметив, как Нина шевельнулась, чтобы подняться, добавил: — Гасан с табой пайдот, в квартирэ будэт. Ахрана тэбэ нужен. С ным нычего нэ бойса, Нына. И помны, найдошь дэнгы — харашо будэт. Нэ найдошь… — Толстяк махнул рукой: — Иды.
Нина встала, чувствуя, что ноги ее стали ватными. Кошмар не кончился, Гасаном оказался тот парень, который бросал на нее столь откровенно жадные взгляды. Надо было что-то сказать Мехметову, но что? Она замялась, упуская нужный момент.
Толстяк еще раз махнул рукой, что означало — «аудиенция окончена». Нина, не понимая, куда идет, сделала несколько неверных шагов по мягкому пушистому ковру. И наконец, она сумела взять себя себя в руки. В конце концов, у нее в квартире еще и Климов, который, надо думать, со скуки выпьет всю бутылку вина и уснет крепким сном. Нет, никуда он не уйдет — некуда! Хотя того, кто убил мужа и его охрану, вряд ли остановят даже двое крепких мужиков. Здорово же она влипла. Видно, судьба такая — влипать во все на свете. Эх, уж чему быть, того не миновать. Отдавая себя в руки провидения, Нина вслед за своим кривившим рот в похотливой улыбочке провожатым покорно спустилась по лестнице и вышла на улицу.
Не успела «восьмерка» Нины Саранцевой отъехать от резиденции Адыла Мехметова, как место ее у обочины заняла черная «волга» с государственными номерами. Вышедший из машины человек быстрой и деловитой походкой направился ко входу, где его встретил один из помощников хозяина и проводил в гостиную, только что оставленную Ниной.
Нестерпимо яркий свет заливал комнату через квадратное окно. Климов не знал, не помнил, как давно и зачем пришел сюда. Он прикрыл глаза рукой, чтобы уберечь их от нестерпимого сияния, которое тут же стало слабеть, и когда Саша в очередной раз посмотрел в окно, то с изумлением отметил, что оно превратилось в экран телевизора, на котором вновь появились ведущая — Маша Оленина и ее собеседник — Анатолий Олеандров, которого она почему-то представила, как мага, чародея и белого колдуна Альфреда Мракобесова.
— Стойте, стойте, я же вас выключил, — запротестовал Климов, — Я на кнопку нажал…
— Хм, — покачал головой Олеандров — Мракобесов, обращаясь не к Саше, а к ведущей, — вот типичный случай, люди полагают, что происходящее не с ними, их вовсе не касается. Они ошибаются. Ошибаетесь! — Радостно завопил Мракобесов и безумными глазами уставился в телекамеру. — Все ошибаются, кроме меня!
— Извините, Альфред Пафнутьевич… — попыталась вставить слово ведущая, но «маг» перебил ее.
— Альберт Парфенович, — гордо произнес он и, не обращая внимания на протесты Олениной, продолжал: — Многих это ставит в тупик. Я имею в виду не только мои имя и отчество, но и фамилию, на обсуждении которой, я полагаю, следует задержаться, чтобы внести некоторую ясность. Прежде всего, столь необычная и для многих кажущаяся неблагозвучной фамилия моя образовалась тогда, когда мой дальний предок приехал на Русь из Флоренции, то есть еще в конце пятнадцатого века, и стал верою и правдою служить великому князю Ивану Васильевичу.
Звали моего пращура — Марко Бессо, и имя и фамилия его, слившись в прозвище, более привычное русскому слуху, стали символом достойного служения его новому народу.
— Извините, Альф… Альберт Паф… Пафрё… нович, — пролепетала ведущая, краснея, — хотела бы напомнить, что темой нашей беседы является…
Не слушая лепета журналистки, Мракобесов продолжал:
— Среди моих предков были и русские, и украинцы, и татары, и, если хотите, даже евреи. Да, я не боюсь обвинений в участии в сионистском заговоре. Ни один народ не может долго существовать, так сказать, внутри самого себя, без прилива новой крови. Посудите сами, живя и размножаясь в ареале расселения одного только народа, люди рано или поздно приходят к генетической неполноценности, женясь и беря в мужья своих, пусть и дальних, но все же родственников. Пусть в шестнадцатом, пусть в тридцать втором, в двести пятьдесят шестом колене… Разница не велика. Загадки, которые готовит нам генетика, неисчерпаемы. Только люди, несущие в себе всю мудрость мира, способны впитать идеи, недоступные отдельно русским, отдельно немцам, отдельно… неграм. Я уже вижу, как на месте старого, обессилевшего, умирающего этноса, нарождается новый
Климов в ужасе потянулся рукой к пульту дистанционного управления, чтобы выключить гигантский неумолкающий телевизор, прекратить поток жуткого бреда, но пульта нигде не было. Голос не умолкал, а, наоборот, становился все громче и громче. Обладатель его призывал, требовал, чтобы все те, кому дороги судьбы свои собственные, а также будущее детей, как один проголосовали на выборах за кандидата в президенты Африкана Персифалевича Мракобесова, достойного потомка флорентийца Марко Бессо.
Климов в отчаянии метался по комнате, ища контроллер, которого нигде не находил. Сашины глаза, казалось, ослепли, потонув в ярком сиянии источаемого экраном излучения, оставалась одна лишь надежда, на пальцы, не утратившие еще чувствительности. И — о чудо! — Александр нащупал на диване какой-то предмет, показавшийся ему знакомым. Его Саша не держал в руках уже очень давно, но, ощутив разгоряченной кожей успокаивающий холод металла, понял, что надо делать. Он щелкнул затвором, вскидывая автомат.
— Исчезни, гад! — заорал Климов и, не слыша звуков своего голоса, нажал на курок. Ответом на возглас стали настойчивые и ритмичные толчки отдачи…
— Эй, Саша, ты что, спать сюда пришел? Давай, просыпайся. Ну, Саш. Ну, очнись же ты.
Климов открыл глаза, над ним склонилась улыбавшаяся Нина, которая, теребя своего гостя за плечо, убеждала его проснуться.
— Я что, заснул? — глухим голосом спросил Саша, приподнимая тяжелую, точно похмельную, голову и, свесив с дивана ноги, добавил: — Извини… И долго я спал? — Не дожидаясь ответа, он посмотрел на часы и присвистнул: — Ого! Вздремнул, минуточек шестьсот.
— Я за што тэбэ такие дэнгы плачу? — спросил Мехметов своего гостя, появившегося в душной гостиной сразу после отбытия вдовы Юрия Николаевича Лапотникова. — За што? За то, што ты нэ прастой мэнт, ты мэнт асобэнный. Залатой мэнт. Твае дэло, майор, балших прэступников лавить. Вот ты и лави. Пачему облава дэлал? Мы луди малэнькие. Памидор из Узбэкистон вэзом, вастошный сладаст. Чэстна таргуэм. Ти вор лавы, бандыт сажай, а чэсный луди жить давай.
В голосе Мехметова, распекавшего своего гостя, чувствовались ласковые нотки. Шутка ли, суметь подкупить одного из недавно назначенных заместителей начальника отделения регионального управления по борьбе с организованной преступностью? Это дорогого стоит. Ну так есть за что платить. Однако майор человек честолюбивый, с ним разговаривать нужно осторожно…
Гость, устроившись напротив хозяина в услужливо подвинутом ему кресле, достал из кармана светлого пиджака скомканный платок и отер им пот с раскрасневшегося от жары лица. На шее молча внимавшего речи Мехметова человека ярко выделялся старый белый шрам.
— Я атэц хараниль, дэвяноста восэм лэт биль, Аллах молил, па совэсти жил… — На толстом круглом лице Адыла появилось выражение неподдельной скорби. Мехметов закатил глаза к потолку. — Прыехал, ещо горэ, друг умэр, а я друг дэнгы даваль, чтоби сахраныл, пака мэня нэт. Атэц патэрал, друг патэрал, нищий стал. Да ищо луди твой моих рэбят обижаль. Нэ харашо, майор, за щто дэнгы бэрош?
Гость, дождавшись паузы, решил-таки превратить монолог хозяина в беседу.
— Что притоны твои, Адыл, пошерстили, то, извини, сам знаешь, надо мной начальство есть, да и не наши это, — твердо сказал майор. — И так тебя опекаю, как могу. В этот раз, извини, не смог. Эту операцию городская милиция проводила. Генерал приказал, господин Физкультурников, может, слыхал о таком? — Майор усмехнулся. — А насчет денег, ищу пока, есть соображения, думаю, скоро найдем твою пропажу…
— Сладко гаваришь, майор, — покачал головой толстяк, прищелкивая языком. — Саабражэныя у тэбя ест, ай-ай-ай! А дэнег — нет! Мнэ дэнгы нада, а нэ саабражэныя. — Помолчав немного, Мехметов задумчиво поинтересовался: — Зачэм гэнэрал бэдный тарговэц абижать? — Сказав эти слова, Адыл, по своему обыкновению, надолго умолк. Установилась никем не нарушаемая тишина. — Зачэм гэнэрал маи рэбята? — спросил наконец Мехметов. — Дэнэг мало?
— Дело не в деньгах, Адыл Садыкович, — с нажимом на отчество собеседника произнес гость. — Есть такая штука, как мнение народное. Журналисты разные, телевизионщики. Слишком обнаглели твои торговцы
— Ай-яй-яй, майор, нэ харашо гаваришь, — заволновался Мехметов, который на секунду сбросил маску самоуверенного спокойствия. — Нэ харашо. Я сам в испугэ. — Толстяк приложил обе ладони к груди. — Зачэм мнэ шум, ну ти падумай, а? У мэня балшой сдэлка сарвался, луди подвел, хароший луди, дэнгы прапал, нэ малий дэнгы. Друг, Юрый — умэр, замэстытэл его, Владык, тоже умэр, всэ умэр, кто нэ вазмысь. Вчера биль, сэгодня умэр. Чтобы дэло дэлать живой луди нужны, а с мертвий — какой толк?
— А Ушакова Алексея не твои ли парни убили, а? — в лоб спросил майор и пристально посмотрел на собеседника. — Говорят, вы его в подвале держали, да он сбежал. Отомстить решили?
На сей раз Мехметов оказался готов к внезапной атаке, и пронзительный взгляд не принес майору успеха. Мехмет хоть и великий актер, но так сыграть даже и он не смог бы. Майор, у которого и без того почти не оставалось сомнений в том, что собеседник его не отдавал приказа убить Ушакова, как, впрочем, и любого другого из погибших за эти дни, понял, что Мехметов говорит ему правду. Мехмет врал, утверждая, что не знает никакого Ушакова, но это как раз не имело большого значения. Окончательно ясно становилось одно: Мехмет не нанимал никого ни для одного из этих убийств, а его собственное окружение на такую чистую работу не способно.
— Ладно, — бросил майор, посмотрев на часы. — Мне пора. Деньги я тебе найду. Скоро найду, не беспокойся. А насчет облав, можешь спать спокойно, тревожить не будут. — Майор выпрямился во весь свой немалый рост, расправил могучие плечи и бросил как бы невзначай: — А знаешь, кто на генерала Физкультурникова надавил, чтобы тот за вас взялся? Не знаешь, а я скажу, некто Олеандров, может, слыхал? И еще кое-что скажу — его и тебя интересует один и тот же человек.
Майор усмехнулся и, не добавив больше ни слова, решительно направился к выходу.
Нина, натерпевшаяся немало страха в гостиной Мехметова, вернувшись домой, постепенно пришла в себя. И когда Саша, ссылаясь на позднее время, засобирался было домой, радушная хозяйка, усмехнувшись, напомнила гостю о его утренних играх в догонялки с омоновцами. Совершенно забыв о сидевшем в гостиной Гасане, Нина накрыла стол прямо в своей комнате и с усердием принялась потчевать своего гостя.
Климов же, привыкший, что последнее время ему обычно снятся его далекие предки, чувствовал себя немного не в своей тарелке после общения с потомком Марко Бессо. Привидится же такое! Куда как пострашнее Анслена с Эйриком. Те, как дети, не больно-то и понимали, что творили, а эти… Куда до них викингам и баронам-грабителям. A furore Normanorum libera nos, Domine[22]. Из средневековой молитвы. Нет, это устарело, лучше уж, Господи, избавь нас от благ, сулимых политиками!
Впрочем, если почаще телевизор смотреть, особенно выступления каких-нибудь мелкотравчатых депутатов, мечтающих добраться до бездонной кормушки, которую сплошь и рядом вырывает из их чистых законодательских рук власть исполнительная, ей-Богу, и не такое приснится…
Саша и сам не заметил, как развеселился. Приятно все-таки, когда с женщиной говоришь о рок-музыке, а она при этом не смотрит на тебя как баран на новые ворота.
Правда, к числу фэнов группы «The Doors» «мама» Нина (Климов неожиданно для себя отметил, что эта круглолицая брюнетка с гладкими длинными волосами может быть очень даже приятной в общении) не принадлежала, диск достался ей в подарок. Просто в одной компании она и Юрий Николаевич (тогда еще молодожены) смотрели недавно появившийся на видео фильм Оливера Стоуна, и хозяева, увидев, что молодой жене нужного им человека понравилась киноверсия истории Джима Моррисона и его группы, решили, попросту говоря, подольститься к Нине, подарив ей эту редкую запись.
Климов, собственно говоря, к числу больших поклонников «The Doors» тоже не принадлежал, просто некоторые их композиции очень глубоко трогали его, и особенна та, которую он слушал прежде, чем заснуть, — «The End». Саша едва удержался, чтобы не попросить радушную хозяйку продать ему этот альбом, но не захотел портить ей настроение. Тем более что денег у него все равно не было.
Нина так искренне веселилась, хотя пила совсем мало, что ее беззаботное состояние передалось Александру. Он ожидал, что вдова начнет жаловаться на свою тяжкую долю, на то, что муж ей ничего не оставил, что и на даче, к которой Нина так привыкла, у нее уже нет права появляться, и все такое прочее, но этого, к его изумлению, не случилось.
На неутешную вдову она ничуть не походила. Нина с удовольствием болтала о музыке, которую они с Сашей слушали, меняя диск за диском, и не задавала никаких каверзных, ставших уже за последнее время Климову привычными вопросов о пропавших деньгах. Дело шло к полуночи, и сквозь сладковатую истому легкого винного дурмана Саша все реже и реже вспоминал о том, что собирался сегодня пригнать Манишкину свою машину.
И действительно, куда спешить? За веселым разговором и радовавшей душу «Монастырской избой» Саша даже как-то и не обратил внимания, что его сегодняшняя спасительница слишком уж часто выходит из комнаты и, возвращаясь, постепенно как-то странно меняется. Однако скоро Саше стало очевидно, что глаза Нины как бы померкли, движения стали менее уверенными, а разговоры о музыке почти бессвязными. Климов, которого, разлившаяся по жилам выпивка только сильнее разгорячила, не понимал причин явной Нининой заторможенности.
Они несколько раз танцевали медленные танцы, практически касаясь друг друга, точнее хозяйка просто повисала на своем госте, вызывающе прижимаясь к нему слишком большой при ее худобе грудью. Сашу это смущало мало, несмотря на довольно эффектную внешность вдовы своего отчима — красивое лицо и стройную фигуру, — он просто не воспринимал Нину как женщину, с которой он может оказаться в одной постели. Он скорее готов был относиться к ней как к подружке или сестре.
Климов даже и не заметил, как она переоделась, сменив яркую блузку и юбку на более удобный халат и сняв с себя груды бус и цепей. И вот тут, как говорится, дошло веселье до точки. Хозяйка поставила грустную песенку «Vaya Con Dios» под незатейливым названием «I Don’t Want to Know», повествующую о непутевом возлюбленном, и, раскачиваясь в такт сладкому журчанию аккордеона, скинула халатик и принялась исполнять нечто вроде танца живота. Зрелище, даже несмотря на то, что, двигаясь, женщина то и дело сбивалась с ритма, было впечатляющее: длинные стройные ноги, крепкий живот, две тоненькие полосочки трусиков и лифчика на покрытой ровным загаром коже…
Песня кончилась, а следующую Нина слушать не пожелала и, не найдя затуманенными глазами пульта, неуверенно шагнула к аппаратуре. Женщину качнуло, и она, потеряв равновесие, упала на устланный паласом пол. Климов бросился поднимать перепившую хозяйку, которая обхватила его шею руками и, изо всех сил сжав Сашу в своих объятиях, потребовала:
— Иди ко мне.
В другое время и в другом настроении Климов, возможно, не устоял бы против такого предложения и от всей души на него откликнулся бы, но, пораженный тем, в какое состояние привела Нину сравнительно небольшая доза спиртного (и выпили-то они по бутылке хорошего сухого на нос), сразу же протрезвел.
Высвободившись из жарких и цепких объятий и игнорируя откровенные призывы женщины немедленно заняться любовью, Саша уложил начавшую бузить хозяйку на диван, а сам отправился в ванную, чтобы намочить полотенце и с его помощью попробовать привести женщину в чувства.
Почему-то он вспомнил Галю Фокееву и ее возобновившиеся после бурных ласк расспросы о деньгах и Носкове, и ему стало неприятно.
Увидев, что дверца ящичка аптечки приоткрыта, Климов решил заглянуть внутрь в надежде найти там какое-нибудь подходящее для данного случая лекарство. Откровенно говоря, в фармакологии он не разбирался и совершенно не был уверен, что сумеет опознать по надписи на латыни даже нашатырный спирт. Но тут на глаза ему попалась почти полностью выпотрошенная упаковочка какого-то лекарства.
Что-то заставило Сашу взять ее в руки и прочитать надпись: «Аминазин». Все сразу же прояснилось. Эти желтые таблеточки Климову запомнились на всю жизнь. Когда-то очень давно, он только вернулся из армии, одна девчонка, оставшись с ним наедине «средь шумного бала», предложила «испробовать кайф», на что Александр сдуру согласился. Проглотив пару таблеток, запив их сухим вином и ничего не почувствовав, он, невзирая на настойчивые предупреждения обождать немного, проглотил еще несколько. Проснулся он только следующим вечером, проспав больше суток, и с дурной головой поплелся к себе домой досыпать. Поняв, что не только мокрое полотенце, но и нашатырь Нине теперь не помогут, он, вернувшись обратно в комнату, прикрыл «бездыханное тело» халатиком и решительно направился к выходу. Пока не поздно надо добыть свою тачку и ехать на встречу с Манишкиным, а то как бы тот еще не передумал.
Тихонько прикрыв за собой входную дверь, Саша подошел к лифту и едва протянул руку к кнопке, как та неожиданно засветилась тускловатым красным светом.
— Даже лифт, и тот из-под носа увели, — обреченно вздохнул Климов и, решив не ждать, вышел на маршевую лестницу. Оказавшись на улице, Александр огляделся по сторонам и не спеша зашагал к трамвайной остановке, думая о том, что у бывшего советского человека все-таки и в постперестроечные времена остались некоторые милые сердцу развлечения, например прокатиться на общественном транспорте на халяву. Впрочем, он, Саша, и рад был бы заплатить да нечем и, что еще хуже, некому.
«Дурак ты, Сан Сергеич, ей-Богу, дурак, — сказал он сам себе. Простояв на остановке минут пятнадцать и потеряв надежду дождаться трамвая, Саша (время от времени оглядываясь: не появится ли, на его счастье, полуночная тарахтелка) потащился вдоль трамвайных путей в сторону дома. — И чего тебе не сиделось под крышей? Нет же, сорвался на ночь глядя. Пошел бы и лег себе где-нибудь в гостиной… Кстати, мне померещилось или там кто-то был? Вернуться? Да замок-то ведь защелкнулся, а Нинку теперь и пушкой не разбудишь. — Саша остановился и, посмотрев на оставшийся уже довольно далеко позади дом, в котором жила Нина, заключил: — Чушь, глюки. Спятишь тут поневоле, ночью сплошной бред снится, проснешься, а реальность едва ли веселее».
Климов ошибся, полагая, что Нина крепко заснула. Она приняла всего несколько таблеток и еще была в состоянии, хоть и слабо, воспринимать реальность. Открыв глаза и увидев прямо перед собой искаженную животной страстью физиономию, почувствовав на себе жадные нетерпеливые руки, сорвавшие с нее тонкое дорогое белье и теперь, причиняя боль, иступленно мявшие упругое тело, она очнулась.
Гасан не мог больше терпеть такой пытки. Что делает с этим мрачноватым типом такая длинноногая красавица, одного взгляда на капризный рот которой достаточно, чтобы настоящий мужчина почувствовал жгучее нестерпимое желание? Как она боялась дядю Адыла, сидя там у него на диване… Она и не подозревала, что это еще сильнее возбуждает его, Гасана. Он чуть не завыл от страсти, когда, припав к замочной скважине, увидел, как красотка скинула с себя одежду и стала танцевать под музыку. Гасан едва заставил себя отскочить от двери и затаиться в темной комнате, когда этот тупой осел, для которого она раздевалась, вместо того, чтобы взять ее, зачем-то помчался в ванную, а потом и вовсе ушел. Не веря своему счастью — теперь женщина достанется ему, — Гасан вошел в комнату.
Сначала Нина отбивалась довольно успешно, она царапалась и кусалась, ей даже удалось ткнуть в глаз насильника длинным, покрытым красным лаком ногтем. Гасан взвыл от боли, и Нина отпихнула его от себя.
Возможно, ей удалось бы вырваться, но, зажмурив поврежденный глаз, разъярившийся насильник выхватил из-за пояса нож и силой вонзил его в горло своей жертве, угодив точно в артерию. Кровь брызнула фонтаном ему прямо в лицо, но, озверевший от ее запаха и распаленный желанием, Гасан еще несколько раз воткнул острое длинное лезвие в горло женщины, превращая его в кровавое месиво. Наконец почувствовав, что жертва затихла, Гасан, стоя на коленях и глядя на дело рук своих, оскалил рот в безумной улыбке. Поглощенный своим занятием, он даже и не слышал, как тихо щелкнул, без ключа открытый умелой рукой, замок входной двери.
— Ты кто такой? — точно во сне спросил убийца, все еще сжимавший в руке окровавленный нож, неизвестно откуда взявшегося, ханыжного вида типа, направившего на него тупое рыло пистолета, увенчанное глушителем.
— Твоя смерть, — произнес незнакомец лишенным интонации голосом, и, мягко надавив на курок, не целясь выстрелил.
Зайцев убрал пистолет в свою неизменную сумку и, отпихнув ногой труп Гасана, заглянул в остекленевшие глаза женщины.
— Пьеса близится к финалу. Остались двое, значит, придется действовать с особой осторожностью, — еле слышно произнес Зайцев и приступил к обыску. Заранее зная, что результатов не будет, он все бормотал и бормотал себе под нос: — Порядок есть порядок.
Наташу очень раздражал нежданный и незваный гость, заявившийся, как раз, когда она собиралась уходить.
Таких штучек молодая и независимая женщина не любила. Мог бы учесть, как она загружена на работе. И вообще, какого черта?
— Что это за дела? — спросила Наташа недовольным тоном, встретив гостя. Это был мужчина высокий и стройный с довольно красивым, но немного, пожалуй, простоватым лицом, на котором почти всегда, во всяком случае, когда ему случалось находиться в обществе Наташи, присутствовало какое-то виноватое выражение.
Он жалел весь мир и частенько любил, опустив голову, чуть ли не со слезами на глазах говорить о том, что сделалось с «несчастным русским народом» в результате непродуманных, безответственных и по сути своей «преступных» экспериментов кучки перевертышей, дорвавшихся до власти.
Наташу раздражало, что тридцатипятилетнего мужика волнуют глобальные мировые проблемы, к примеру судьба многострадального человечества, больше, чем дела собственные. Ну, если ты уж так о благе народном печешься, так делай же что-нибудь, а не утопай в бесконечных словесах!
Миша работал у Олеандрова. Собственно говоря, это он привел Наташу к своему боссу, которого начальником отнюдь не считал, причисляя просто к разряду политиков, «способных хоть что-то сделать для народа».
Недавно у Михаила Андреевича открылись глаза на сущность этого человека. Миша покинул своего бывшего «единомышленника» и с завидным упорством и рвением принялся убеждать сделать то же самое и Наташу, которую радовал уже тот факт, что здесь, в чужом городе, у нее есть работа, а следовательно, и возможность более или менее приличного существования. Именно об этом она не раз говорила своему воздыхателю. Холостяк Миша с упорством, достойным лучшего применения, предлагал Наташе выйти за него замуж. Сначала она отвечала уклончиво, ссылаясь на то, что ей «еще рано об этом думать и для семейной жизни» она не готова. Однако Миша не отставал, и однажды, в ответ на очередное предложение руки и сердца, «непредсказуемая» Натали, что называется, рубанула с плеча:
— Зачем?
Миша сначала было опешил, а потом понес что-то такое про вечную любовь и счастье, чем только еще сильнее разозлил предмет своих мечтаний. На какое-то время ухажер исчез, а теперь вдруг объявился в самый неподходящий момент. Впрочем, люди, которых мы не жаждем видеть, появляются, как правило, именно в такие моменты, это желанные не торопятся, заставляя себя ждать.
Михаил Андреевич Маложатов, выпускник филфака Университета, кандидат филологических наук, — человек во всех смыслах положительный, к тому же еще культурный и эрудированный: «матом не ругается, не пьет, не курит», такой вежливый и внимательный, неоднократно был предметом разговоров, которые заводила с Наташей ее приятельница. Просто предел мечтаний соседки Светочки, которая никак не может понять, что еще нужно этой Наташке. Слишком уж много она о себе мнит, не жила с мужем пьяницей да драчуном, не хлебнула горюшка.
— А твой-то, когда ухаживал, сильно тебя бил, чтобы замуж шла? — ответила как-то Свете Наташа. — Молчишь? Ну, то-то же!
Однако Света не унималась и бескорыстно доброхотствовала филологу. Наташу это ужасно раздражало, но она старалась помалкивать, чтобы не ссориться с единственной приятельницей. Любому человеку хочется иногда по-соседски поболтать с кем-нибудь ни о чем…
Михаил Андреевич мялся в дверях с букетом тюльпанов.
— Входи, но только на минутку, — бросила Наталья, разглядывая себя в зеркало. — Я убегаю.
— Прости, Наташенька, я подумал… — начал было гость и вдруг совершенно неожиданно, посмотрев на девушку виноватыми глазами, произнес: — Какая ты красивая, я тебя в этом костюме не видел, ну просто рокерша, да и только. Роковая женщина, — попытался скаламбурить Маложатов, но улыбка, на которую девушка не ответила, вышла у него совсем грустной.
На Наташе были черные кожаные брюки и коротенькая черная же маечка под распахнутой, именуемой в народе косухой, курткой с многочисленными молниями.
— Извини, я подумал, — вновь промямлил он. — Вот… — Михаил Андреевич протянул даме сердца цветы и коробку шоколадных конфет. — Я подумал…
«Как чувствует, — мелькнуло в голове у Наташи, — что почва из-под ног уходит. Впрочем, ему всегда грозило землетрясение…»
— Может быть, ты передумаешь… После всего, что у нас было…
—
— Ну, я хочу сказать, что у нас с тобой
— А что у нас
Лицо Маложатова на глазах вытянулось. Прием был жестокий, такое заявление могло выбить из седла кого и покрепче, чем этого радетеля за благо народное. Но… надо было добивать.
— Ты знаешь, — проговорила она с нарочитым безразличием, — если бы все, с кем у меня это было, вздумали собраться в этой квартире, то им и места бы не нашлось… Все, я уже и так опаздываю.
Вытолкнув за дверь горе-жениха вместе с дарами, Наташа прошмыгнула мимо него и, цокая металлическими набойками высоких шнурованных ботинок, не оборачиваясь, сбежала вниз по лестнице.
Включив мотор «девятки», она тронула машину с места и, выезжая из двора на оживленную улицу, посмотрела на себя в зеркальце.
— Роковая женщина, — усмехнулась она отражению и, круто развернув машину в направлении, противоположном тому, в котором собиралась следовать, добавила: — Пожалуй, пора сбросить маску. Отправляемся в гараж, подружка.
Двоим молодым людям, расположившимся в салоне серой «девятки» возле белой панельной многоэтажки, было скучно. Уже поговорили обо всем, что, с их точки зрения, заслуживало внимания, за время своего долгого и скучного дежурства. И даже болтать просто так они уже устали, попробуй найди свежую тему для разговора, если знаешь друг друга, работаешь вместе уже не первый год? Хорошенькое дело, сиди и выслеживай типа, который черт его знает где носится? Уже почти час ночи, объект скорее всего спит у какой-нибудь телки без задних ног, если вообще не смылся из города. Но служба есть служба, поручено следить, значит, именно это и надо делать.
— Ладно, Коль, я пойду отойду, — сказал тот, который сидел за рулем машины.
— Ты скоро, Сань? — встрепенулся второй, до этого тупо уставившийся на падавший на ступеньки лестницы из приоткрытой двери подъезда свет. — А то я вздремнуть думал немного.
— Да я только отлить. Мигом и обратно, — успокоил напарника водитель. — Ты пока не спи, — усмехнувшись, предупредил он и закончил избитой остротой: — А то замерзнешь.
Саня не наврал, вернулся он скоро и, посидев немного молча, с некоторой обидой в голосе обратился к коллеге:
— Что он за птица такая? Мы ведь с тобой не мальчики на побегушках, правда? Не террорист, не мафиози, обычный мудак, каких по десять штук в каждом автобусе едет. Он, небось, свалил к кому-нибудь на дачу или махнул на юга, да мало ли…
— Не скажи, — возразил напарник просто так, от нечего делать. — Богданов зря бы не приказал следить за ним. Парень этот с ментами драку затеял прямо в участке, опера захватил, стрелял… Они ему такого не простят, вот Валя нас и поставил сюда, чтобы эти гаврики операцию не сорвали. Они же только хватать умеют да морды бить, а мы с тобой для тонкой работы существуем.
Выслушав эту речь, Колин напарник рассмеялся.
— Хороша тонкая работа, сидим тут с тобой, как два мудака, и смотрим на окна, на подъезд, да на его тачку, — сказал он и, видимо, для убедительности, повторил: — На тачку, на окна да на подъезд. Очень
— Ладно, — решив больше не спорить, примирительным тоном отозвался Коля и, обернувшись, посмотрел на чудом сохранившийся рядом с новостройками, заброшенный — и неухоженный садик, в котором все еще вызревали какие-то плоды. — Пойду яблок, что ли, нарву? — Он было уже открыл дверку, но напарник удержал его, бросив: — Кончай ты это дело, какие тут тебе яблоки? Дети все пообрывали, а если найдешь, так наешься — потом с унитаза не слезешь.
Вняв доброму дружескому совету, Коля решил не рисковать, захлопнул дверь и, не зная, чем бы еще заняться, произнес:
— Тогда я посплю чуток.
— Спи, — отозвался Саня, но уснуть его напарнику не пришлось. Как раз в тот момент, когда Коля начал было дремать, сидевший на водительском сиденье товарищ потряс его за плечо.
— Что еще? — недовольно встрепенулся Коля.
— Смотри.
Во двор не спеша вполз темный «москвич» и, осветив фарами плотный ряд автомобилей, выстроившихся перед заброшенным садиком, медленно проехал мимо, но через несколько минут вернулся и, найдя себе местечко, с замершим двигателем притулился с краю, ближе к выезду из двора.
Водитель и пассажир «девятки» с напряженным интересом наблюдали, как из «москвича» неторопливо выбрались двое мужчин и вальяжной походкой направились прямо к заветному подъезду. Один из этих двоих, одетый в джинсы и белую футболку, был высокого роста и довольно мощного телосложения, второй — полная противоположность своему спутнику, семенил за товарищем на ходу поправляя полы кургузого пиджачка.
Водитель «девятки» и его напарник переглянулись.
— Думаешь, менты? — спросил Коля.
— А кто же еще? — ответил товарищ. — Они на номера смотрели, когда ехали, я заметил, — произнес он и покосился в сторону стоявшей рядом «шестерки». — Ты спал, не видел, они даже притормозили, когда его тачку увидели.
— Почему это обязательно менты? — заспорил Коля, задетый намеком. — Мало ли кто это может быть.
Напарник посмотрел на него с выражением ироничной жалости.
— Я этих ребят за версту чую. Они к нему в дверь звонить пошли, сейчас вернутся, — с уверенностью сказал Саня. — Сиди, я пойду проверю.
Сказав это, он вышел из машины и двинулся к подъезду.
Нет, в богатой родословной Климова встречались, надо думать, не одни лишь неистовые берсерки, кровожадные братоубийцы, чокнутые писатели-оборотни, бойцы спецчастей, но и многоопытные партизаны и подпольщики или вовсе всякие там ниндзя японские.
Уже почти совсем дойдя до дома, Саша решил произвести проверку на предмет слежки. Всех автовладельцев Александр, живший в доме уже несколько лет, отлично знал, потому-то он и удивился, увидев рядом со своей «шестеркой», вместо старого «запорожца» заядлого рыбака и матерщинника дяди Федора неизвестную машину, в которой явно кто-то находился.
Рассмотреть, кто там, Климов не мог, несмотря на лунную ночь, с этой стороны дома было темно. Саша, сдержав нетерпение, решил подождать, и вскоре увидел, как водитель «девятки», хлопнув дверцей, направился к дереву, всего в нескольких шагах от Сашиного наблюдательного пункта.
Внешний вид этого человека Климову почему-то очень не понравился. На бандита незнакомец не походил, на члена группировки Мехметова тем более, мент или… нет, что-то подсказывало Саше, что водитель «девятки» не может быть человеком убившим Лешку Ушакова. Может, его Богдан прислал?
Как бы там ни было, подойти к своей машине Саша не решился. Прошло еще несколько минут, и не спускавший глаз с машины Климов, заметил, как приоткрылась ее правая передняя дверца. Сколько их там? Двое? Трое? Что теперь делать? А если они вообще ждут кого-нибудь другого? В час ночи? Очень смешно.
Так прошло примерно еще минут пятнадцать. Саша так и не мог выработать сколь-либо подходящий план действий. Как приостановить возможную погоню, Климов уже придумал; для этого он, углубившись в заросли деревьев, сорвал несколько зеленых яблок, один вид которых заставлял его сморщиться. Здесь все должно было сработать. Но… надо еще пробраться в машину, успеть завести двигатель и тронуться… Если в «девятке» — менты, то его «собьют на взлете», если нет… Климов решил подождать.
Не успел он поудобнее устроиться на траве, рассчитывая на длительное сидение, как на «сцене» появились новые действующие лица — водитель и пассажир «москвича».
Тарапунька и Штепсель — в последнем Климов даже со спины узнал своего «старого приятеля» Опокина — вышли из подъезда, где их встретил водитель «девятки». В тишине ночи Саша довольно хорошо слышал завязавшуюся между этими троими изумительную, по своей содержательности, беседу.
— Граждане, — начал водитель, — прошу предъявить документы, я…
— Чи-во! — навис над Саней здоровяк. — Я те щас предъявлю…
Климов покачал головой, такой тираде позавидовал бы и сам дядя Федор, место чьей машины занимала «девятка», а уж старик-то в своей речи печатных слов практически не употреблял. Однако теперь, когда расклад, так сказать, был ясен, следовало действовать, а не упиваться словесными изысками здоровяка. Климов, почти не таясь, подкрался к милицейскому «москвичу» и запихал в выхлопную трубу сразу два яблока.
— Я сотрудник Федеральной службы безопасности, лейтенант Максимов… — пролепетал Саня и сунул было руку во внутренний карман пиджака, очевидно, намереваясь подтвердить свои слова, предъявив соответствующий документ. Но здоровяк понял его действия как-то иначе, потому что не успел лейтенант достать свое служебное удостоверение, как, получив по лицу кувалдообразным кулаком опокинского спутника, отлетел на несколько метров в сторону и растянулся на асфальте. Его полет сопровождался чудесной музыкой речи здоровяка. В этот момент Климов, уже успевший переменить позицию, увидел, как правая дверца «девятки» распахнулась и оттуда вылетел второй фээсбэшник с пистолетом в вытянутых руках.
— Стоять! — завопил он истошным голосом.
Теперь время изумляться настало для Опокина и его спутника.
— Мы сотрудники милиции, — пискнул капитан, — моя фамилия Опо…
— Руки на затылок! Лицом к стене! — завопил Коля и, коротко взглянув на поднимающегося с асфальта товарища, спросил его: — Ты как?
— Нормально, — пробурчал тот, покрутив подбородком, — челюсть вроде не сломал…
Климов в это время как раз закончил «кормление» яблоками выхлопной трубы «девятки» сослуживцев Вальки Богданова. В том, что именно он послал их сюда, сомнений у Саши уже не было. Поняв, что больше пассажиров в этой машине нет (в противном случае, они тоже бы выскочили, увидев, как бьют их товарища), Саша, стараясь действовать как можно хладнокровнее, отпер «командирскую» дверцу своей «шестерки» и плюхнулся на сиденье. Увидев, как фээсбэшники обыскивают оперативников, держа наготове пистолеты и не слушая оправданий своих, уткнувшихся лицом в шершавый бетон стены пленников, Климов произнес:
— Ну, вы ребята, поболтайте пока, а я поеду. Только бы завелась. Ну, родимая! Ну, хорошая!
Фыркнул стартер, безуспешно раскручивая маховик. Такого милого, такого желанного сейчас, уютного, обнадеживающего, спасительного урчания двигателя Саша не услышал.
— Ну же, милая, ну! Ну не буду продавать тебя, не буду! — взмолился Александр. — Только заведись, родная! — Один из фээсбэшников уже мчался к белой «шестерке», второй, вручив оперативникам документы и вернув Опокину пистолет, повернулся, чтоб последовать за товарищем. — Ну, сука! Ну предательница! — В отчаянии застонал угодивший в ловушку Климов и разразился такой «пулеметной» очередью отборной матерщины, что не только дядя Федор, но и опокинский спутник позавидовал бы. — Э-ээх!!! Все пропало! — Саша инстинктивно продолжал повторять все необходимые, для того чтобы завести машину, действия. Что толку, первый фээсбэшник был уже практически рядом, за ним мчались его друг и, чуть отстав, Опокин с товарищем. «This is the end. Конец свободе…», — подумал Саша и вдруг понял, что нет для него в жизни ничего более важного, чем свобода, которая, пожалуй, дороже самой жизни. Свобода и честь. И достоинство.
Двигатель взревел, и Саша под свист протекторов, оставлявших на асфальте черные следы, рванул с места с такой скоростью, что первый фээсбэшник едва успел отскочить в сторону. «Шестерка», точно озверев, помчалась прочь со двора.
Отъехав подальше, Климов сбавил скорость, езда без прав — это еще куда ни шло, но вот без денег… Без денег с гаишником взаимовежливого разговора не получится… Саша решил пробираться, так сказать, дворами. До дома Манишкина путь не близкий. Но излишняя поспешность в данном случае вредна.
«Подумаешь, подниму с постели, ничего не случиться, — уговаривал себя Александр, но что-то внутри кололо душу, не позволяя успокоиться, раздражая, как крошечный камешек, забравшийся в ботинок, не давая сосредоточиться, мешая думать. — Не случиться? У них ведь существует радиосвязь, передадут по постам ГАИ команду задержать белую «шестерку», загонят в угол — и привет. Эх, только бы доехать до Манишкина, поскорее получить бабки, а то ведь начнет: давай завтра, сейчас столько нету, и все такое прочее. Знаю я жучилу этого!»
Ехал Саша точно вор, постоянно оглядываясь по сторонам, и не раз уже обращал внимание на тащившуюся за ним вдалеке темного цвета машину. С такого расстояния да еще в темноте и не разберешь, что за марка, но не это волновало Климова.
Машина шла, повторяя маневры его «шестерки». Конечно, можно было бы посчитать, что кому-то, так же как и ему, не хочется попадаться на глаза милиции, но у страха глаза велики. Александр прибавил скорость и резко свернул в закоулок, решив немного попетлять, даже если придется задержаться. Машина исчезла, и он уже было начал укорять себя за трусость, как вдруг увидел совсем рядом с собой вывернувшую откуда-то серую «девятку». Саша не мог поверить своим глазам — фээсбэшники еще должны были стоять у его дома и ломать голову над тем, почему у них не заводится машина! Ну а если они такие умные, то почему им не пришло в голову проделать этот трюк над климовской «шестеркой»? Видимо, в инструкциях, которыми они руководствуются, нет пункта, рекомендующего подобные партизанские меры. Как бы там ни было, вот они, родимые, здесь. Климов ударил по газам. Все сомнения мигом оставили его, более быстроходная «девятка» последовала за ним, явно не собираясь отставать.
Покружив по дворам и окольным тропам, Климов вылетел на широкий проспект, в конце которого почти наверняка в уютном закуточке, сразу за знаком ограничения скорости, прячется «сборщик подорожных пошлин». Стрелка спидометра на приборной доске Сашиной машины перевалила за отметку сто сорок, но преследователи не отставали.
До предполагаемого гаишника оставалось не больше километра, когда Климова обогнал кожаный рокер на блиставшей в лунном свете хромированными поверхностями «ямахе». Парень выжимал, наверное, все сто пятьдесят, если не сто восемьдесят. «Смертник» на секунду повернул голову в фирменном шлеме с черным забралом, посмотрел Климову в лицо (во всяком случае, так показалось Саше) и, прибавив газу, начал быстро удаляться.
«Хорошо бы, гаишник, если он там стоит, за ним и погнался, — подумал Александр. — Да куда там, разве такого догонишь».
Однако не везет так не везет! Работнику милиции понадобилось некоторое время, чтобы кинуться вдогонку за наглым рокером, и милицейский «жигуленок» вывернул на пустынное шоссе как раз тогда, когда мимо засады промчалась климовская «шестерка», вот за ней и кинулся гаишник. След «смертника» к тому времени уже давным-давно простыл…
— Тебя мне только тут не хватало, — простонал Саша и, несмотря на мигалки и зычные требования остановиться, прибавил газу. Хорошего мало. Впереди, в нескольких километрах, — пост, там уже, конечно, будут ждать нарушителя с распростертыми объятиями. Надо было сворачивать, и «шестерка», сбавив скорость, юркнула в первый же попавшийся проулок.
Новостройки эти для Саши оказались местом малознакомым, но он продолжал мчаться, то и дело наугад ныряя в П-образные арки дворов и не жалея резины, резко менял направление движения, чертя колесами своего «жигуленка» черные полосы на асфальте.
Наконец свет фар милицейской машины, неотступно преследовавшей «шестерку» последние несколько минут, внезапно исчез. Климов сбавил скорость, а потом и вовсе, образно выражаясь, поплелся шагом.
Еще даже толком и не сориентировавшись, где он оказался, и не успев порадоваться своему неожиданному спасению, Климов увидел вдруг, как из-за угла дома метрах в ста позади, сияя фарами вывернул милицейский «жигуленок». Водитель заметил Сашину машину и, набирая скорость, помчался прямо к ней. Проклиная настырного гаишника и свою невезучесть, Александр бросился наутек, но тут навстречу ему из подворотни вывернула серая «девятка». На полном газу Саша свернул влево и с опозданием увидел впереди запрещающий проезд знак и еще другой, предупреждавший о дорожных работах.
В следующее мгновение Саше предоставилась возможность по достоинству оценить размах этих работ. Впереди красовалась огромная, точно кратер вулкана, не огражденная ничем ямина. Он нажал на педаль тормоза. Поздно! Что есть силы уперевшись руками в рулевое колесо, Александр почувствовал, как его машина оторвалась от земли и, пролетев несколько метров в воздухе, рухнула, зарываясь в песчаное дно котлована. Ремень безопасности и рыхлая почва под колесами «шестерки», смягчившая удар, спасли его. Все еще не желая верить, что игра проиграна и ночная гонка закончилась его полным поражением, Климов выскочил из бесполезной теперь машины и полез наверх, карабкаясь по отвесному склону «кратера» словно жук.
Он не знал, на что надеялся, сдирая до крови пальцы, ломая ногти, выплевывая землю, набивавшуюся в широко раскрытый, лихорадочно ловивший воздух рот. И милиционерам, и тем, кто сидел в серой «девятке», не составит труда не спеша объехать огромную яму и взять беглеца, что называется, тепленьким. Он уже слышал рев моторов подъезжавших машин, видел свет их фар, но все равно упрямо лез наверх. Может быть, ему просто не хотелось, чтобы преследователи ликовали, взирая на него с высоты? Или он не желал, вопреки всякому здравому смыслу, сдаваться? Каким-то чудом добравшись до края склона, Климов упал на живот и, полежав так несколько секунд, заставил себя подняться, ожидая увидеть перед собой торжествующие ментовские хари. В глаза ему ударил яркий свет.
— Эй, альпинист-самоучка, — услышал ослепленный Климов чей-то насмешливый глуховатый голос. — Падай сюда.
Луч света внезапно резко ослаб, а в следующий момент и вовсе перестал светить Саше в глаза. Климов часто заморгал ресницами и различил перед собой сидевшего верхом на роскошной «ямахе» облаченного в кожаные доспехи мотоциклиста.
— Что моргаешь, как сова? — спросил тот с нетерпением. Голос, звучавший из-под шлема, показался Климову знакомым. — Садись быстрее. Или по ментовке соскучился? На сей раз они так постараются, что все ребра тебе переломают.
— Ты кто? — с подозрением спросил Александр незнакомца.
— Охо-хо! — вздохнув, присвистнул мотоциклист. — Первый раз вижу утопающего, который интересуется тем, кто бросает ему круг.
Климов услышал натужное кряхтение мотора и, обернувшись, увидел ковылявший по ухабам вдоль края котлована милицейский «жигуленок». Мотоциклист тоже посмотрел в направлении медленно, но верно приближавшейся машины. Объезжая с противоположной стороны строительный котлован, в который, по счастью, еще не успели забить сваи, к Климову и мотоциклисту спешил еще один автомобиль.
— Ты как хочешь, а я сматываюсь, — бросил рокер, разворачивая мотоцикл.
— Постой! — крикнул Климов. — Я с тобой. Ты быстро ездишь, люблю прокатиться с ветерком!
— Давно бы так, — усмехнулся мотоциклист и, едва Саша вскочил на сиденье, бросил через плечо: — Держись, я действительно езжу быстро.
Ревя мотором, изящная красавица «ямаха» помчалась прочь, оставляя с носом Сашиных преследователей.
— Слезай, приехали, — приказал рокер своему пассажиру, когда мотоцикл остановился у знакомого Климову дома. Саша молча выполнил приказание и уставился на своего спасителя. — Ну, чего вытаращился? — усмехнулся тот. — Али рокэра нэ бачиу?
— Ты кто? — с нажимом спросил Александр.
— Спасение за спасение, теперь мы квиты, — ответил тот, снимая с головы блестящий шлем. Спутанные льняные волосы разметались по покрытым кожаной броней плечам.
— Инга? — произнес Климов не то с удивлением, не то с радостью.
— Какой ты догадливый, — усмехнулась девушка. — Пойдем?
— Занятное чтиво, — задумчиво произнес Орехов, снимая очки, в которых выглядел совсем уж по-стариковски. — Занятное. И что же он обо всем этом говорит? — спросил генерал Богданова, имея в виду автора перевода.
Майор пожал плечами.
— Путано очень излагает, Всеволод Иванович, — неохотно сознался Валентин. — Говорит, что, мол, с определенной точки зрения — да, а с другой — нет… Да, ну что тут скажешь, старику за девяносто уже. Ликантропия, говорит, не есть область компетенции историка. Посоветовал обратиться к психиатру. Не в том смысле, — спохватился майор. — Просто он утверждает, что человек может обладать чрезвычайно сильно развитыми способностями не только к самовнушению, но и к воздействию на психику окружающих. То есть, по его мнению, существует не так уж мало людей, способных ощутить себя, например, волками или медведями, как делали древние скандинавские воины, чему имеется немало свидетельств. Или вот, шаманы, к примеру, тоже устраивали что-то вроде сеансов массового гипноза. Правда, для того, чтобы прийти в такое состояние, зачастую пользовались различными вспомогательными средствами, например наркотиками.
То есть, как мне кажется, ни с чем таким уж новым мы здесь не столкнулись. Конечно, весь этот материал вещь очень интересная, увлекательная и довольно необычная. Вместе с тем полагаю, что источники, которыми пользовался древний автор, имеют под собой легендарную или полулегендарную основу. Кстати, вероятно, следует проверить, не являются ли эти пергаменты и меч подделкой. Почему французы так легко отдали представляющий, как утверждает Стародумцев, огромную научную ценность материал? Не из-за страха же перед «страшными карами»…
В общем, я полагаю, можно допустить, что Климов обладает или может обладать какими-то способностями к внушению, но большой угрозы для общества при этом не представляет. По крайней мере, на себе я никогда никаких его воздействий не ощущал. Впрочем, насколько я выяснил, даже человек, обладающий такими способностями, должен испытать мощный стресс, толчок, чтобы открыть их в себе. Мне же кажется, что Климов относится ко всему этому, как к интересной байке, не более того… Но, вы не допускаете, что убийца мог иметь доступ к этим материалам и теперь сознательно направляет наше внимание на Климова?
Генерал оставил это предположение без ответа, и Богданов, выдержав паузу, продолжал:
— Хотя Климов, я уверен, прямого отношения к убийствам не имеет. Кстати, в тот вечер, когда у него дома убили Ушакова, Климов, предположительно, участвовал в драке возле «Шанхая». Показания очевидцев во многом, что касается внешности нападавшего, сходятся. Один из пострадавших доставлен в больницу в очень тяжелом состоянии — множественные ранения. Короче говоря, лицо, руки, горло — все располосовано «звездочкой». Орудие преступления нападавший, удаляясь с места преступления с некой девушкой лет двадцати — двадцати пяти, унес с собой.
«Искать женщину?» — Всеволод Иванович покивал головой.
— Ладно, оставим пока это, — заключил он, выслушав длинную речь майора. — Докладывай, что еще у тебя.
— Что касается отставников… — начал Богданов и поправился. — Я имею в виду ветеранов. Так вот, никто из них в указанное время в Белоруссии не работал, кроме…
— Я знаю, — кивнул Орехов, — дальше.
Генерал прекрасно знал, кого имел в виду его подчиненный. С этим человеком Всеволод Иванович проработал не один десяток лет, вернее, прослужил под его началом. Богданов говорил о генерал-майоре Совинском, покинувшем службу по состоянию здоровья почти десять лет назад в самом начале перестройки.
Сразу же после того, как Орехова назначили на место его прежнего начальника, их отношения стали портиться. Они уже давно не виделись… И тем не менее встретиться и поговорить с Егором Федоровичем должен был не кто иной, как сам генерал-лейтенант Орехов.
Всеволод Иванович вздохнул, а Богданов продолжал.
— Я пожаловаться хочу, товарищ генерал-лейтенант, — сказал он с обидой в голосе. — Физкультурниковские ребята сорвали слежку. Благодаря их хулиганским, иначе не назовешь, действиям, Климов исчез…
— Ладно, ладно… — поморщившись, замахал на майора рукой Орехов. — Лучше скажи, что за мотоциклист там объявился? Номер кто-нибудь запомнил? Или опять помешал?
Тут настал момент для маленького триумфа майора Богданова.
Валентин просиял и ответил:
— Даже владельца уже установили, Всеволод Иванович.
— Вот как? — генерал удивленно поднял брови. — И кто же он?
— Некий Коноваленко Григорий Изотович, — ответил майор. — Член Русской национальной партии, где председательствует известный нам господин Олеандров. Мотоцикл этот самый Коноваленко привез из-за границы в подарок сыну, но тот ушел в армию, и машина хранится в гараже, который числится как имущество партии, в которой состоит сам владелец.
— Опять Олеандров? — Генерал нахмурился. — Что-то я уж очень часто слышу эту фамилию. Он что, действительно может стать мэром на будущих выборах?
— Вполне, — сдержанно ответил майор. — Он в последнее время быстро набирает обороты. Сейчас у него в городе едва ли не самый высокий, как принято выражаться, рэйтинг. Если выборы вообще состоятся, то Олеандров вполне может на них победить. Вы же знаете, что у него есть своя и довольно многочисленная охрана, связи в кругах военных, в органах защиты правопорядка и все прочее, что полагается иметь политику его уровня, ну и, конечно, деньги. Несколько частных компаний и банков поддерживают его финансово… Впрочем, если хотите, я могу дать вам прочесть последние отчеты людей, которые делятся со мной некоторой информацией, там все это как раз изложено, только более подробно…
— Позже. А что по отпечаткам? — спросил вдруг генерал. — Ответ пришел?
На бокалах в гостиной Лапотникова в день его смерти были обнаружены следы губной помады и отпечатки пальцев неизвестного лица. По милицейской картотеке пальчики не значились, в архивах своего ведомства Богданов также не обнаружил их владельца. Тогда генерал посоветовал Валентину отправить запрос по министерствам внутренних дел бывших союзных республик. С тех пор прошло несколько дней, кто-то уже мог и откликнуться.
— Некоторые ответили, но результат нулевой, — проговорил Богданов. — Закавказье вообще молчит, Украина тоже. Только Беларусь да Средняя Азия и отреагировали.
— Беларусь? — переспросил Орехов.
— Что? — почтительно поинтересовался Богданов, который ни в коем случае не заискивал перед генералом, просто уважал старика, как уважают студенты пожилого профессора. Решив, что Орехов не расслышал его последних слов, Богданов повторил: — Беларусь и Средняя Азия.
— Да, да, — кивнул головой Орехов, — они всегда были самыми законопослушными и исполнительными. — Неожиданно генерал перешел на другую тему: — А что? Как у Мехмета дела? Не раскусил он тебя, как думаешь?
— Думаю верит, Всеволод Иванович, — уверенно произнес майор. — И полагаю, зашевелится он скоро. Я ему намекнул, что Климовым не один он интересуется. Ему это очень не понравилось, Мехмету, конечно… Он ведь думает, что все на его деньги зарятся, а я, — Богданов усмехнулся, — еще маслица в огонь подолью, не сам — слушок распущу, что, мол, у Климова тайник имеется, где золота немерянно. Адыл не выдержит, жадный паскуда. Нам бы только взять его на криминале, а там…
Генерал покивал головой, но мыслями находился далеко — в независимой нынче стране.
— Это все верно, — сказал он, когда Богданов закончил. — Проведем совместную операцию с органами внутренних дел… А ты, Валь, вот что… — произнес Орехов задумчиво, — проверь еще и тех, кто был уволен от нас. И работающих бы надо, да нет, времени у тебя маловато, — с сомнением заключил генерал. — А никому другому поручать не хочу. Дело щекотливое, а у меня всего лишь догадки…
Богданов чуть было не спросил Орехова, что тот имеет в виду, но промолчал. Генерал, когда сочтет нужным, сам скажет. Орехов, видимо, оценил терпение своего подчиненного, потому что, внимательно и даже, как показалось майору, с благодарностью посмотрев на него, добавил:
— Тех, кто моложе сорока не трогай.
— Есть, — ответил майор. — Разрешите идти, Всеволод Иванович?
— Да, — кивнул генерал и подумал: «Должен же был кто-то вывести его на клиента? Должен».
Отпустив служебную «волгу» на набережной, генерал с удовольствием прошел пешком несколько десятков метров, наслаждаясь красотой пейзажа и, с сожалением бросив последний взгляд на безмятежную гладь реки, свернул к подъезду четырехэтажного, довоенной постройки, выкрашенного в бледно-красный, точно полинявший, дома. Генерал поднялся по лестнице на второй этаж и, остановившись у высокой двустворчатой двери, позвонил. Долгое время никто не открывал, казалось, что квартира пуста, но Орехов, пришедший без предварительной договоренности с хозяином, знал, вернее, чувствовал — тот дома. Наконец из глубины квартиры раздались шаркающие стариковские шаги. Защелкали замки и щеколды, дверь приоткрылась на длину темной металлической цепочки, и из щели на генерала снизу вверх внимательно посмотрели прищуренные слезящиеся глаза.
«Бог ты мой, — Всеволод Иванович поразился перемене, происшедшей во внешности бывшего начальника. — Как он постарел. А ведь всего-то на пять лет меня старше. Неужели и я вот таким стану, когда спровадят на пенсию?»
— Что, Орехов, не узнал? — спросил хозяин с горьковатой иронией в голосе. — Пришел? Пришел, а я уж думал не увижу тебя раньше, чем ты над гробом моим речь толкать будешь. Ну, входи раз пришел. Козырять не буду, хоть ты и генерал-лейтенант.
Дверь на несколько секунд снова закрылась, звякнула цепочка, и, только уже входя в коридор, Орехов произнес:
— Здравствуй, Егор Федорыч.
После горячей ванны, ужина с выпивкой и бурной ночи, проведенной им в постели с Ингой, сомкнувший глаза лишь под утро, Климов проспал до полудня. Умывшись, он, как был голый, начал слоняться из угла в угол по однокомнатной квартире своей подруги, мысленно подводя итоги своих вчерашних буйных развлечений. Саша не мог не рассмеяться, вспоминая разборку представителей двух ведомств во дворе его дома. Хотя, если подумать, смешного тут было мало. Где он, тот дом? Нету. Старик Барбиканыч страшно расстроится, лишившись поставок колбасы. Он поди уж со счета пачку зеленых снял. А благодетель его в бега ударился.
«Хорошо хоть у меня крыса поселилась, — со вздохом подумал Александр. — Этот и без датской ветчины и без докторской колбасы проживет. Не кошка, не собака».
Саша вспомнил свою жену Марину, не раз уговаривавшую его завести собачку. Климов сопротивлялся как мог. Марина — этакое субтильное существо с нежной кожей, огромными серыми глазами и длинными ресницами, которыми она либо томно хлопала, либо, когда хотела добиться чего-нибудь своего, часто-часто моргала, отчего казалось, что девчонка эта (женщиной ее назвать язык не поворачивался) вот-вот расплачется. Саша понимал, что, если не устоит и согласится, на нем повиснет не только материальное обеспечение молодой семьи, обязанность уделять побольше времени, то есть исполнять капризы инфантильного и не приспособленного к жизни существа (побольше времени, а работать когда?), но и ежедневные выгулы собаки, которую еще надо кормить, даже, кажется, учить чему-то. Он выстоял, согласившись на котенка, но получил у жены прозвище «злобного эгоистичного типа». Впрочем, пока работала созданная ими с Лешкой артель, все шло хорошо. Но вот, когда «трест» лопнул и денег в кармане у Александра стало мало, коротенькие ссоры, кончавшиеся неизменными объятиями, поцелуями и заверениями в вечной любви, стали перерастать в яростные скандалы, где «кровь лилась рекой».
Собачку? Котенок в короткий срок вырос и превратился в «гнусного», по Сашиному собственному определению, котяру. Вот уж кого с полным правом можно было назвать «злобным и эгоистичным». Сидор не желал считаться ни с чьим мнением, ни с чьими потребностями, кроме своих собственных. Излишне говорить, что после воспоследовавшего за изменением материального благосостояния супругов Климовых разводом, Александр стал единственным владельцем своенравного животного. Кот, к Сашиному удивлению, изменил свое поведение, он стал менее наглым и даже ласковым, словно жалел хозяина. Однако, убедившись, что тот не сильно расстроен потерей любимой жены, возрадовался. Пожалуй, Климов не удивился бы, если бы кот, умей он говорить, сказал ему: «Молодцы мы с тобой, спровадили эту сучку».
Так они прожили несколько лет. Кот по-своему оценивал подружек своего хозяина. Те, которым Сидор не выражал своего благорасположения, долго не задерживались. Просто не выдерживали, когда чьи-то длинные и острые когти, на подленько вытянутой из-под кровати мягкой пушистой лапе, хватали жертву за лодыжку. И попробуй-ка дернись, тут же кожа окажется расцарапанной в кровь.
«Интересно, а как белокожая Инга прореагировала бы на такое обращение? — подумал Климов. — М-да, девка, которая летает по городу на скорости сто восемьдесят километров в час, утирая нос гаишникам, уводя у них из-под носа «добычу», наверное, сумела бы найти общий язык со своенравным котярой».
Впрочем, зверя этого давно нет в живых.
Лешка тогда уже сгонял первый раз в Польшу, он недоумевал и злился, почему это лучший друг не желает разделить его странствия. Причина была все в том же коте. На кого оставить такого мерзавца? Жизнь шла, надо было работать, а для этого приходилось ездить. Зверь словно почуял, что мешает хозяину, а может, чем-то заразился или просто уже состарился. Он перестал есть, сделался необычно угрюмым… Сидор умер легко. Саша закопал могучее пушистое кошачье тело, странным образом сплюснувшееся, точно мяч, из которого выпустили воздух, под раскидистым деревом. Впрочем, тогда стояла кислая дождливая зима и листьев не было. Климов долго ковырял мерзлую землю одолженной у дяди Федора саперной лопаткой. А потом несколько минут молча и тупо смотрел на фланировавших вокруг собаковладельцев… Собачку, говорите? Хм? Собачку?
«Нет, ребята, Барбиканыч не собачка, это тот самый зверь, которому никто на фиг не нужен. Прямо какой-то постаревший и уставший от кровопролития Анслен де Шатуан… Эк, ты парень хватил».
И сам удивляясь своей не в меру разгулявшейся фантазии, Климов забрался в хозяйский холодильник, содержимое которого не поражало воображение своим богатством и многообразием. Александр отломил кусочек сыру и сжевал его прямо перед открытым холодильником. Позавтракав таким образом, Саша отправился на кухню, чтобы приготовить кофе. Он едва успел поднести к губам чашку, когда в дверь позвонили. И, хотя Климову было четко сказано, чтобы он никому не открывал, Саша, после второго или третьего настойчивого звонка, обмотав вокруг бедер полотенце, пошел-таки к двери.
Климов с удивлением уставился на мужчину, на простоватом лице которого застыло виноватое выражение. Человек этот, державший в руках букет цветов и коробку конфет, удивился, судя по всему, еще больше, чем сам Климов, потому что открыл рот и, выпучив глаза, воззрился на отворившего ему дверь практически голого незнакомца. Затем, растерянно оглядевшись вокруг и, видимо, убедившись в том, что ни подъезд, ни этаж он не перепутал, с трудом шевеля языком, выдавил:
— А где… э-ээ… На-та-ша?
— Хрен ее знает, парень, — пожал Александр плечами. — Я тут со вчерашнего вечера сижу и никакой Наташи не видел, ты, часом, не перепутал чего?
— Не-ет.
— Ну извини, я смотрю ты по делу пришел. — Саша показал на цветы и конфеты в руках странного своего собеседника, который, надо думать, притащился в гости к Ингиной подружке. (Таково во всяком случае, было предположение Климова. Девчонки часто живут вместе, они, наверное, труднее переносят одиночество.) — Может, она скоро придет, я здесь всего второй раз, не освоился еще пока… Хочешь, заходи, подождем вместе.
На предложение это незнакомец отреагировал как-то странно. Он окинул Климова с головы до ног, неестественно долго задержавшись глазами на полотенце, и, решительно замотав головой, промямлил, что зайдет позже.
— Дело хозяйское, — бросил Саша и закрыл дверь. Однако странный тип не ушел, а остался на лестничной площадке. Саша это чувствовал, не говоря уже о том, что звуков удалявшихся шагов он не слышал.
На богдановского агента, равно как на милиционера или мехметовского подручного, мужчина этот не походил. Наверное, все-таки следовало послушаться Ингу и не открывать никому. И что это еще за Наташа такая? Не став, однако, понапрасну ломать голову над поведением этого таинственного визитера, Климов пошел пить свой кофе, который как раз успел немного остыть и теперь был, что называется, в самый раз.
Саша нашел в шкафчике залежи всевозможных печений, конфет и пряников. Он усмехнулся: «Сладкоежка». Странная все-таки девка. Сам Климов машину водил очень прилично, а вот мотоциклов побаивался. Осмелился бы он оседлать «ямаху», чтобы мчаться на ней со скоростью сто восемьдесят километров в час по городу? Пусть даже ночью, когда машин мало. Лет пятнадцать назад, может быть. А сейчас? Нет, не осмелился бы. Ни за что. Нежная, как у ребенка, кожа и неистовая страсть, просто безумие какое-то. Саша не случайно вспомнил о Марине, с которой уж лет десять тому, как развелся. Две эти женщины были чем-то внешне похожи. Два этаких субтильных создания. Почему два? А Лена, та из-за которой он чуть не взлетел на нары? Она ведь тоже, если перефразировать «Deep Purple», same kind of woman[23]. Внешне. Именно так. Наверное, такие женщины, вообще его, Климова, тип. Если не смотреть в глаза Инге, не слышать ее хрипловатого голоска, можно подумать, что она не в состоянии без посторонней помощи перейти дорогу, под стать Марине, в которой самостоятельность проснулась только тогда, когда они с Сашей расстались. Но сходство было лишь внешним и потому обманчивым. Прямой взгляд. Ехидная усмешка… Александр вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется увидеть Ингу именно сейчас. Где она носится?!
Не успел Александр вдоволь вкусить от хозяйкиных щедрот и завершить свои размышления, как в дверь вновь позвонили.
«Пусть валит за бутылкой, — решил Климов, не сомневаясь, что, открыв дверь, вновь увидит странного типа с цветами и конфетами. — И пусть сидит ждет свою Наташу. Хотя, нет… Инга придет, не надо перед ней с пьяной мордой…»
Саша, щелкнув замком, потянул на себя ручку двери. На пороге он увидел миниатюрную и довольно хорошенькую шатенку лет двадцати пяти — двадцати восьми, пронзавшую его внимательным взглядом.
— Можно войти? — спросила она и, не дожидаясь ответа, шагнула в квартиру. — Я Наташина соседка, меня Светой зовут.
— Климов, — представился Саша, впуская новую гостью. — Александр.
Женщина деловитой походкой, совсем по-хозяйски прошла в кухню.
— Кофе? — предложил Александр и поинтересовался. — И вообще, чем, так сказать, обязан?
От кофе Света отказалась и, присев, внимательно, изучающе посмотрела на Климова. Тот ответил вопросительным взглядом.
— Вы извините, Александр, — негромко, но уверенно начала соседка. — Может быть, я лезу не в свое дело… Но, понимаете… — Она на секунду замялась и, прищурившись, буквально стрельнула глазами во все еще продолжавшего недоумевать Климова. — Вы ведь здесь впервые? — неожиданно спросила она.
— Вовторые, — счел нужным внести уточнение Александр.
— Неважно. А Михаил Андреевич и Наташа знакомы уже давно, — заявила Света. — Они собираются пожениться, завести детей. Михаил Андреевич очень любит детей. Недавно они поссорились…
— Кто? — перебил Климов, изобразив на своем лице гримасу сочувствия и вежливого недоумения. — Дети?
— Михаил Андреевич и Наташа, — строго ответила Света и продолжала: — Михаил Андреевич очень переживает, он все эти дни места себе не находит… Наташа тоже. Просто она гордая и не хочет первой мириться.
«Скажите пожалуйста, какие утонченные люди, — подумал Саша, кивая головой. — Только на кой черт я все это слушаю, а? Да ладно, все равно делать нечего. А Михаил Андреич, это, конечно, тот мудак с цветами и конфетами. К соседке побежал, за сочувствием… мокрица».
Желание выпить с воздыхателем неведомой Наташи у Климова моментально испарилось. Соседка же не унимаясь продолжала расписывать нежные чувства, связавшие души двух любящих людей.
— Все замечательно, — не выдержал наконец Александр. — А я-то тут причем? Пусть любят себе на здоровье!
Глаза Светы потемнели от возмущения.
— К чему же такой цинизм? — произнесла она с трагической ноткой в голосе. — Или ранить чувства людей для вас дело обычное?
— Как нечего делать, — заверил Свету Климов, которому весь этот разговор уже начал казаться просто идиотским.
— Очень прискорбно, — совсем уже патетическим тоном персонажа из фильма «кошмаров и ужасов», как называл шедевры индийского кинематографа Климов, воскликнула Света, вставая. — У вас нет сердца. Но вашим замыслам не суждено будет осуществиться. Я открою Наташе глаза на то, какой вы есть.
— Обязательно сам открою глаза этой вашей замечательной Наташе! — крикнул Климов вдогонку, покидавшей квартиру соседке. — Если когда-нибудь ее увижу, конечно.
Света, остановившись на секунду, обернулась, смерила его презрительным взглядом, дернула плечиками и удалилась.
Захлопнув дверь, Саша задумчиво покачал головой. Вокруг кипел и бурлил самый настоящий океан страстей, в котором он, Климов, плавал этакой бочкой с дерьмом, разрушая узы нежной любви и пламенной дружбы Михаила Андреевича и Наташи. Что это еще за Наташа? Задав себе этот вопрос, Саша подумал, что не худо бы надеть брюки, а то еще кого-нибудь принесет нелегкая расспрашивать про Наташу. Казенного богдановского костюма, с которым за последние дни Саша просто-таки сжился, нигде не было. Не найдя его на «открытой местности», Александр решил посмотреть в шкафу, чего ему делать почему-то очень не хотелось. Вместе с тем расхаживать в набедренной повязке становилось тоже как-то негоже.
Открыв наугад створку шкафа, Саша инстинктивно отстранился, увертываясь от какого-то вывалившегося прямо ему под ноги предмета. Нагнувшись, Саша поднял его и с изумлением уставился на превосходную рыжую копну волос.
— Черт возьми! — воскликнул Климов. — Это же парик.
«Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, — мысленно считал, лежавший на постеленном на полу спортивном, пропитанным потом мате человек, — сорок, сорок один… пятьдесят восемь, пятьдесят девять и… шестьдесят».
Блины штанги коснулись покрытого крашеной древесно-волокнистой плитой поверхности пола. Мужчина протянул руку, остановил секундомер и издалека посмотрел на циферблат.
— Старею, — произнес он негромко. — Старею. Полторы минуты. Хотя все же лучше, чем еще десять дней назад.
Он понимал, что прогресс этот связан с эмоциональным подъемом, который, в свою очередь, являлся прямым следствием проделанной за эти дни работы. Он уж и не надеялся… Чего ждать от жизни одинокому семидесятипятилетнему старику? Ничего. Впереди — болезни, недомогания и тихая смерть в постели. Если повезет, соседи забеспокоятся, позовут участкового, и труп не успеет сильно разложиться. Впрочем, мертвецу все равно. Сколько же лет был он простым советским человеком, шофером грузовика на обыкновенной автобазе?
Он поднялся и, поставив на место штангу, убрал спортивный инвентарь: гантели, различные эспандеры, детскую «прыгалку», и отправился принимать душ. Зарядка была сделана.
Стоя под струями горячей воды, старик не впервые уже за последнее время мысленно окидывал взглядом свою жизнь. Сирота, беспризорник. Голодное детство и отрочество. Детдом, срочная служба в Красной Армии. Мог бы стать снайпером, стрелял лучше всех в полку. Но повернулось все по-другому: НКВД, война, фронт, особый отдел. Нет, это не нравилось. И снова поворот. После Победы — служба в специально сформированном подразделении для выполнения особых, очень особых заданий. Затем сольная работа, по поручениям руководства тогда уже КГБ. Пик карьеры — специальное задание. Чистка, последовавшая за ним, и… смерть. А затем новое рождение. Скромного человека — Зайцева Петра Степановича. Женитьба, вдовство и ожидание старости. И вот, уже после московской замятни в августе, встретил он молодого лейтенантика. Да нет, не лейтенантика уже — подполковника, которого турнули из родного ведомства под горячую руку и досрочно проводили на пенсию. Как и почему поняли они друг друга, Зайцев сказать не мог. Словно почуяли один другого, и овдовевший старик, и полный еще сил отставной подполковник, бывший в далекой, забытой уже, прошлой жизни Петра Степановича юным желторотым младшим лейтенантом. Так началась еще одна — какая уже по счету? — жизнь сгоревшего в потерявшей управление, лишенной тормозов машине «специалиста».
Теперь задания Зайцев получал редко, брал за работу не много, не для денег устранял он тех, за кого ему платили (много ли привыкшему обходиться минимумом старику надо). Главное другое, то, что занятие, которому посвятил он лучшую часть жизни, давало ему ни с чем не сравнимое ощущение власти над людьми. Бог даровал людям жизнь, а он, Зайцев (привык за столько лет к этой фамилии, сроднился с ней), ставил точку в цепочке поступков зачастую незнакомых ему людей, приходя и уходя незаметно. И ни надежная, тренированная охрана, ни разные сигнализационные устройства не могли отвратить занесенную над головой жертвы руку Судьбы. И рукой этой был он. Пусть не сам принимал он решения, не сам выбирал объект, не все ли равно? Главное — работа возвращала ему молодость, оправдывала его существование. Вот она — настоящая власть.
Генеральные секретари, президенты, маршалы, генералы, окруженные сонмом помощников и порученцев, отдают приказы, и сотни, тысячи, миллионы людей отправляются на свидание с вечностью, но власть сильных мира сего призрачна и… слаба. Никто из них не гарантирован, что кто-нибудь из сотни не раз перепроверенных охранников не влепит им в лоб по тем или иным причинам кусочек свинца.
Другое дело он, Зайцев. Бывший подполковник нужен ему лишь как звено, связывающее с заказчиком. Сколько же дел было за истекшие четыре года? Да разве есть смысл считать? Люди забывали выключить газ в плите, или вдруг в чьей-то машине портились тормоза, кто-то под влиянием минутного порыва, вызванного стрессом, кончал жизнь в петле или прыгал с балкона. Кого-то пырнули ножом хулиганы в собственном подъезде. Да мало ли какие случайности подстерегают человека? Всего и не перечислишь… И вот наконец настоящее дело, оно и должно поставить точку в теперешней жизни Петра Степановича и… в судьбе отставного подполковника. Зайцев не сомневался, что сделал все правильно, «проверив» всех участников «игры», разыграв все карты и оставив на руках одного лишь козырного туза.
И… даму.
Петр Степанович выключил воду и, тщательно вытерев сильное мускулистое, несмотря на годы, тело большим махровым полотенцем, отправился в комнату, чтобы надеть свой
— Да не все ли тебе равно, Инга я, Наташа или там Галя? — с вызовом спросила Климова Инга, делая зачем-то ударение на последнем имени. — Разве это снижает остроту ощущений? — Она усмехнулась и погладила любовника по плечам и груди. — Или я ошибаюсь?
Нет, что касалось
Рыжий парик, о котором Саша решил пока не спрашивать, то обстоятельство, что случайная, как казалось, подружка встретилась ему сначала на шоссе, а потом загадочным образом спасла от погони, вытащив, можно сказать, из самых лап милиции, не могли не озадачивать. И что это за многозначительные намеки на Галю? Хотя обычное же имя… Просто совпадение! И все-таки…
Не дав Климову сказать ни слова, Инга прямо с порога набросилась на него, точно кошка, и они оказались в постели. Прошло немало времени, прежде чем Саше удалось спросить ее о визитах странного цветоносца и его доброхотши соседки Светы.
— Да забудь ты о них, — махнула рукой Инга.
— Ну что ты, разве такое забудешь, милая? — спросил Саша. — Что же станется с бедными детками, которых так любит Михаил Арсеньевич… ах, простите, Андреевич, ну пусть так. Так как же ваша любовь?
— Какие еще детки? — Девушка, прищурив глаза, посмотрела на Александра. — И какая, простите, любовь? Знать не знаю, ведать не ведаю, о чем это вы?
— Нет. — Климов нацепил на лицо маску притворного безразличия. — Собственно, я говорю о Наташе, которой, кстати, не завидую. Ей сегодня непременно станут открывать глаза. Как ты думаешь, а она, ну, Наташа эта, нас с тобой на свадьбу позовет? Или нет?
— Думаю, что и на крестины первенца тоже.
— Тоже «да», или тоже «нет»?
— Тоже «нет». Этой девчонке вообще не повезло: ей приходится жить в необъятном, изнемогающем от любви к народу сердце господина Маложатова, — усмехнулась Инга. — Угораздило же, а?
— Ну, в этой квартире еще кое-кому тоже не слишком подфартило, — ответил Александр своей подруге. — Тебе, наверное, не везет на мужиков, а? Я, милая, в бегах. Гаишники — ерунда, без меня просто не могут жить доблестные стражи порядка Центрального околотка. Да и это еще не все — Федеральная служба безопасности, в лице неизвестных мне типов в серой «девятке» и моего армейского товарища, ныне майора этой самой службы, мсье Богданова, который, кстати или
Климов умолк, подумав вдруг, что и на самом деле не уверен, какое из двух этих зол считать меньшим.
— А у тебя, Саша, очень содержательная жизнь, — с некоторой даже завистью (во всяком случае, так показалось Климову), проговорила Инга. — Совсем, наверное, не остается времени для себя.
— Это точно! — воскликнул Климов. — Это ты в самую десятку! Совершенно некогда о себе подумать, зато у других для меня времени навалом. Люди забросили семьи, не ходят в кино, не играют с друзьями в преферанс и шахматы, не смотрят телевизор, а целыми днями и, заметь, ночами окружают вашего покорного слугу неусыпной заботой. И этого мало, один симпатичный старичок, человек чрезвычайно ученый, раскрыл мне глаза на моих предков. И, представь себе, родственнички: куда не плюнь, насильники, грабители, братоубийцы, оборотни, — одним словом, отпетые головорезы. Дедушка по маминой линии, красный кавалерист, пришел бы в ужас, узнай он, с какой контрой породнилась его дочь…
Александр умолк, а Инга, прижавшись к нему всем телом, поцеловала его в губы.
— Может быть, отвлечемся от мрачных мыслей и, пока ты еще не в тюрьме и не в могиле, займемся чем-нибудь приятным? — прошептала она. — Например личной жизнью, а?
«Личной жизнью, а? Пока он, Климов, еще не в тюрьме и не в могиле?» Классная девчонка! Такие, как она, да еще Барбиканыч, просто украшают жизнь!
— Слушай, тебе никто не говорил, что ты классная девчонка? — спросил Саша Ингу, обнимая ее так, что у девушки, захрустели кости.
— Говорили, — ответила она восхищенным шепотом, когда Александр разжал объятия. — Но при этом не порывались сломать ребра.
— Значит, они ни черта не понимали.
— Это точно.
— А я чувствовал, что ты придешь, Всеволод Иванович; нет, не чувствовал — знал, — негромко произнес отставной генерал-майор и умолк.
Он пригласил своего бывшего заместителя в пыльный кабинет, где по трем стенам стояли полки с книгами, несколько стульев и старинный письменный стол красного дерева, украшенный резьбой. За ним и разместился хозяин, усадив гостя напротив, отчего тому на какое-то время показалось, что Совинский вновь стал начальником, к которому он, Орехов, зашел в кабинет с докладом. Шторы прикрывали окно лишь наполовину, и лучи склонявшегося к закату солнца, в которых роились тучи пылинок, освещали бронзовый письменный прибор и лежавшие на столешнице покрытые пигментными пятнами руки хозяина.
Лучи били прямо в лицо посетителю, который, не желая выдавать своего стеснения, старательно делал вид якобы ничто его не беспокоит. Совинский не в первый уже раз произносил эту фразу, и Орехову даже начинало казаться, что пришел он зря, так как у бывшего начальника развился склероз и потому спрашивать его о делах давно минувших просто бесполезно.
Но хотя и внешний вид хозяина, и душная, если не сказать, затхлая атмосфера, царившая не только в кабинете, но и во всем жилище, удручали генерала, а бивший в глаза свет раздражал, уйти Орехов не мог и потому принужден был сносить, выпавшую на его долю муку.
После некоторой паузы генерал-майор наконец продолжил:
— Небось, поручил своим ребятам личные дела отставников перебирать? Тех, кто в Белоруссии служил?.. Удивляешься проницательности моей? — Он усмехнулся. — Не удивляйся. Мне делать нечего, я газетки читаю от скуки. Иногда думаю, размышляю, понимаешь… Оборотень тебя беспокоит? Оборотень. Да он и впрямь оборотнем стал: горлышки людям рвет, резвится… Неохота тебе на пенсию, Всеволод Иванович? Неохота. А ведь попрут. Да и то сказать, генерал-лейтенантом в отставку выйдешь, не то что я.
— Для того и дали мне это звание, чтобы
— Возьмешь его, — с уверенностью произнес генерал-майор и усмехнулся, — покомандуешь еще.
— Ты и правда, Егор Федорыч, думаешь — это он? — с сомнением спросил генерал-лейтенант. — Погиб же он. Сгорел. Труп опознали, ты же сам это не хуже меня знаешь.
— Оборотень, — веско произнес Совинский, — он на то и оборотень. Его, брат, так просто не возьмешь. И сам ты понимаешь, что никто другой так работать не может. У него талант, редкий дар, можно сказать. Если бы в Бога верил, — генерал-майор усмехнулся, — сказал бы, что с нечистой силой наш с тобой приятель знается. Он ведь к кому угодно подобраться мог. Да что подобраться, хоть ты будь с ним знаком — рядом пройдет, если не захочет, чтобы узнали его, не узнаешь. В газетках-то большинство чушь пишут, да я ведь и между строк читаю… Не верил я, ей-Богу, не верил, что погиб он. Слишком уж просто… Не мог он так нелепо умереть… Ты связного ищешь среди наших, а не думал, может, есть кто в Москве служил или еще где, а потом в отставку вышел и к нам перебрался?
— Вот ты говоришь — в отставку, — согласился Орехов. — Я проверял и уволенных проверяю, да только у нас здесь никого, кто знал Оборотня, быть не может, да и в других местах тоже таких уже в живых не осталось. Так что, проверяй не проверяй. Не себя же мне проверять?
— Ну, так ты меня проверь, — ухмыльнулся генерал-майор. — Вдруг я на старости лет его связным стал? — Гость поморщился, не может Совинский не уколоть, а тот продолжал: — То-то и оно, что все мы, кто в том деле, после которого его убрать решили, участвовал, — либо старики, либо… — Совинский сделал паузу и закончил: — …покойники.
— Ему и самому уже лет не мало, — вздохнул генерал-лейтенант. — Должно быть, сильно за семьдесят. Возможно, и ошибаюсь я, связником ведь любой может оказаться… Да только не верится. Чувствую я…
Орехов умолк, потому что бывший его начальник затрясся от беззвучного смеха и, с сожалением посмотрев на генерал-лейтенанта, произнес:
— Ты, Орехов, точно стар стал. Это мне, пенсионеру, чувствовать дозволяется, а тебе…
Гость опустил голову.
«Да, что же это я, а?! И сам ведь Богданова за такое ругаю и не одного его…»
— Не обижайся ты, Всеволод Иваныч. Это я так… — генерал-майор тяжело вздохнул и вдруг печальным тоном закончил: — Устал, брат, я от жизни. Смерти жду… Тело не служит, а вот мозги еще ничего — работают, и память есть: Помню то, что ты забыл.
Орехов встрепенулся.
— Помнишь этого, как его… — старик щелкнул пальцами, — эх, зря похвастался, а ведь только что помнил… — Он от огорчения причмокнул губами и, внезапно просияв, радостно воскликнул: — Ющенко!
— Ющенко? — переспросил генерал.
— Да, он ведь здешний, земляк твой, служил в Москве, а в девяносто первом его выперли. Ты не можешь не знать. Я ведь не хожу никуда, а тут как-то прогуляться вышел, смотрю — физиономия знакомая, он ведь приметный такой… Ну заматерел, конечно, в те-то годы совсем щенком был. Я потом, как домой пришел, целый день голову себе ломал, кто такой? — насилу вспомнил. Проверь, не пересекался ли он где-нибудь с Лапотниковым и замом его? Последнему-то он, пожалуй, больше по возрасту подходит. Если найдешь хоть малейшую точку соприкосновения…
— Так он ведь в операции той не участвовал, — воскликнул Всеволод Иванович. — Ющенко… Знаю я Ющенко. Брови у него как у Брежнева были, смеялись еще все, не родственник ли?
— Участвовал не участвовал, — махнул рукой генерал-майор, — друга нашего он знал, вот что для тебя главное. Проверяй, все равно ведь ничего больше у тебя нет.
Тут бывший начальник Орехова был абсолютно прав. Шансов, как говорится, пятьдесят на пятьдесят — или Ющенко, или… Да, все равно ведь никого другого нет. Следовало сейчас же отправляться на работу. Или нет, лучше позвонить прямо отсюда, чтобы нашли Богданова…
— Вот-вот, поспеши, — сказал Совинский, заметив, что рука генерала потянулась к пузатому красному телефонному аппарату, стоявшему на столе. — А то как бы не опоздать… Оборотень нынче по-крупному играет, связной ему, может быть, уже больше и не нужен.
Не успел генерал коснуться трубки, как телефон ожил, взорвавшись громкими надсадными трелями.
— Ты смотри, — удивился хозяин дома, поднимая трубку. — Прорвало, а то неделями молчит. Алло… да… да… да… — Совинский прикрыл микрофон рукой. — Тебя, генерал-лейтенант.
Закончив короткий разговор, Орехов поднялся и внимательно посмотрел на своего бывшего начальника.
— Ющенко… — уверенно произнес тот.
— Убит, — коротко ответил генерал-лейтенант.
— Я давно хотел спросить тебя, девочка моя, — ласковым тоном произнес Климов, когда они, выпив кофе, сидели на кухне. — Где моя одежда? А то неудобно, знаешь ли…
— По-моему, нам одежда не нужна, — игривым тоном проговорила нагая Инга. — Сейчас тепло. Зачем тратить лишнее время? Раздеваться?..
— В практичности тебе не откажешь, милая, — улыбнулся Климов. — Однако я вчера произвел неизгладимое впечатление на твою соседку и воздыхателя, щеголяя перед ними в набедренной повязке. Они, чего доброго, решили, что я — папуас… Кстати, я, конечно, ценю твою выдержку и нежелание понапрасну «ранить чувства людей», но… он просто так не отвяжется. Я нашего брата мужика знаю. — Саша имел в виду Маложатова, которого Инга дважды выставляла за дверь и, наверное, принуждена была бы сделать это и в третий, и в четвертый раз (Климов уже хотел вмешаться), но приняла простое и гениальное решение: не открывать дверь. — Я, конечно, могу встретить его в следующий раз вообще без повязки, но с ним может заявиться и Света… мне, конечно, все равно… И потом, вдруг за мной менты придут? В камере меня могут неправильно понять. Ты что, боишься, что я сбегу?
— Не боюсь, — бросила Инга, вставая и покачивая бедрами так, что Саша не замедлил еще раз оценить ее практичность: действительно, зачем одежда? Тогда ведь придется все время раздеваться. Девушка вернулась через несколько секунд и, положив перед Климовым сверток в целлофановом пакете, сказала: — Это вам, сударь.
Саша развернул сверток, в котором оказались черные джинсы, рубашка и даже белье. Все вещи, это Александр мог сказать с уверенностью, куплены были не на рынке, а в фирменном магазине и тянули больше, чем на сотню долларов.
— Я поступаю к тебе на содержание? — спросил он с интересом. — Это для меня что-то новенькое. Если нет, то расплачусь я не скоро. Последним моим имуществом была машина, которую, полагаю, менты уже оттащили на стоянку и которой мне не видать как своих ушей. Остается еще квартира, тем более что в ближайшее время мне, в лучшем случае, обеспечат казенные апартаменты, а в худшем… для худшего мой старый костюмчик подходил лучше. А кстати, где он?
— Я его выбросила, — спокойно ответила Инга. — Ты в нем отвратительно выглядел.
— И напрасно, это было казенное имущество. За него, наверное, кто-нибудь расписывался. И потом, что это значит «отвратительно выглядел»? По-моему, я в нем познакомился с тобой, и мне кажется, я тебе тогда понравился… или нет?
— Тогда костюм не имел никакого значения, — сказала Инга, и на губах ее заиграла лукавая усмешка. — Мне очень хотелось проверить, что
Ошибки не было, костюмчик (джинсы и рубашка одной и той же фирмы) сидел как влитой.
— Ты что? Сняла мерки пока я спал? — спросил Климов.
— А ты спал? — озорно улыбнувшись, спросила Инга. — Что-то не припомню.
Саше все больше и больше нравилась эта девчонка. Почему они не встретились раньше? Что за черт? Почему она появилась именно тогда, когда… Будет ли такая девчонка посылать письма ему в зону? Она слишком молода… Нет, уж пусть лучше носит цветы на могилу.
— Да, кстати, этот вопрос, я имею в виду то, кто с кем спит, по-моему, страшно интересовал твоего приятеля, — сказал Саша и пояснил: — Того, которого страстно любит Наташа.
— Нехорошо.
— Что — нехорошо?
— Нехорошо совать свой нос в личную жизнь незнакомок, а подслушивать и вовсе неприлично! — пожурила Климова Инга.
— Тут не дворец, в котором два любовника могут месяц не встретиться, — развел руками Саша. — Извини, я что, уши должен был затыкать, когда этот высококультурный субъект завывал на всю квартиру: «Он с тобой спал, Наташа? Скажи, он с тобой спал?» Кстати, не знаешь, почему это Наташиного жениха так волнует, с кем спишь ты?
— Понятия не имею,
— Хотелось мне выйти и сказать ему… Знаешь, анекдот такой есть? Настоятельница монашку на исповеди спрашивает: «Чем грешна, дочь моя? Пост не блюдешь?» — «Блюду, матушка». — «Вино пьешь?» — «Нет, матушка». — «Куришь?» — «Нет, матушка». — «С мужчинами спишь?» — «Нет, матушка, разве с ними заснешь!»
Инга звонко расхохоталась.
— Ладно, — сказала она. — Пора начинать новую жизнь.
— Не понял.
— Ты что собираешься делать?
— Ничего, — пожал плечами Климов. — Я как Рабинович, который до семнадцатого года «сидел и ждал», а потом… потом «дождался и сел».
— Не хочешь получить работу? — спросила девушка.
— Работу? — спросил Климов с интересом и, помедлив, добавил: — Думаю, нет. — И, увидев в глазах своей подруги удивление, пояснил: — Полагаю, что моим трудоустройством скоро займутся соответствующие органы, которые проследят, чтобы я сбросил лишний жирок, выполняя и перевыполняя нормы на лесоповале.
— Есть способ устроить свою судьбу более разумно.
— Звучит чертовски заманчиво.
— И не только звучит, — с серьезным видом ответила Инга. — Есть человек, который может предложить тебе…
— Денег на мои собственные похороны?
Инга не ответила и так посмотрела на Климова, что тому стало не по себе.
— Хватит ныть, Саша, — твердо произнесла она. — Лесоповал, похороны… Жирок, кстати, не помешает сбросить. Я не собираюсь посылать тебе передачи в зону или носить цветы на могилку. Это, наверное, страшно трогательно, но я не из породы декабристок. Не мой жанр! Я хочу привести тебя туда, где у тебя есть шанс остаться живым и не угодить за решетку. Тебе решать, можешь хоть всю жизнь сидеть здесь, денег, которые я зарабатываю хватит на нас обоих. Только, и ты это понимаешь не хуже меня, такая идиллия надолго не затянется. Даже если никто и не выследит тебя здесь, ты сойдешь с ума от безделья… Или, может быть, тебе понравиться читать книжки и варить мне обед? Да что я говорю, решай сам.
Она замолчала, и в кухне стало тихо. Безмолвие нарушал лишь рокот автомобильных моторов на улице, да жужжание глупой осы, которая никак не могла найти выход, то и дело ударяясь в стекло. Климов задумался. Такой он за время их короткого знакомства Ингу еще не видел. И такой эта удивительная девушка нравилась ему еще больше. И все-таки… гнев и обида вспыхнули в его душе. Пришлось справиться с ними прежде, чем отвечать.
— Хотелось бы возразить вам, сударыня, — начал Саша и улыбнулся. — Да нечем. Можно, конечно, затопать ногами и сказать, непременно с пафосом, что, когда вы только еще перестали пешком под стол ходить, я уже Родине служил, зэков стерег, и все такое, но, к сожалению, вы правы. Вот только за почти сороковник, который мне совершенно непонятным образом удалось прожить на свете, я усвоил, что бесплатный сыр обычно кладут в мышеловку. Ну и who’s the guy? Кто тот парень?
— Анатолий Олеандров.
— Это превосходит даже самые смелые мои ожидания, — признался Климов, которого почему-то не удивило, когда Инга назвала это имя. — И что я буду у него делать? Запишусь в его гвардию? Буду орать на митингах: «Цвети, цвети, вечнозеленый, кустистый, пышный олеандр?»
— А если и так, — ответила Инга, пожимая плечами. — У тебя есть более заманчивые предложения?
— Нет, — покачал головой Климов. — Но я, как бы это тебе объяснить, не вполне разделяю его точку зрения на некоторые вопросы.
— А можно ли узнать, на какие? — с ехидцей осведомилась Инга.
— Ну, — начал Климов, — ну… — «А и правда, на какие?» — спросил себя Саша и, ничего путного не придумав, заявил: — Он рок не любит.
— Грандиозно!
— А что? — вспетушился Александр, понимая, как глупо прозвучало его заявление. — Он там такую чушь нес по телевизору! То одно, то другое, выкручивается, как только может… Мнение у него меняется в считанные секунды. Такое впечатление, что у него каша в голове… Идиот он! Я от его пламенной речи просто… м-мм… просто…
— Офигел, — подсказала нужное слово Инга. — Послушай, Саш, он — не идиот, он — политик. Хотя, конечно, и идиот тоже… Это, если хочешь, его работа — чушь нести. Ты на власть предержащих посмотри, речи их послушай, такая разлюли-малина! И потом, если тебе не понравится — можешь передумать.
— Да не разделяю я его убеждений, — упорствовал Климов. — Не разделяю, и все тут. Не понимаю, что разделять?
— Да нет у него никаких убеждений!
— Как это? — опешил Климов.
— Ну он же политик, — как ни в чем не бывало ответила Инга. — Сегодня, если угодно, рок — чуждая нашей культуре музыка, часть заговора международного сионизма, а завтра — неотъемлемая составляющая общемировой культуры, один из путей в единый европейский дом. А послезавтра… да у меня фантазии не хватит придумать. В конце концов, я рок люблю.
— Скажите пожалуйста, и
— Джаггера люблю, «Wandering Spirit»[25], Пола Маккартни, — ответила Инга. — «Off the Ground»[26].
— Джаггер — атас. А у Полюшки мне только «Ram» нравится, но все равно ты — молодец, — одобрительно закивал головой Климов. — «Ground» тоже ничего. Как там? — «There was a girl who loved a biker, but the biker didn’t like her»[27], — пропел Климов. — Как у нас, только наоборот. Ладно. Похожу в костюме гимназиста, постараюсь дослужиться в этой гвардии до штандартенфюрера.
— Ну и отлично, — подытожила Инга, вставая. — Так я иду одеваться?
— Постой. — Саша окинул взглядом фигурку своей подруги. — Давай сначала я разденусь.
— Не возражаю.
— Боюсь, что сейчас я отсюда никуда не пойду, — прошептал Саша, прижимая к себе Ингу и целуя ее горячие губы.
— А вот я этого совсем не боюсь, — прошептала она в ответ, обхватывая стройными, крепкими ногами его талию…
— Эй! Ты совсем с ума сошел? — Климов открыл глаза и увидел, что Инга смотрит на него не то с удивлением, не то с испугом. — Отпусти руку, псих, — сказала она, и Саша только тут увидел, что вцепился пальцами в белую, нежную кожу ее предплечья.
Александр перевел виноватый взгляд на лицо своей подруги.
— Извини, — произнес он, облизывая пересохшие губы и разжимая пальцы. — Я что, задремал?
— Уснул, — ответила Инга, потирая покрывшуюся темными пятнами синячков кожу. — Это более верное слово. Уже полдень, вставай. Два часа назад мы, мне помнится, собирались идти устраиваться на работу. Или ты уже передумал?
— Нет, только… Этот тип, Олеандров… Почему ты думаешь, что он меня возьмет?
— Возьмет. Я с ним говорила, — уверенно произнесла Инга и добавила: — Ну, тебе что, опять кошмар приснился?
Саша сел, свесив ноги с дивана, на который любовники перешли вдоволь насладившись друг другом в кухне, и, протянув руку, взял лежавшие на тумбочке часы и посмотрел на циферблат.
— Я дремал всего пять-десять минут, — сказал он недовольным голосом. Помолчав секунду-другую, он замотал головой. — Уф! Представляешь? Мне действительно приснились эти мои предки… Ну, помнишь, я тебе рассказывал? Эйрик, там… Анслен. Они, кстати, здорово похожи. Просто одно лицо, только у Анслена волосы как у тебя, а Эйрик… он, ну скорее рыжий. Впрочем, не поймешь, какой точно цвет, они ведь мылись крайне редко, шампуней тогда не водилось… — Климов посмотрел на свою подругу, которая ответила ему серьезным и даже сосредоточенным взглядом. — Еще там собака была, ну, то есть это мне хотелось бы так думать, но на самом деле это не собака, а волк… Матерая такая зверюга с опаленной шерстью. И глаза… Бр-рр! Точно мысли читает. Анслен еще усмехался, мол, внучок это его… Я хочу сказать, он намекал, что волк — это Габриэль. Помнишь, я тебе рассказывал, тот, которого крестьяне на костре сожгли… Ты, наверное, думаешь, что у меня крышка съехала?
Инга молча отрицательно покачала головой.
— Нет, Саш, — медленно произнесла она и, спустя несколько секунд, спросила: — А на каком языке они с тобой разговоривали?
— На своем, — неуверенно отозвался Саша. И действительно, какой у них язык? У Эйрика — древненорвежский, наверное. А у Анслена? — Понимаешь, Инга, это не имеет значения, какой язык, мне и так все было понятно. А потом… мы мало говорили. Анслен учил меня сражаться мечом. Я ведь занимался фехтованием двадцать с лишним лет назад, правда… Так вот, говорят, что в старину воины били друг друга мечами как дубинами и никаких особых приемов и техники у них не было, — ерунда все это. Мой братоубийца-прапрапрадедуля, Анслен, пять раз вышибал у меня из рук меч и столько же раз мог, как нечего делать, меня прирезать… А Эйрик только головой качал да волка за ушами гладил. Клянусь… может, я и псих, но только я слышал, как он этому волку говорил, по-русски: «Ну и вояка, язви его?» Это, как ты понимаешь, ко мне относилось, а не к Анслену. — Климов с опаской посмотрел на свою подругу. Не считает ли она его и на самом деле психом?
Глаза девушки были серьезны, ни тени насмешки. Только какое-то не беспокойство даже, а особенное, что ли, внимание. Александр решил рассказывать дальше, тем более что сон на сей раз привиделся ему короткий.
Саша продолжал:
— Они устроили мне поединок до первой крови. Классно дрались. Эйрик ранил Анслена и кинул мне свой меч, а потом сказал: «Мы будем ждать тебя…»
— А потом? — спросила Инга с нетерпением.
— Что — потом? — недовольно буркнул Климов. — Потом я вцепился в рукоять… Это оказалась твоя рука. Так что, извини.
— А они?
— Растворились… В тумане. Не слишком-то обнадеживающий знак, да? — прищурив глаза, Климов посмотрел на Ингу. — Они ведь покойники. Я не очень-то разбираюсь в снах, но, по-моему, когда умершие родственники зовут кого-нибудь, тот вполне может быстро к ним присоединиться.
— А ты ответил на приглашение? — спросила Инга.
— Нет, — покачал головой Климов, — но мне очень хотелось пойти с ними…
— Интересно, — только и проговорила девушка.
— Очень интересно, — с энтузиазмом согласился Климов. — И еще интереснее, почему они вместе?
— Как это — почему вместе?
— Ну, Эйрику полагается «жить» в царстве мертвых воинов, а Анслену… в аду, наверное, жариться.
— Почему в аду?
— Ну не в раю же? После того, что он натворил.
— Наверное, — пожала плечами Инга и, решительно вставая, сказала: — Едем?
Климов кивнул.
Любовники подошли к белому трехдверному «опель-кадету», и Инга, отперев машину, махнула онемевшему от удивления Саше рукой, приглашая его садиться.
— Ни себе фига! — воскликнул Александр. — Вы разбогатели, сударыня.
— Это не моя тачка, у шефа взяла покататься, — с усмешкой бросила девушка, включая двигатель. — Он «мерседес» себе купил бронированный.
«Живут же люди, — подумал Климов, когда машина плавно покатила со двора. — А этот шеф — крутой мужик».
Анатолий Эдуардович нервничал. Почему Наташа заставляет его ждать? Уже первый час! Что такое? Что за дела? Пора, наверное, поставить на место эту девчонку. Слишком много стала она позволять себе. А между тем Наташа уже не нужна ему больше. Или нужна? Нет, пока не стоит спешить. Пусть он поймет сначала, какие перспективы перед ним открываются. Тогда можно будет избавиться и от нее.
Как? Сдать властям? Не подходит, этим он бросит тень на свою организацию. Значит… Олеандров сверкнул глазами. Да, пожалуй, единственный способ — устранение. Автокатастрофа. Самое подходящее, эта сучка гоняет с такой скоростью, что никто не удивится, если она разобьет себе башку. Так и будет, но это позже, сейчас главное — прибытие объекта.
С чего начать? Раньше все казалось простым и понятным: дать работу, показать, что он, Олеандров, может сделать для тех, кто готов служить ему. Облагодетельствовать. Обласкать, а потом, когда парень этот как следует увязнет, станет обязан своему шефу всем, взять в оборот. Тем самым все получится как бы добровольно, но в то же время и принудительно.
Но… Как же не хочется ждать, теряя драгоценное время! И так уж сколько его потеряно! Разве человек вообще, а тем более человек, оказавшийся в таком положении, как этот Климов, может отвергнуть такое предложение? Надо быть идиотом, чтобы отказаться от власти. Милиция и даже контрразведка, которые сейчас гоняются за ним, станут служить ему, да и не только здесь, в затхлой провинции. В Москве. Нет! Надо действовать решительнее.
Анатолий Эдуардович нажал кнопку звонка и, примерно через минуту в кабинете появился невысокий, но широкоплечий и, как принято выражаться, кряжистый мужчина лет сорока пяти с тяжелым обветренным лицом, облаченный в «гимназическую» форму. Человек этот, войдя, молча уставился на хозяина кабинета.
— Слушай-ка, Терентьев. — Анатолий Эдуардович внимательно посмотрел на великовозрастного «гимназиста». — Как прошла операция?
— Все в порядке, шеф, — расплылся в улыбке Терентьев. Голос его звучал ласково и даже тепло. — Ребята уж как благодарны вам, уж как благодарны. — Он приложил руку к груди. — Надрали задницу чуркам. От души позабавились. Два притона разнесли в дым. Мехмет, поди, волосы на заднице рвет. Сука. Денег кучу взяли, покалечили кой-кого. Порезали немного. Не до смерти, правда. — Терентьев с сожалением причмокнул губами. — Как вы велели, спецназовцами нарядились. Теперь Мехмет зуб заточит на ментов. Они-то, дурни, с ним цацкались — все по правилам да по закону… А мои парни — по справедливости! Спасибо вам. А то уж ребята застоялись…
Терентьев и дальше рассыпался бы в благодарностях, но Олеандров жестом остановил его.
— Ладно, Сергей Еремеевич, ладно. Я важного гостя ожидаю. На сегодня все свободны, кроме обычной охраны.
— Есть, шеф! — козырнул Терентьев и вытянулся, так что сразу стала заметна выправка кадрового военного. — Разрешите идти?
— Иди, — махнул рукой Анатолий Эдуардович, но, когда посетитель уже, круто развернувшись, подошел к дверям и взялся за ручку, хозяин кабинета окликнул его: — Впрочем, постой-ка, Сергей Еремеевич, не спеши, оставь, на всякий случай, еще пару ребятишек своих, кто посмышленей.
Терентьев внимательно посмотрел на шефа и, кивнув головой, произнес:
— Вола оставлю и Могилу. И сам, если что, поблизости буду.
— Это не понадобится, — бросил Олеандров, — просто на всякий случай. — И добавил: — Вдруг чурки пронюхают чего… Иди, — закончил он, видя, что Терентьев хочет возразить. — Знаю, что все чисто сделали, но все равно. Иди… Постой. Механик тот автомобильный где?
Глаза Терентьева лишь на секунду сузились, прежде чем он ответил:
— Вызвать?
— Пока не надо, — протянул Олеандров, раздумывая. — Просто… просто, созвонись с ним, чтобы на дачу куда-нибудь не уехал. Может скоро понадобиться.
Климов посмотрел на часы. Олеандров говорил уже минут сорок. Инга, которую политик упорно величал Наташей, покинула мужчин еще до начала беседы, а точнее, почти непрерывного монолога хозяина кабинета.
Тот, очевидно, придавал большое значение найму новых сотрудников, так как велел секретарше отвечать, что его нет ни для кого. Это тем более озадачило Климова, который из всей длинной речи политика так и не понял, чего же тот от него хочет.
Хочет ли он, Климов, чтобы его Родина обрела свое былое величие? Ну, хочет. А почему бы нет? Хочет ли, чтобы с русскими считался Запад? Да, но что лично он для этого может сделать? Ну, может пообещать не заблевать, перепившись виски, пол в моторке Клинтона, когда тот в следующий раз позовет его на рыбалку… Желает ли он, чтобы творящемуся в стране беспределу был положен конец? Кто же этого не желает? В противном случае, надо быть просто идиотом. И опять-таки, чем он-то может тут помочь? Ошибается! Может! Вот как интересно! Слышал ли он про такую организацию, как «Аненэрбе»? Нет? Общество по изучению наследия предков. Ну просто замечательно.
Однако, куда этот парень клонит, и причем тут Священный грааль? Хотя… стоп. Саша где-то читал или даже в кино видел, что фашисты рыскали по всему миру в поисках этого сосуда, в котором, по преданию, была собрана кровь Христа. Грааль, опять-таки по преданию, будто мог дать тому, кто найдет его, власть над всем миром. Замечательно, но у Климова нет никакого грааля, у него вообще ничего нет, даже машины, на которой можно было бы сгонять за этой легендарной кружкой в ближайшую антикварную лавку. А, тут он ошибается? У него есть что-то чего нет ни у кого? Предки? Чушь, предки есть у всех. Что означает
Климов взял из рук Олеандрова стопку белоснежных листов (бумага явно финская), покрытых плотным, набранным на компьютере текстом. Саша принялся бегло просматривать написанное, ему то и дело попадались германские имена: Гиммлер, который считал, что в нем живет душа короля Генриха Птицелова, (это — ради Бога, хоть Александра Македонского!), Гитлер, который воображал себя (типичная мания величия!) воплощенным Фридрихом Великим (хорошо, что не Юлием Цезарем, а то, чего доброго, и войну бы выиграл!), Карл Виллигут, он же группенфюрер Вайстор, — правая рука Гиммлера, его «Распутин».
Вглядевшись в затесавшуюся среди страниц текста ксерокопию, Саша стал читать медленнее и внимательнее. На листе был изображен герб рода этого самого Виллигута (так, во всяком случае, утверждала надпись под картинкой, с которой на Климова смотрели две паукообразные свастики). Тут же отмечалось, что герб этот существовал уже в том самом, так не дававшем Климову покоя, тринадцатом веке.
Как тут было не вчитаться? Александр не мог не учуять подвоха. Вот в чем дело! Вот откуда уши растут! Еще не совсем понимая зачем, Саша почувствовал, что собеседнику действительно позарез нужны его родственники, вся эта банда отпетых головорезов. И… Саше, вдруг стало жалко и Эйрика, и де Шатуанов, и всю эту бригаду, которую, по здравому размышлению, и жалеть-то в общем было нечего.
Сам не зная почему, Климов вдруг почувствовал себя так, будто кто-то просто взял и наблевал на его могилу. Мертвому, конечно, ему было бы все равно, но живому… Однако Александр заставил себя читать дальше и скоро настолько углубился в буквенную компьютерную вязь, что забыл, где и зачем он находится. Перед глазами Климова вдруг встали кадры кинохроники. Тридцать третий год. Огонь. Потом факельное шествие. Страшно, но и красиво… Саша увидел людей в черной форме с серебряным плетением на погонах. Череп с костями на кокарде. Полноватый, сильный (это чувствовалось в каждом движении), привыкший повелевать человек.
Но причем здесь кельтские руны и Ульрика с ее колдовством? Все смешалось в какую-то дикую фантасмагорию, неосознаваемую свистопляску со скакавшими перед глазами, одетыми лишь в венки из лесных ромашек ведьмами. Их прикосновения не могли бы оставить безучастным ни одного мужчину, даже отъявленного импотента. Узкие талии, высокие груди, широкие бедра и длинные ноги. Прелести их скрывал лишь легкий газ. Дочери Вотана — валькирии? Вагнер. При чем здесь Вагнер? Как это — причем? А «Полет валькирий»? При всем таком дамском изобилии (только руку протянуть), Климов вдруг подумал о своей Инге, или Наташе? (Даже и про рыжий парик спросить забыл.) А… и не все ли равно! Нет, все-таки подумалось… Да, Инга здесь смотрелась бы девочкой-подростком, случайно затесавшимся среди матрон. Куда же она подевалась? Древнейшие знания германского народа. Арийцы? Впрочем, может, он, Климов, что-то путает, но… славяне разве не арийцы? А потом… Так вот на что он, собака, намекает! А откуда про предков-то?..
Тут, точно Олеандров читал мысли своего собеседника, и прозвучал ответ.
— Я не хочу делать из всего этого тайну… — важно произнес Анатолий Эдуардович. — Все дело в том, что и германский король Генрих, и твой предок Сова, ну… если не братья, то довольно близкие родственники.
— Слушай-ка, — немного резковато произнес Климов, недовольный тем, что его вернули в реальность. Он с опозданием заметил, что перешел с начальством на «ты». — Ты их не путай, а? Между ними лет сто, если не все двести, разницы, ну… как примерно между Скобелевым и Жуковым. Или даже между Петром Первым и Ильичом Вторым. Оба, конечно, великие люди — герои, каждый по-своему, но эпохи-то разные. Знаешь, писаки наши журнально-газетные чего только не натворят. В солидном издании, например, прочитал, что Галич Мещерский
Устав от столь длинной тирады, Климов возжаждал отдыху и, с милостивейшего разрешения хозяина кабинета, продолжил знакомство с документами… Марширующие факельные свастики, костры из книг! Как может человек в здравом уме, если, конечно, он умеет читать, сжигать книги?! Нет, ребята, вы это прекратите!
Куда там! Управление сознанием, «кристаллы воли». Твою мать, а? Климов стал уже, что называется, читать буква за буквой. Дальше было так: «В мозгу имеются встроенные самой природой кристаллики аморфных полупроводниковых структур. Это твердотелая биоэлектроника, работающая при физиологически малых воздействиях. Возможна передача в мозг кодированной информации, которая вызывает образные представления, зрительные ассоциации, акустические и поведенческие реакции…»
Ну, ребята, это уже слишком! Ну, завернул! Ну, мастер! Черные бархатные камзолы, толстые золотые и серебряные звенья цепей. Блеск украшенных драгоценными каменьями ножен. Холодная льдистая сталь. Гордые, спесивые тевтоны. Слава Богу (какому?), что нет за пиршественным столом — сесть за который приглашает Сашу Вечнозеленый несгибаемый олеандр (так мысленно окрестил своего собеседника Александр), — ни Эйрика, ни Беовульфа, ни сыновей Совы. И его, Климова, не будет.
Всем этим слабым и ущербным современным политикам нужна воля героев? Кровь предков, чтобы править миром?! Точно! Этот Вечнозеленый так и сказал: «Мы с тобой будем править всей страной». Нет, врет, страны ему будет мало, ему мир подавай, чтоб непременно сапоги, вывоженные в Безенчукской грязи, да в Гудзоне вымыть. Это, известное дело, куда предпочтительнее, чем дорогу заасфальтировать.
«Вот чего ему от меня надо! Хочет приспособить под ретранслятор, — мелькнуло в голове у Климова. — Или наоборот, чтобы я, проникшись его идеями, стал источником сигнала, а он динамиком, рупором, скликающим народ под победоносные знамена. Тут неважно, какого цвета будут эти флаги и какую символику нанесут на них художники: хоть свастика, хоть звезда — суть одна, старая, как мир — я самый лучший, я самый умный, я знаю, как надо!.. Ну уж нет, ну уж дудки! Я в этом дерьме участвовать не стану».
Климов, так и не дочитав предложенный его вниманию материал до конца, поднял глаза и посмотрел на Олеандрова. Черный мундир, серебряный череп со скрещенными костями на кокарде фуражки с высоким околышем. Правая рука, вытянувшаяся в римском салюте. Саша, зажмурившись, затряс головой. Нет, это обычный костюм, и фуражки никакой нет, просто волосы черные, да солнечный зайчик снаружи упал на лоб политика. Все в порядке. Да нет… Он действительно стоит, и рука протянута, как у бронзового Ильича. Глаза безумны. Речь толкает. Саша, не вслушиваясь в суть фраз, прекрасно видит картину, нарисованную пылким воображением и звонким языком своего «благодетеля». Тот же, по всей видимости, и не догадывается даже, о чем думает его гость. Олеандров уверен, что делает ему «предложение, от которого нельзя отказаться»… Наваждение какое-то!
Политик наконец умолк и со значением уставился на Климова.
«Да, этот спятил уже давно, и, как говорится, всерьез и надолго, — подумал Саша, опуская голову под взглядом сверкавших металлическим блеском глаз Олеандрова. — Я рядом с ним просто эталон нормальности».
— Что скажешь? А? — произнес хозяин кабинета таким тоном, что сразу становится ясно — ничего, кроме восторгов, он не ждет. — Как?
— Классно, — кивает головой Климов. — Только я что-то не совсем понимаю, причем здесь мои предки, а самое главное — откуда тебе-то про них известно?
Олеандров загадочно улыбнулся и многозначительно поднял руку, выставляя вперед указательный палец, мол, сейчас все поймешь. Затем он направился в дальний угол кабинета, и Климов, проводивший политика взглядом, заметил, что там, вдалеке, на старинном столике с выгнутыми и украшенными резьбой ножками, высится какой-то покрытый куском темно-синего бархата предмет. Не успел Саша даже и предположить, что бы это такое могло быть, как Олеандров сбросил покрывало, и Климов с удивлением уставился на ларец Габриэля де Шатуана. Вот так сюрприз! Довольный произведенным на гостя впечатлением, Олеандров вернулся и занял свое место за столом, развалившись в кресле.
— Дело в том, что Милентий Григорьевич Стародумцев — мой дедушка, — пояснил он и добавил: — Вернее, я его внучатый племянник. Он — брат моей бабушки, но я люблю его, будто он мой отец, хотя и чудит старик последнее время.
Ну здорово, а? Просто прекрасно!
— А Инга, или, как вы ее тут все называете, Наташа? — спросил Климов. — Она тебе случайно не сестра? Или там племянница?
— Наташа, — произнес Анатолий Эдуардович, игнорируя иронию, прозвучавшую в словах собеседника, — мой сотрудник, но дело не в этом…
«Умница Наташа, которая так замечательно справляется с компьютером». Старик Стародумцев был просто в восторге. Драка возле «Шанхая», рокер на «ямахе», «опель-кадет»… Покататься взяла? И вишневую «девятку» тоже? Рыжий парик… Что?! Этот ангелочек с метровыми ресницами вместо крыльев — хлоп, хлоп, того и гляди, полетит, — и чтобы она пришила Лап… Нет!
Климов почувствовал, что раздражение и обида, выплеснувшись откуда-то из самых глубин души, вдруг зашипели, зашкворчали в нем, точно масло на раскаленной сковороде. И дело тут было не в Олеандрове, а в другом, совсем в другом. Саша мог бы, не погибни так нелепо Лешка Ушаков, простить Богданова, который в конце концов делает свою работу, мог бы забыть, да уже почти и забыл удары милицейских сапог по своей печени. Мог бы, наверное, согласиться на сотрудничество с Олеандровым — все равно ведь ни черта не выйдет! У нацистов, судя по всему, существовали целые лаборатории, а этот решил повторить все то же самое при помощи одного только человека, который, на основании всего лишь легенды, является потомком древнегерманского бога войны.
Одного только не мог простить этому миру Климов: того, что даже и роман их с Ингой-Наташей закрутился, получается, только потому, что был частью далеко идущих планов господина Олеандрова. И даже милый искренний старичок, пусть и невольно, играл здесь свою, в общем-то довольно неблаговидную роль. Не пристань Стародумцев к Саше с этим вот древним ларцом, не поехал бы Климов на дачу, не влип бы в историю. Впрочем… есть на земле люди, которые начинают влипать в истории, едва успев появиться на свет.
— «Они ничему не учились, игемон, и все перепутали, что я говорил»[28], — усталым голосом процитировал Климов фразу из любимого романа и неожиданно спросил: — Слушай-ка, Анатолий Эдуардович, а как так получилось, что ты Универ закончил? Тебя же выперли оттуда за полгода до того, как мне самому дали в ректорате пинка под зад? Ты тогда на четвертом, что ли, учился? Я же тебя помню, ты набезобразничал в общаге, баба тебе, что ли, какая-то не дала, а ты ей в морду, ну, ментов вызвали, и все такое, или я путаю чего-нибудь?
Олеандров напрягся, в глазах его вспыхнули на секунду злобные огоньки, но он подавил в себе всплеск раздражения и сухо, с достоинством ответил своему собеседнику:
— Я закончил Университет. Меня по ошибке арестовали, ректор разобрался, и меня восстановили. Я был на хорошем счету. Такими студентами, как я, не бросались.
Политик выпрямил спину, скривил губы, и лицо его приняло надменное выражение. Ну ни дать ни взять — римский сенатор. Да что сенатор, поднимай выше…
— Конечно, не бросались, ты у нас все больше по комсомольской линии глотку драл, — усмехнулся Климов. — За светлое будущее агитировал… В битву, так сказать, звал. А тут сучка какая-то не возжелала, видишь ли. Ясное дело, что разобрались, понятно, что восстановили. Стукачей да трепачей всегда ценили на вес золота… Только вот умишка-то жаль вместе с комсомольским билетом не выдают. Ну уж ты, отец-благодетель, прости меня, пойду я, пожалуй. — Климов поднялся. — Прощай, старик, и Наташе своей привет передай.
— Куда же ты пойдешь? — с искренним изумлением спросил Олеандров.
— Погуляю, — ответил Саша уже у двери и постарался изобразить на своем лице подобие лучезарной улыбки. — Душновато тут у тебя, ты бы окна, что ли, открыл.
Александр, удивленный тем, что никто не схватил его ни в приемной, ни на лестнице, вышел на улицу и, жмурясь от солнца, зашагал по тротуару. Ему было абсолютно безразлично, куда идти. Идти, стоять, лежать, сидеть… Какая, черт побери, разница? Может быть, следовало стать кришнаитом? Или лучше, набивать себе на лбу мозоль, вымаливая неизвестно у кого прощения в церкви? Саша почувствовал, как чьи-то осторожные, но вместе с тем настойчивые пальцы коснулись его запястья. Климов повернул голову и встретился глазами с невысоким пареньком с тревожным или просто очень озабоченным лицом.
— Вам плохо? — вкрадчиво спросил он, по-собачьи заглядывая Климову в глаза. — Прислушайтесь к слову Иисуса — мир сущий проходит. Грядет новый потоп. Иисус дал нам признаки. Спасайте душу, пока не поздно, ибо праведники спасутся для жизни вечной. — Александр молча, с каким-то отупением уставился на юношу, которому, судя по виду, было лет двадцать с небольшим. Климов в его годы клепал левую акустику, разъезжал на тачках, сорил «бабками» в кабаках. А этот вот в спасатели душ подался. До чего ж народ довели, демократы проклятые! От этой мысли Климов чуть не расхохотался, а парень продолжал вещать, видимо, приняв засветившуюся в глазах незнакомца мысль за согласие с его проповедью. — День, когда придет Он, уже близок. Мир сущий подходит к своему концу. Об этом говорят признаки, которые Он дал нам. Вот.
Тут только Климов заметил, что паренек сует ему какую-то крохотную, но довольно яркую брошюрку с надписью: «Выживет ли этот мир?».
— Прочтите, — уговаривал юноша, и Саша машинально развернул бумажку. «Восстанет народ на народ, и царство на царство» (Евангелие от Матфея, 24:7).
— Видите! — воспламенился паренек, проследив за взглядом Климова. — Тут написано: войны становятся все более разрушительными. Да, слова Иисуса исполнились драматическим образом! «Будут глады», — процитировал парень все того же апостола Матфея и, тыча пальцем в строки своей брошюрки, добавил: — Бич недоедания затрагивает почти пятую часть населения Земли, убивая ежегодно около четырнадцати миллионов детей! «Глады» действительно существуют! — Дальше одна за другой шли цитаты из разных евангелий, подтверждавших всевидение Христа: «будут большие землетрясения», «на одном месте за другим эпидемии», «умножение беззакония»… Конец мира близок!
— Ну и что я с этим всем должен делать? — впервые подал Саша свой голос, показавшийся ему совершенно чужим. — Мне только что предлагали править этим чертовым миром, а он оказывается собирается дать дуба. Так я, черт меня возьми, правильно сделал, что не согласился… Ну и что я должен делать со всем этим дерьмом? — Климов помахал перед носом паренька брошюркой. — Начинать мир спасать? Едри вашу мать! Ведь как это здорово сказано, не помню дословно, но смысл такой: с собой управиться не можем, а все туда же, миром воротить… Оставьте вы его в покое! Твой Иисус сам сказал, в рок-опере, правда: «There will be poor always, patheticaly straggling, look at the good things you’ve got». Номер псалма, извини, не знаю, а суть такая: страдания как были, так и будут, а вы, делающие добро, много ли его сделали?
— Конец мира близок… но… исполняющий волю Божью прибудет вовек, — лепетал юноша, с испугом глядя на Климова. — Отрет Бог всякую слезу с очей их, и ни смерти не будет, ни плача, ни вопля, ни боли…
— Да пошел ты, а?
Саша развернулся и быстро зашагал прочь, а вдогонку ему неслось:
— Вы сеете зло, мужчина, покайтесь, очистите душу, конец мира близок, только исполняющий волю Божью…
Однако Климов, не слушая уже больше этих завываний, шел вдоль по улице, как говорится, куда глаза глядят, не разбирая дороги, пока не уперся в буквальном смысле носом в будку телефона-автомата. Саша поднял трубку, из которой немедленно раздался протяжный гудок, странно, но аппарат оказался исправен. Значит, судьба. Климов набрал номер.
— Нет Богданова?.. Жаль, — произнес Саша. Не судьба. — Кто спрашивает? Климов… Ничего не передавайте, я позвоню еще… A-а, подождать? Ну ладно… Генерал? Со мной?..
Когда разговор с начальником Богданова окончился, Климов повесил трубку и вышел на улицу. Теперь оставалось только ждать, пока приедет машина, которую распорядился послать за Сашей генерал. Десять — пятнадцать минут, и все.
Что все? Погибла Нина Саранцева, найдена в своей квартире с перерезанным горлом. Надо ли говорить — кто главный подозреваемый у доблестной милиции? Поэтому-то генерал и велел Климову назвать свое местонахождение и ждать, чтобы не схватили по пути ненароком. Решив использовать ожидание с максимальной отдачей, Климов стрельнул у прохожего папироску и с наслаждением закурил. Саша осмотрелся по сторонам. Ни одного милиционера. И то хорошо. Он опустил голову и снова подумал об Инге, или Наташе, какая в сущности разница?
«Рано», — услышав скрип тормозов и увидев остановившуюся буквально в двух шагах от него бежевого цвета «волгу» со служебными номерами, Климов мельком взглянул на циферблат. Прошло всего пять минут. Даже если бы фээсбэшники выехали в ту же секунду, когда он положил трубку, и то не успели бы доехать так быстро.
Все эти вычисления Сашин мозг произвел за какую-то долю секунды, понадобившуюся для того, чтобы двери машины распахнулись и из нее выскочили трое здоровенных молодцев в пятнистой спецназовской форме. Парни прыгнули к Климову, и, прежде чем тот смог сообразить хоть что-нибудь, на запястьях его закрученных за спину рук щелкнули стальные браслеты, свет скрыла плотная черная ткань, которой нападавшие завязали Саше глаза, рот чья-то заботливая рука залепила гадкой клейкой лентой. Впрочем, повязку на него спецназовцы надели уже на заднем сиденье трогавшейся с места «волги». Последнее, что видел Климов, была обернувшаяся к нему широкая улыбавшаяся рожа водителя, человека лет сорока пяти — пятидесяти.
Машина долго ехала по городу (Климов понял это по частым остановкам; светофоры — никуда от них не денешься), но потом, видимо, благополучно миновав пост ГАИ, выкатилась на трассу.
Минут через пятнадцать, похитители привезли Климова в какой-то подвал не подвал, сауну не сауну. Саша мог только с уверенностью констатировать, что в помещении, ставшим его камерой, было очень душно и жарко.
Похитители, причиняя боль, отодрали от Сашиных губ ленту, сняли с глаз повязку и, не отвечая ни на какие вопросы, приковали своего пленника к водопроводной трубе за левое запястье. Когда спецназовцы ушли, Саша попробовал дернуть рукой, но труба не поддалась, а только слегка задрожала. Судя по всему, надо было ожидать в скором времени появления Опокина, ясно же, что это не обычный арест, что тут имеются чьи-то личные интересы.
Однако время шло, а никто не появлялся. В подвале (именно в подвале; к такому выводу Саша пришел потому, что пришлось спускаться по ступенькам; он даже сосчитал их — целых шесть) становилось все более душно и жарко.
«Господи, не хотят же они меня сварить паром? — мелькнула в голове у Климова страшная догадка. — Как готы свою королеву Амалазунту?»
Нет, так умирать ему не хотелось.
Так вот что такое настоящая жажда? Теперь Климов это понял. Вернее, нет, разве можно понять такое? Когда внутри тебя все горит. Кровь расплавленным свинцом наполняет жилы, а тело превращается в бесформенную массу, неспособную двигаться.
— Воды. — Климов шевелит растрескавшимися, как земля в пустыне, губами. — Во-та… — повторяет он, не слыша себя, не понимая, действительно ли он произносит слова или они просто звучат у него в мозгу. Вода? Даже не это слово слышится ему. Саше кажется, что он произносит имя древнего бога германцев — Вотана. Может ли быть такое? — Вотан, Вотан, Вотан, Во-тан, — повторяет он снова и снова. — Во… тан.
Сашины глаза закрыты, он не видит стен помещения, в котором находится, не понимает, что лежит прикованный к трубе и прислоненный спиной к деревянной стене. Ему хочется пить. Воды, воды, воды.
— Вотан, Вотан, Вотан, — пульсирует жилка на виске.
— Вотан, Вотан, Вотан, — молотом бухает в голове.
Подвал наполняется удушливым туманом.
Пустили какой-то газ? Ну и пусть… Нет, никаких признаков удушья Климов не ощущает. Только огонь во всех членах, точно он, Климов, — вулкан, в недрах которого бурлит готовая вырваться наружу магма.
Внезапно вокруг становится прохладнее, легкий ветерок приятно гладит слипшиеся от пота волосы, ласкает лицо. Нет ничего лучше солоноватого морского ветерка. Даже пить почему-то уже больше не хочется. Саша открывает глаза. У ног его журчит выбивающийся из скалы ключ. Откуда здесь скалы и ключи? Впрочем… Александр видит, что он уже не в ненавистном подвале, а где-то на берегу сурового холодного моря: с высоты хорошо видна гладкая поверхность фиорда. У самого берега стоит гребное судно с мачтой, парус убран. Кажется, что корабль ждет кого-то. Саша чувствует на себе чей-то взгляд. Он поворачивает голову. Из-под низко надвинутого на лоб остроконечного шлема на Александра грозно взирает седой широкоплечий, высокий старик, с длинной и такой же седой, как выбивающиеся из-под шлема волосы, бородой, покрывающей окольчуженную грудь и живот. Плетение брони опускается низко, почти до самых колен. Обут могучий незнакомец в сапоги из шкур, снятых с задних ног вола. Копыта животного служат человеку каблуками. Непонятно, высоки или нет эти диковинные сапоги, — ноги старика от щиколоток до колен скрывают белые тюленьи краги. Воин стоит, опираясь обеими руками на эфес длинного прямого меча.
«Крутой дедуля, — подумал Климов. — Ему, наверное, лет сто?»
— Гораздо, гораздо больше, — ответил незнакомец на каком-то гортанном языке, но, к своему немалому удивлению, Александр прекрасно понял, что ему говорят. — Ты долго собираешься на меня пялиться? Пойдем, раз звал.
«Ни себе фига, — удивился Саша. — Я что, размышляю вслух?»
Старик не глядя вбросил меч в ножны и, повернувшись, сделал Климову знак следовать за ним.
— Кто ты? — спросил Саша, учащая шаги, чтобы успеть за воином, который, повернувшись вполоборота, бросил на ходу:
— Ну ты даешь. Я — Бог.
«Ни хрена себе! — мысленно воскликнул Климов. — Вот это разворот! Я что? На том свете уже? А это кто? Архангел Гавриил? Нет, тому вроде полагается выглядеть как-то иначе. В любом случае я не в аду, хотя и на рай это местечко тоже не слишком-то похоже…»
— Ты, братец, наглец, — раздалось в ответ. — Хотя чего с тебя взять? Моя кровь.
Тут только до Климова дошло, что воин читает его мысли. Ну и что? Скрывать Саше было абсолютно нечего.
Они быстро сбегали вниз по крутым узким тропинкам, при этом Александр едва успевал за своим проводником. Ровная поверхность моря становилась все ближе и ближе. Корабль скрылся за мысом, и, когда Саша увидел его снова, боевая ладья скандинавских воинов оказалась уже совсем близко. Старик, взобравшись на скалистый уступ, ловко прыгнул вниз, на палубу. «А, черт с ним! Будь что будет!» — только и успел подумать Климов, прыгая следом. К своему удивлению, он приземлился довольно удачно.
По всей видимости, прибытия других пассажиров хозяин драккара не ожидал. Не успел Климов в сопровождении своего спутника пройти на корму, как судно отошло от берега и заскользило по ровной темно-синей глади воды. Оглядываясь вокруг, Саша никак не мог понять, утро сейчас или вечер, впрочем, это было не важно. В любом случае, куда приятнее прокатиться по морю, чем жариться в парилке.
— Привет, ребята. — Климов, растянув губы в дежурной улыбочке, помахал рукой сидевшим на веслах воинам. — Клевый у вас корабль.
Никто из гребцов не обратил на Сашино приветствие никакого внимания.
«Скажите, пожалуйста, какие мы гордые», — подумал Александр.
— Напрасно стараешься, — ответил старик. — Они все давным-давно мертвы.
Климов покосился на гребцов, а затем перевел взгляд на седобородого воина.
— Не хочешь, не верь. Я думал, ты умнее, полагал, что раз ты звал меня, то, следовательно, сразу узнаешь и, стало быть, нужды в церемониях не будет.
«Черти меня задери! — мысленно воскликнул Саша. — Я, наверное, и на самом деле произвожу впечатление полного идиота. Это же верховный бог скандинавов Один, или Вотан, самый жестокий и могущественный из богов языческого Пантеона древних народов. Куда он меня везет?»
Старик секунду-другую посмотрел на Климова и, хмыкнув, ответил:
— Ты еще спрашиваешь! В Валгаллу, конечно.
— Я что — умер?
— Нет еще, но шансов у тебя предостаточно, поверь мне.
Вотан затрясся от хохота.
Климов решил не спорить, в конце концов, Бог есть Бог, ему виднее. Только чего так веселиться? Саша принялся лихорадочно вспоминать, что было ему известно об обычаях древних скандинавских воинов. Оказалось, что не так уж много.
— Как я слышал, — начал он, — для того чтобы попасть в Валгаллу, надо умереть с мечом в руке…
— Надо быть храбрым и бесстрашным воином, — оборвал его Вотан. — Надо убить как можно больше врагов и пасть в битве с мечом в руке.
Климов огорченно пожал плечами.
— Я пока еще никого не убил, — произнес он виноватым тоном. — Но иногда очень хочется.
Седовласый воин удовлетворенно кивнул.
— У тебя еще будет такая возможность, — заверил он и, многозначительно подняв вверх руку, добавил: — Но! И это очень важно — надо верить в меня и… нравиться мне.
Климов почтительно склонил голову, давая Вотану понять, что он, Александр, верит и нравиться желает.
— Да, но самое главное условие — умереть? — спросил Саша, проявляя неуместную дотошность.
— Ну безусловно.
— Ну… тогда мне не понятно, — протянул Климов, которому показалось, что воин что-то перепутал. (В конце-то концов, ему не сто, а вся тысяча лет, если не две.) — Если я еще жив, как вы изволили заметить, тогда зачем же мне в Валгаллу?
— Я, между прочим, не склеротик, — рассердился Вотан, который, конечно же, слышал не только то, что сказал Климов, но и то, что он подумал. — А идем мы туда… — Старик поморщился и продолжал: — на экскурсию, как говорят в вашем суетном веке. И, поверь, я не всем устраиваю такие прогулки.
Климов в знак благодарности приложил к груди руку.
— Можешь не расшаркиваться передо мной, — бросил старик. — Я терпеть не могу ваших человеческих штучек. Вечно у вас теперь так: вместо того чтобы выпустить обидчику кишки или снести голову, кланяетесь в пояс и поедаете глазами начальство. — В голосе Вотана зазвучало легкое презрение. — А все это — чародей, фокусник из пустыни. Ударили тебя по одной щеке, подставь другую… Тьфу!
Вотан неожиданно умолк.
Климов подумал, что ему все больше и больше нравится этот упрямый, гордый и прямой старик, которому, конечно, обидно, что его народ изменил ему, начав поклоняться кресту.
— Ничего мне не обидно, — заявил Вотан. — Наоборот даже, мне так спокойнее. А вот у них теперь хлопот полон рот. — Воин пренебрежительно махнул рукой куда-то в сторону, и Саша не понял, кого конкретно он имел в виду. — Пусть теперь сами разбираются с этим… — Вотан опять поморщился и закончил фразу словами из привычного для Климова лексикона, — человеческим материалом.
Саша промолчал. Драккар пересек фиорд и шел теперь через узкий проход между нависавшими со всех сторон и, казалось, готовыми в любую минуту раздавить утлое суденышко скалами. Стало темно, но, несмотря на это, движения гребцов продолжали оставаться такими же уверенными, ведь за рулем ладьи стоял сам Вотан, разве бог может ошибиться на пути в свое царство, где находят покой лишь души самых достойных воителей?
Но вот окружавший Климова мрак стал рассеиваться, и скоро драккар вынырнул к свету, оказавшись в еще одном, окруженном скалистыми горами фиорде, посреди которого на огромном острове высился мрачноватого вида гранитный замок.
— Прибыли, — коротко произнес Вотан, когда ладья причалила к каменному молу. — Добро пожаловать в Валгаллу, ярл Александр.
— Ярл? — удивился Климов, припоминая, что так прозывались на языке викингов представители нобилитета.
— Это, — пояснил воин, — если можно так выразиться, временный чин. Если попадешь сюда, он останется с тобой навсегда. У меня тут все ярлы.
Климов хотел было тут же поблагодарить старика за оказанное доверие, но, вспомнив, что тому это не по душе, передумал.
— Я не хочу тут надолго задерживаться, — доверительным тоном сообщил Климову Вотан, когда они оказались в огромной зале. — Интересного тут для тебя немного: куча мужиков в кожаных куртках с нашитыми на них чешуйками, с мечами в руках. Иногда они развлекаются тем, что, сидя у костра, поют друг другу длинные печальные песни. Иногда, напившись вина или бражки, прыгают через огонь, меряются друг с другом силами, например перетягивая канат. Случается, что и дерутся, но, поскольку они уже мертвы, убить никто никого не может, так что они по большей части хвастаются друг перед другом своими походами и мечтают о новых. Ей-ей, они как дети… — Старик усмехнулся и добавил: — Да они и есть дети. Мои дети, и я люблю их. Вместе они пролили моря крови во славу моего имени. Мне это по душе. Они убивали всех, кого считали врагами, не считаясь с тем, кто перед ними — старик, ребенок или женщина. Настоящий доблестный воин не щадит никого… Иногда я устраиваю им праздник — битву, после которой, конечно, следует пир, где все пьют, едят и веселятся за длинными дубовыми столами. Я сижу во главе всего этого празднества, а дочери мои прислуживают славным героям.
Старик явно был доволен своими питомцами. Он расплылся в улыбке, увидев среди расположившейся вокруг разведенного прямо на полу костра группки воинов высокого и плечистого, как сам Вотан, рыжеволосого воина без шлема. Викинг стоял, положив левую руку на эфес покоившегося в ножнах меча, и говорил что-то на гортанном языке, однако слов его Климов не понимал в отличие от речи Вотана. Рыжеволосый воин, страстно жестикулировавший правой рукой, показался Александру знакомым.
— Узнал, молодец, — похвалил Сашу седовласый гид. — Это мой сын Эйрик. Лучший из лучших, хотя, — старик немного замялся, — последнее время любит приврать, но ничего, внимают… как сам видишь. Да и я, иногда бывает, заслушаюсь, хотя и знаю, что врет, а все равно приятно. — Вотан внимательно вгляделся в сидевших за пылавшими тут и там кострами воинов и с огорчением произнес: — Жаль, не вижу нигде Беовульфа, то есть Харальда, конечно. Ну да ладно, пойдем, времени мало, а мне еще кое-что хочется тебе показать.
Оказавшись вслед за повелителем Валгаллы во дворе, Климов увидел двух неоседланных коней с длинными хвостами и густыми гривами. У Саши неприятно засосало под ложечкой. Так и есть, Вотан с удивительным для столь древнего старца проворством вскочил на спину животного, предлагая своему спутнику последовать его примеру. Климов хотел было запротестовать, он в обычных условиях не решился бы сесть в седло самой миролюбивой старой клячи, но, не желая ударить в грязь лицом перед гостеприимным хозяином, — оттолкнувшись от земли ногами и сделав руками, пользуясь спортивной терминологией, выход силой, закинул ногу на конскую спину.
Поймав одобрительный взгляд старика, Саша сжал коленями бока своего коня, схватился за его гриву. Всадники поскакали, быстро набирая скорость. Они выехали за ворота замка, коих, как припомнилось Александру, должно было насчитываться, ни много ни мало, пятьсот сорок, и после нескольких минут бешеной скачки оказались на зеленом лугу. Там, как уже издалека стало понятно Климову, заканчивалась подготовка к рыцарскому турниру. К большому Сашиному удовольствию, перед основательно сколоченной деревянной трибуной Вотан дал команду спешиться. Старик отвел своего спутника в центральную ложу. Саша с удивлением отметил, что скамьи заполонены людьми, одетыми самым различным образом. Но еще более удивительно было то, как изменилась вдруг внешность самого Вотана. Вместо кольчуги на старике оказался бархатный камзол, толстенная золотая цепь свисала с могучей шеи, на широченных плечах оказалась горностаевая мантия, бороду его словно бы подстриг искусный парикмахер, а седую голову венчала тяжелая золотая корона.
— Тут — я король, — пояснил Вотан, и Климов решил, что сейчас тот добавит: «Чему удивляться, везде свои обычаи». Но величественный старик продолжил объяснения: — Его, то есть Мое Величество Водэн Первый, он же последний, и вообще единственный. А народ, хм, это все те же переодетые рыцари, потом они поменяются местами с участниками турнира, потом опять те займут места на ристалище… и так до бесконечности. Женщины — опять же мои валькирии, их довольно много, никогда бы даже и представить себе не мог, что их столько народится. — Король покачал головой и, как бы по секрету, понижая голос до шепота, добавил: — Ну, ты понимаешь, конечно, что моя Фригг была бы одна не в состоянии, хотя она и богиня, произвести на свет столько девок… К тому же нам, мужчинам, иногда просто необходимо немного развеяться, а, барон Александр?
Саша понимающе кивнул и мысленно поблагодарил Его Величество за любезно пожалованный титул. Однако?
— Стоп, стоп, стоп? — запротестовал Климов. Они-то как здесь оказались? Это ведь христиане…
Водэн Первый не ответил, а, повернув голову, посмотрел на поднимавшуюся по ступеням величественную, разодетую в бархат и шелк даму лет сорока на вид. Король поднялся и отвесил женщине поклон, в ответ та лишь склонила голову.
— Моя Фригг, — объяснил Климову Водэн, представив сначала Сашу даме, естественно, как барона Александра. Показав на золотой венец на голове женщины, старик добавил: — Здесь она — королева Фредегонда. Весь этот народ, который ты видишь вокруг, придает очень большое значение этикету, а у Фригг полно забот с детьми, она ведь у меня богиня плодородия. Вот и приходится отрываться от дел. Впрочем, ей это нравится. Женщина есть женщина; им бы все в театр, да на выставку, да на светский раут… Да, насчет христиан… — Король покачал головой. — Полно тебе, барон Александр, у Христа одни убогие святоши, а настоящие храбрецы в моем… хм, ведомстве. Все, для кого честь не пустой звук и кто готов отстаивать ее с мечом в руке, а не в суде с адвокатом и присяжными, будто люди могут разобрать, кто прав, кто виноват! Хоть их двенадцать, хоть сто, хоть миллион, все равно, кроме галдежа и неразберихи, ничего не получится. А меч, он никогда не ошибется. Да вот, сам посмотри…
Точно дождавшись, когда Водэн произнесет эти слова, герольды затрубили в рожки, и разместившиеся по разным концам ристалища всадники в шлемах с глухими, неподнимающимися забралами, тронув коней, помчались друг на друга, опуская длинные копья. Саше, который, хотя и не был знатоком рыцарского этикета и турнирных традиций, показалось, что процедура нарушена. Средневековый поединок подобного рода — это ведь целый праздник, ритуал, где все должно идти своим чередом, а тут, как говорится, с места в карьер.
— Этих двоих приходится держать подальше друг от друга, — пришел на помощь Сашин гид. — Один раз попробовали сделать все по правилам, так они все равно раньше времени потасовку устроили, полтрибуны разнесли. Буйные парни, — пожаловался старик и, к Сашиному удивлению, едва заметно улыбнувшись, прибавил: — Да, ничего не попишешь — моя кровь. Настоящие звери, загрызть друг друга готовы. Твои предки, между прочим, Анслен де Шатуан с братцем Жильбером.
Саша, округлив от удивления глаза, уставился на старика.
— Да что ты удивляешься, в самом-то деле? — с некоторым раздражением ответил тот. — Ни тот, ни другой ни в Христа, ни в дьявола не веровали, обоим сам черт был не брат. Жильбер с мечом в руках умер. Анслен и того лучше, на смертном одре велел себе в руку клинок вложить. Попа, что грехи ему перед смертью отпускать пришел, взашей приказал вытолкать. Перед кончиной меня призвал. Ну как таких к себе не взять? Сынки все в папашу — вон он… видишь, сидит там справа?.. Да не тот рыжий, лохматый, в бороде, этот я вообще не знаю, как сюда попал, — монах из Кромешного ордена вашего царя Иоанна… Другой, который рядом сидит в одежде купца.
Климов с интересом посмотрел на светловолосого человека лет сорока с небольшим. Гордо вздернутый подбородок, орлиный профиль. Так вот каков был Генрих Сова, сложивший голову в Святой Земле. Саша почему-то раньше думал о нем, как о старике…
В это время раздался страшный треск, и оба рыцаря промчались один мимо другого, сломав копья о щиты друг друга. Всадникам, однако, удалось усидеть в седлах. Саша думал, что сейчас они, разъехавшись по разным концам поля, возьмут у оруженосцев новые копья и сшибка повторится. Но не тут-то было. Развернув коней, братья ринулись друг на друга, выхватывая мечи. Раздалось конское ржание, сталь зазвенела о сталь, и начался кровавый поединок. Саша только хотел спросить у своего гида, почему у одного из рыцарей на щите изображена сова, а у другого не видно знаков различия, но Водэн уже и сам поспешил объяснить.
— В прошлый раз победил Анслен, — сказал он. — Стало быть, баронство досталось ему, если сегодня верх возьмет Жильбер — тогда в следующем поединке щит с отцовским гербом будет у него… Нечто вроде приза. Переходящего, — добавил старик, предупредив вопрос, готовый сорваться с губ гостя. — Да ты лучше смотри, другого случая не представится.
Александр не стал спрашивать, почему ему не представится этот самый случай, а король не пояснил. Впрочем, зрелище, свидетелями которого стали зрители странного турнира, заслуживало внимания.
Несколько минут братья рубились как сумасшедшие, но поскольку ни один из них не уступал другому в умении владеть оружием и в искусстве управлять конем, больших результатов в деле убиения друг друга ни Анслен, ни Жильбер не достигли. Наконец кто-то — из-за поднятой конскими копытами пыли Климов не сразу различил, кто именно из них, — выронил меч. Однако, не дав противнику как следует размахнуться, лишившийся оружия рыцарь изловчился и вцепился в обкрутившийся вокруг торса другого плащ.
В результате оба брата оказались на земле. Из-за пыльного облака Александр сумел разглядеть только руку в кольчужной рукавице, несколько раз взлетавшую в воздух и резко обрушивавшуюся на брата. Наконец, оставив позади себя распластанное тело, к королевской ложе вышел пошатываясь рыцарь без шлема с разметавшимися по плечам черными волосами. В одной руке он сжимал окровавленный кинжал, пальцами другой держал за светлые окровавленные локоны голову своего противника. Рыцарь опустился на одно колено.
— Жалую тебя, Жильбер, сын Генриха Совы, баронством Шатуанским, — с важным видом произнес король Водэн. — И подтверждаю твои права на замок и все земли, села и деревни, завещанные тебе отцом, и все такое прочее… А теперь, Жильбер, отнеси голову на место.
Рыцарь поднялся с колен и, сделав несколько шагов к телу брата, бросил голову, предварительно раскачав ее за волосы. Обезглавленное тело, со странной для своего положения ловкостью, поймало руками голову, будто искусный голкипер мяч. Водрузив на плечи эту, хотя и важную, но отнюдь не самую главную свою часть, тело тяжело поднялось и, взяв стоявшего рядом коня за повод, понуро поплелось прочь.
— Старина, Генрих, — услышал Климов голос Водэна Первого и, обернувшись, увидел, как он подозвал к себе какого-то угрюмого человека в одежде ремесленника-горожанина. На руке его сидел сокол, его голова была покрыта черным колпачком.
Когда человек подошел, король попросил ласково:
— Не попредседательствуешь тут за меня? Нам с моим другом пора.
«Ремесленник» почтительно кивнул.
— Как прикажите, Ваше Величество, — сказал он и коротко, с достоинством поклонился. (Несмотря на то что подошедший говорил по-французски, более чем скромных познаний Климова в этом языке оказалось достаточно, чтобы понять обращение «сир».)
— Брось ты это, Генрих, а? — взмолился старик, отдавая «горожанину» венец и мантию. — Ты же знаешь, я терпеть не могу лести. Ты единственный настоящий король тут, тебе, как говорится, и карты в руки. Развлеки без меня мою Фригги.
Попрощавшись с Генрихом, который, естественно, никак на знаки внимания к собственной персоне не отреагировал, и раскланявшись с королевой Фредегондой (та благосклонно кивнула «барону» головой), Климов вслед за своим провожатым спустился с трибуны ристалища.
— Германский король Генрих, — ответил Водэн на немой вопрос Саши, — был просто без ума от соколиной охоты. За что и прозвище свое получил — Птицелов. Замечательный человек, у него и в вашем веке нашлось немало почитателей, для них у меня даже заведено отдельное помещение, целый громадный плац. Они там маршируют с факелами, произносят речи… Генриха вот почетным фюрером избрали. В общем, тоже при деле, как и все прочие. У меня, знаешь, тут полный порядок. Ни один земной правитель и мечтать ни о чем подобном не может. Да что земной, этот самый, который все чудесил в как ее… ах ты, черт, все забываю… — Старик защелкал пальцами.
— Это вы про Па… — начал было Саша, но хозяин Валгаллы услышал его мысль раньше, чем она была высказана.
— Вот-вот, — обрадовался король, — в Палестине. Так вот, и ему пришлось сатану выдумывать, чтобы паству в узде держать…
— Это вроде не он выдумал, — неуверенно протянул Климов, некстати демонстрируя свои познания в теологии. — Это еще господь Саваоф сподобился… Кого-то там куда-то изгнал…
— Вот-вот, — согласился старик, — система у них проста, как грабли. Один — добряк, второй — злодей. Просто и гениально.
Александр вдруг заметил, что в речи гостеприимного хозяина стало попадаться как-то уж очень много знакомых слов.
Не успел он еще по-настоящему удивиться, как старик остановился и произнес:
— Прошу садиться.
Климов поднял глаза и увидел вместо неоседланных коней, на которых он со своим гидом прибыли сюда, сверкавшую лаком тушу длинного белого лимузина с открытой задней дверцей. Не веря себе, Саша посмотрел на старика. Того было просто не узнать: шикарный костюм, должно быть, от Кардена (Климов в такого вида одежде не слишком-то разбирался), аккуратно подстриженная борода, длинные седые волосы, собранные в хвост на затылке. Аристократ, унаследовавший многомиллионное состояние, профессор Гарварда, меценат и покровитель всевозможных искусств, и прочая, и прочая, и прочая… Саша буквально вперился взглядом в своего спутника, не будучи в силах отвести глаз от столь великолепного зрелища.
Сверкнув бриллиантовой запонкой, старик указал Климову на машину и повторил свое приглашение.
— Здесь называй меня мистер Вайстор, — сказал старик Климову, когда лимузин остановился возле здания, по виду очень похожего на огромный стадион, и они вышли.
— Да, мистер Вайстор, — послушно повторил Саша.
— Сэр, — добавил «меценат».
— Сэр.
— Замечательно.
Внутри здания, и на самом деле оказавшегося стадионом, стоял невообразимый шум. Ревели мощные моторы тяжелых мотоциклов, перекрывая доносившийся неизвестно откуда грохот барабанов. Климов прислушался и не поверил своим ушам — ударную установку разносил в дребезги не кто иной, как Джон Бонэм, исполнявший своего незабываемого «Моби Дика».
— Ребята всегда встречают меня этой музыкой, — сообщил своему гостю мистер Вайстор, обводя рукой бородатых мотоциклистов в проклепанных кожаных куртках, увешанных цепями и амулетами, предававшихся, как пояснил «меценат», одному из своих самых невинных развлечений.
За сверкавшим на солнце черными боками и хромом всевозможных выступавших деталей «харли-дэвидсоном» волочился по земле, на веревке, человек со связанными руками. Другие участники потехи ехали следом, причем каждый из них, норовя опередить других, старался подъехать поближе к бедолаге и пнуть того своим кованым сапогом.
Машины сталкивались, мотоциклисты летели на землю, но некоторым все же удавалось добиться заветной цели, и тогда вопль дикой радости издаваемый счастливчиком, заглушал все: и рев двигателей, и грохот барабанов.
— За двенадцать с половиной минут, пока идет песня, надо набрать как можно больше очков, то есть как можно большее количество раз пнуть ногой «тушу», так парни называют того, кого тянут на веревке, — продолжал свое объяснение «меценат». — Здорово, правда? Эта игра требует большой ловкости. У них есть и другие, например футбол, только вместо мяча используется голова. Она, как ты сам понимаешь, отрезается от живого человека. Мы тут стремимся к подлинности. Качество гарантировано.
— Стоп, я что-то никак не въеду, сэр, — Климов замотал головой. — Что значит «от живого человека»? Мы в царстве мертвых или где?
— Алекс, — важно начал мистер Вайстор. — Скажи, пожалуйста, когда ты в своей жизни видишь мертвеца, что ты о нем думаешь, а?
— Как — что? — вытаращил глаза Саша. — Мертвец, и все тут. Привет ему, умер, скончался, приехал, дал дуба, и все такое.
— Правильно, — похвалил мистер Вайстор. — Его для тебя нет, а он, что о тебе думает?
— Да ни хрена он не думает, — опешил Саша. — Он же мертвый. Его нет…
— Правильно, в общем-то правильно, Алекс, — согласился «меценат». — Но со своими, то есть, я хочу сказать, с такими же мертвецами, как он сам, он общается, если можно так выразиться, на ином уровне. Для них он есть, соответственно, и они для него, а тебя и всех прочих живых для них нет. Так что они тут в определенном смысле все живые, а ты мертвец.
Ответа у Климова не нашлось, зато появился вопрос.
— Хорошо, а эти-то как сюда попали?
— Ну, это просто, — улыбнулся Вайстор. — В Бога все эти парни отродясь не верили. Думали, что уж если и поклоняются кому, так это дьяволу. Одним словом, все они умерли рано, прирезав и придушив за свою жизнь немало народу, чем, конечно, сделались милы мне. Но прав на них у меня не было, хотя они и погибли все исключительно в кровавых драках и разборках, но, вот беда, — не с мечом в руке. Короче, вся эта кожаная братия отходила прямиком к Сатане, но тот мужик умный, смекнул, что они ему совсем не в надобность. Он по большей части предпочитает тихоньких поджаривать, а эти все, как один, отъявленные буяны.
Так вот, звонит мне Рогатый, это уж так я называю его в шутку, хотя дядька он весьма приличный, с ним хоть дело иметь можно, не болтун, как этот… Да что с него взять, фокусник он и есть фокусник — думает одно, говорит другое, а сам тем временем делает третье, да все тихой сапой норовит… Я опять отвлекся, работы много… Не отдыхаю совершенно, сплю, не поверишь, три часа в год, выходных вообще нет, в отпуске последний раз был еще в прошлом тысячелетии… Да, так вот, Рогатый, значит, просит, возьми, говорит, этих дьяволов, они же мне всех чертей перекалечат и чертовок перепортят. Ну, я посмотрел, парни хорошие… Взял и не жалею.
В это время с поля донесся страшный рев, рокот моторов стих, мотоциклисты побросали свои машины и на руках понесли вдоль трибун перед немногочисленными зрителями одного из одетых в такие же проклепанные, как и у остальных, кожаные доспехи парня. Когда торжественная процессия поравнялась с проходом, в котором стояли Вайстор и Климов, «выпускник Гарварда» помахал победителю рукой, и тот вместе со всей честной компанией ответил своему повелителю дружным радостным воплем. Зрители захлопали в ладоши, затопали ногами и засвистели. Никогда еще Саше не приходилось чувствовать волны такой искренней радости, исходившей от… мертвецов. Похоже, мистер Вайстор прав, и кто тут живой, а кто мертвец, — не простой вопрос.
Игроки двинулись дальше, а Климов, бросив взгляд в центр поля, с удивлением увидел, как «туша» поднялась и подошла к одному из брошенных мотоциклов. Парень, как был, с веревкой на запястьях, запустил руки в подсумок «харлея» и, достав оттуда бутылку пива, открыл ее прямо зубами и опрокинул горлышко себе в рот. Тут внимание Климова приковал одиноко сидящий неподалеку человек, одетый в гимнастерку и галифе. На голове у странного типа была папаха, а на боку висела шашка.
— А это-то кто? — не выдержал Саша.
Вайстор усмехнулся.
— Это, Алекс, твой земляк, — ответил он, расплываясь в улыбке. — Красный командир Иван Солодовников. Не меньше тысячи человек лично сам зарубил, забил и замучал. Про меня не слыхал ни разу, но умер с мечом в руках, как настоящий викинг.
Герой Гражданской войны, будто услышал, что речь шла о нем, и, повернувшись, посмотрел на повелителя Валгаллы. На мрачном изуродованном лице Солодовникова (Климова он, конечно, не видел) последний прочитал холодное осуждение. Иван отвернулся и, затянувшись самокруткой, положил руку на эфес шашки.
— Его мне опять же все тот же Рогатый сосватал, как, кажется, и кромешника того, которого ты со своим предком перепутал на турнире, — сообщил «покровитель всевозможных искусств» и, понимая, что Климов ждет разъяснений, продолжил: — Этого крестьяне вилами закололи. Их полсотни было. Окружили избу, где этот герой с дамой веселился. Остальных его товарищей они раньше потихоньку прирезали, а этот учуял что-то, выскочил и не меньше дюжины крестьян зарубил, прежде чем они его прикончили. Молодец! Герой!
— А чего он хмурый такой? — спросил Климов. — Или ему у Сатаны нравилось.
— Еще как! — воскликнул Вотан. — Он там решил бороться до полной победы мировой революции, вот Рогатый и сплавил его мне.
— А тут?
— Он и тут попробовал, — закивал головой Вайстор. — Да только к языкам неспособный оказался. Не убедил парней. Начал было шашкой махать, ну они ему об голову ее и сломали, там, в ножнах, теперь только один обломок остался. Раза два по мордасам цепями получил, все не унимался, мало показалось. Напал на ребят ночью и с полсотни человек прирезал. Они осерчали… Уже раз десять подряд ловили и тушу из него делали. Теперь немного присмирел, но, думаю, ненадолго. Он в голове все планы строит, как бы ему половчее их ночью всех перерезать, да только не справится в одиночку, да и бесполезно, все и так мертвые.
Климов понимающе кивнул.
— Изведал, значит, на себе убедительность мнения коллектива, — сказал он. — Нашим, одним словом, салом, нам же и по сусалам.
— Где-то так, — согласился повелитель царства мертвых.
Саша задумался. В голове его проносились обрывки разных мыслей, он несколько раз готов был задать вопрос, но каждый раз что-то мешало ему, а потом приходила другая мысль, казавшаяся более важной, но и ее вытесняла какая-нибудь следующая.
— И что же? — спросил наконец Климов. — И не бунтует никто?
— Бунтует? — удивился Вайстор. — А смысл-то какой? Я ведь не держу никого. Хочешь — иди, скитайся призраком по градам и весям… или вон по скалам. В рай никого из питомцев моих не возьмут, да и сами они не пойдут, а в ад… — Вайстор пожал плечами. — Ну, вот, может быть, Солодовников. Да и тот не пойдет, даже если бы Рогатый его и пустил. Кстати, если бы я хотел, то такую себе полицию мог бы отгрохать, поверь мне, у меня ведь тут почти весь Иностранный легион отдыхает! Их казармы у одних из последних ворот. Ну, это мы так условно называем, Валгалла все-таки обязана по закону пятьсот сорок ворот иметь, как будто бы для того чтобы войти в вечность, человеку непременно надо больше полутысячи дверей. У них там учения сегодня начинаются, — добавил Один и, посмотрев на циферблат золотого «Ролекса», пояснил: — Я пока братца своего Тора к ним послал, да скоро самому придется появиться, без меня не начнут…
— Мистер Вайстор, мистер Вайстор, — услышал Климов низкий женский голос. — Меня опять Ржавый ущипнул, скажите ему, чтоб не безобразничал.
Саша с удивлением уставился на высокую, статную — длинные ноги, узкая талия, высокая грудь, широкие плечи, гордо посаженная голова, длинные, цвета бронзы, волосы — юную матрону — воплощенное могущество Третьего Рейха, а не женщина.
Именно такими, только белокурыми представлял себе Климов валькирий. Женщина чем-то напомнила ему Галю Фокееву. Много, ну очень много тела. Смерть мужикам, одним словом. Этого Ржавого вполне можно понять. Тем более что одета женщина была как-то неподобающе для дочери столь солидного господина, коим, несомненно, был мистер Вайстор. Коротенькая спецовочка, белый фартучек; ни дать ни взять — официантка из «Макдональдса». Девушка сложила губки бантиком и нахмурилась. Па выражению лица «официантки», трудно было бы предположить, что внимание мужчин, даже выраженное в такой грубоватой манере, и на самом деле оскорбляет девушку. Скорее, даже наоборот. Просто появилась возможность пококетничать с незнакомцем. (Климов ощутил на себе заинтересованный взгляд.)
«Пожалуй, это единственная женщина, которая, за последнее время строит мне глазки просто так, — подумал Климов. — Ей-то уж точно от меня ничего не нужно»
— Ладно, Берта, — кивнул Вайстор, — я скажу ему, он больше не будет. А теперь ступай.
— А это новенький? — спросила Берта, не спешившая уходить. — Я его раньше не видела. — Девушка говорила по-английски с забавным и милым легким акцентом.
— Ступай, Берттильда, — с деланной сердитостью в тоне приказал Вайстор и, когда девушка ушла, покачивая скульптурными бедрами, добавил со вздохом: — Дочери, дочери, эта вроде младшенькая, а может, и нет…
— Значит, все довольны? — возобновляя прерванный появлением любопытной Берттильды разговор, допытывался Климов. — Все счастливы?
— Когда это вы, люди, бывали счастливы? — ответил «профессор», прищурив глаза. — А насчет недовольных… Есть один, натуральный диссидент.
— Это кто же? — оживился Климов.
В глазах у Вотана заиграли лукавые искорки.
— Да родственничек наш с тобой.
— ?
— Мессир Габриэль де Шатуан.
«Вот это да! — мысленно ахнул Саша. — Как же это я о предке-то забыл, с его ведь писанины и началось все это безобразие…»
Вайстор расхохотался.
— Да уж, — сказал он, переведя дух. — От его писанины и не такое произойти может. Известное дело, дорвется человек до бумаги и уж такого понапишет!.. Все, знаешь, жалуется на меня. Мол, зажимаю критику, статьи не публикую, стихи и прозу не издаю. А кто, скажи-ка на милость, все это читать будет? У всех своих проблем хватает. Мне — если только на досуге полистать. Да стихи у него паршивые, лучше уж я саги о викингах послушаю, или романсы, что Генрих, пращур твой, сочиняет, или рок-н-ролл. У нас тут недостатка в информации не ощущается. А проза… Так Габриэль вечно путает все, да и врет он не так занятно, как Эйрик… Одним словом, таланту маловато, а я, видишь ли, виноват. Вот он и диссидентствует, заперся в башне и стучит там на машинке целыми днями. Развлекается, а за эти развлечения еще и славы, и почета, и денег жаждет. Нет, брат, — добавил Вотан, обращаясь будто уже даже и не к Саше, а к самому Габриэлю, — даже у меня такого не бывает. Так что, стучи себе по клавишам, сколько влезет… Никому от этого ни жарко ни холодно.
Вотан вдруг умолк и сделался серьезен. Климов тоже. Он почувствовал, что наступила минута прощания. Исчезли звуки музыки, скрылся, будто потонув в тумане, стадион, и перед Климовым вновь оказался длинноволосый и длиннобородый грозный седой старик, который протянул Саше неведомо откуда взявшийся серебряный кубок.
— Пей, — произнес старик на гортанном незнакомом языке. — Пей и помни, что смерть не страшна и не спешит к тому, кто не боится ее.
Саша поднес кубок к губам и с жадностью выпил вино. Кровь забурлила в его жилах. Он протянул руку, чтобы вернуть старику чашу, но рука словно наткнулась на препятствие. Серебряный сосуд со звоном упал на камни. Саша хотел было поднять его, но что-то опять помешало ему. И вдруг на месте кубка Саша увидел длинный прямой меч с рукоятью, украшенной серебряной головой волка. Затем все вокруг потонуло в сером тумане, а когда он рассеялся, остались только ненавистные стены узилища.
Климов почувствовал, как, клокоча расплавленным металлом, его наполняет ярость. Он дернул рукой, прикованной к трубе, и не ощутил боли. Труба загудела. Саша рванулся еще раз и еще, сильнее и сильнее…
Геннадий Мотыжников подыхал от скуки. Ну, скажите-ка на милость, чего стеречь человека, который сидит прикованный наручниками к водопроводной трубе да еще и запертый снаружи на толстенный засов. Окон в подвале нет, вылезти невозможно, зачем охранять? Смех, да и только. Так нет же! Поставили двух парней, у одного «макаров», у второго короткоствольный «калаш». Ну не цирк?
А они, вот дурачье, даже карт не захватили, теперь кукуй тут. Неизвестно, когда начальство появится. Есть охота, да нечего. Ладно хоть пива им оставили.
— Эй, Вола, — протянул широкоплечий круглолицый Мотыжников, делая ударение на последнем слоге. — Не пей так много — обоссышься. Бегать-то далеко.
— А зачем бегать? — усмехнулся светловолосый, чем-то похожий на девочку-скромницу Пилневич. Губы его растянулись в улыбке и на щеках появились ямочки, которые только еще больше усиливали сходство с женщиной. — Я вон туда зайду, — он указал на дверь в подвал, где парился Климов, — добавлю ему парку. — С этими словами Вол раскупорил пол-литровую банку «Holsten», из которой немедленно с шипением вырвалась наружу пена. Парень опрокинул банку вверх дном, с наслаждением глотая еще не совсем нагревшееся пиво. — Вот так вот. Делай, как я.
Мотыга, не выдержав зрелища, последовал примеру товарища и под одобрительную усмешку Пилневича проделал с другой банкой то же самое, что и Вол. Потом оба, посидев несколько минут молча, принялись вспоминать подробности прошедшей операции. Мотыга как раз рассказывал напарнику про то, как он врезал тому здоровому чурбану, и про то, как другой урюк сосчитал после его, Генкиного, удара все ступеньки на лестнице, когда в ведущую в подвал дверь постучали изнутри. Парни озадаченно переглянулись.
— Ты слышал? — спросил Вол. — Как будто бы стучали?
— Кто? — вопросом на вопрос ответил Мотыга, которому очень не хотелось прерывать свой рассказ, несмотря на то что приятель подробности эти уже и так прекрасно знал. — На нем же браслеты. Еремеич сам проверял, труба надежная, ее и трактором не своротить.
— А может, он шпилькой какой-нибудь открыл? — не унимался Пилневич.
— Да нет у него никакой шпильки, карманы выворачивали, пусто там, — досадливо поморщившись, махнул рукой Мотыжников. — Садись, — добавил он, увидев, что напарник встает.
Стук повторился, и Вол, доставая из кобуры пистолет, твердо сказал:
— Я пойду проверю.
Мотыга посмотрел на свой автомат, прислоненный к стене, и, сказав себе, что нечего разводить панику, остался на месте, поборов в себе порыв взять оружие. Вол подошел к двери и отодвинул засов. Подождав немного, он, ударив ногой в жестяную обшивку, широко распахнул дверь и попятился. Прямо из темноты на Пилневича смотрели не то звериные, не то человеческие глаза, от взгляда которых становилось не по себе. Нет, этот нечто перед ним, совершенно очевидно, принадлежал к двуногим. С мокрыми волосами и прилипшей к телу одеждой он стоял, расставив ноги и сжимая в правой руке кусок водопроводной трубы.
— Что там? — спросил любопытный Мотыга. Но, прежде чем напарник успел ответить, в леденящих душу пронзительных глазах человека, шагнувшего из мрака подвала, блеснул злобный огонь, и в следующую секунду Вол, скорчившись от боли и судорожно ловя ртом воздух, схватился за мошонку, куда коротким и метким движением ткнул его краем трубы Климов.
Получив второй удар все той же трубой, на сей раз в челюсть, Вол навзничь рухнул на цемент пола и согнувшись так, что колени его уперлись в подбородок, завыл, катаясь по полу. Мотыга метнулся к автомату и, вскинул его, наводя короткое дуло на стремительно приближавшийся к нему в прыжке черный силуэт человека. Выстрела не последовало, и Климов, не дав своему горе-охраннику времени подумать о причинах отказа славившегося во всем мире своей надежностью автомата, сжав трубу обеими руками, что есть силы ударил ею Мотыжникова сбоку по голове. Тупой звук удара, хруст… Здоровяк рухнул как подкошенный, уронив на пол свое оружие.
— Страж хренов, — презрительно бросил Климов, поднимая автомат и передергивая затвор. — Тебе разве не сказали, кто я? Передо мной Чикатилло — щенок, а ты меня с невзведенным автоматом стережешь. Не уважаешь, сучонок. — Впрочем, поняв, что лишившийся сознания охранник все равно его не слышит, Саша подошел к стонавшему Пилневичу и, подобрав с пола пистолет, сунул его себе за пояс. — Ну, ты, козел, — начал он, наводя дуло автомата на корчившегося парня, — ты ведь не спецназовец, и он тоже. Чьи вы щенки, а? Хва выть! А то отстрелю тебе яйца и все проблемы сразу кончатся. Говори быстро.
— У нас Еремеич командует, — простонал парень, по голосу поняв, что Саша шутить и не собирается. — Терентьев.
— Кто такой?
— Начальник охраны у шефа нашего, — выдавил из себя Вол и, испугавшись, что этот странный тип пристрелит его за то, что не назвал имени своего босса, добавил: — Олеандрова.
— Какого хрена им от меня надо?
Сколь-либо вразумительного ответа на этот вопрос у охранника не было. Саша поверил парню, который вполне искренне клялся, что ничего не знает о замыслах начальства. Что ж, это уже не имело значения. Хитроумный политик мог, к примеру, выдумать такую штуковину: разыграть настоящий спектакль, чтобы Саша решил, что оказался в руках милиции или бандитов (еще неизвестно, что лучше), а потом явился бы ангел-хранитель, как говорится, на белом коне, и уж тут никуда не денешься, иди в услужение, отрабатывай за то, что тебя спасли. Может, и так, может, нет — какая разница? Больше Климова в тот момент интересовало другое.
— Где мы? — спросил он Вола и, когда тот ответил, вслух повторил название дачного поселка, расположенного в двадцати километрах от въезда в город на ответвлении от Загородного шоссе. — Кто здесь еще кроме вас?
— Никого больше, только мы с Мотыгой.
— Телефон есть?
— Нет.
— Ключи от наручников, у кого?
— У меня.
Через несколько секунд Саша, повесив, автомат за спину, снял со своей руки браслеты, и защелкнул их на запястьях Пилневнча. Конфисковав у своих стражников сорок восемь тысяч рублей и остатки пива (четыре баночки), он не удержавшись, чуть ли не залпом выпил первую банку. Такого вкусного пива Климов отродясь не пробовал. Сняв со спинки стула камуфлированную мотыжниковскую куртку, Саша вынул из автомата рожок и завернул оружие в куртку. Затем, надел рубашку навыпуск поверх, джинсов, так, чтобы не виден был торчавший из-за пояса пистолет, и, сделав «дядям» ручкой, покинул стены своей тюрьмы.
Благо, до дороги оказалось недалеко — всего метров четыреста — пятьсот… Выйдя на шоссе и поголосовав минут пять — десять, Саша остановил грузовой «газон» и, услышав радостное водительское: «Падай!» (еще бы, почти полсотни за то, чтобы человека по пути подвезти!), попросился сесть в кузов. Водитель замялся было, но Климов протянул ему деньги и, когда парень облегченно вздохнул, ловко запрыгнул в кузов, перекинув через борт сверток и пиво.
— Ну что, мистер Вайстор, — сказал Саша, откупорив банку и сделав длинный жадный глоток. — Думаю, вам не долго придется ждать меня.
Он с удовольствием смотрел на мирный, ленивый полусельский, полугородской ландшафт, наслаждаясь ласкавшими лицо струями вечернего воздуха.
— Почему его там не оказалось? — спросил Орехов вернувшегося ни с чем старшего лейтенанта, которого генерал посылал за Климовым. — Ты не перепутал ничего?
— Нет, товарищ генерал, — молодой сотрудник покачал головой. — Все точно, приехал, куда вы сказали.
— Ладно. — Орехов вздохнул и махнул рукой. — Скажи там, когда Богданов прибудет, пусть ко мне явится не мешкая, — добавил генерал и, отвернувшись, посмотрел в окно. «Почему его там не оказалось? Почему? Испугался?»
Этот же вопрос, спустя несколько часов, генерал задал и примчавшемуся в его кабинет Богданову.
— Думаю, помешал кто-то, — пожал плечами, более с вопросительной, чем с утвердительной интонацией произнес майор. — Может быть, милиция задержала?
— Я справлялся, — возразил генерал. — Нет. Может, Мехметов?
Тут настала очередь майора не соглашаться.
— Исключено, — покачал головой Богданов. — Я только оттуда. Если бы его парни захватили Климова, я бы узнал. Мехмет на стену лезет — косит, конечно, придуряется, говорит, что «сволёчи, дарагой плымяник убил». Аллах, дескать, на него, Мехметова, прогневался, ну и старую песню завел про «атэц, друг Юрый, друг Владык…» и так далее.
— Где же теперь Климов, Валь?
— У Олеандрова, — твердо ответил Богданов. — Скорее всего, там.
— Почему у Олеандрова?
— А вот, Всеволод Иванович, посмотрите. — Майор достал из лежавшей перед ним папки лист бумаги. — Киев ответил. Отпечатки те, что на бокале у Лапотникова на даче нашли, принадлежат Инге Владиславовне Лисицкой, уроженке Львова, в девичестве Вишневецкой. Мать в психиатрической клинике. У девочки в подростковом возрасте тоже был случай, покусала парней, которые ее изнасиловали, да так, что те едва живы остались. Обследовали, признали психически нормальной. Никаких аномалий, во всяком случае, не нашли.
Генерал удивленно поднял брови.
— Чем же это она так прославилась, что ее пальчики в милицейскую картотеку попали? — спросил он.
— Подозревается районной прокуратурой Киева в убийстве трех человек, — ответил Богданов, протягивая документ начальнику, и добавил: — А тех, в свою очередь, подозревали в убийстве ее мужа, Лисицкого Игоря Романовича, но выпустили за недостатком улик. Все трое погибли в один день при весьма загадочных обстоятельствах… Всех их загрызла собака. А Инга эта исчезла.
— Так, так, так…
— Приметы этой самой загадочной Инги довольно сильно совпадают с приметами одной из сотрудниц Олеандрова, которая поступила к нему на работу примерно в то же время, когда из Киева исчезла Инга Лисицкая. Зовут эту девицу Наташа Одинцова, она постоянно меняет машины, одежду и парики… И, что самое интересное, иногда ездит на той самой «ямахе», на которой скрылся прямо из-под носа у милиции Климов.
— А при чем тут парики?
— А вот послушайте, товарищ генерал, — попросил Богданов. — Парики, особенно рыжий, последнее время не носит. Один из автомобилей, которым она опять-таки совсем недавно перестала пользоваться, — вишневые «жигули» девятой модели. А в тот вечер, когда погиб Лапотников…
— Что значит — недавно? — перебил Богданова генерал. — Конкретнее можно?
— Последний раз, приблизительно неделю назад, то есть…
— Приблизительно в тот день, когда убили Лапотникова, — генерал закончил фразу за майора.
— Документы на машину оформлены на одного из членов Русской национальной пар…
— Партии Олеандрова, — произнес генерал уже без вопросительной интонации. — Если она загрызла Лапотникова, то причем тут оборотень? В подобное партнерство я просто поверить не могу. Он профессионал, а она?.. — Генерал замолчал, заметив, что Богданов смотрит на него с плохо скрываемым удивлением.
В майорских глазах просто читался вопрос, который он никак не решался задать своему начальнику: «Что опять за оборотень такой?» Всеволод Иванович уже стал подбирать слова, чтобы как-нибудь покороче ответить Богданову, но тут вдруг ожило переговорное устройство, из которого раздалось:
— Срочное сообщение, товарищ генерал, ответьте по городскому, пожалуйста.
— Перестрелка в штаб-квартире партии господина Олеандрова, — сказал Орехов, положив на рычаг трубку. — Похоже, ты пророк… А я, старый черт, не сообразил, Климов-то твой на Некрасовской нам встречу назначал, оттуда, если я не ошибаюсь, минут десять пешком до гнезда этого деятеля. — Видя, что Богданов напрягся, готовый в любую секунду вскочить со стула и помчаться выяснять природу выстрелов в особняке на Некрасовской улице, генерал махнул рукой: — Иди. Проверь, что там и… установи слежку за квартирой этой Инги-Наташи. В милицию пока не сообщай. Меня держи в курсе. Все.
— Есть, — выкрикнул майор, почти бегом, вылетая из кабинета. — Я уже к ее дому Лазарева и Валишвили отправил.
— Но я же тебя люблю, — плаксивым тоном произнес Маложатов, вот уже больше двух часов сидевший и истязавший душу Инги своим нытьем. — Я едва не умер, я всю ночь думал, думал, думал… Я не находил себе места. Я писал тебе стихи. Я рвал их и снова писал. Ты разбила мне сердце. Ты прогнала меня ради, ради, ради… — Михаил Андреевич так и не нашел нужного слова. — Я умру, если ты покинешь меня… Я покончу с собой! Наложу на себя руки, повешусь у тебя на люстре. — Тут Маложатов зарыдал, но, утерев слезы, продолжал с каким-то даже наслаждением развивать тему своего самоубийства и, наконец, не выдержал и вскочил-таки на любимого конька, заявив: — Я страдаю, как моя бедная, истерзанная руками инородцев Земля. О Родина моя!..
При других обстоятельствах Инга давно бы уже выгнала надоевшего хуже смерти воздыхателя, сославшись на то, что ей надо идти. Но… что-то случилось с ней, точно какая-то неведомая сила сковала ее волю, заставляя сидеть и молча дожидаться решения своей судьбы.
По сути дела, ничего страшного не произошло… Ну и что, что уже вечер? Саша задерживается, но разговор между ним и Олеандровым мог затянуться надолго: что ни говори, дело серьезное. А если что-нибудь пошло не так? Почему она сидит дома, как покорная курица, как телка какая-то (более всего на свете ненавидела Инга, когда кто-нибудь или она сама себя сравнивала с курицей или с коровой; подобные параллели приводили девушку в состояние бешенства), и ждет, вместо того чтобы самой поехать к шефу и, дождавшись, когда тот освободит Сашу, отвезти его домой.
Нет, что-то случилось, что-то произошло, и не надо уговаривать себя, уверять, что все в порядке. Надо действовать… Это Инга говорила себе уже несколько раз, но почему-то так ничего и не делала, не решалась прервать монотонные причитания Маложатова, и лишь время от времени бросая в ответ «да, да» или «нет, нет», чем только еще больше подбадривала своего неистребимого жениха, пробуждая к жизни все новые и новые словесные потоки.
Может быть, она просто не выдержала бы одна этого ожидания, извелась бы из-за того, что не нашла в себе сил предпринять решительных действий, затравила бы себя за эту беспомощность, которая приводила ее в отчаяние, нет — в бешенство? Как тогда, в далеком отрочестве, когда, теряя силы, отбивалась она от неумелых, но жадных и сильных рук, как тогда, когда после суда, на котором оправдали убийц ее мужа, заперевшись одна, она плакала, кусая губы, сгрызая до крови ногти. Но сейчас ведь ничего не случилось, все в порядке!
«Что-то не так, что-то не так, — пульсировало в мозгу Инги. — Что-то случилось!..» — «Да, да, да! — отвечал кто-то другой голосом матери. — Не будет тебе счастья,
— Я умру и заставлю тебя страдать, — продолжал стенать филолог, — и, став самоубийцей, душу свою обреку на вечные страдания. Все равно они не могут сравниться с тем, что выношу я сейчас.
— Хочешь кофе? — спросила Инга, точно во сне. — С печеньицем?
— Как ты можешь говорить о еде? — взвыл Маложатов. — В такой момент? Я уже несколько дней не смыкаю глаз и не принимаю пищи.
— А что же ты делаешь, а? — с ехидцей спросила Инга, заливая две ложки гранулированного кофе холодной водой из чайника. Девушка вдруг почувствовала, что оцепенение отпускает ее, что еще несколько минут и она наконец заставит себя действовать. «Боже, как раздражает этот нытик, если опять спросит, спала ли я с ним, ей-Богу, расскажу ему Сашкин анекдот про монашку». — Так что же ты все это время делал? — спросила озадаченного филолога Инга. — Страдал? Хорошее занятие, правда? И тема благодатная, любимую Родину растерзали инородцы, любимую бабу, как козу на веревочке, увел… ах, жаль, Климов не инородец, то-то бы дело было.
— Климов, — встрепенулся филолог, — Климов, постой, я читал что-то про него… Ну да, его обвиняют во всех этих убийствах. Он зарезал своего отчима из-за денег, он… он… это страшный человек, он может убить и тебя.
— Что ты говоришь, Мишенька, — с отвращением посмотрев на Маложатова и отпив большой глоток холодного не сладкого кофе, улыбнулась Инга. — Убьет? Куда ему до тебя, а ты так точно доведешь меня своим нытьем до могилы или до психушки. Сделай милость, ступай-ка себе домой.
— Как? — воскликнул неугомонный филолог. — Чтобы пришел он и… — В дверь позвонили. — Вот и
Последних слов Инга не услышала. Она опрометью кинулась к двери. Пальцы нетерпеливо защелкали замком. Девушка открыла дверь…
«Да здесь самый настоящий Грозный, — покачал головой Богданов и едва не свалился, поскользнувшись на одной из рассыпанных всюду автоматных и пистолетных гильзах. — Ну и дела…»
Впрочем, сравнение со столицей Чечни уже несколько раз приходило в голову майору с той минуты, когда он увидел дымившиеся возле здания, где помещалась штаб-квартира Русской национальной партии, останки бронированного «мерседеса», всего несколько дней как приобретенного господином Олеандровым. Первый, о ком подумал майор, был Мехметов. Однако…
Предъявив стоявшему у входа в резиденцию Олеандрова вооруженному автоматом милицейскому сержанту удостоверение сотрудника Управления внутренних дел (просто оно оказалось ближе), Богданов вошел в холл, в котором под охраной другого сержанта лежали четверо одетых в «гимназическую» форму олеандровских гвардейцев, уткнувшись лицами в мраморные плиты пола. Рядом — несколько автоматов без рожков и однозарядный «самопальный» гранатомет — «кочерга». Удивило Валентина, однако, не количество оружия, а то, что парни эти располагались как бы валетиком, то есть запястье одного было приковано к щиколотке другого, затем опять запястье и опять щиколотка. Таким образом, тремя парами наручников нападавшие сковали всех четверых. Двое «гимназистов» не подавали признаков жизни, один стонал и еще один пытался что-то сказать сержанту, но тот, взглянув на удостоверение майора, велел парню заткнуться.
— Что здесь произошло? — спросил Богданов одетого в камуфляж милиционера.
— Нападение, товарищ майор, — ответил тот, — мы только подъехали. Капитан Сысоев и остальные члены группы наверху.
Уже поднимаясь вверх по лестнице, Богданов услышал чьи-то срывающиеся на визг вопли:
— Я с тебя погоны сорву, капитан, ты знаешь с кем разговариваешь? Не знаешь? Так узнаешь! Где телефон?! Ах сволочь, он все здесь уничтожил! Мразь!
Богданов вошел в распахнутую настежь дверь кабинета: Анатолий Олеандров топал ногами и орал на невысокого черноволосого капитана, который, повернувшись, уставился на вошедшего и, узнав майора, с удивлением пробормотал:
— Контрразведка? Чем обязаны?
Не успел майор ответить, как хозяин разрушенного кабинета перенес свой гнев на Богданова.
— Какого черта?! Что вам всем тут нужно? Вон отсюда, я вас не вызывал! Это мое внутреннее дело, понятно вам?! Убирайтесь к такой-то матери! Узнаете у меня, я сейчас позвоню генералу! Я с вас всех погоны поснимаю! Я вам глаза на жопу натяну и голыми в Африку пущу! Я! Я! Я!.. — захлебываясь от визга, точно супоросная свинья, вопил Олеандров.
Не обращая внимания на эти истошные крики, Богданов спросил капитана:
— Кто-нибудь из нападавших задержан? Жертвы есть?
— Никто не погиб, — ответил Сысоев майору, радуясь тому, что не должен теперь один сдерживать натиск не в меру разбушевавшегося политика. — Но пострадавшие есть: несколько проломленных черепов, сломанных костей, начальник охраны Терентьев получил три огнестрельных ранения, но состояние его не тяжелое, перевязку ему уже сделали…
— А кто напал — неизвестно?
Сысоев развел руками.
— Невероятно, но говорят, что видели только одного человека, — ответил он, пожимая плечами. Слова эти, предназначавшиеся майору, вызвали новый взрыв гнева у едва отдышавшегося Олеандрова.
— Вон отсюда! — завопил он с новой силой. — Убирайтесь, это мое личное дело!
Богданов отпихнул стоявшего на его пути капитана и, схватив политика за лацканы пиджака, чуть не отрывая Анатолия Эдуардовича от земли, громко, подчеркивая каждое слово, проговорил прямо в лицо подавившегося своими криками Олеандрова:
— Откуда у твоих щенков пушки, а? Откуда гранатомет? Молчишь? И правильно делаешь! Ты мне вякни только, я тебя за торговлю оружием посажу, понял?! Понял, сука?! У меня на тебя два сейфа материалов собрано. Заткнешься и будешь отвечать на вопросы или… Кто напал? Отвечать!
— К-к-кли-мов, — заикаясь, выдавил из себя не ожидавший такой атаки Олеандров, бешено вращая глазами. — Отпусти… те.
— Куда он пошел?! — рявкнул майор, брызгая слюной. — Отвечать!
— Не-е-е з-знаю, — проблеял политик. — Наверное, к сучке своей…
— К Одинцовой?
— Да-а-а.
Майор швырнул Олеандрова в кресло и, коротко взглянув на Сысоева, бросил тому: «Счастливо оставаться», и вышел вон из разнесенных старым армейским приятелем олеандровских апартаментов.
«Да, Санек, похоже, просто озверел, — покачал головой Богданов, прыгая за руль своей "волги" и окидывая взглядом три милицейские и две пожарные машины, сожженный "мерседес" и только что подъехавший к особняку "рафик" "скорой помощи". — Скорее, скорее, скорее».
Вырулив из образовавшегося на дороге затора, майор по рации вызвал отправленных для наблюдения за квартирой Инги Лисицкой сотрудников: Лазарева и Валишвили. Однако ребята не отвечали. Сердце Богданова тревожно забилось.
— А мы уже заждались тебя, — произнес незнакомец, открывший Климову дверь. — Ну да, ты же дворами пробирался, понятно, понятно… Проходи. С дамой твоей все в порядке, пока в порядке. Не будешь делать глупостей, ни с ней, ни с тобой ничего не случится.
Саша вошел в прихожую и посмотрел, куда указывал ему пистолетом с глушителем старик, совершенно непонятно, каким образом оказавшийся здесь, одетый «а ля сантехник». Инга сидела на стуле в кухне, со скованными за спиной руками. И без того всегда бледное лицо девушки казалось белее мела. Она прикусила губы и виновато посмотрела на Климова своими большими серыми глазами.
— Встань лицом к стене, — скомандовал «сантехник», с лица которого вмиг исчезла улыбка. Климов нехотя повиновался. — Расставь ноги. Так… — Твердые пальцы незнакомца быстрыми профессиональными движениями ощупали Сашу от подмышек до щиколоток. Тщательно проверив, нет ли за поясом у Климова пистолета или ножа, «сантехник» бесстрастным тоном произнес: — Оружия нет, можешь повернуться.
— Что тебе нужно? — нехотя выполнив команду, спросил Саша. Он чувствовал смертельную усталость, даже какую-то опустошенность. Приехав сюда на той самой бежевой «волге», в которой днем увезли его олеандровские ряженые горе-«спецназовцы», Александр ждал чего угодно: устроенной милицией или сотрудниками ФСБ засады, приезда посланной Олеандровым погони (ведь у него, наверное, не одна сотня «гвардейцев»), даже нападения Мехмета (а почему бы нет? как говорится, до кучи), или того, что Инги просто не окажется дома. Одного только никак не предполагал загнанный, точно зверь, Климов: того, что дверь ему откроет вот этот самый ханыжного вида незнакомец. Впрочем, почему же незнакомец? Нет, где-то он, Саша, видел этого старика. Хотя нет, таких вот старичков, роющихся в помойках, собирающих бутылки…
— Ни при чем? — переспросил старик, и бесстрастность его тона нарушили не то веселые, не то даже торжествующие нотки. — Здесь ты ошибаешься. Поясню чуть позже, а сейчас я бы хотел показать тебе кое-что, пойдем. — «Сантехник» указал пистолетом на дверь в комнату. — Только осторожнее, не испачкайся.
Предупреждение прозвучало как нельзя более своевременно. Саша едва успел остановиться. В двух-трех шагах от двери, на полу, утопая в луже собственной крови, лежал Михаил Андреевич Маложатов. Живот несчастного Ингиного жениха был вспорот, и кишки вывалились наружу. Почувствовав дурноту, Климов отвернулся.
— Он оказался не в то время и не в том месте, — равнодушно бросил «сантехник». — Пришлось вскрыть его сущность. Кстати, я оказал тебе услугу, устранил конкурента. Думаю, что и ты мог бы быть мне полезен. Пойдем, хватит любоваться.
— Если ты отпустишь ее, — проговорил Климов, когда он, сопровождаемый сзади страшным Ингиным визитером, шел на кухню, — я все сделаю. Если нет…
— Поверь мне, Саша, — произнес «сантехник», когда они уже вернулись на кухню, совершенно спокойным и уверенным тоном, впервые называя Климова по имени. — Ты, кстати, можешь называть меня Иваном Ивановичем… Так вот, поверь, у меня есть средства заставить тебя или кого бы то ни было другого делать все, что мне нужно, без всяких условий, но… Скажем так, я хочу получить то, что мне надо… м-мм… малой кровью… Не перебивай, — остановил он Сашу, увидев, что тот хочет что-то сказать. — Подожди. Если ты сделаешь все, что я от тебя потребую, и станешь при этом вести себя хорошо, вы оба, — Иван Иванович указал дулом пистолета сначала на Климова, а потом на Ингу, — повторяю, оба останетесь целыми и невредимыми. Нужно же мне немногое — деньги, полмиллиона долларов, которые…
— Ты убил Лешку? — в лоб спросил Климов.
— И его, и многих других, — спокойно ответил «сантехник». — Но я просил не перебивать.
Однако Климов не послушался.
— Зачем ты убил его? — спросил он.
— Контракт, — просто пояснил Иван Иванович. — Это моя работа, я ее сделал.
— Кто?
— Ты, наверное, имеешь в виду заказчика? Это был Носков.
— Но он погиб раньше, зачем же было убивать Лешку? — с вызовом спросил Климов. — Зачем?
— Работа, — вновь повторил «сантехник» таким тоном, точно речь и вправду шла о том, чтобы починить кому-то кран. — А я всегда доделываю свою работу. Если бы я знал, что вы так дружны… Можешь считать, что я принес тебе свои извинения, а я никогда этого не делаю, как никогда не делаю ничего, о чем бы мне приходилось после жалеть… Теперь о деле, я жду ответа.
— А у меня есть выбор?
— Выбор? Конечно, есть — умереть или жить.
— Умереть быстро или умереть медленно, — усмехнулся Климов. — Неужели ты думаешь, что я поверю, будто ты отпустишь нас, если я помогу тебе получить эти деньги…
— Отпущу, Саша, — уверенно пообещал Иван Иванович. — Мне уже нет смысла устранять тебя и ее, как свидетелей. Конечно, вы видели мое лицо… Хм, его видели очень многие, но никому, я уверен, и в голову не пришло упомянуть меня в своих свидетельских показаниях. Ты вот тоже встречал меня, даже, парень ты добрый, отдал мне пустую бутылочку… помнишь, возле дачи, где убили твоего отчима?
Ну конечно! Черт побери, ну конечно! Теперь все понятно!
— Убили? — переспросил Климов. — Разве это сделал не ты?
Иван Иванович отрицательно покачал головой и, как показалось Саше, ухмыльнулся.
— Ты даже не можешь себе представить, — произнес «сантехник», — как долго я ломал голову над тем, кто это сделал. Точнее, искал его. И только, увидев, как вы рассекаете на этом «опеле», окончательно понял, кому я обязан тем, что до сих пор ищу это деньги.
— Что? — протянул Саша и, вытаращив глаза, уставился на старика, а затем медленно перевел взгляд на молча сидевшую все это время на стуле Ингу. — Что?
— Я и сам бы не поверил, — искренним тоном заверил Климова собеседник. — Разве такое может в голову прийти, а? Ангелочек, да и только. Изувечить до смерти здорового мужика и преспокойненько удалиться, минуя профессиональную охрану… Это внушает уважение. Я готовился к этой операции, но… появилась она и спутала все карты…
Климов уже не слушал того, что говорил ему старик, и тот замолчал. Саша во все глаза уставился на повернувшую к нему свое бледное личико Ингу. Она, не отводя глаз, смотрела на Сашу.
Что-то было во всем этом. В красивых глазах девушки не чувствовалось ни испуга, ни сожаления, лишь какая-то глубокая, будоражащая душу тоска. Инга словно хотела сказать: «Извини, что все вышло так, по-дурацки. Разве я знала тогда, что?.. Я вовсе не собиралась его убивать, но мне пришлось это сделать. Это та самая ярость, неудержимая вспышка бешенства загнанного охотниками зверя, которое так знакомо тебе, Эйрику, Анслену, Габриэлю… Я ничего не могла с собой поделать. Бесчестие для меня, как и для тебя, хуже смерти. Теперь мы вместе смотрим в глаза смерти. Решай». Климов отвел глаза.
— У нас мало времени, — услышал Саша голос Ивана Ивановича. —
Эти слова вывели Александра из оцепенения.
— Но где у меня гарантии, что ты не убьешь нас, когда получишь то, что хочешь? — твердо спросил Саша и подумал: «Если бы еще знать, где это находится. На даче, конечно, больше негде, но где именно? Вот вопрос!»
— Гарантий у тебя нет, — спокойно сообщил Саше старик. — У тебя их не было с того самого момента, когда я нашел своего клиента мертвым. Поверь, я давным-давно мог прикончить тебя или захватить, но не сделал этого.
— Но ты же прикончил всех остальных, — произнес Александр, понимая, что Иван Иванович говорит правду, но не понимая, почему в таком случае он, Климов, до сих пор жив. — Зачем ты убивал всех остальных? Зачем?
Старик ответил не сразу. Он внимательно посмотрел на Сашу и, как-то странно улыбнувшись, произнес:
— А как ты сам думаешь?
Климов пожал плечами.
— Это довольно сложный для обычного человека вопрос, — сказал старик. — Мне для того, чтобы ответить тебе, понадобится время, как и тебе для того, чтобы понять… Впрочем, времени-то у нас с тобой как раз и нет. С минуты на минуту здесь будет твой дружок Богданов, ты ведь не хочешь, чтобы я убил и его? Ну вот и отлично, милиция тоже в конце концов сообразит, где тебя искать, я уверен, а нам встречаться с ними ни к чему. Ты ведь не жаждешь их видеть, а?
— Что нужно делать? — бросил в ответ Саша. Он не верил, что этот страшный тип, добившись своего, оставит его и Ингу в живых. Нет, тут сомнений не возникало. Однако то же самое случится, если сейчас в квартиру нагрянут менты или комитетчики. Иван Иванович церемониться не станет. Как говаривал Леня Голубков, собираясь покупать акции АО «МММ»: «Куда ни кинь — все клин». Вместе с тем смертный приговор можно было попробовать оттянуть… Хотя бы ради Инги, чего бы и по каким бы причинам она не натворила. Ведь довел же его самого Паук до того, что Саша чуть не снес ему башку мечом! Разве сам он, Климов, не изувечил хулиганов, пытавшихся оскорбить ее? А ведь по крайней мере двое из них вполне могли бы угодить на кладбище. Так что…
— Мы отправимся искать клад, — ответил старик. — Об остальном поговорим по дороге.
— Снимешь с нее наручники, — не попросил, а приказал Александр. — Или можешь пришить меня прямо здесь.
«Сантехник» внимательно посмотрел на Сашу и, молча вынув из кармана ключ, положил его на стол.
— Нет, нет, Саша, — отверг старик предложение воспользоваться «трофейной» бежевой «волгой». — И на Игиной «девятке» мы не поедем, хотя ты и очень любишь
А старик, подводя их к стоявшему в самом конце двора невзрачненькому «москвичонку», пояснил:
— Во-первых, обе машины засвечены, во-вторых, в этой «девятке» мне нравится все, кроме лужи под днищем. Сейчас не самое подходящее время для езды без тормозов. — Заметив, что Саша и Инга переглянулись, старик неожиданно спросил: — Жалеешь уже, что не пришил эту суку Олеандрова? — И, не дав Климову задать вопрос, продолжил: — Я слушаю милицейскую волну. А вон в той машинке сидят двое парней, которых твой дружок прислал сюда, чтобы выслеживать тебя. Сейчас он пытается связаться с ними и удивляется, почему они не отвечают? Скоро он будет здесь и без труда поймет причину их
Уже с первых минут, оказавшись за рулем «четыреста двенадцатого», Климов понял, что имеет дело со зверь-машиной, которая прекрасно слушалась руля и педалей, поражая Сашу сглаженностью своего мощного, явно не родного двигателя. Всю дорогу по городу они ехали молча, но, когда «москвичонок», миновав пост ГАИ, покрыл первые десять километров последнего отрезка дороги, отделявшие его водителя и пассажиров от цели, Климов забеспокоился и внимательно посмотрел в зеркальце заднего вида. Потом он, точно не веря своим глазам, обернулся и посмотрел назад. Показалось.
«Только заметил, — усмехнулся старик про себя. — Они нас еще в городе выпасать начали. Сначала один "жигуленок", потом еще один. Ну да бояться нечего, это не профессионалы, по нынешнему времени, даже милиционеры так топорно не работают».
Теперь «москвич» пасла только одна машина из тех двух. Это означало, что ничего, кроме слежки, сидевшие в ней люди предпринимать пока не станут. Скорее всего, будут ждать босса, а он подъедет на иномарке. Примерно минут пятнадцать или даже двадцать в запасе есть.
Об этом думал Зайцев, мысли же Климова занимало совсем другое. Если на даче есть тайник, то где он? В стене? В подвале? Если его не нашли спецы-комитетчики, то куда ему, Климову, лезть? Все равно, что со свиным рылом в калашный ряд. А что еще делать? Попытаться сбежать? Одному, еще куда ни шло, но с Ингой… Дурацкое чувство ответственности!
Вот и знакомый поворот. Климов выехал на проселок. Откуда-то доносились звуки работавших чуть ли не на полную мощность усилителя и колонок. Народ гулял. Музыка становилась громче, по мере того как «москвичонок» приближался к лапотниковской «фазенде». (За эти годы Александр совершенно отвык считать этот дом своим, хотя теперь и становился единственным его законным владельцем. Только вот, надолго ли?)
— Подъезжай сзади, — приказал Иван Иванович. — Покажу тебе, каким путем воспользовалась твоя красотка, чтобы ускользнуть отсюда, минуя охрану… Не знаю, правда, как эта
— А кто вам сказал, что я через него
— Я же говорю — загадка, опять же качки, что дежурили на улице, ее прохлопали, тоже вопрос: почему? — бесстрастным голосом проговорил старик. — Выходим.
Саша открыл дверку, и на него обрушился настоящий девятый вал под названием «hard rock». Гуляли на соседней даче, причем для пущего кайфу выволокли агрегат (судя по чистому звуку, один из самых могучих) во двор, чтобы по широте своей русской души поделиться своим весельем со всеми соседями. Народ гулял молодой, поэтому и репертуар был соответственный. Покрывая крики парней и визг девушек, в густеющих сумерках надрывался «John Bon Jovi».
Черт побери! Как захотелось вдруг Климову хоть на несколько часов забыть всю эту страшную муть, в которую все глубже и глубже, точно в воронку на реке, засасывала его немилосердная судьба. Эх, туда бы к этим ребятам, хоть на сколько-нибудь. Пусть его «Bon Jovi», пусть кто угодно, хоть «Песняры», только бы посидеть там, попить винца и хлебушком заесть, а потом, как мальчишке в семнадцать лет, целоваться и обжиматься где-нибудь в углу со своей подружкой… Авось не заест? Да хоть бы и заела, все лучше, чем…
КЛИМОВ
АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ
1958–1995
ОН ХОТЕЛ ТОЛЬКО, ЧТОБЫ НИКТО
НЕ НАСТУПАЛ ЕМУ НА БОТИНКИ
В ОЧЕРЕДИ ЗА НОЖКАМИ БУША
…И даже на такую эпитафию не приходится рассчитывать.
Все-таки замечательная у нас страна и удивительные люди живут в ней! Строит человек себе хоромы, ну и, конечно, обносит их высоким, от воров, забором, а какой-то негодяй ссыпает под этот забор целую кучу строительного мусора. Залезай на нее, прыгай вниз и… зачем, спрашивается, хозяин на забор потратился? Именно этим способом, ничтоже сумняшеся, и воспользовались Иван Иванович и его недобровольные спутники.
Какого цвета была машина, в которую сели старичок-ханыжка, парень с сумасшедшими глазами и эта девка, что тута квартиру сымает? Серая. Синяя. Темно-зеленая. Она там, далеко, стояла, сослепу и не разглядеть. «Волга», «жигули»? Нет не «жигули». «Москвич»? Могет, и «москвич». Далёко же… Да, к той черной, как у вас «волге», опойка подходил. Может, бутылку пустую спрашивал, сумка была у его. Он в нее что-то положил. Нет, быстро отошел и наверх направился. А потом с ними вышел, и уехали они. Парень тот за руль сел.
Это было все, чего удалось добиться Богданову от бабулек, сидевших во дворе. Майор связался с Ореховым, доложил ситуацию.
— Жаль ребят, хорошие парни, — мрачно произнес генерал, сомнений у него больше не оставалось. Оборотень жив, теперь он вышел на финишную прямую. — Только что для тебя пришло сообщение с поста ГАИ на выезде из города на Загородное шоссе: там, в направлении алексеевского дачного массива, проследовал «мерседес» Мехметова и за ним еще две машины.
Ничего удивительного в этом сообщении для майора не было. Он давно уже отслеживал все передвижения кареты скромного торговца «памыдор и вастошный сладаст».
Это было нетрудно, сам Мехмет, выезжал куда-нибудь очень редко, как правило, в ему же принадлежавший ресторан, для деловых встреч и отдыха. То, что Адыл отправился за город, не могло не вызывать подозрений. Скорее всего, он засек Климова и теперь повис у него на хвосте. Генерал думал о том же.
— Если Оборотень похитил Климова и его подружку и едет с ними в машине, — сказал Всеволод Иванович, — то не заметить за собой хвоста, он просто не может. Поезжай за ними, но до нашего появления, ничего не предпринимай. Приеду сам. Все.
Они очень ловко проникли в здание лапотниковской «фазенды» через окно первого этажа и, спустя несколько секунд, вошли в гостиную, в которой разыгралась последняя сцена из спектакля жизни директора фирмы «Лотос», нашедшего здесь свою ужасную смерть. Цепочка будораживших души горожан смертей, порождавшая слухи, один невероятнее другого, началась здесь и, волею судьбы, здесь же должна была закончиться.
Иван Иванович зажег настольную лампу. Через плотные шторы, закрывавшие окна, с улицы едва ли можно было различить заливавший комнату тусклый свет, услышать какие-либо звуки. Даже рев музыки со двора, где веселилась молодежь, сюда едва доносился. Прекрасные условия для того, чтобы напрячь мозги и подумать.
Саша огляделся вокруг. Все, все, абсолютно все здесь рачительный хозяин переделал по-своему, остался только камин, немного портивший вид тем, что слишком уж сильно выдавался из стены. Да, камин не изменился, он остался таким, каким Климов-младший помнил его еще с детства. И даже висевшая там картинка — та же самая. Ну и что? Там, под картиной, отцов сейф, который Климов помнил с детства… Тогда, если Паук сохранил только этот камин и картинку… Ну и что?.. Неужели в этом сейфе менты не порылись, делая обыск? И почему это Иван Иванович привел своих пленников в эту гостиную? Дача-то большая, что за черт? Не логичнее ли начать с подвала, может быть, там, под грудой старого барахла или в цементном полу, и лежат себе денежки? Или на чердаке? А может, вспороть матрас в спальне господина покойника? И все-таки, раз они уже здесь, не все ли равно, с чего начинать? Климов сделал шаг в направлении камина.
Под пейзажем, когда Александр вынул его из углубления в стене, оказалось какое-то странное устройство. Впрочем, чего уж тут странного, кодовый замок. Все просто, как грабли. Если знаешь комбинацию цифр.
«Ну вот и приехали, — подумал Климов. — Кода-то я и не знаю. При отце он просто на ключ закрывался. А теперь — новейшая конструкция! Может быть, код — дата чьего-нибудь дня рождения? Но чьего? Лапотникова? Нины? А если код пятизначный? Сколько дней потребуется, чтобы перепробовать все варианты? Существуют электронные приспособления, при помощи которых можно проделать эту работу за несколько секунд… Наверное, у Ивана Ивановича есть такой прибор?»
Александр повернулся к Зайцеву и беспомощно пожал плечами.
— Я не знаю кода.
— Его знаю я, — спокойно произнес старик. — Но дело…
— Тогда, чего же мы ждем?! — перебил его Климов. — Сейчас сюда заявятся менты, контора, Олеандров или даже Мехмет. Какого черта ты устроил эту комедию? Зачем привез нас сюда? Знаешь код, набирай его, открывай тайник и бери деньги! Какого черта, а?
— Я думаю, что Мехмет приедет минут через десять-пятнадцать, а за ним уже пожалуют и все остальные, кроме разве что Олеандрова. Бедняге сейчас просто не до этого — спокойно произнес Иван Иванович. — Но если Мехметов не полный идиот, то он подождет, пока мы возьмем деньги и выйдем отсюда, чтобы поймать нас на улице. Это меня совершенно не беспокоит. Важно, что дело не только в коде. Набери пять цифр: 54033 и открывай!
Саша, пожав плечами, послушался. Что-то звякнуло, щелкнуло, и дверка сейфа распахнулась…
Он был пуст!
Саша озверел, оглянувшись и увидев, что мерзкий дедок трясется, издавая рассыпчатые, дребезжащие смешки…
— Ну? В чем дело? — зло спросил Климов, не понимавший причин столь неуместного веселья.
Старик перестал смеяться.
— А вот тут-то ты мне, дружок, и пригодишься! Смотри повнимательней! Ничего не замечаешь?
Саша тупо уставился в разъятый зев пустого сейфа и вновь пожал плечами.
— А что тут замечать? Сейф. Пустой… — И вдруг, словно молния, пронзила Сашин мозг мысль, которую он от неожиданности высказал вслух: — При отце сейф был примерно вдвое глубже!
Климов взглянул на старика.
— Правильно! — закивал головой тот и, подойдя ближе, пошарил рукой где-то под верхней железной планкой. С тихим шелестом сползла куда-то вниз задняя стальная стенка сейфа, открыв взору Климова ту самую, прежнюю, давно знакомую дверку со скваженкой для ключа. Сейф в сейфе! Ну, хитер был Лапоть.
— Я тоже в первый раз не догадался. — Старик улыбался. — Это уж потом… Два раза я тут побывал… Отмычка в данном случае, не годится — замок особый, он немедленно заблокируется. Я думал даже взорвать, но и это мне не подходит. Не люблю шума. — Его улыбка стала еще шире. — Так как я тщательнейшим образом обыскал все возможные и невозможные места, где мог быть спрятан ключ, и ни в одном из них его не нашел, то, полагаю, что он где-то в этой комнате, но вот где?..
— Так ведь и я этого тоже не знаю, — совершенно искренне развел руками Саша. — Очень сожалею, но… Стоп, стоп, стоп…
Мысли Климова витали где-то очень далеко, он не мог толком сосредоточиться ни на чем, кроме своих видений. Сейчас перед его внутренним взором предстала последняя из картинок, которые привиделись Саше в адской душегубке, устроенной ему кандидатом в мировые властители. Меч с волчьей головой на рукоятке. Ульрика! Ульрика! Она в том, первом, сне что-то высыпала из ручки своего кинжала, а он ведь был похож на этот чертов меч. Та же волчья голова!
Климов лучезарно улыбнулся.
— М-да… Не зря меня Один к себе в Валгаллу приглашал! Видно, и правда — пора. — Увидев, что и старик и Инга смотрят на него, как на полоумного, Саша счел нужным пояснить, и, обращаясь к своей подружке, сказал: — Мне тут такое привиделось, пока я у твоего шефа в баньке парился! Расскажу при случае, на том свете… — С этими словами Александр решительно направился к стене, на которой висел клинок, выкованный по приказу его далекого предка Габриэля де Шатуана пирейским колдуном.
— Эй, ты что делаешь? — крикнул старик, и в руке его неведомым образом возник пистолет, но уже без глушителя. — Положи меч!
Но Климов, сняв оружие со стены, повернул волчью голову, и она, к его удивлению, поддалась. Ручка и правда оказалась полой, может быть, Габриэль тоже, как и его прапрапрабабка — не даром крестьяне считали своего барона колдуном, — хранил там какие-нибудь ядовитые порошки или коренья, но и сейчас в рукояти что-то было. Саша зацепил пальцами нечто мягкое и вытащил какой-то завернутый в кусок замши предмет. Саша прислонил меч к стене и развернул маленький сверток.
— Вот тебе и ключ, — радостно, точно узнав, что выиграл в лотерею, воскликнул Климов, подкидывая на ладони маленький кусочек нержавеющего металла. — То-то Лапоть так взбесился, когда я хотел забрать меч. Лови. — Саша кинул ключ старику, который немедленно вставил и аккуратно повернул ключ в личинке замка. Раздался щелчок, потом что-то заскрежетало. Массивная дверка медленно поднялась вверх и… перед всеми тремя, находившимися в гостиной людьми предстал довольно объемистый тайник, в котором оказался не только кейс с кодовыми замками, но еще и какая-то сумка, а также несколько небольших шкатулок. Старик достал все эти предметы и поставил их на мраморную полку камина.
В это время из-за приоткрытой двери послышался топот, точно по лестнице бежал табун лошадей, и в следующую секунду в гостиную ворвалось не меньше дюжины человек в пятнистой униформе с автоматами и пистолетами в руках.
«Ну вот вам и здрасте, — сказал про себя Климов, — дождались-таки!»
— Ныкаму нэ двигатса, всэм стаять! — крикнул один из ворвавшихся в комнату спецназовцев, поводя дулом пистолета. Странноватый акцент командира заставил Сашу всмотреться в лица бойцов. Ну, красота! Любимая форма одежды просто у всех — пятнистая. Только вот «десант» какой-то уж чересчур смуглолицый и черноволосый и целиком состоящий, как выражаются некоторые признанные мастера пера, из лиц мусульманской национальности. Климов чуть не расхохотался: кто следующий?
«А где же старикан? — оглядываясь вокруг, подумал Саша. — Куда он делся? Не в воздухе же растворился?»
Долго, однако, размышлять Климову не пришлось. В гостиной появился некий гражданин, облаченный в гражданский костюм не менее чем шестидесятого размера. Узкие глазенки над жирными щеками буквально просверлили Сашу и особенно одетую в шортики и коротенькую маечку Ингу. Затем толстяк, прежде чем снова остановить свое внимание на Климове, долго и пристально, точно стараясь разглядеть их содержимое, посмотрел на дипломат, сумку и шкатулки. «Спецназовцы» тоже пожирали засветившимися жадным блеском глазами сокровища, лежавшие на каминной полке, и беспомощно распахнутую дверку сейфа.
— Знаищь мэня? — спросил толстяк и, не дожидаясь ответа, произнес: — Мэхмэтов. Адыль.
Климов, хотя и понимал, что это не нужно, все равно открыл было рот, чтобы представиться, но взгляд, которым Мехмет одарил Сашину подругу, всколыхнул в Александре злобу, спазмой сдавившую горло.
«Вырвать бы тебе глотку, чурка гребаный! — едва не произнес он. — Ну, погоди…»
— Нэ харашо, — покачал Мехмет головой, покрытой ровной щетиной отрастающих волос и, зацокав языком, повторил: — Нэ харашо. За мой дэнгы пришел, мэня нэ пазвал. Нэ харашо.
— Бери свои деньги и уматывай отсюда, — сквозь зубы процедил Климов и, увидев, как на заплывшей жиром физиономии Мехметова появилось не то обиженное, не то огорченное выражение, добавил: — Ну, чего стоишь? Забирай, говорю, и проваливай, а то передумаю.
— Нэ харашо, — опять повторил толстяк. — Я твой атэц друг бил…
— Ты ему такой же друг, как он мне отец! — отрезал Климов, чувствуя, как закипает в нем древняя ярость неистовых берсерков. — Вали отсюда, урюк сраный, и ряженых своих забирай. Ну, что вылупился, паскуда?!
Толстяк что-то сказал по-своему командиру «спецназовцев», и трое из них отогнали Климова и Ингу к стене, тыча им в спины дулами автоматов.
— Зря ты это сделал, парень, — еле слышно процедил сквозь зубы Саша, ни к кому не обращаясь, и добавил: — Что ж, мистер Вайстор, забронируйте для меня место в вашем отеле. — Взглянув себе под ноги и увидев упавший на ковер меч, Александр закончил: — Время собираться в дорогу.
Климова и Ингу (главным образом, конечно, ее) ощупали под предлогом обыска, и Саша, не глядя на свою подругу, почти физически ощутил отвращение, которое испытала она.
В это время Мехмет сказал что-то командиру своих «спецназовцев», и те услужливо подкатили толстяку кресло, в которое тот немедленно и опустился. Смысл следующей команды был понятен без слов. «Солдаты» принялись подносить своему боссу находившиеся в тайнике предметы. Первым был кейс. «Командир» вскрыл его, отстрелив замки, и — Климов видел это лишь краешком глаза — почтительно подал Мехмету, голова которого на несколько секунд скрылась за поднятой крышкой, а потом появилась вновь. На лице его было написано выражение блаженства. Он часто-часто закивал головой и залопотал что-то по-узбекски. Из всей этой тарабарщины Саша разобрал только одно слово, прозвучавшее по-русски, — «таджик». Тут Александр вспомнил — Богданов говорил, что так зовут главного телохранителя Адыла.
Следующей была сумка, набитая все теми же долларами, ее, так же как и перед ней кейс, хозяин, через Таджика передал одному из своих подчиненных. Теперь уже у двоих из двенадцати, если не считать самого Мехметова, руки оказались заняты не оружием, а добычей. Но и такой расклад не оставлял Климову шанса на победу. Интересно, есть ли она и вправду — Валгалла? И примет ли его мистер Вайстор, если он, Александр Климов, погибнет, сражаясь с врагами мечом своего предка?
«Главврач психушки точно примет, — подумал Саша, — если, конечно, жив останусь, во что слабо верится».
Мысль, что при сложившейся ситуации он никак не попадает в дурдом, почему-то страшно обрадовала Климова. А поднесение добычи «хану» продолжалось. Стражам, которым выпала незавидная честь стоять у стены и стеречь Климова и его подругу, тоже безумно хотелось посмотреть на сокровища тайника. Из-за очень слабого освещения им было плоховато видно, а разглядеть хотелось. Потому все трое, двое с автоматами и один, вооруженный «тэтэшкой», вытягивая шеи, смотрели на драгоценности, которые жирные пальцы Адыла выуживали из первой и второй шкатулок, в свою очередь перекочевавших затем в руки «спецназовцев».
Саша никогда и не знал, что у матери было столько драгоценностей. При отце она редко что-нибудь такое надевала. Тот не любил роскоши. Тогда откуда все это? От предков? От красных кавалеристов? Или отец действительно крал по-черному? Очень здорово!
Наступила очередь последней шкатулки. Сумеет ли Инга почувствовать, что, когда последний ларец перекочует в руки «спецназовцев», он, Климов, схватит меч и постарается убить им побольше народу? Потому что, чем больше рук будут заняты добычей, а не оружием, тем больше будет шансов у них, у Климова и его подруги, нет, не победить, а хоть умереть с честью. А может, она предпочтет купить себе жизнь за пару ночей с этой ожиревшей обезьяной?
Климов осторожно посмотрел на свою подругу и едва заметно качнул головой, на секунду смеживая веки. Инга поняла, она видела меч у Сашиных ног. Отлично, значит, одного она постарается взять на себя.
Но что это в руках у Мехмета? Дедовы ордена! Толстяк с брезгливостью доставал и бросал обратно в шкатулку награды покойного отца Сашиной матери, при этом что-то раздраженно говоря Таджику. Мехмет швырнул шкатулочку на пол, и награды высыпались на ковер. Ордена тоже денег стоят, но разве сравнишь Орден Славы с бриллиантовым колье? Нет, это уж слишком! Почему какая-то мразь, приехав из вонючего кишлака, в родной Сашин город, может сверлить маслянистыми глазенками его, Климова, подругу? Почему может диктовать свои уместные при выпасе баранов и овец законы на чужой земле? Почему позволяет себе швырять на пол ордена героев?
Изо всех сил Саша с разворота локтем правой руки ударил ближайшего охранника по его мерзкой физиономии, и тут же, раскрутившись, мгновенно съездил кулаком в переносицу второму.
Рядом взвизгнул от боли Ингин страж. Что ж, каблучки у девочки остренькие. В следующую секунду Сашины пальцы в одно мгновение выхватили из ножен древний клинок, молнией блеснувший в полумраке гостиной, и рука первого охранника, так и не успевшего нажать на курок автомата, разбрызгивая кровь, под истошный вопль, упала на мягкое покрытие пола.
Лишившийся руки противник скорчился, не думая уже о схватке, а его товарищ рухнул рядом на колени, захлебываясь кровью, хлынувшей из пронзенного острием меча горла. Третьему, очень удачно согнувшемуся после Ингиного удара, отточенное как бритва лезвие срезало половину черепа…
Защелкали затворы. Все!!! Загрохотали выстрелы. Первым на мягкое покрытие пола рухнул Таджик, потом один за другим, точно подкошенные, стали падать те из бандитов, у кого в руках оказалось готовое к бою оружие. И только затем быструю смерть нашли так и не выпустившие из рук добычи хозяина «племянники» Адыла Мехметова. Последним упал наконец, оборвав свой крик, безрукий Сашин охранник.
Саша и Инга словно зачарованные смотрели на ползавшего на коленях Мехметова. В затылок его было направлено дуло пистолета, который сжимал в правой руке, неизвестно куда девшийся и неизвестно откуда появившийся старичок в старенькой олимпийке и мятых засаленных мешковатых брюках. В левой руке Ивана Ивановича полыхнул огнем второй пистолет, и пошевелившийся было Таджик затих навсегда. Мехметов зажмурился.
— Этот твой, — с брезгливостью произнес старик и дулом пистолета подтолкнул к Климову толстяка. — Дарю.
— Нэ убывай, нэ убывай, — сложив ладони, умолял Мехмет, подползая к Александру, — нэ убывай. Дэнгы бэри, всэ бэри, машина бэри, всо атдам! Всо, всо, всо! Толка нэ убывай!
Климов посмотрел в слезящиеся глаза грозного Мехмета. Деньги? У Мехмета много денег, а жизнь одна, как и у него, Климова, как и у Инги, как и у любого зверя, которого ведут на бойню. А сколько слез и крови пролито, чтобы Мехмет наслаждался своими деньгами? Чужих слез, чужой крови. Сколько чужих жизней оборвано?
Кого видел в последнюю секунду своей жизни моливший Климова о пощаде Адыл Мехметов? Высокого широкоплечего парня в черных джинсах и рубашке, сжимавшего в руке окровавленный меч? Палача в красном колпаке с прорезями для глаз? Жестокое лицо и закованную в кольчугу могучую фигуру сына самого Одина, норманна Эйрика, прозванного врагами Бесстрашным? Пощадить? Не убивать? Нет, не для пощады сковал Габриэлю де Шатуану этот меч пирейский кузнец-колдун. Жалость? Она неведома Вотану и потомкам его…
Может быть, и не рука Александра Климова, силою обстоятельств загнанного в угол на излете самого кровопролитного в истории человеческой века, а не знавшая жалости рука древнего почти легендарного предка, Анслена, младшего сына Генриха Совы, в широком размахе взметнула меч крестоносца, обрушивая его на шею врага?
Нет! Зачем лгать себе? Здесь в этой комнате принимал решение человек с окровавленным мечом. Он сам, Александр Климов, а не предки его. Именно его рука в широком размахе взметнула меч крестоносца, обрушивая клинок на толстую шею врага. И… бритая голова Адыла Мехметова покатилась по полу. Саша разжал пальцы, выпуская из рук свое оружие.
— Ну вот, — сквозь пелену услышал Саша голос Ивана Ивановича. — Теперь тебе легче будет понять, почему я убил всех этих людей. Если бы твоя подруга не растерзала вот в этой самой комнате твоего отчима, возможно, ничего бы и не случилось. Я выполнил бы контракт, получил бы с Носкова причитавшееся мне вознаграждение, и все… — Климову показалось, что в голосе старика слышится сожаление. — А потом? Прошло бы несколько лет, и я бы умер… Я ведь старик. Но дело в том, что я уже умер однажды. Мои коллеги решили, что тормоза в моей машине — вещь излишняя. А я любил ездить быстро, как ты. И я сгорел в салоне служебной «волги». Мои соратники опознали мой обгоревший труп, прочли речи над моей могилой и забыли…
Но случилось так, что мертвец вернулся с того света. И вся милиция, прокуратура, контрразведка да Бог весть кто только не строит предположений относительно серии загадочных убийств… Ближе всех к разгадке подобрались, само собой разумеется, мои бывшие коллеги. Надо отдать им должное, один из тех, кто хоронил меня, до сих пор возглавляет местную службу безопасности. Мне пришлось даже убрать своего собственного связного, который нет-нет да и подкидывал мне ту или иную работенку. Да и зачем он мне теперь? С такими-то деньгами? Кроме того, предлагал он мне всякую ерунду. В большинстве случаев справился бы и новичок. И вот — такая удача!
Я ведь не простой убийца, банальный уголовник, готовый пырнуть ножом кого угодно ради того, чтобы лишний раз ширнуться. Нет, я своего рода поэт, художник, картины которого написаны кровью. Я могу смело поставить свою подпись под изображением горы черепов тех, кому я подписал смертный приговор. Я архитектор, создавший монумент самому себе…
— Ты псих, — усталым тоном произнес Климов. — Просто еще один бедолага, не выдержавший скоростей нашего века, раздавленный колесом истории. Ты спятил. Вот и все.
— Псих? — переспросил Старик. — Не больше, чем ты, Саша. Теперь ты узнал вкус крови, и не говори мне, что это была самооборона. — Иван Иванович дулом пистолета показал на обезглавленное тело Мехметова. Тут только Климов заметил, что второй пистолет, который старик сжимал в левой руке, исчез. — Те трое — да, а этот — нет. Можешь не говорить мне, но я знаю, как тяжело тебе было сдержаться у Олеандрова. Тебя загнали в угол? Не дали возможности выбирать? А у кого он был, этот выбор? У меня его тоже не было.
— Ты что-то заговариваешься, приятель, — не в силах спорить, возразил Саша. — То ты творец и поэт, то выбора, видишь ли, тебе не дали! Что-нибудь уж одно, а то как-то непонятно получается.
— Очень даже понятно, — не согласился Иван Иванович. — Талант дает художнику власть, а власть не оставляет выбора.
— Можно капусту сажать, говорят очень полезное занятие.
— Капусту? — усмехнулся старик. — Что ж, я подумаю об этом. А сейчас, прощай. Мне даже жаль убивать тебя. Ты смелый парень, и ты только начал познавать жизнь, добравшись до верхушки нижней части айсберга. Твоя подруга познала сладостный вкус крови гораздо раньше. И тем не менее… — Старик поднял пистолет.
— А как же твое обещание? — скорее с любопытством, чем с беспокойством, поинтересовался Александр, который уже как-то свыкся с мыслью о том, что не пережить ему сегодняшнего вечера. — Я помог тебе найти деньги, ты ведь обещал отпустить нас.
— Очень жаль, но подобные обещания никогда и никем не выполняются. Ты свое дело сделал. Посмотри в лицо смерти, она пришла за тобой.
«Что это за странный рык?» — только на секунду замедлил движение своей не знавшей промаха руки страшный старик. Только на секунду повернул он голову влево, туда, где стояла подруга Климова, молча и, казалось, безучастно внимавшая беседе двух мужчин. Что-то похожее на страх или, может быть, изумление — что это? — мелькнуло в глазах Ивана Ивановича, когда оскаливший пасть зверь прыгнул на него, вцепляясь острыми зубами в запястье сжимавшей пистолет руки. Прогремели несколько, не причинивших никому вреда выстрелов. Злобное рычание волка и сдавленный стон сильного, не привыкшего к поражениям и потому не желавшего сдаваться человека слились воедино. Превозмогая боль, старик свободной рукой уже почти дотянулся до торчавшей у него из-за спины рукояти второго пистолета, когда еще один зверь прыгнул на него, опрокидывая на мягкий ковер и разрывая зубами горло…
Климов, выплевывая изо рта куски окровавленной плоти, с трудом поднялся и посмотрел на Ингу. Губы и лицо девушки были вымазаны кровью. Саша повернул голову и равнодушно окинул взглядом обезображенный труп старика в олимпийке, затем он обернулся, осматриваясь вокруг, и повсюду взгляд его натыкался лишь на мертвые тела.
Инга молча подошла к окну, распахнула шторы и рванула на себя рамы. Вместе со свежим воздухом летней ночи в комнату ворвался рев динамиков из двора, где веселилась молодежь. Напряженно пульсировала бас-гитара, и низкий хриплый голос небрежно выкрикивал слова:
Not to touch the earth
Not to see the sun
Nothing left to do
But run, run, run,
Let’s run. Let’s run
House upon the hill
Moon is lying still
Shadows of the trees
Witnessing the wild breeze
Come on, baby, run with me
Let’s run
Run with me, run with me
Run with me, let’s run…[29]
— Бежим co мной, — произнесла наконец Инга. — Бежим, любимый, нам нет места в этом мире. Волк в городе может жить лишь в клетке. Наше место в лесу, где все так, как было и тысячу лет назад. То, что устроено людьми, слишком быстро меняется, портится, приходит в негодность, ржавеет и разлагается. Там, за окном, — дорога в вечность, а здесь… Они придут. Я уже слышу, как свистят тормоза машин. Впереди у нас свобода, за спиной — рабство. Нам не простят того, что мы волки, того, что мы хоть на миг можем сделаться свободными. Рабы не прощают таких вещей. Нас разлучат. А я не захочу жить без тебя. Я умру, а тебя раздавят. Сделают таким, как они все. Не лучше ли было тогда, чтобы он убил нас и ушел, посмеявшись над ними? — Инга кивнула в ту сторону, где лежало тело страшного убийцы. — Бежим со мной. Там, под забором, есть собачий лаз, я уже однажды воспользовалась им, когда тот не оставил мне выбора… Мне не нравится, когда меня насилуют.
— Похоже, что выбора нет и у меня, — усмехнулся Климов. — Ты права, мне тошно в этой затхлой пещере, хоть все окна раскрой, все равно не поможет…
— У нас обоих нет выбора, — сказала Инга. — Познание — власть, а власть не оставляет выбора.
— Как талант?
Инга не ответила, а только спросила:
— Бежим? Они уже близко, я чувствую, как хлопают ворота, как бесшумно снимают они часовых, оставленных Мехметом. Еще несколько секунд, и они окружат дом. Бежим?
— Бежим!
— Бежим, — повторила Инга, сбрасывая с себя маечку и расстегивая шорты. — Раздевайся, мы уходим навсегда. Нам больше нет нужды в этой фальшивой оболочке.
Климов проворно скинул одежду и вслед за Ингой ступил на подоконник.
— Оборотень, — произнес Орехов, склонясь над трупом старика в олимпийке. — Оживший покойник. Герман Кирьянович Безуглов. Однажды я уже опознавал его труп. — Поднявшись, генерал посмотрел в удивленные глаза майора Богданова. — Ты и не помнишь, поди? Маленький был, в школе учился. В автокатастрофе погиб первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Машеров… Вот она лежит, причина той автокатастрофы.
Майор ничего не ответил. А что тут было отвечать?
— Мехметов мертв, — сказал он, словно бы кто-то нуждался в этом заявлении. — Голову как бритвой срезало.
— Теперь мы вряд ли чего-нибудь от него добьемся, — покачал головой генерал и с грустью добавил одному себе: «Все, Орехов, пакуй вещички, такого тебе не простят».
— Климова и Лисицкой нигде не видно? — спросил майор своих сотрудников, осматривавших тела убитых. Хотя, зачем спрашивать? И так видно, что, кроме Мехметова и его подручных и этого вот странного старика с перегрызенным горлом и превращенным в кровавое месиво запястьем правой, все еще сжимавшей мертвыми пальцами пистолет, руки, в гостиной никого нет.
— Тут одежда чья-то валяется, товарищ майор.
Богданов взял из рук сотрудника черные джинсы и рубашку. Размер вроде подходящий, а это женское…
— Похоже, догола разделись, — пробормотал Богданов.
— Купаться, что ли, пошли? — бросил кто-то.
— Что еще за шуточки? Надо осмотреть все вокруг. Не уйдут.
Последние слова майор произнес с сомнением.
— Пойдем, пойдем гулять, Филя, — проскрипел Мартын Иванович, надевая ошейник на сироту Флибустьера. — Пока, брат, у нас так: шаг влево, шаг вправо… Ты хоть и умной пес, а волюшку почуешь да и забежишь куда… А енти понаехали опять. Рыщут все. Лучше б утихомирили дебоширов, полночь скоро, а у них все грохочет. Так нет же… — продолжая ворчать старик, выводя пса на улицу и украдкой оглядываясь по сторонам, хотя чуть ли ни всему поселку было известно, что старик пригрел у себя собаку. Сожрала овчарка хозяина или нет — кто знает? Не видно ее и ладно. Хотя некоторые, проявляя жалость, начали уже носить Перегудову кости. Каждому такому доброхоту сторож, прижимая к губам палец, доверительным шепотом сообщал, что собачка-то не виновата, что людей-преступников искать надо, и просил никому не раскрывать его страшную тайну.
Отойдя подальше к лесу, старик в сердцах произнес:
— Опять кого-то на даче той ловят. Не уймутся! Все им собаки виноваты, вот язви их в душу… Однако чую я, Филя, скоро тебе амнистия выйдет, заживем мы тогда… Эх и заживем…
Поднялся ветер. Из-за рваных темных облаков выплыла полная луна, и где-то очень далеко, в лесу, раздался волчий вой.
Очень сильный, матерый, серый с черным чепраком самец волка так и прыгал, так и вился вокруг своей самки, серой с большими рыжими подпалинами волчицы. Купаясь в серебре лунного света, они бежали все дальше и дальше к опушке леса, откуда звал их голос собрата.
Выйдя за пределы поселка, туда, где домов уже не было и где начинался заливной луг, Мартын Иванович совсем было собрался спустить собаку с поводка: пусть пес порезвится, а то ведь приходится бедолаге целыми днями лежать. Осторожный старик на всякий случай решил осмотреть окрестности. Вдруг чего?..
Перегудов буквально остолбенел, не поверив своим глазам. И выпил-то ведь немного… Из чего, гады, водку гнать учали? Ах, сволочи! Старик зажмурился, вновь открыл глаза, но это не помогло: он опять увидел всю ту же, приведшую его в полное изумление, если не сказать хуже, картину.
Прямо по заливному лугу, подставляя обнаженные тела лунному свету, смеясь и резвясь, то обвивая друг друга руками, то хватая друг друга губами за мочки ушей и заливаясь слезами радости, бежали высокий широкоплечий мужчина и худенькая, стройная, казавшаяся совсем миниатюрной рядом со своим приятелем девушка.
Весь хмель из головы Мартына Ивановича улетучился враз, и умудренный долгой жизнью старик воскликнул:
— Ты только глянь, Филь, а! Во развлекаются, бля! Совсем упились, что ли? Во как нынче люди с жиру бесятся…
Латинская империя, или Франкская Романия, — феодальное государство, возникшее в 1204 году в результате завоевания Константинополя и большей части Византийской империи участниками Четвертого крестового похода. Крестоносцы называли свое государство Франкской Романией, а Латинской империей — греки, величая латинянами всех, кто принадлежал к католической церкви.
В момент своего наивысшего расцвета империя охватывала теперешнюю Грецию, кроме некоторых округов, юг Болгарии и Югославии, северную часть Албании, побережную полосу в Малой Азии.
Главную роль в создании Франкской Романии сыграли венецианцы, заинтересованные в расширении своих колониальных владений и торговых связей на Востоке. По договору между венецианским дожем и предводителями крестоносцев император Латинской империи избирался двенадцатью выборщиками (по шесть от каждой стороны) и управлял лишь четвертой частью империи, остальные три четверти делились пополам между венецианцами и крестоносцами.
Императором Франкской Романии был избран Балдуин, граф Фландрский — один из предводителей крестоносцев. Ему как вассалы были подчинены король Фессалоникийский — Бонифаций Монферратский, другой предводитель крестоносцев — герцог Афинский и герцог Ахейский. Поскольку император был выбран из крестоносцев, то из венецианцев избрали нового патриарха Константинопольского — Томазо Морозини. В начале своего существования империя была вынуждена вести войну с бывшими византийскими императорами — Алексеем III, Алексеем V и Львом Стругом, вождем освободительного движения на Пелопоннесе. В Эпире укрепился как самостоятельный государь Михаил Ангел Комнен, в Малой Азии из обломков Византии образовались две небольшие империи — Трапезундская и Никейская.
К врагам молодой Латинской империи присоединился и болгарский царь Калоян. (Балдуин I умер в болгарском плену.) Брату и наследнику Балдуина Генриху удалось временно сконсолидировать империю, преодолев феодальные распри и оттеснив внешних врагов.
Между завоевателями и местными землевладельцами существовали сильнейшие противоречия. Феодалы-завоеватели старались присвоить огромные владения греческой церкви, что вызывало отчаянное сопротивление духовенства.
Никейский император Михаил Палеолог победил эпиротов и их латинских союзников при Палегонии В 1259 году. В 1261-м он занял Константинополь. Франкская Романия как империя прекратила свое существование, однако в герцогстве Афинах латинская власть существовала до 1458 года, до завоевания турками, а в Пелопоннесе — до 1429-го.
Один — верховный бог в скандинавской мифологии. Могучий шаман, мудрец; бог войны, хозяин Валгаллы — царства мертвых воинов. У древних германцев континента Одину соответствовал Вотан (Водан), у франков — Водэн.
Конунг — князь.
Драккар — боевая ладья викингов, парусное гребное судно.
Тор — один из главных богов скандинавской мифологии, бог грома, бури и плодородия.
Валгалла (валхалла) — в скандинавской мифологии дворец Одина, куда попадают павшие в битве воины и где они продолжают прежнюю героическую жизнь.
Не касаться земли / Не видеть солнца. / Бежать, бежать и бежать без оглядки. / Так бежим же…
Не спускай глаз с дороги, / Руками крепче руль держи.
Дорогой любознательный читатель, краткую историческую справку ты можешь прочесть в конце романа.
Мама, я убил человека. / Приставил пистолет к его виску / И нажал на курок… Он мертв. / Мама, моя жизнь только началась, / Но я уничтожил ее собственными руками.
Слишком поздно, пришло мое время. / Мурашки бегут по спине, / тело содрогается в конвульсиях… / Прощайте, прощайте все — / Мне пора встретиться лицом к лицу с тем, / Что уготовила мне судьба.
Любовь моя единственная, ты нанесла мне рану. / Разбила сердце мое и покидаешь меня навсегда. / Любовь моя единственная, разве ты не понимаешь? / Верни мне себя, не отнимай у меня своей любви, / Ты даже не понимаешь, как много она значит для меня.
Сердце мое может разрываться от боли, / Грим предательски осыпаться, / Но улыбка не сойдет с лица.
«Ничье собачье дело» — песня из репертуара Ардис.
«Я слегка схожу с ума».
«Давай рок на полную катушку», «Хватит, а? Давай начинать!», «Рожденный быть диким».
Берсерк — неистовый воин, способный в бою загрызть врага зубами.
Общий бой рыцарей
Здесь: обвал.
Здесь: женщина ее типа или ее профессии.
Вы видели, что произошло там, на улице? Какой несчастный случай! / Семеро поехали прокатиться — / Шестеро холостяков и их невеста, / Семеро поехали прокатиться. / Не хочу умирать в машине, / Хочу лежать в поле, / Чтобы змеи вгрызались мне в кожу, / Чтобы червячки стали мне, как братья, / Чтобы птицы выклевали мне глаза. / Я лежу и жду…
Убийца проснулся до рассвета, / Он надел сапоги и античную маску, / Которую взял в галерее и… / Пошел по коридору. / Он дошел до двери и заглянул внутрь комнаты. / — Отец? / — Да, сын? / — Я хочу убить тебя. / Мама, я хочу…
От гнева норманнов избави нас, Господи
Женщина того же типа
JETHRO TULL и трио «Эмерсон, Лэйк и Палмер» («E.L.P.» — если можно так выразиться, элитарные группы).
«Неприкаянная душа» — сольный, как принято выражаться, альбом Мика Джаггера, вокалиста «Rolling Stones»; выпущен в 1991 г.
«От земли» — альбом Пола Маккартни, 1991 года выпуска.
Была одна девушка, она любила байкера. Но вот беда, мотоциклисту этому она не нравилась. Пол Маккартни. «Мотоциклист на иконе».
Цитата из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».
Не касаться земли / Не видеть солнца / Бежать, бежать и бежать без оглядки / Так бежим же, скорее бежим… / Дом на вершине горы / Под спокойной луной в тишине / Дикого бриза свидетелями становятся тени деревьев / Давай же, давай, скорее, бежим со мной… /