— Офигенная задница, — слышу сзади замечание, а за ним раздаются смешки и присвистывания.

И нужно же было этой чёртовой ручке выпасть из сумки, когда я полезла за смартфоном. Пришлось наклониться и поднять. И получить в спину вот это. Точнее, чуть ниже спины.

— Сёма, ты был бы не ты, если бы не обратил внимания, — комментирует кто-то из парней.

— Радич, ты вообще нормальный?! — слышу девичий возмущённый возглас.

— Лен, не нравится что-то — вали, — спокойно отвечает тот же наглый голос, что высказал восторг моей задницей.

Но я не реагирую. Молчу и не оборачиваюсь. Признаться — трушу. Придётся писать докладную, проводить разбирательства, а в первый свой рабочий день мне этого совсем не хочется. Поэтому я делаю вид, что не услышала, вроде бы как типа была в наушниках, и максимально ровным шагом иду дальше ко входу в главный корпус.

Студенты группками стоят в университетском дворе. Кто-то большими компаниями, кто-то по двое или трое. Болтают, смеются. И все такие разные. От модных гламурных красоток до готов с чёрной помадой. И таких вот придурков, как тот, что отпустил пошлость в мою сторону.

Я, кстати, обратила внимание на их компанию, когда мимо проходила. Типичные короли жизни. Мажоры. Разнузданные говнюки, возомнившие, что мир принадлежит им.

Это всё разительно отличается от школы, где я раньше работала. Там тоже разные дети, но не настолько это заметно. Форма, всё-таки и более строгие правила внешнего вида.

Только войдя на кафедру, я расслабляю плечи. Боже, и это я ещё ни одной пары не провела. Пока прошла под взглядами этой банды возле крутых тачек, вся изнервничалась и вспотела.

— Василина Адамовна! — ко мне подходит декан — улыбчивый мужчина лет шестидесяти с кустистыми седыми бровями. — Готовы к первому рабочему дню?

— Готова, — улыбаюсь в ответ и уверенно киваю, но внутри что-то сомневаюсь в своих словах.

Попасть преподавать в один из лучших университетов страны в Москве для обычной школьной учительницы из Волгограда — огромная удача. Шанс, который выпадает раз в жизни. Моя мечта ещё со времён учёбы в педунивере.

И я этот шанс не упущу. Сейчас соберусь, включу своё педагогическое мастерство и профессиональное обаяние и пойду на свою первую пару в качестве преподавателя.

— Всё будет хорошо. Четвёртый курс уже не такие шумные и дурные, как первый, так что сложностей возникнуть особенных не должно, — снова улыбается и подмигивает профессор. — Удачи тебе, Василина Адамовна.

Всё будет хорошо — говорю я себе, беру подготовленные распечатанные таблицы на раздачу студентам, флешку и методичку. Поправляю жакет и проверяю, чтобы верхняя пуговица блузки была застёгнута.

Невольно бросаю взгляд на свою задницу в зеркало, обтянутую чёрной юбкой-карандашом длиной до колена.

Всё прилично. Никаких пятен или излишне проступающих округлостей, никаких глубоких разрезов.

Делаю вдох-выдох и, отбросив длинную прядь за плечо, выхожу из кафедры и направляюсь в учебную аудиторию.

Цокот шпилек тонет в шумном коридоре до того момента, как звенит звонок, и студенты расползаются по аудиториям. И я тоже нахожу нужную. Триста третья.

Выпрямив спину, я вхожу в аудиторию, чеканно, под смолкнувшие разговоры студентов, прохожу к столу и кладу на него вещи, а потом поворачиваюсь к ребятам.

— Добрый день, — слегка улыбаюсь и говорю достаточно громко, чтобы меня могли услышать даже задние ряды. — Меня зовут Василина Адамовна, я буду преподавать у вас фонетику английского языка.

Скольжу взглядом по притихшим и внимательно наблюдающим за мной студентам. А потом вдруг спотыкаюсь на одном из них.

Парень. Сидит, вальяжно развалившись, и осматривает меня куда более внимательно, чем остальные.

— Я оказался прав, — усмехается и говорит негромко, а я узнаю его по голосу.

Это именно тот хам, что отпустил в мою сторону пошлую шуточку во дворе университета.

Я скидываю туфли и прижимаю ступни к прохладному кафельному полу, протяжно выдыхая с наслаждением. Они просто горят огнём после дня на каблуках. Завтра точно надену брюки и балетки, ну их эти шпильки.

Снимаю одежду и бросаю её на спинку кресла. Потом уберу, а сейчас мне срочно нужен чай. Травяной.

И полная ванная с пеной бы не помешала, но, к сожалению, в этой квартире, которую мы снимаем с Пашей, такой роскоши нет. Только небольшая душевая кабина. А мне релакса в ванной, конечно, не хватает. Раньше я любила после рабочего дня завалиться в воду минут на тридцать, полежать, расслабиться, даже сделать пару глотков охлажденно вина.

Но чем богаты, что уж.

Сейчас немного отдохну и буду готовить ужин. Паша вернётся к семи.

Я завариваю себе чашку чая и сажусь в кресло. Прикрываю глаза, вдыхая терпкий аромат. Нужно попытаться расслабиться. Первый рабочий день в университете оказался непростым.

Не сказать, что я думала, что будет легко, понимала, что со студентами сложнее выстроить отношения так, чтобы и доверие было, и субординация. Но всё оказалось куда сложнее.

Всю первую пару, пока у меня был четвёртый курс юристов, я провела в колоссальном напряжении. Этот парень все час двадцать смотрел так пристально, что уже через десять минут у меня начала гореть кожа под одеждой.

Он не делал записи, не отвечал, как другие студенты, а только пялился, периодически отвлекаясь на свой смартфон.

Идти на конфронтацию и делать ему замечания я не решилась. Ругала себя за неуверенность и малодушие, но всё-таки не решилась. Подумала, что нужно попробовать плавнее, аккуратнее. Да и бывают такие индивидуумы, которые как раз и ждут открытого конфликта. Наверное, этот парень из таких. Понаблюдаю за ним и решу, как выстраивать свою линию поведения.

А делать что-то придётся, потому что сразу было заметно, что он в коллективе на позиции лидера. Это было видно по тому, как на него поглядывали другие студенты.

После пар я позвонила Паше и спросила, сможет ли он забрать меня, но он ответил, что у него дополнительная съёмка и нужно будет задержаться. Но не проблема, я решила ехать на метро. Когда-то же я должна была решиться поехать на нём одна.

Я вышла из университета около трёх и пошла в сторону остановки. Едва, оказавшись за воротами, пересекла парковку, чтобы срезать, как рядом с визгом притормозил автомобиль.

Вот как в кино: жёлтая с чёрными полосками спортивная иномарка — ну точно Бамблби из “Трансформеров”, тонированные наглухо окна, музыка, от которой вибрировали не только стёкла, но и вся машина вздрагивала.

Окно медленно опустилось, и я увидела того самого парня из группы четвёртого курса юристов. Семён Радич — так его называли одногруппники.

Он снял солнцезащитные очки и посмотрел, снова немного прищурившись.

— Подвезти?

— Нет, благодарю, — отрезала строго и продолжила идти, но он вдруг поехал медленно рядом.

— Слушай, если ты обиделась на красивую задницу, то зря. Я же не соврал. Она реально у тебя классная.

И вот тут я оторопела. Ладно, ляпнул вслед незнакомой девушке, решив, что я студентка — мой возраст и внешний вид позволял перепутать. Но сейчас, зная, что я его преподаватель… Это уже настоящее хамство.

— Слушай, Бамблби, — я остановилась, повернулась, поставила руки на водительскую дверь и немного наклонилась к нему, — ты ничего не перепутал? Я — твой преподаватель. И ко мне следует обращаться на “вы”. Это первое. Второе: дома ты обдумаешь своё плохое поведение и завтра извинишься передо мною за свой длинный язык. Ясно?

Но тут я едва не вскрикнула, потому что этот говнюк, вытянув в открытое окно руку, ухватил меня за шею под затылком и чуть придвинул к себе.

— Бамблби — шевроле камаро, а это порше, — сказал негромко, но угрозу я распознала вполне. — Это первое. А второе: вам стоит попридержать свой язык, Василина Адамовна, пока я не нашёл для него другое полезное применение.

Потом он отпустил меня, подмигнул нагло, закрыл окно и, резко дав по газам, уехал. А я осталась оторопело стоять там и пялиться ему вслед.

Сказать, что я испытывала шок — ничего не сказать. Дар речи потеряла. Простояла несколько минут в ступоре, и только потом на подгибающихся ногах пошла дальше.

И вот сейчас, уже час почти сидя дома и допивая вторую чашку чая, я всё никак не могу до конца прийти в себя.

Да, это точно не школа. А эти лоси на крутых тачках далеко не школьники. И мне стоит быть внимательнее и осторожнее при выборе подхода к работе.

Семён

— Лена, хватит.

— Сёмочка, ну пожалуйста, ну ещё разочек, а то на той у меня грудь смотрится маленькой.

— Она у тебя и так маленькая.

Круглова пропускает замечание мимо ушей и снова, вцепившись мне в плечо пальцами с длиннючими розовыми когтями, выпячивает губы и щёлкает камерой смартфона.

— Ой, а вот тут классно получилось! Глянь, как мы тут смотримся. Сейчас сразу выложу.

Что-то она меня задолбала. Чаще фоткается и выкладывает в соцсети, чем сосёт. Пора, наверное, прощаться.

— Ещё одну фоточку!

Пока она поправляет волосы и снова позирует, в чат с пацанами капает сообщение.

“Рад, ты будешь?” — пишет Була, он же Тоха Булкин, мой кореш.

“А не должен?” — отвечаю.

“Ну фиг тебя знает, может с Ленкой завис”

“Сёма, ржачно ты сегодня заценил задницу нашей преподши” — встряёт в базар Гоша Рябченко.

И дальше появляется вал ржущих стикеров.

Дебилы.

“Ну если там внатуре бампер охрененный” — печатаю одним пальцем, пока Ленка пытается уложить свою тушку мне на колени и снова сфоткаться.

“Вдул бы?” — снова Була.

— Сём, кому ты там пишешь? — Ленка откладывает свой телефон и пытается заглянуть в экран моего.

— Так, хорош, — высвобождаю локоть из её цепкого захвата и встаю.

— Сём, ну чего ты такой вредный? — дует губы Ленка и складывает руки на груди. — Всё, Радич, я обиделась.

— Да мне по хуй, Лена. Можешь, вообще домой уйти.

Стягиваю футболку и иду в душ. Сегодня с парнями договорились встретиться в “Аспиде” в девять. Завтра пары с одиннадцати, так что выспаться время будет.

Принимаю душ и вытираюсь полотенцем. Немного тянет плечо — сегодня на тренировке едва не сорвался. Страховка удержала, но мышца теперь саднит.

Выхожу и открываю шкаф. Что-то как-то тут бардак, надо будет найти время и шмот перебрать.

— Ты куда? — спрашивает Лена, которая почему-то всё ещё здесь.

— В “Аспид”.

— А я?

— А что ты? — натягиваю свитер и поворачиваюсь к ней.

— Меня тоже возьми.

Блядь, достала. Как присоска.

— Мы только парнями.

— Ага, и без тёлок, — кривится. — Так я и поверила. Я против, Радич.

Ну всё, точно пора завязывать.

— Лена, — она встаёт с дивана, а я подхожу ближе и говорю как можно спокойнее. — Ты, блядь, в какой момент вообще решила, что можешь мне указывать? М? Может, ты меня с кем-то путаешь?

— В смысле? — тупит, моргая как корова.

— Интересоваться, с кем я переписываюсь, куда собираюсь. Какого чёрта, Лена?

— Сём, ну мы же… — глаза становятся влажными, но я прекрасно осведомлён, какая замечательная Ленка актриса.

— Что мы? Где ты вообще выебла это “мы”? Мы трахаемся, Лена. Всего лишь трахаемся. И ты как бы в курсе, я тебе сообщил ещё перед тем, как ты сама пришла и раздвинула ноги. Так что либо давай до созвона, либо уёбывай.

— Ну и козёл ты, Радич! — бросает сердито и, схватив свою шлюханскую ядовито-розовую кожаную куртку, сваливает из моей квартиры, громко хлопнув дверью.

Дура.

Облегчённо выдохнув, я набрасываю куртку, беру ключи и выхожу. Тачка, запущенная через автозапуск, приветственно урчит.

— Привет, крошка, — подмигиваю дисплею, который загорается привычным “Здравствуйте, Семён”.

“Бамблби” — вспоминается.

Вот коза. Не, я, конечно, в детстве пёрся по трансформерам, но за это сравнение Адамовна ещё выкусит.

А вообще… почему бы и нет? Училок я ещё на колени перед своим сёмычем не ставил. А Адамовна вполне себе достойна.

Красивая тёлка, хоть и преподша. Ноги длинные, задница так и просится под руку. Сиськи, правда, ненамного больше Ленкиных, но зато губы красивые. Не два вареника разляпанных по роже, как у многих девок, а аккуратные, пухлые.

Возле клуба меня встречает Марк. Мой лучший друг, с которым мы учились вместе ещё в Краснодаре, до того как я с предками переехал десять лет назад в Москву. Марика батя тогда развёлся с его мамкой и тоже в Москву укатил, и сына с собой забрал.

Мы были далеко не друзьями и бились в кровь всю началку и пятый класс. А в Москве оказались в одном классе тоже. И однажды местные нам решили объяснить, что не сильно жалуют южан, назвали нас кубаноидами, что нам сильно не понравилось. Вышел недолгий неравный бой, в котором мы с Марком оказались на одной стороне, яро защищая честь южного края.

И вот с тех пор мы и дружим. А с московскими, кстати, тоже быстро скорешились. Особенно с Булой и Феликсом Октавиным.

— Здорово, бро, — мы жмём руки с Марком и идём внутрь.

Сразу за гардеробной музло врывается в уши. Басы выжигают на мозгах свой ритм и хочется пульсировать в такт. Народу сегодня дохрена, но мы не паримся, что не найдётся свободных кабинок. За нами всегда есть одна — это все в курсе.

— Привет, пацаны, — Була, уже хорошо разогретый, разливает по стаканам бухло. — Опаздываете!

— Зато ты тут как тут, — ржёт Марк.

— А то! — крутит пальцем в воздухе Тоха. — Сегодня в медунивере был конкурс “Мисс короткий халатик”.

— Реально так и назывался? — поднимает брови Феликс, а мы с Марком разваливаемся на диванчике.

— Ну не, — отмахивается Була, — это я так. “Мисс универ чёто там две тыщи двадцать два”. Но не суть. Выиграла одна, а участвовало, по моей информации, двадцать. И всех этих грустных кисок надо теперь развеселить, сечёшь? И тусить они придут сюда — инсайд!

— Ну если инсайд, — ржёт Марк.

Вечер начинается славно. Настроение отличное. Бухло никто не считает, но, надо сказать, я не накидываюсь. Что-то не особо лезет.

Була трындит о тёлках бесконечно и начинает слюнями капать с балкончика, на котором расположен наш столик, на каждую входящую в клуб тёлку с лентой через плечо.

— Ой, глянь, а это не наша новая преподша? — говорит он и тычет на вход. — Точно она.

Я переклоняюсь через перила и присматриваюсь.

Адамовна. Но одета для клуба странно: джинсы и какой-то блёклый свитер, кроссовки. Тёлки так не ходят в клуб.

Она застывает на пороге и обхватывает себя руками. Явно кого-то высматривает.

— Я отойду ненадолго, — говорю парням и поднимаюсь.

— Малыш, ну так получилось. Ты же знаешь, что от того, как вольёшься в коллектив, многое зависит. Это мой первый проект в такой крутой команде, я не мог не пойти, — оправдывается Пашка, а на фоне громко грохочет музыка. — Не сердись, Вась, я не долго. Ладно?

— Ладно. Конечно, — говорю достаточно бодро.

Отключаю телефон и вздыхаю. Ну что греха таить — мне не нравится, что он пошёл с коллегами в ночной клуб. Даже не так, мне скорее не нравится, что он мне об этом сказал уже по факту.

Не то чтобы я хотела, чтобы Паша спрашивал у меня разрешения, совсем нет. Но ведь мог просто предупредить.

Я ведь ужин готовила, мы собирались отметить мой первый рабочий день в университете.

Умом я понимаю, что посиделки с коллегами — это нормально, но ничего не могу поделать с саднящей обидой. Я ведь ждала к ужину, сама не ела, готовила уставшая, а он… Эх.

Ладно, Вася, смотри на это как на возможность завернуться в плед и расслабиться, посмотреть сериальчик.

Я убираю в холодильник бутерброды и морской салат, ставлю в бар вино. Мясо накрываю и оставляю на столе, потому что оно ещё горячее. И кто теперь это всё будет есть? Паша вчерашнее не жалует, а мне и за неделю всё это не впихнуть.

Смотрю на часы — уже почти половина девятого. Поздно для ужина. Я наливаю себе большую чашку чая, бросаю в неё ломтик лимона и усаживаюсь в кресло.

Фильм или сериал?

Или лекции на завтра повторить?

Я их уже трижды прогнала после того, как составила. Хватит. Я знаю материал на зубок.

Перебираю фильмы. Сериал недавно досмотрела, а вникать в новый сейчас желания нет. А фильм — он же на один вечер, так что как раз удобно.

Я листаю ленту в приложении и как-то чисто случайно торможу на “Трансформерах”. Классный цикл, мне в своё время понравился. Только сольник про Бамблби не смотрела.

Вдруг вспоминается сегодняшний инцидент с Радичем. По коже пробегают неприятные мурашки.

Ну и тип.

И никакой он не Бамблби. Автобот — парень хороший. А этот…

Он размышлений и настроя на кино меня отвлекает телефонный звонок.

Паша.

Может, он уже едет домой и хочет поинтересоваться, нужно ли что-то в магазине?

— Малыш, — слышу в трубке, когда отвечаю, совсем нестройный голос. — Ма-малыш…

— Я слушаю, Паша, — поджимаю губы, чувствуя, как обида, подпитанная раздражением, снова вскидывает голову.

— Я это… слушай… ну в общем… — Пашка закашливается. — Я потерял карту, Вась. А приложуха не грузит. Еле тебе дозвонился…

— И ты хочешь, чтобы я что сделала? Приехала за тобой? — я стараюсь сдерживаться, но чувствую и сама, как начинает звенеть мой голос.

— Ну-у… Привези карту, малыш, окей? Сегодня я угощаю и… некрасиво, в общем, получается.

— Паш, ты вообще охренел? — подскакиваю в кресле, чувствуя, как от злости начинает барабанить в груди сердце.

— Ну зай, пожа-алуйста.

Я отключаю звонок и сжимаю телефон в руке.

Уф.

Злость прямо переполняет. Но ведь уже понимаю, что никуда не денусь и поеду. Вот только никаких ему продолжений, итак уже лыка не вяжет. Домой поедем.

А мозг завтра поклюю.

“Адрес напиши” — отправляю Паше, а сама иду одеваться.

Адрес он присылает, точнее, название, но с ошибками. Видимо, в пьяном угаре пальцы по буквам не попадают уже.

Приходится погуглить, чтобы точно понять, куда за ним ехать.

Я натягиваю по-быстрому джинсы и свитер, вызываю такси и еду по нужному адресу.

Через двадцать минут машина тормозит возле ночного клуба со светящимся красным названием “Аспид”.

Мне приходится пободаться с охранником на входе, который считает, что вид у меня недостаточно подходящий для посещения ночного клуба.

— А может, мне так нравится? — начинаю вскипать. — Или обязательно выглядеть как шлюховатая новогодняя ёлка?

После некоторых препирательств он меня всё-таки пропускает. Я решительно вхожу в клуб, но тут же торможу на входе в основной зал.

И где же я буду его искать? Тут сотни три человек, не меньше. Если не больше.

Да и как тут вообще можно кого-то найти? Музыка глушит, басы рвут барабанные перепонки, а в разноцветной мельтешне трудно узнать лица, даже если человек тебе хорошо знаком.

Никогда не любила клубы. Ни пообщаться нормально, компанией током не поболтать. А когда приходишь домой, то в голове ритм ещё полночи отдаётся. Кафе или уютный ресторанчик мне куда больше по вкусу.

Едва ни как Кларк Кент, применяющий рентгеновское зрение, я осматриваю зал клуба. Столики по периметру внизу, кабинки слева и второй этаж, на который ведут железные лесенки.

Ладно, начнём с ближайших.

Я пишу Паше сообщение с вопросом, где его искать в клубе, но не особенно надеюсь на адекватный ответ. Я вообще даже имею пугающие меня сомнения, что Паша вообще тут. А вдруг уже уехал? Всё-таки у него заработала сеть и смог вызвать такси, оплатив через приложение?

Но, к моему удивлению, приходит ответ уже через несколько секунд: “Четырнадцатый столик”.

Я отправляюсь на поиски, то и дело натыкаясь на расфуфыренных красоток и модных красавчиков.

— Разрешите… извините… пропустите, пожалуйста…

Так я уже доползаю почти до самых столиков, едва не ослепнув от ярких коротких световых вспышек и не оглохнув от высаженной на максимум музыки.

— Дайте пройти, пожалуйста, — утыкаюсь в грудь какого-то высокого парня, обтянутую белым пуловером, светящимся в свете ламп клуба.

Но он, почему-то, не двигается, а как-будто даже наоборот — не пропускает меня намерено.

— Эй, — возмущённо говорю я и поднимаю взгляд, чтобы посмотреть наглецу в глаза. И замираю.

Семён Радич.

— Ну привет, — подмигивает нагло, как утром, уезжая.

Вот тебя мне сейчас ещё не хватало.

— Слушай, Бамблби, только тебя не хватало мне сейчас, — пытаюсь обойти его, и в итоге приходится попытаться отодвинуть рукой.

Со стороны, наверное смешно выглядит. Он выше, сильнее и… пьянее. Уж куда пьянее, чем я от чая.

Хам вдруг обхватывает меня за талию и прижимает к себе. Настолько плотно и нагло, что у меня аж дух захватывает от возмущения.

— Ещё раз так меня назовёшь, я точно накажу твой рот, поняла? — горячо выдыхает мне в ухо, и я понимаю, что он действительно прилично пьян.

Он такого горячий, будто у него высокая температура. Или это я продрогла в тонком плаще в плюс три поздним вечером. И запах его яркий, мужской, дорогой почему-то остро цепляет.

Мощный удар по моей сенсорике, когда она и так перегружена громкими басами, яркими разноцветными вспышками и не менее острыми эмоциями.

Слишком много людей. Слишком много людей ТАК близко ко мне. Я этого не люблю. Не переношу.

А этот пришибленный вообще вторгся слишком сильно в моё личное пространство. Обычно это меня обескураживает и даже пугает и парализует. Но сейчас я слишком зла и взвинчена.

— Ты вообще берега попутал, придурок, — изо всех сил заряжаю ему пощёчину, но он весьма резво, как для настолько пьяного, подставляет плечо, и затрещина получается смазанной.

— Бешеная кошка, мать твою, — удаётся мне разобрать через громкую музыку. А всё потому что мы всё ещё стоим очень близко, хоть он меня и отпустил.

Мне всё же удаётся оттолкнуть его, или же он сам позволяет. Сейчас неважно. Мне нужно найти Пашу.

И это получается у меня довольно скоро. За четырнадцатым столиком располагается шумная яркая компания. Среди них и мой жених. Они уже все достаточно пьяны и ведут себя соответствующе.

Я стараюсь игнорировать то, что за столиком только трое мужчин, включая Пашу, а вот девушек целых семь. Красивых девушек. И одетых так, что у охранника, уверена, не возникло к ним претензий, как ко мне, к примеру.

— Привет, малыш, — пьяно подмигивает мне Паша, когда замечает, что я оказалась рядом. А красотка, которая ему что-то активно заливала склонившись почти к уху, смотрит удивлённо, проходясь по мне взглядом от головы до ног и выгибая бровь.

— Поехали, Паш, — наклоняюсь и говорю громко, чтобы он точно услышал меня.

— А может с нами посидишь? Познакомишься с моими коллегами.

Во мне вспыхивает искра злости. Охренеть. Можно подумать, я тут, дворняжка ободранная, с улицы увязалась и жду одобрения, что меня возьмут в их весёлую прекрасную компанию.

— Паша мне о вас рассказывал, — блеет его соседка по столу, вклиниваясь в наш разговор..

— Польщена, — коротко киваю, складывая руки на груди.

Всё чего я сейчас отчаянно хочу — это оказаться отсюда подальше.

— Он супер профи, правда. Я его на съёмке вообще не стеснялась, он умеет работать с телом.

Отлично, мне очень важно было знать это сейчас.

— С таким прекрасным телом, Ксюш! — поднимает Паша вверх указательный палец.

— Так, ну всё.

Мои нервы не железные, и терпение лопается. Кажется, нас с Пашей завтра ждёт серьёзный разговор и конкретный такой ребрендинг отношений.

Я разворачиваюсь и ухожу. К чёрту и Пашу, и эту модельку Ксюшу, и долбанный клуб. И пьяного придурочного мажора, за которого я снова случайно цепляюсь ближе к выходу.

Я невероятно зла! Адреналин наполняет тело, заставляя сердце биться быстро. Дурацкая музыка грохочет и грохочет, того гляди голову мне сейчас раздавит.

Вылетаю из клуба и глубоко вдыхаю. На улице достаточно холодно, но мне кажется, что эта прохлада совершенно не способна остудить моё взвинченное состояние.

— Василина, подожди, — слышу спустя минуту сзади голос Паши.

Резко обернувшись, вижу, как он нестройной походкой приближается ко мне.

— Малыш, ну ты чего?

— Я чего? — ошеломлённо переспрашиваю. — Паш, ты совсем уже, что ли?

— Ну не начинай. Давай дома поговорим.

Я уже набираю в лёгкие воздуха, чтобы высказать ему всё, что сейчас теснит грудь, но проглатываю слова, потому что замечаю за Пашкиной спиной, как из дверей клуба вываливает компания молодёжи. И среди них и Радич. Они закуривают и начинают о чём-то болтать и смеяться. Семён тоже прикуривает сигарету, глубоко затягивается, а потом запрокидывает голову и выпускает дым клубящейся в холодном воздухе струйкой вверх.

— Куда ты смотришь? — озадачивается Паша, оглядываясь и опасно при этом кренясь.

— Никуда. Поехали.

Как бы я не хотела высказать Паше всё, что думаю по поводу сегодняшней ситуации, делать это на глазах у компании, устраивая зрелищный спектакль для хамоватого засранца и его друзей, мне совсем не хочется. Поэтому я заталкиваю Пашу в такси, и мы едем домой.

В дороге он мне не докучает, потому что попросту спит. А точнее, пьяно храпит на весь автомобиль, заставляя меня краснеть от стыда перед водителем.

А вот разбудить перед подъездом уже оказывается задачей со звёздочкой. Но я справляюсь. Кое-как помогаю дойти ему до лифта, а потом в квартиру. И через минуту Паша уже спит, уткнувшись лицом в подушку.

А я иду на кухню и долго там сижу с бокалом вина в одиночестве, пытаясь утихомирить бушующий океан эмоций. А ещё пытаюсь избавиться от странного ощущения, которое так и фонит после наглого вторжения парня в моё личное пространство.

Утром я, естественно, просыпаюсь словно побитая. Четыре часа сна и ночной бокал вина дают о себе знать. Приходится обклеиться патчами и помучать себя контрастным душем, который я терпеть не могу.

Когда выхожу из ванной, Паша уже варит кофе на кухне. Лучше бы спал, его-то мне совсем видеть с утра не хочется.

— Привет, малыш, — смотрит виновато, когда я вхожу на кухню. — Сердишься?

Сержусь ли я?

— Даже не знаю, что тебе ответить, Паш, — смотреть на него даже не хочется, поэтому я отворачиваюсь к холодильнику.

— Я тебе бутерброд с красной рыбкой приготовил. Будешь?

— Как мило с твоей стороны, — язвлю, не в силах простить его за бутерброд и броситься на шею. — Но я не хочу есть. Выпью кофе.

— Вась, — он подходит и обнимает меня, притягивая к себе, а я ловлю себя на том, что у меня внутри поднимается отторжение. — Ну хватит дуться. Ничего же не произошло.

— Паша, ты серьёзно? — отталкиваю его со злостью, шокированная тем, что он считает, что, собственно, ничего такого в его вчерашнем походе в клуб. — Эта твоя моделька Ксюша висла на тебе, рассказывая, как классно ты работал с её телом, а она при этом чувствовала себя абсолютно раскрепощённой. Это по-твоему ничего?

— Предлагаешь мне отказаться от ню сетов только потому что дома у меня ревнивая тёлка? — он упирает руки в бока и смотрит зло, а у меня дыхание перехватывает от его отношения.

— Тёлка? — складываю руки на груди. — Так вот кто я для тебя? Ты упрашивал меня уехать с тобой в Москву для чего? Чтобы я сидела и ждала тебя до середины ночи с твоих ню сетов, а потом их празднования с раскрепощёнными Ксюшами в клубах?

— Да где бы ты была, если бы я тебя не увёз? Если бы не моя работа, а, Вась? Сидела бы в своём задрипанном Волгограде в школе на ставке и одевалась в эконом ярмарках и распродажах.

— В моём задрипанном Волгограде? — эмоции внутри меня сливаются, смешиваются в гремучий взрывоопасный коктейль, а Паша к нему уже поднёс зажжённую спичку. — А ты это за три года стал таким коренным москвичом, да?

— А тебе бы быть стоило чуть более благодарной! Или ты думаешь, провинциальную училку просто так приняли преподавать в МГУ?

Внутри всё обрывается. Я шокировано смотрю на Пашу. Не хочу верить его словам. Быть этого не может! Я сама добилась этого места! Резюме рассылала, на собеседование ходила. Дважды причём. Сдавала экзамен.

— А ты правда думала, что такая особенная? — ухмыляется Паша.

Он мне противен. Вот прямо сейчас, в эту секунду я не то что смотреть на него не могу, мне даже находиться в одной комнате становится неприятно.

И спорить сил нет больше. Впереди ещё рабочий день. Поэтому я разворачиваюсь и ухожу. Чёрт с ним с этим кофе. В кафетерий в университете схожу.

Наскоро одеваюсь, хватаю сумку, запихиваю в неё косметичку и вылетаю из дома. Даже такси вызываю уже из лифта.

Пока еду, наношу лёгкий макияж как получается и пытаюсь успокоиться. Мой второй рабочий день. Мне нужно взять контроль над своими эмоциями, иначе я могу себе сильно и надолго испортить репутацию как раз тогда, когда мне нужно её сформировать.

А обо всём, что касается Паши, я подумаю вечером.

И у меня вполне получается взять себя в руки. Я даже горжусь собой. На ура отрабатываю две пары, втягиваюсь и даже расслабляюсь. Игнорирую уже целых три сообщения от Паши.

“Малыш, прости, я перегнул”

“Василина, детка, не молчи”

“Солнце, с меня романтический ужин. Дома хочешь или в рестик? Предлагаю дома”

Я никак сейчас не хочу, Паш.

Но ему я не пишу. Я занята, можно было бы хотя бы к этому отнестись с уважением.

А вот третью пару провести так же гладко не получается. Потому что на неё ко мне приходят юристы четвёртого курса. И этот Радич, естественно, среди них.

Я стараюсь его игнорировать. Руку он для ответов на вопросы не поднимает, поэтому взаимодействовать с ним напрямую мне не приходится.

Но само его присутствие заставляет меня нервничать и напрягаться. Эта поза превосходства, с которой он взирает на меня свысока. Занимает, развалившись, целых два места. Ноги под столом вытянуты вперёд и в стороны. На столе какая-то непонятная тетрадь вместо конспекта.

И снова: то на меня, то в телефон.

А я сегодня не настроена воевать. Не хочу. Я вообще не хочу воевать, да только парень этот, похоже, не оставляет мне другого выбора.

Терпение моё уж вконец лопается, когда он почти вслух начинает переговариваться с соседом. Я как раз объясняю фонетику сложных слов, и у меня уже горло начинает першить от напряжения.

— Вы мне мешаете, — говорю громко по-русски. — Будьте добры, прекратите разговаривать. У нас тут лекция, заметьте.

— А если я не хочу тише, — криво ухмыляется парень, не спуская с меня хамоватого взгляда.

Я замолкаю и вытягиваюсь. Вижу, что другие студенты смотрят то на него, то на меня. Ждут реакцию. И, боюсь, встанут не на мою сторону, если конфликт разовьётся.

Хотя, к чему игра терминами, Василина? Этот придурок уже давно его раскрутил.

— Вам придётся, — отвечаю ему. — Иначе…

— Что? — поднимает он брови. — Иначе что?

Мать твою.

Я слабачка. И я ему проигрываю. Может, Паша прав, и без протекции я бы сюда никогда не попала, потому что так себе педагог?

— Думаю, вам следует задержаться, Семён, и после пары мы наведаемся к декану, — отрезаю я и тут же подчёркнуто переключаю внимание на электронную доску, на которую выведены словосочетания.

Прикладываю максимум усилий, чтобы оставаться спокойной, только вот внутри всё горит и кипит. Напряжение растёт. Мне дико хочется прямо сейчас закончить занятие, взять такси, выехать куда-нибудь за город, спуститься к реке и громко-громко закричать. Выплеснуть всё то, что наслоилось и отравляет меня.

Когда звенит звонок с пары, я сперва облегчённо выдыхаю, но потом вспоминаю, что оставила этого хама. Трусливо надеюсь, что он такой весь своенравный и крутой просто возьмёт и уйдёт. А я потом просто напишу докладную.

Но он остаётся.

Пока ребята, шумно переговариваясь, покидают аудиторию, а Радич стоит у двери, я полностью концентрирую своё внимание на заполнении журнала в системе. А когда аудитория пустеет, то решительно встаю и иду тоже в сторону выхода, где, уткнувшись в телефон, меня ждёт Радич.

— Идём к декану, — строго говорю, намереваясь выйти из аудитории первой, но вдруг, когда равняюсь с ним, Семён выставляет вперёд руку со смартфоном.

— Откуда это у тебя, мать твою? — вырывается у меня, когда я вижу на весь экран своё фото по пояс в кружевном чёрном лифчике.

Он оттесняет меня обратно в аудиторию и закрывает дверь.

— Думаю, к декану мы уже можем не торопиться.

— Откуда это у тебя?

Я смотрю на фото и не могу поверить, что оно в телефоне моего студента. Это что-то нереальное. Не может быть!

Паша — фотограф. И вполне успешный, не зря его пригласили в команду одного из подразделений достаточно известной студии в Москве. Как профессионал он достаточно универсален, пробуется активно в разных стилях и жанрах. В том числе в весьма откровенных.

Но я фотографироваться не очень люблю. И меня всегда раздражало, когда он вдруг посреди разговора тормозил меня и бежал за камерой или телефоном, утверждая, что ракурс у меня идеальный или ему срочно нужно поймать эмоцию.

Наверное, я не творческая и не понимаю этих наплывов вдохновения, но меня такие моменты жутко раздражали.

Но однажды, когда мы праздновали один из его очень удачных заказов ещё в Волгограде, Паша уговорил меня на одно откровенное фото. Единственное. Прямо за столом я распахнула блузку, позволив софткать меня в кружевном бюстгальтере.

— Твой охуенный парень забыл телефон в клубе, когда тусил там без тебя. И я немного покопался.

— Там же пароль… — я совсем растерялась.

— Адамовна, ты серьёзно? Что такое пароль для геймера?

Я чувствую, как холодеют мои пальцы, а колени слабеют. Сердцебиение учащается едва ли не до головокружения.

У него моё эротическое фото. Не просто у кого-либо, а у Семёна Радича! Хотя, наверное, любой другой бы не рыскал в чужом телефоне.

— Ты в курсе, что твой ненаглядный выставил его на закрытом аукционе-фотостоке? — его слова пробиваются будто через толщу воды. — Лицо слегка заблюрил, но вполне всё узнаваемо.

— Не может быть, — шепчу сама себе.

Паша ведь не мог так сделать! Тем более зная моё отношение к этому. Зная, что в моей профессии подобные кляксы на репутации могут оказаться фатальными. А педагогика — моё призвание! Моя профессия!

— Да ладно тебе, — насмешливый голос Радича возвращает меня обратно в аудиторию. — Сиськи зачётные.

Засранец. Ещё и сидит довольный такой.

— И чего ты хочешь? — складываю руки на груди, немного выходя из шока и прекрасно осознавая, что ничто теперь не помешает ему шантажировать меня сколько угодно. Хоть до выпуска.

— Увидеть вживую, — говорит он так просто, будто всего лишь просит улыбнуться ему.

А взглядом наглым скользит вниз. Задерживается на губах, а потом ныряет ниже. Я прихожу в такой шок, что у меня испарина выступает на шее под волосами, а соски вдруг сжимаются до боли.

С ужасом понимаю, что они могут проступить через ткань бюстгальтера и блузку. И, кажется, так и происходит, потому что Радич поднимает брови, а его губы искривляются в улыбке.

— А больше тебе ничего не показать? — вспыхиваю и складываю руки на груди в защитном жесте.

— Ну не всё сразу. Я люблю распаковывать подарки медленно.

— У меня даже слов нет… — сжимаю виски. — Ты просто…

— Сексуальный? Офигенный? — снова ухмыляется, прислонившись спиной к тумбе кафедры.

— Наглый. Хамоватый. Испорченный!

— Уж какой есть, — подмигивает. — Но давай к делу. Я жду, — кивает вполне однозначно на мою блузку.

— Удали фотку, Семён. Это частное фото, я, между прочим, могу на тебя заявление написать за хищение телефона и вмешательство в частную жизнь, — говорю так серьёзно, как только могу. — Тебе ли, как будущему юристу, этого не понимать.

В какой-то момент мне даже кажется, что его это проняло. Но нет. Это просто весёлая игра с его стороны.

— Хорошая попытка, Адамовна. Но телефон я отдал на ресепшн в клубе, а фотку всё же купил на аукционе на стоке. С лицензией. Ну а про шантаж… Мы же никому не скажем, правда? — он отталкивается от тумбы и встаёт на обе ноги ровно. — Но если не хочешь, то ладно, пойду пацанам покажу. Они заценят. И так как фото мною куплено, то можно и мерч запустить. Календарики там, тетрадки, кружки… К новому году от кафедры английского языка, к примеру. Как тебе?

Сучонок.

— Ну я пошёл? — делает стремительный шаг к двери.

— Стой, — я хватаю его за рукав прежде, чем мозг даёт оценку собственным действиям.

Радич останавливается и складывает руки на груди, всем видом понукая меня.

Засранец. Козёл. Да чтоб тебя…

Горло пересыхает, а на щеках появляется жар. Перед глазами плывёт всё от стыда.

— Чёрт тебя дери! — говорю и хватаюсь за верхнюю пуговицу блузки.

Рывком расстёгиваю её, а потом дрожащими пальцами берусь за вторую. И тут вдруг в дверь раздаётся стук. Я резко выдыхаю и в ужасе отшатываюсь. Хорошо, что не успела! Вот же я дура!

— Василина Адамовна, сегодня совещание кафедры в семнадцать часов, — сообщает, заглянув, секретарь декана. — Вас в чат ещё не добавили, поэтому я пришла сказать.

— Хорошо, — отвечаю сипловато, в надежде, что ничего подозрительного она не заметила.

— И ещё вот — подпишите, — она входит и вытаскивает из кипы на локте какую-то бумажку. — Это по поводу отпуска на лето. Мы списки заранее составляем и утверждаем.

Я беру на столе ручку и замечаю, как подрагивают мои пальцы, а пластик скользит по выступившей на коже влаге.

— В следующий раз тогда закончим, Василина Адамовна, — говорит Радич и подмигивает за спиной секретарши.

Он прикрывает за собой дверь, а я испытываю острое, почти болезненное облегчение. Едва не сползаю под стол на онемевших ногах, вовремя ухватившись за край столешницы.

— Ой у меня тоже под конец дня на каблуках уже ноги подкашиваются, — понимающе хихикает секретарша и кивает на свои ступни. — Поэтому вон: ближе к трём в балетки переобуваюсь.

— Угу, — растерянно киваю я.

Понимаю, что это не конец. И этот говнюк просто так не отстанет. Я в капкане.

Только почему-то соски так и саднят после его взгляда даже через одежду…

Семён

— Сём, ну ты покажешь фотку или нет? — толкает меня плечом Марк, пытаясь заглянуть в телефон.

— Хрен, — поднимаю руку и блокирую экран.

— Фига се, — бычится Марк. — Запал, что ли?

— Я её ещё не чпокнул. Как проедусь, так и подумаю, показывать или нет.

— Охренеть, ты таинственный, — ржёт Марк.

Мы открываем шкафчики и достаём снаряжение. Пересчитываю карабины, переобуваюсь в скальники и надеваю защиту на локти и колени. Марк делает то же самое, только ещё натягивает спецодежду.

— Ты перестегнул карабины? — кивает Марк на мои обвязки.

— Сейчас перестегну, мамочка, — подкатываю глаза в ответ.

— Сегодня на боулдеринг*?

— Нет, на пятнадцатиметровку на трудность**. На отвесную сегодня не хочу. А ты? Или снова тренить?

— Да, у меня сегодня две девчонки и дед.

— Дед — не кайф, — усмехаюсь. — Марик, тебе нафиг это надо? Ну пободался с батей. Успокоились же уже. Бросай работать. Или карты так и не разблочили?

— А мне понравилось бабки свои зарабатывать, Сём. Как умею. Я же не шарю, как ты, в играх, так что приходится тут и с дедами в том числе.

— Ну давай, — хлопаем рукопожатие и расходимся каждый в свой зал. Он обучать начинающих, а я сегодня сражаюсь с самой высокой скалой.

Пацаны ржут, что Марк решил поработать. А мне кажется, это круто. Постоянно рассчитывать, что у твоего папаши хорошее настроение и он тебе не блокнет карту — ну такое себе. Понятно, что долго Марик не повольничает, отец его приберёт к рукам сразу после выпуска. Там у семьи юридическая фирма, причём фамильная. Батя его как-то втирал, что адвокатская контора “Новокриницкий” была основана их там каким-то пра-пра ещё в девятнадцатом веке. Так что Марку не отбиться от семейного наследия.

А вот я всё же попробую. Не сильно меня тянет в профессию.

Захожу в дальний зал с самыми сложными дорогами. Тут всегда мало народу и можно отдохнуть, разгрузить голову.

Я немного разминаюсь, выбираю верёвку, на автомате проверяю на прочность и начинаю пристёгиваться. Втыкаю наушники, настраиваясь. Пробую первые зацепы и начинаю подниматься.

Медленно, не разгоняюсь сразу. Подъём высокий, на таком нельзя садить все силы в самом низу. Но когда, погрузившись в музыку, добираюсь уже чуть дальше середины, меня вдруг обгоняет какая-то мелкая девчонка. Причём идёт совсем рядом — на соседней верёвке. Только и успеваю это понять, когда её небольшая круглая задница мелькает перед глазами.

Ни хрена себе. Что это у нас тут за леди-паук. Не помню такой в “Альпине”.

Я щёлкаю по наушнику, выключая музыку, и ускоряюсь. Эту козу надо догнать.

— Эй, — кричу ей. — Ты кто такая?

Она вдруг отпускает руки и спрыгивает чуть ниже на страховке. Смотрит на меня с ухмылкой, а потом шарашит ступнёй мне по пальцам. И это получается так неожиданно, что я отпускаю и вторую руку и повисаю на одной страховке, стремительно сползая вниз.

Вера, блядь.

Да, это именно она — моя долбанутая старшая сестра.

— Привет, колобок, — подмигивает.

Вот коза. Каждый раз не забывает ткнуть в меня этим припизденным детским прозвищем, которое прилепила наша бабушка, потому что в детстве у меня были пухлые щёки.

Слышу щелчок. Твою мать, ну почему я не послушал Марка и не перещёлкнул карабины как положено? И уже через мгновение погружаюсь в тошнотворное ощущение падения. Секунда — и весь воздух со свистом вылетает из лёгких, когда я приземляюсь спиной.

Пролетел не больше трёх метров и грохнулся на мягкий пол, но спазмом один хрен берёт всю спину, и вдохнуть снова получается не сразу.

— Ушибся, солнышко? — надо мною нависает Вера, сводя жалостливо свои рисованные брови.

— Иди на хуй, — хриплю, переворачиваюсь на бок.

Вере меня нихрена сейчас не жалко, она ведь сделала это специально. Коза, блин.

— Фу, какие плохие слова ты знаешь. Вымой рот с мылом, — качает она головой и цокает языком.

Я усаживаюсь на задницу и кладу локти на колени, приводя в норму дыхание. Вера снимает шлем и тоже садится рядом.

Я охренеть как зол на неё, но Вера не может иначе. Она всегда врывается с фанфарами. Хорошо, что это происходит редко. Но тем не менее, я по ней адски скучаю.

Только ей не говорите.

— Привет уже, — обнимаю за шею, упиваясь мелкой местью и сжимая её шею локтем посильнее. — Какими судьбами, Вера?

— Поболтать надо, Сём. Слышала, ты тут родителей опечаливаешь.

— О, даже так, — не сдерживаю смеха, отчего отдаётся болью в рёбрах после удара. — Уж сколько ты их опечаливала, так я просто кроткий агнец.

— Ладно, агнец. Подрывай свой зад, поехали покатаемся.

Вздохнув, встаю. Если Вера появилась, позаниматься уже мне не удастся. Поэтому я соскребаю себя с пола, встаю и бреду в раздевалку.

— Офигенная тачка! — Вера ёрзает на переднем сидении, пристёгиваясь. — Как в трансформерах.

— Ещё одна, — скриплю зубами. — Это порше, Вера, тебе ли не знать.

— А Бамблби тогда кто?

За упоминание злосчастного автобота мне хочется её придушить. Надо, наверное, тачку просто в чёрный перекрасить.

— Шевроле.

— Да какая разница.

— Фига се… — прихожу в шок от такого заявления. — Есть разница, Вера! Вот тебе есть разница: дует ли тебя твой профессор или другой мужик? Так и тут. Это разные тачки. Обе классные, но разные.

— Фу, Сёма, тебе и правда рот вымыть надо.

— Я своим ртом ничего такого не делаю. А вот тебе точно не помешает.

Вера старше меня почти на шесть лет. В детстве мы с ней всегда готовы были один другому волосы повыдирать, но если дело касалось посторонних, то вставали на защиту друг друга. А потом родители развелись, и у Веры случился кризис подросткового возраста. То, что она творила, как выжигала нервы родителей, мне и не снилось. Мать с отцом даже снова сошлись на этой почве, но Вера была уже слишком испорчена, чтобы снова стать пай-девочкой. И только три года назад после очередной клиники она зачем-то пошла учиться, а там встретила мужика, который смог её зацепить так, что теперь сестра является образцом порядочности. Ну… по крайней мере, так мы её сейчас видим.

Но это Вера. Так что я бы не спешил расслабляться. Когда-нибудь она точно снова взорвётся своей безбашенностью. Заляпает всех, уверен. А мужика этого её вообще снесёт к чертям собачьим.

Мы катаемся по городу уже почти час и я прям устал от её увещеваний сходить к родителям на ужин.

— Не хочу, Вера. Батя опять начнёт сверлить мне мозг своей фирмой.

— А ты после универа и дальше будешь в свои игры рубиться? Пора повзрослеть, Сём.

— А ты, блядь, когда такая взрослая и осознанная стала, сестрица? — выгибаю бровь, повернувшись к ней. — Или тебе предки что-то пообещали, если удастся меня уболтать?

— Да срать мне на их обещания, ты и сам знаешь. Просто отец… мне кажется, он нездоров.

Угу, или делает вид. Ему не впервой.

— Слушай, ну вот иди сама на фирму и вникай в дела. А я буду заниматься тем, что мне интересно. И я не рублюсь в игры, а создаю их.

Она собирается мне что-то ответить, но я делаю ей знак замолчать. Всматриваюсь через пассажирское окно в сторону остановки.

Да ну нафиг. Адамовна, что ли?

Она. Сидит на лавке в стеклянной остановке, сцепив озябшие пальцы на ручке чемодана. Взгляд отсутствующий, глаза красные — даже с дороги заметно.

Ушла от своего придурошного парня, или кто он там ей? Кольца нет, значит, не муж. Жених?

Блин, вот бы Вера растворилась сейчас.

— Адамовна, — торможу у остановки и приоткрываю окно со стороны Веры. — Чего грустишь? Садись, подвезу.

Она поднимает глаза и пару секунд смотрит в ступоре. Потом поджимает губы и шипит в ответ:

— Не надо.

— Садись давай. Поздно уже. Вдруг тут маньяки?

Ощущаю на себе вопросительный взгляд сестры. Аж жжётся любопытством.

— Обойдусь.

Она встаёт и топает к подъехавшему рядом автобусу, таща за собой чемодан на колёсиках. Смотри, какая гордая.

Автобус закрывает двери и уезжает.

— Это кто? — не выдерживает Вера, когда я тоже выруливаю на дорогу снова.

— Моя преподша по английскому.

— У тебя встал на неё.

— Фу, Вера, — снова смотрю на неё, скривившись. — Ты пялишься на мой член? Это неестественно.

— Нет, Сём. На твой член я пялилась только однажды: когда тебя принесли из роддома. Ещё тогда подумала: ну и уродство. А сейчас я по взгляду поняла.

— Смотри, какая проницательная, — бурчу под нос, а у самого что-то нервы начинает тормошить.

Куда эта, мать её, Адамовна, поехала? Насколько знаю, она приезжая. И в Москве недавно. Было бы куда пойти, не ревела на остановке. И сейчас её одну да с чемоданом… только так оприходуют.

Блядь.

— Тормози, — Вера тычет мне указательным пальцем в ухо. — Оглох? Третий раз повторяю. Я такси возьму, а ты едь, догоняй свою училку.

— Не моя она.

Пока…

— Ой ладно, Сём, меня тут уже топит тестостероном. Останови у торгового центра. Я уже Льву написала, встретит скоро.

Я притормаживаю, выпуская Веру, а потом снова возвращаюсь в полосу машин. Так, какой там номер автобуса был?

Василина

Мне нужно подготовиться на завтра, поэтому после короткого совещания я решаю остаться на кафедре и закончить подготовку. Дома будет некогда, потому что я планирую с Пашей очень серьёзный разговор.

Но хочется есть, и мы с Ликой, ассистенткой декана, с которой познакомились перед совещанием и вместе сидели, спускаемся в кафетерий.

— Сидеть сегодня до восьми точно, — вздыхает она. — Надо бургер купить и оливьешку, что ли. Ты что будешь?

— Овощной салат возьму, — смотрю на этикетку на контейнере и вбиваю в приложение, считающее калории. Влезаю в норму, можно себе позволить, хотя и уже почти шесть.

— Я не обедала, только кофе с утра выпила, так что мне можно поплотнее, — хихикает Лика.

Прикольная она. Мы, конечно, только познакомились, но мне её открытость и дружелюбность импонируют. Я сложно схожусь с людьми, но с Ликой, очень может быть, получится подружиться.

Снова пишет Паша, обещая вкусный ужин и незабываемую ночь, шлёт целые строчки сердечек и сложенных в молитве о прощении ладошек. А я ещё больше злюсь, вспоминая про фото.

Отвечаю ему коротко, что буду занята долго, и пусть сам ест свой ужин и делает свою ночь незабываемой.

Но меня снова так разгоняет, что и поработать в тишине аудитории не получается. Не могу сконцентрироваться на текстах лекций, мысли ведёт. Голова будто горит. Я злюсь на Пашу, и решаю отложить подготовку на утро. Занятия с третьей пары, приеду к восьми и подготовлюсь спокойно.

Собираюсь, заглядываю к Лике попрощаться и вызываю такси.

По подъезду поднимаюсь с ощущением, что ломается нечто очень важное для меня. То, что было основой. Я даже замедляюсь перед квартирой. Глубоко вздыхаю, умышленно вызывая в голове воспоминания, как нам с Пашей было хорошо.

Как ухаживал. Улыбку его, поцелуи нежные. Как умолял с ним уехать, а когда я сомневаться начала, что не вывезу жизнь в Москве, то именно он убедил меня, что я смогу, что справлюсь, что я талантливая и упорная. Заставил поверить в себя.

Почему же всё стало рушиться?

Я открываю дверь ключом и вхожу. И застываю у порога, когда слышу доносящиеся из спальни тихую музыку и приглушённые смешки.

Сердце в груди замирает, а потом срывается вскачь. К щекам приливает жар.

Не может быть…

На деревянных ногах я иду в спальню. Сжимаю кулаки перед дверью, вдавливая ногти в ладони на секунду, а потом открываю.

В комнате стоят ярко включённые кольцевые лампы, светоотражающие зонты. А на кровати, на той самой кровати, на которой я сплю, среди разбросанных лепестков роз, позирует обнажённая девушка.

Та самая Ксюша, которая так восторгалась тем, насколько с Пашей легко работать.

Она как раз прогибается в спине, отставляя голую задницу, и прикрывает глаза, прикусив нижнюю губу, а Паша приседает и щёлкает затвором несколько раз.

— Отлично, детка, — хвалит её. — Давай теперь ножки в стороны. И взгляд! Больше порочности во взгляде!

Они меня даже не замечают сначала. А потом девушка меняет позицию и вдруг обращает внимание, что в комнате, кроме них двоих, есть ещё и я.

— Ой, — вскрикивает она и хватает моё покрывало, пытаясь прикрыться.

Паша тоже оборачивается и опускает фотокамеру.

— Малыш? — округляет глаза. — Я думал, ты задержишься. Решили немного поработать пока. Хоум съёмка.

Боже, он сейчас серьёзно? Поработать решили?

Эта голая девка трётся по моей постели и типа всё норм?

Не знаю, как мне удаётся удержать себя в руках. Внутри всё просто каменеет, и появляется ощущение, что я наблюдаю за ситуацией будто со стороны. Будто моё сознание возводит прозрачный, но плотный барьер между мною и происходящим.

Я ничего не говорю больше. Просто открываю шкаф, достаю чемодан и начинаю сгребать в него свои вещи. Без разбора, не складывая, а забрасывая как попало.

Паша что-то вопит на фоне про то, что он ничего такого не делал, и это просто работа. И что домашние съёмки — это просто такой жанр. И нет разницы, в студии ли он работал бы или дома.

— Есть разница, Паша. Для меня есть, — отвечаю на удивление спокойно. Будто эмоции в секунду вырубились.

— Куда ты пойдёшь? Куда, Вася? — он нависает рядом, пока я застёгиваю чемодан. — Ночью! Одна! В Москве! Под мостом ночевать будешь?

— Главное, чтобы подальше от тебя, — отрезаю и выхожу, захлопывая дверь.

И только в лифте по щекам начинают катиться слёзы. Горько, обидно, неприятно. Но вдруг я с удивлением замечаю, что не больно. В груди не печёт, не саднит, сердце рассерженно и гулко бьётся, но кровью не истекает. Будто выгорели чувства не сейчас, а раньше.

Только когда?

Не вспыхнуло и сгорело сейчас, а будто оказалось, что потухло раньше.

Это удивляет меня. Но обида всё равно душит. Я ведь ничем не заслужила такого отношение. Неуважение это, как минимум.

Я выхожу и иду. Просто иду, слушая, как тарахтят пластиковые колёсики чемодана по асфальту. Дохожу до остановки и сажусь на лавку. Тут людно. У многих как раз конец рабочего дня и люди едут домой.

А мне… мне некуда ехать.

Только сейчас это понимаю. Скоро ночь, на улице около нуля, а я сижу с чемоданом на остановке без малейшего понимания, что теперь делать. Завтра ведь на работу.

Боже…

И вдруг, будто вселенная решила меня добить, слышу:

— Адамовна, чего грустишь? Садись, подвезу.

Поднимаю глаза и вижу жёлто-чёрную тачку Бамблби. Он смотрит на меня через приоткрытое пассажирское окно и подмигивает. И девчонка рядом. Настолько красивая, что даже я на доли секунды залипаю.

И контраст бьёт по глазам. Красивые, ухоженные, в тёплой дорогой тачке. Жизнью довольные.

И я… Зарёванная, продрогшая, совершенно не понимающая, что мне делать и куда идти с этой остановки. Или тут ночевать, или под мостом, как Паша сказал. Можно, конечно, и в отеле каком-то, но для этого надо найти номер и адрес, а у телефона заряда батареи семь процентов.

Чужой город. Огромный, враждебный мне. Я даже не совсем представляю, где и какой отель искать. И сколько это стоить будет.

— Не надо, — отвечаю максимально спокойно.

— Садись давай. Поздно уже. Вдруг тут маньяки?

Да ты, придурок, главный среди них.

Но вслух я себе такого не позволяю, конечно же. Не уподобляться же ему.

— Обойдусь.

Мне не нравится его взгляд. Слишком пристальный, пробирающий. Заглядывает будто не только под одежду, а и в душу. А там у меня сейчас метель.

И девушка эта внимательно так смотрит.

Поэтому я делаю абсолютно необдуманную вещь. Встаю и, ухватив за ручку чемодан, вхожу в первый попавшийся автобус, что остановился рядом.

— Девушка, конечная.

Я вскидываю глаза на кондуктора, которая тронула меня за плечо.

Сколько времени прошло? Как долго я ехала? Бардак в голове и туман.

— Выходите, пожалуйста.

Я поворачиваю голову, вглядываясь в темноту за окном автобуса.

— А вы разве не по кольцу? — горло саднит после подавленных слёз.

— Уже всё, это был последний рейс. Теперь на отстой.

Делать нечего. Я встаю и медленно иду к выходу. На улице тихо. Людей не остановке нет. Озноб пробирает от осознания того, что я оказалась где-то неизвестно где в чужом городе почти ночью одна. На телефоне три процента батареи, даже геолокацию включить и посмотреть местоположение не хватит.

Становится страшно. Вдох дрожит и не даёт полностью наполнить лёгкие. Я сажусь на лавку в остановке и прикрываю глаза.

И что теперь делать?

Сидеть тут до утра?

Ощущение беспомощности топит. Хочется лечь и свернуться калачиком, подтянув колени. Просто отгородиться от всего хоть как-то.

Я провожаю глазами одну редкую машину. Потом вторую. В карман, где остановка, они не заезжают, проскальзывают по трассе.

Но одна вдруг резко выворачивает и тормозит возле остановки. Чёрно-жёлтая.

— Ну ты и упёртая, Адамовна.

Ну почему именно Радич?

— Садись в машину. Губы синие уже.

— Какой благородный, — срывается ядовитое у меня, хотя, наверное, я должна радоваться, что это он, а не компания пьяных парней. — Сиськи прямо тут показать или в машине?

— Было бы неплохо, но я умею ждать. Так что с этим повременим. А теперь садись давай.

Он выходит из машины, забирает мой чемодан и укладывает его в багажник. А потом “по-джентельменски” открывает пассажирскую дверь, приглашая.

Там, в машине, тепло, наверное. А я так замёрзла.

Этот говнюк не упустит стяжать с меня за свои услуги, это я понимаю. Но… он единственный, кому сейчас хоть в какой-то степени не всё равно на меня. Почему-то.

Насколько у меня замёрзли ноги в туфлях, я понимаю только когда встаю и шагаю к машине. Неудивительно — вон снег уже срывается, а я в лодочках на каблуке.

Я сажусь в салон, и Семён захлопывает двери. Меня окутывает тепло и приятный запах кожи и мужского парфюма. Пока Радич садится за руль, я откидываю голову на спинку сиденья и прикрываю глаза, а туфли сбрасываю и поджимаю пальцы на ногах. Без остывших туфель ноги быстрее согреются.

— Продрогла? — спрашивает будто между прочим, заводя мотор.

— Угу, — отвечаю, не открывая глаза.

И через секунду чувствую, как мне по ногам начинает идти тёплый воздух.

Как же приятно.

Радич катит по трассе, а я просто сижу с закрытыми глазами. Молчу какое-то время. Да и сказать нечего.

— Тебе некуда пойти? — спрашивает минут через десять, а может даже полчаса.

— Некуда, — отвечаю честно. — Надо бы отель найти в интернете ближайший, но телефон сел.

— Поставь на зарядку.

Я открываю глаза, а Радич кивает мне на приборную панель, из которой торчит провод.

Подключив телефон, я пытаюсь найти какой-то отель в интернете. В ближайших мест совсем мало и стоимость зашкаливает. Если я сейчас столько отдам за ночь, на что я потом жить буду? Тем более я только начала работать и зарплата будет самое ранее через месяц.

— Куда мы приехали?

Вижу, что Семён остановил машину возле какого-то заведения.

— В закусочную. Жрать охота и надо решить, что с тобой делать, Адамовна.

Я засовываю ноги в согревшиеся туфли и тоже выхожу из машины. Поднялся ещё и холодный ветер, волосы треплет и пробирается за шиворот.

В закусочной светло, тепло и пахнет жареным мясом. Желудок сводит до боли, а рот наполняется слюной. Но уже почти ночь, так что эти ароматы не про меня.

Семён кивает мне на столик в углу, а сам отходит к стойке. Возвращается минут через пять с двумя чашками горячего чая. Одну ставит передо мною.

Я обхватываю её руками и наслаждаюсь мимолётным приятным ощущением. Горячая чашка — это же не только посуда с напитком, это как крючок, за который ты цепляешься, вспоминая тишину и уют. Что особенно остро чувствуется мною сейчас.

— Спасибо, Семён, — говорю, глядя на Радича, но по взгляду его вижу, что он не из команды добрых самаритян.

— Позже отблагодаришь, — пошло подмигивает. — А сейчас давай пожрём.

Нам как раз приносят пиццу, блюдо с тушёным мясом и жаренные на гриле овощи. Официантка ставит на стол всё и, сдержанно, но вполне красноречиво улыбнувшись Семёну, уходит, виляя бёдрами.

Он принимается активно есть. С аппетитом и даже в какой-то степени красиво, если этот процесс так можно назвать. И во мне будит зверский аппетит, аж в желудке урчать начинает.

— Почему ты не ешь? — смотрит внимательно, даже как-то слишком для такого вопроса.

— Ем, — показываю на стручки спаржи на моей тарелке.

— Это хрень, а не жратва. Мясо бери. Или ты веганша?

— Нет, не веганша. Прото не голодная.

— Чушь. Ты смотришь на еду так, будто готова вместе с тарелкой проглотить.

— Просто поздно уже для ужина.

Мне сложно это объяснить, но он почему-то сердится. Вдруг швыряет вилку на стол, и мне начинает казаться, что Радич готов запихнуть этот кусок мяса мне в горло.

— Взяла и съела, Адамовна. Быстро, — говорит негромко, но с явной угрозой.

— Да в чём проблема-то, Семён? Тебе обидно, что я не хочу есть твоё угощение? — смотрю на него с искренним непониманием.

— Плевал я на угощение. Просто вы, тёлки, не жрёте по непонятным для нормальных людей причинам, а потом вас с того света вытаскивать надо.

Он замолкает и будто на мгновение погружается в себя. Злится. И я тут, кажется, не причём.

— У тебя кто-то пострадал от анорексии? — спрашиваю негромко после небольшой паузы.

— Сестра, — хмуро отвечает, не глядя на меня.

— Спасли?

— Спасли. Её. Но сколько других дур сидят на диетах и скоро сдохнут, потому что процесс в какой-то момент становится необратимым. — снова смотрит сердито. — Ты в том числе, Адамовна. Так что завязывай выёбываться и жри нормально. А я пока позвоню.

Под его острым взглядом я всё же беру кусочек пиццы и откусываю.

Боже, как же вкусно…

— И я прослежу, чтобы ты не побежала и не вывернула лишние калории в унитаз. Есть опыт, как ты понимаешь.

— Я не стану…

— Вот и хорошо.

Семён, отчитав меня как маленькую девочку, достаёт телефон и выходит на улицу. А возвращается через несколько минут.

— У меня есть знакомая — дальняя родственница, работает тоже в нашем универе. Она снимает квартиру тут неподалёку. Как раз искала соседку. Туда тебя и отвезу.

Он заставляет меня доесть под его пристальным взглядом кусочек пиццы, а потом отвозит к своей родственнице.

Родственнице ли?

Но сейчас для меня это неважно. Деться мне всё равно некуда.

И к моему удивлению, этой знакомой оказывается Лика, с которой мы как раз сегодня на совещании познакомились.

Радич затаскивает мой чемодан на четвёртый этаж, тепло здоровается с Ликой и, подмигнув мне на прощание, уезжает.

— Василина, тебе просто надо развеяться, — Лика достаёт из шкафа платье, прикладывает к себе и вертится перед зеркалом. — Нет, синий точно не мой. По крайней мере, не при дневном цвете.

— Мне просто хочется забраться под одеяло, свернуться и проспать неделю, — падаю навзничь на диван и уставляюсь в потолок.

— С ведром мороженого?

— Лучше шашлыка, но это только мечты. И про одеяло, и про шашлык.

— Поэтому я и говорю: развлечься. Отдохнуть. Отпустить вожжи, понимаешь? Ты как электрический провод вся — напряжена. Вот-вот вспыхнешь.

— Предлагаешь купить на вечер вина? — я всё же соскребаю себя с дивана и бреду тоже к шкафу. Сегодня у меня всего одна пара и та четвёртая. Анжелике тоже к двенадцати.

— И порыдать обнявшись? Нет уж. У меня другая идея.

Мне, честно, даже представить страшно, что она там могла придумать. Мы с Ликой живём как соседки всего неделю, но я уже успела понять, что девушка она очень активная и громкая.

Но, к моему собственному удивлению, негативных эмоций это у меня не вызывает, хотя я трудно переношу, когда в пределах или около моего личного пространства столь громкие и активные люди. Обычно хочется спрятаться, закрыться, уйти от них подальше. Но с Ликой как-то проще, она меня не напрягает.

Даже наоборот, её жизнерадостность и активная жизненная позиция вдохновляют.

А вдохновение мне сейчас необходимо как воздух, потому что моя жизнь попала в зону турбулентности и никак не хочет выравниваться. Радич со своими взглядами и намёками. Паша, который зачем-то шлёт мне сообщения. То “люблю”, то какие-то гадости.

А теперь ещё и у сестры проблемы. Её муж погиб при исполнении несколько лет назад, но добиться справедливости или хотя бы какой-то компенсации она не смогла. Всё так выкрутили, будто сам виноват. В итоге ипотеку она с малышом на руках не потянула, и банк забрал квартиру. Уезжая, я отдала ей ключи от своей.

А вот буквально позавчера она звонила, сказала, что у Сашки, племяша моего, ухудшилась ситуация со зрением. У него с детства проблемы, говорили лет в двенадцать, возможно, операция потребуется. Но может оказаться, что она нужна сейчас. Люда плакала, когда звонила. Говорила, что едва концы с концами сводит, а операция больших денег стоит. Иначе же Сашка вообще может зрения лишиться.

В общем, что делать, я не знала. Как помочь сестре? У Паши денег я попросить не могла. Как-то заикнулась, когда мы ещё вместе были, но он сказал, что всем помочь невозможно, даже близким. И он сказал, что уже вложил деньги в новое оборудование. Но это было около года назад, тогда Сашке требовалась лишь поддерживающая терапия.

Но я не могла оставить в беде сестру и Сашку. У меня кроме них и нет никого. Поэтому в тот же день, как Люда позвонила, пошла в банк и взяла кредит. Деньги большие, пришлось квартиру в Волгограде заложить. Но я справлюсь. В университете зарплата достойная. Буду экономить, откладывать. Взяла на пять, но года за три выплачу.

— Нет, Лика, — возвращаю ей флайер, который она мне триумфально вручила. — Это сумасшествие. И риск. Нечего нам делать там.

— Вечеринки-маскарады — это всегда весело.

— Да. Студенческие вечеринки. А мы — преподаватели, — качаю головой. Как такой бред ей вообще мог прийти в голову?

— Ма-ска-рад, Вася! — машет она у меня перед лицом флайером. — Никто нас не узнает. К тому же, быть преподавателем — не значит записать себя в бабки. Тебе сколько? Двадцать шесть?

— Я не хочу по глупости потерять работу, Лик. Тем более в моей ситуации.

— Вот тем более! Пока ты совсем в депру не скатилась, надо встряхнуться. Жить надо, Вась. В любой ситуации стараться чувствовать себя живой. Тебе нужен адреналин, но не деструктивный.

Как по мне адреналин он и в Африке адреналин. Но Лику не переспорить. Поэтому я просто качаю головой и одеваюсь в университет.

Обратно с пар мы возвращаемся по отдельности. Лика говорит, что ей нужно кое-куда заехать, поэтому я иду на остановку одна. Размышляю над предложением декана с января взять больше аудиторных часов.

Хотя, о чём тут размышлять? Мне нужны деньги. Нужно зарекомендовать себя как надёжного сотрудника. Поэтому и думать не над чем. Я одна, семьи нет — справлюсь. Быстрее с кредитом разберусь.

Проходя мимо парковки, обращаю внимание на свободное парковочное место у колонны. Жёлто-чёрный автомобиль отсутствует там уже целую неделю, как и его хозяин.

С одной стороны, мне бы выдохнуть, что Радича сейчас нет, но с другой… Однажды он всё равно появится и снова начнёт меня изводить. Не думаю, что сольётся просто так.

Да и вообще-то хотела его поблагодарить.

Вернувшись домой, я принимаю душ и решаю приготовить суп. Вчера с Анжеликой доели тот, что она варила. Моя очередь.

Не то чтобы мы условились об очерёдности готовки-уборки, оно как-то само собой стало складываться. Это ведь честно и справедливо, нам обеим так жить комфортно. И что ещё меня покорило, так это то что при всей своей взбалмошности, Анжелика оказалась очень аккуратной и предпочитает порядок. Не педантичный, но вполне адекватный.

Закончив с готовкой, я сажусь за стол и достаю папку с лекциями. Было бы идеально подготовиться за выходные на всю неделю. Ну или хотя бы на первые два-три дня.

— Привет, задрот, — возвращается домой Анжелика. — Пятница, а ты за конспекты уселась.

— Я не задрот, — заканчиваю дописывать пометку в печатном листке и поднимаю на Лику глаза. — На неделе не хочу в запаре быть. Сейчас закончу эту лекцию и можем фильм на вечер выбрать.

— Выбирай, — она закатывает глаза. — И что-нибудь понафталиновей. А я собираюсь сегодня оторваться.

Она берёт пакет, с которым пришла, и вываливает его содержимое на диванчик. Какая-то яркая одежда с блёстками и оборками.

Кажется, Анжелика не отказалась от своей идеи пойти на вечеринку-маскарад в клуб.

— Я не собираюсь тухнуть, Вась. И тебе очень не советую, — говорит она мягко, присев рядом со мной за стол. — Ты классная. Очень красивая. Но у тебя сложный период в жизни. Ты ведь изучала психологию в университете? Помнишь, что рассказывали про депрессионные воронки? Попадёшь в одну из них, а выбраться очень сложно. Поэтому давай, откладывай лекции. Приготовим салат из креветок, выпьем по стаканчику ягодного джина — я бутылочку прикупила, натянем классные шмотки и маски — и вперёд. Никто нас не узнает, вообще не факт, что там будет кто-то из наших студентов.

Она берёт яркий оранжевый парик, надевает его, прикладывает к лицу чёрную кружевную маску и подмигивает мне в прорезь для глаз.

Действительно не узнать её. А если добавить костюм и макияж…

— Креветок в салат давай положим побольше, — закрываю тетрадь с лекциями. — И джин я всё равно разбавлю лимонным соком.

— Это какое-то издевательство над детскими сказками, — поправляю перед огромным зеркалом в холле бирюзовую маску с чёрной оторочкой и белыми неоновыми нитками, что должны светиться в ультрафиолете в клубе, и красный парик. — Я та ещё Русалочка.

— Сказки на самом деле совсем не добрые детские истории, — Лика наносит ещё один слой блеска для губ поверх ярко-голубой помады. — Знаешь настоящую историю спящей красавицы? Принц, когда нашёл её в заброшенном замке, совсем не собирался целовать и будить. Он её изнасиловал. А проснулась она от того, что рождённые через девять месяцев близнецы сосали её груди.

— О! Зачем ты мне это рассказала? — кривлюсь я, шокированная подробностями. — Я очень любила эту сказку.

— Её детскую интерпретацию, Вась. На самом деле сказки страшные. Почти все.

— Н-да уж.

И вот Снежная королева в короткой пышной юбке и серебристых сапогах на шпильке до самой середины бедра и Ариэль в ниспадающем блестящем тёмно-зелёном платье чуть выше колена, получают на свои запястья печати клуба и проходят внутрь.

Боже, и на что я подписалась? Хочется шлёпнуть себя ладонью по лбу. А заодно и Анжелику.

Народу тут пруд пруди. Все разряженные, разрисованные как на Хэллоуин. Кто-то более лаконично: в маске и красивом платье, но большинство в ярких костюмах.

— Это всё студенты института культуры! — перекрикивая музыку, вопит мне на ухо Лика. — У них это традиционные тусовки. И остальные понемногу примазываются.

Ну то, что большинство посетителей тут будет не из нашего университета, уже радует.

Музыка шарашит по барабанным перепонкам, заполняя собою всё пространство. Кажется, будто эти тяжёлые басы можно руками потрогать. Это вводит в особенное состояние, возможно, что-то сродни трансу. Ведь люди и раньше вызывали измененные состояния психики при помощи музыки и ритмов.

Яркие разноцветные световые полосы в темноте клуба, причудливая подсветка потолка, сцены, пола, барной стойки и кабинок и яркие костюмы посетителей сливаются в причудливую фантасмагорию, и ты будто попадаешь в совершенно иной мир.

— Привет, девчонки, — возле нас останавливается высокий парень в красном плаще поверх джинсов и толстовки и маске. — Растерялись? Могу сориентировать.

Я прищурилась, пытаясь понять, не мой ли это студент. Но проблема в том, что я отработала совсем недолго, и всех ещё в лицо не запомнила, а вот они меня… Одна надежда , что в костюме, парике и маске не узнают. Я и сама, глядя на себя в зеркало, не узнала. Но всё равно страшно.

— Возможно, — кокетливо отвечает Лика, а потом берёт меня за руку и тащит в гущу толпы.

Я позволяю ей делать это. Она права, нужно расслабляться. Сколько я в клубах не была? Лет пять? Как в последний раз с девчонками-одногруппницами на четвёртом курсе ходили, так и всё. Потом я познакомилась с Пашей, пару раз мы были с его друзьями в клубе, но чаще всего встречам в компании он предпочитал домашние посиделки.

Да и вот это “тыжучитель” тоже лепилось всеми подряд: и Пашей, и мамой, когда жива ещё была, и начальством в школе, когда в отпуск или на праздники уходили.

Поэтому — да! Я позволю себе расслабиться и отдохнуть.

Принимаю такое решение, в том числе благодаря ягодному джину, выпитому с Ликой дома, и отпускаю напряжение и страх. Впускаю музыку внутрь, разрешая себе танцевать.

Я сегодня не Василина Адамовна, и даже не просто Вася.

Я сегодня Ариэль. Вот так вот.

Внедрившись в танцующую толпу, мы с Анжеликой начинаем танцевать. Открыто, свободно, как хочется. Длинные красные локоны шикарного парика падают мне на лицо, а расшитая блёстками ткань платья фантастически переливается под светом разноцветных ламп, отдаёт бликами под вспышками колорченджера.

— Что-то я уже протрезвела! — кричит мне Анжелика, наклонившись. — Пошли по коктейлю выпьем.

— Пошли! — говорю ей на ухо в ответ.

Мы идём к стойке, возле которой кого только нет: пираты, медсёстры, принцессы, бэтмены и прочие. Есть совсем откровенные, есть более закрытые. На любой вкус.

— Привет, Ариэль, — рядом со мной возникает какой-то парень в джинсах и в маске. — Классный костюм!

— У тебя тоже, — окидываю взглядом его крепкий обнажённый торс. — Был, судя по всему.

Рефлекторно поджимаю пальцы ног в узких туфлях. Парень — красавчик. Ну, если судить по тому, что открыто глазу. Щёки вспыхивают, а во рту пересыхает.

Когда в последний раз у меня был нормальный секс?

Не перепих по-быстрому, потому что завтра на работу и на прелюдию нет времени, а нормальный, жаркий, крышесносный секс? С эротичным раздеванием и дразнящими тело и фантазию поцелуями?

Дай-ка вспомнить, Василина-Ариэль…

Давно. Очень. Ни неделю назад, ни месяц, и даже ни год. И, кажется, даже не два…

Но, конечно же, вот так бросаться на первого встречного я не собираюсь. Да и в принципе решиться на секс с кем-то ещё не так просто мне. Паша ведь был первым. И единственным.

— А вот и я, — с конца стойки возвращается Анжелика с двумя коктейлями. — Эй, чувак, твой костюм — мышцы? А если снять, то всё совсем печально?

— Это мои родные, вообще-то! — парень сразу переключается на Лику, оценившую сходу его мускулы. — Смотри!

Он, как качок в цирке, начинает их поочерёдно сокращать, а мне становится смешно. Наверное, должна была поплыть от восторга, но не вышло.

Я отпиваю через трубочку коктейль и начинаю смеяться, упёршись лбом в стойку.

— Булка, ты ещё задом потверкай, блядь, — раздаётся знакомый голос рядом. Очень близко. — Не позорься перед девчонками.

Я едва не давлюсь коктейлем, отчего по горлу после крупного глотка стекает обжигающая жидкость. Рядом с нами с Ликой появляется компания парней. Их четверо, с ними две девушки. И конечно же, я по голосу узнаю Семёна Радича, пусть он и одет в стильный костюм современного вампира, а на лице чёрная бархатная маска.

— Отвали, Рад, не даёшь прекрасных диснеевских принцесс закадрить!

— Нужен ты им, — смеётся ещё какой-то парень в маске.

— Да ладно, Марик, я же офигенный! — пробегает сексуально пальцами по своей обнажённой груди этот Булка. — Девчонки, по коктейлю?

Лика хихикает вместе с ними, пока парни и девушки располагаются рядом, подтянув к углу стойки стулья, а я молча тяну свой коктейль, надеясь, что если буду молчать, то парик и маска меня уберегут.

— И не страшно тебе? — хлопает длинными ресницами “лисичка”, глядя заворожёнными глазами на Радича. Маска у неё на лице просто нарисована. Смотрится красиво и мимике не мешает. — Это же так опасно.

— Жить вообще опасно, детка, — откидывается он на спинку стула, а мне хочется закатить глаза на это его позёрство. — Главное, снаряжение хорошее и всё проверить перед подъёмом.

— И долго ты был на соревнованиях?

— Неделю.

Мы сидим в кабинке в самом углу. Музыка шарашит, так что всем приходится говорить очень громко. Видимость здесь тоже слабая, тут и без маски знакомое лицо не каждый узнает. Я сижу молча, только смеюсь и поддакиваю в разговорах, а вот Лика веселится на полную.

Наверное, мой мозг совершенно атрофировался, потому что как ещё объяснить то, что я сижу в компании своих студентов, скрывшись под маской? Особенно учитывая, что среди них Семён Радич.

А ещё и употребляю алкоголь.

Вот кто меня адекватной назовёт?

Но есть в этом и некий азарт. Шалость, подогреваемая чувством опасности. Адреналин, вместе с алкоголем бурлящий в крови и заставляющий все жизненные системы проснуться и прийти в активность.

— Девчонки, не сидим, поднимаем бокалы! — парень с обнажённым торсом придвигает один бокал ко мне, один передаёт в руки Лике. Лисичка и её спутница берут сами. — За знакомство! Хоть мы и не знаем, кто вы такие.

Он заливисто и заразительно смеётся собственной шутке, а вместе с ним и остальные. Лика незаметно подмигивает мне и отпивает глоток. Ну а я следую её примеру.

Вообще этот парень, которого другие зовут Булкой, очень громкий и активный. Видно, что любит попаясничать и быть в центре внимания. Семён же и парень, которого другие называли Марком сидят более тихо, развалившись на стульях. Но именно на них и бросают по большей части взгляды Лисичка и её подружка в костюме кого-то непонятного с кошачьими ушками. Да и Лика тоже.

Замечаю, что хоть Радич и не самый громкий в компании, парни неосознанно смотрят за его реакцией на их шутки. Мы учили такое в институте — это лидерская позиция. Причём не явная, но безусловная.

— Пошли на танцпол, — командует Семён и встаёт, а народ подтягивается за ним.

Я придерживаю за руку Анжелику и качаю головой.

— Давай уходить, Лика, пока они нас не узнали. Это же наши студенты! — шепчу ей на ухо.

— Успокойся, — хихикает пьяно она. — Никто тебя не узнает. Это же невозможно. Расслабься, дорогая, нам так весело! Пошли!

Она хватает меня за руку и тащит на танцпол за остальной компанией. Проходя мимо зеркальной колонны, я ещё раз убеждаюсь, что меня совершенно не узнать.

— Вы где потерялись, красотки? — нас находит этот Булка, берёт за руки и тащит прямо в гущу толпы ближе к сцене.

Лисичка и её подружка танцуют, близко-близко соприкасаясь телами и призывно поглядывая на парней. Радич, что меня почему-то удивляет, тоже танцует. Причём очень даже хорошо. Двигается пластично, идеально попадая в ритм.

Одергиваю себя за то, что засматриваюсь на него. В сравнении с ним, таким свободным, смелым, самодостаточным, я чувствую себя… старше. Старше, чем есть на самом деле. Будто разница между нами не четыре года, а все четырнадцать или даже больше.

Когда я стала такой? Когда перестала чувствовать и наслаждаться молодостью? Когда встроилась в этот рутинный жизненный поток, оставив вместе с пропуском в общагу лёгкость и ощущение полёта?

Мне двадцать шесть. И я заслуживаю большего.

По крайней мере сейчас мне об этом напоминает, нашёптывая, алкоголь.

Музыка сносит крышу, яркие вспышки света ввергают в полную нереальность. Новая порция алкоголя в крови будоражит её. Я будто попадаю в зазеркалье, в другой мир. Расслабляюсь. Раскрываюсь. Отдаюсь.

Прикрываю глаза, отворачиваюсь, вскидываю руки и просто двигаюсь. Как хочется душе и телу.

Пока не вздрагиваю от лёгких прикосновений к обнажённой коже плеч. На секунду замираю, но тело двигается дальше на автомате будто. А всё внимание концентрируется на этих едва ощутимых прикосновениях.

Мне не нужно видеть, кто это. Я будто кожей чувствую.

Резко выдыхаю, когда на смену пальцам приходят ладони. Немного грубые и шероховатые, они скользят от моих запястий до самой шеи вверх и обратно, вызывая разряды по всей спине.

Вырваться, убежать, скрыться — вот что я должна сделать! Что обязана!

Какой из меня преподаватель, какой педагог… Сжечь ведьму.

Всего несколько секунд я позволю себе… насладиться… и уйду. Уйду!

Но продолжаю оставаться на месте, плавно раскачиваясь в такт музыке и прикрыв глаза. А смелые руки тем временем уже скользят по моим бёдрам и притягивают ближе, заставляя ощутить спиной жар его объятий.

Нельзя, мне нельзя! Беги, Василина, беги!

Слишком многое на кону. Слишком…

Но горячие ладони не отпускают. Они гладят меня, пробираются под край платья. Совсем чуть-чуть, лишь на сантиметр. А я будто окаменела, будто кто-то всю волю выкачал из меня. Неспособна противостоять ему… себе…

— Ты пахнешь так, что у меня колени судорогой сводит… — горячий шёпот прямо в ухо пускает огненные стрелы по спине. — Откуда ты такая?

Он не узнал. Парик, маска, вспышки света — он не узнал.

Меня как будто двоит. Одна кричит: беги! Вторая затыкает уши, не желая слушать, и остаётся на месте.

Семён берёт меня за руку и ведёт куда-то сквозь плотную стену человеческих тел. Крепко сжимает ладонь. И я иду, затыкая тот голос, который велит мне немедленно бежать.

Никто на нас не смотрит, всем всё равно. Плевать. Никто не знает, что мы — преподавательница и студент. Даже он не знает. Только я. Моя шалость, за которую я буду винить себя очень долго, но которой не в силах воспротивиться.

Почему?

Потому что только ему было не всё равно? Потому что только он — наглый хамоватый мажор — проявил ко мне хоть какую-то заботу, когда я осталась совсем одна? Даже если его намерения были не столько кристальны.

А ещё потому что он дико привлекательный и сексуальный.

Радич заводит меня за сцену и толкает неприметную узкую дверь. Затаскивает внутрь и прикрывает её, отрезая нас от толпы. Тут стены, наверное, из тонкого гипсокартона, и они не сильно приглушают звук. Здесь темно и немного пыльно.

— Иди сюда, русалочка, — говорит хрипло, притягивая меня к себе.

И вдруг впивается в губы. Без предупреждения. Или это для меня как молния?

Обхватывает своими губами мою нижнюю и всасывает почти до боли, а потом глубоко ныряет языком в мой рот.

Ноги слабеют, колени подкашиваются.

Это делаю я? Я целуюсь в каморе со своим студентом, прячась за маской?

— Сколько ты выпила? — слышу насмешливый негромкий голос. — На ногах не стоишь.

Да, не стою, потому что всё тело в мурашках, потому что голова кругом. И от алкоголя тоже, конечно.

И вообще, я ворую у себя самой минуты безумия. Поэтому не будем отвлекаться.

Обхватываю его за шею и сама приникаю, припаиваюсь губами к его.

Неужели парни вообще умеют так целоваться?

Я дальше я совсем схожу с ума.

Его руки, его губы, наши вздохи. Я давно себя потеряла, от меня уже ни следа не осталось. Растворилась в ощущениях.

Семён толкает меня к стене и прижимает всем телом. Эта гипсокартонная коробка вот-вот развалится под нашим натиском.

Наши тела сплетаются так тесно, что ни миллиметра не остаётся свободного. Семён забрасывает мою правую ногу себе на бедро, давая ощутить всю силу своей каменной эрекции. Давит, трётся, прижимает.

Я действительно сошла с ума, ведь нас отделяют от падения в пропасть всего несколько слоёв одежды. И секунды. Но внезапно он разворачивает меня к себе спиной, вынудив опереться ладонями на хлипкую стену. Ныряет рукой под платье и сжимает ладонью у меня между бёдер. Всего несколько раз сдавливает, добавляя мягкое вращательное движение, как меня, обезумевшую и крайне возбуждённую, накрывает острой, яркой, мощной, оглушающей вспышкой удовольствия.

Я теряюсь в пространстве. Даже музыка кажется, что становится глуше. Вообще не помню у себя столь острого, едва ли не до судорог в бёдрах, оргазма.

Всё будто виснет в вакууме. Я ожидаю звука расстегнувшейся молнии и своего окончательного падения, но этого не происходит.

— У меня нет с собой защиты, — говорит Семён. — Подожди меня минуту.

Он уходит, оставляя меня одну в маленьком замкнутом тёмном пространстве.

Это внезапно оглушает. Отрезвляет.

Что же ты творишь, Василина, мать твою?!

Отираю влажные ладони о скользкую ткань платья, трясу кистями, пытаясь избавиться от покалывания в пальцах.

Нужно уходить. Бежать, пока окончательно не пала. Пока он не узнал меня.

Я выскакиваю из каморки и смешиваюсь с танцующей толпой. Не разбирая дороги, продираюсь к выходу. И когда уже почти достигаю двери, меня ловит и удерживает за локоть крепкая мужская рука.

— Сбежать решила? — прямо в ухо низкий голос. — Ну беги, Адамовна, беги. Я как раз не хотел спешить с тобой. Не всё сразу. Растянем удовольствие.

— Ты ошибся, парень, — выдаю ему так же шёпотом, а у самой сердце замирает, удар пропуская.

А потом выдёргиваю локоть и сбегаю.

Семён

— Анжелика, ты правда думала, мы вас не узнаем? — поднимаю брови и затягиваюсь. Апельсиновый вкус — говно. Больше не буду брать.

— Да я сама себя в зеркале не узнала же, — пожимает она плечами и опускает голову печально. — Только Васе не говори, ладно? Она мне нравится, она хорошая.

— Анж, завязывай с этим маскарадом, тебя всё равно поймают, понимаешь? И накажут. Жить и работать по поддельным документам нельзя.

— Но мне понравилось работать в универе, — пожимает она плечами. — К тому же…

— Марк на виду, да?

В ответ Анж многозначительно молчит.

Сумасшедшая тёлка, безумная просто.

Мы с ней познакомились в сетевухе. Она рубила всех под ником lik_it13. Но не просто рубила. Она как-то вошла в код игры и меняла его под себя. Это был не просто мухлёж, это был гениальный обход системы. И очень незаметный, потому что следы она аккуратно заметала.

Но не от меня. Меня провести сложно, хотя у неё почти получилось. Я поймал её в ловушку, и тогда она пришла ко мне в личку. Мы пообщались, и я понял, что она гениальный геймер и могла бы стать крутым проектировщиком.

А однажды мы играли, и пришёл Марк. Я поставил игру на паузу, а камеру выключить забыл. А Анж наблюдала. Мы с Марком просто пиздели, пива выпили, но Анжелика буквально залипла на него.

Неудивительно, кстати. Марик смазливый как девица. Однажды в клубе даже курьёз был. Какой-то чел стал на него недвусмысленно поглядывать. Булка же не забыл пиздануть что-то типа: “Марик, ты такой красивый, что на тебя уже мужики западают”.

Пиздюлей тогда от красивого кулака Марка выгреб и Булка, и тот пидор.

Короче говоря, вот уже год Анжелика сталкерит за Марком. А сделать себе поддельные документы, приписав пяток лет, и диплом препода информатики, а потом устроиться в универ, пройдя бешеный конкурс — её новый способ быть к нему ближе.

Она замазала татухи, сняла пирсинг, покрасила волосы в спокойный цвет и натянула приличные шмотки. Но проблема в том, что Марку она не нравится. Не его типаж, да и вообще… Из Анж получается классный кореш, но не тёлка, которую хочется.

Ну, по крайней мере, я сужу по себе и по словам Марка.

— Я серьёзно, детка, прекращай. Марка ты так не получишь, а вот на уголовку нарвёшься.

Обхватываю локтем её шею и притягиваю к себе, чмокаю в волосы, а потом отпускаю и встаю. Пора ехать на пары. И напомнить Адамовне, что некрасиво уходить не попрощавшись.

Кстати, она правда надеялась, что я её не узнаю? Наивная девочка, не иначе. Я по губам её сразу узнал, по форме особенной, а когда увидел Лику, только лишь убедился.

Вкусная она, охуительная. Теперь мне мало фотки её сисек в лифчике. Всю хочу. И я не про фотки.

Приезжаю в универ к одиннадцати, опоздав на пару культурологии из-за ебучей пробки. Ну и на хер она нужна эта культурология. Скукотища.

То ли дело английская фонетика. Там намного интереснее — поглазеть на зад Адамовны, на её сексуальный рот, представляя, какой он сладкий и влажный. Как я кусаю за эти мягкие губы, и как они нежно обхватывают мой член.

Всю пару она спотыкается, пока я непрерывно сверлю её взглядом, вспоминая, как она кончила под моими пальцами и сожалея о том, что это случилось через одежду. Представляю, в каких позах я хочу её поиметь, и как сладко она будет стонать подо мною.

Ко второй половине пары, Адамовна уже вся раскраснелась и просто дала группе письменное задание, а сама спрятала нос в ноутбуке.

Передышку взяла. Только не поможет это тебе, малышка.

Едва звенит звонок, я встаю вместе со всеми и спускаюсь вниз. Иду к двери, заметив, как она с облегчением выдыхает, бросив взгляд мне вслед.

Наивная.

Выхожу за двери вместе одногруппниками. Пусть расслабится немного, тем интереснее будет поймать её.

— Сём, ты идёшь? — вскидывает глаза Иришка.

— Да, солнце, но надо кое-что уточнить, ты иди, — подмигиваю ей.

Иринка хорошенькая, но на неё уже Феликс радар настроил, а перебивать нехорошо. Да и другой у меня интерес сейчас, тем более уж после пятничного вечера.

Ирина, зацепив подружку, уходит, как и весь остальной народ. Я пару секунд прислушиваюсь, и когда слышу ритмичный приближающийся стук каблуков Василины, резко вхожу, не давая выпорхнуть.

— Попалась, птичка в клетку, — подхватываю её за талию. когда она от неожиданности врезается в мою грудь, и прижимаю к себе крепче.

Адамовна вздрагивает всем телом и резко выдыхает, а потом со всей своей мышиной силой отталкивает меня.

— Ты совсем офонарел! — вырывается и отходит на пару шагов, с паникой в глазах наблюдая, как я поворачиваю ключ в двери изнутри.

— Да ладно тебе, малышка, милая, нежная, молчаливая Ариэль мне нравилась больше. Но мы с ней не закончили. Иди уже ко мне.

Хватаю её за руку и притягиваю к себе снова, развернув спиной. Прижимаю, чтобы почувствовала, что я вполне серьёзно говорю.

И ведь знаю, как она может отзываться, знаю. Пусть даже не пытается врать, что в клубе она меня не узнала.

Надо только сломать её “преподавательский” понт.

Она же вздрагивает, дёргается и вдруг замирает, задерживая дыхание. Вся напрягается, вытягивается струной.

— Дыши, Адамовна, а то сознание потеряешь.

— Убери руки. Немедленно, — пытается говорить твёрдо, но голос вибрирует.

— Или что? Закричишь? Или пойдёшь и пожалуешься, рассказав наш маленький секрет с маскарад-вечеринки?

— Понятия не имею, о чём ты.

— Маленькая лгунишка, — тяну носом её запах и едва ли не дурею. Как же она пахнет охрененно. Как вообще можно её не хотеть? — Всё ты понимаешь.

— Отпусти меня, Семён! — делает ещё одну попытку вырваться, и я ей позволяю. Играть с ней интересно.

Отбегает от меня и резко разворачивается. Смотрит волком, причёска растрепалась, верхняя пуговица на блузке расстегнулась.

Блядь, сейчас сгорю. Надо валить, иначе разложу её прямо тут. Идея хорошая, но Адамовна куража может не оценить — слишком уж она взъерошенный воробушек сейчас.

— Ты просто наглый избалованный мальчишка, решивший, что ему всё можно! — сердито выплёвывает мне в лицо, и я начинаю злиться.

— Слушай, взрослая…

— Вали отсюда, Бамблби! И не смей даже приближаться ко мне!

У-у-у. Вот сучка. Разозлила окончательно.

— Знаешь что, — говорю тихо. Но она слышит прекрасно. Отступает, пока не натыкается бедрами на кафедру, а я подхожу совсем близко. — Не бери на себя много, Адамовна. Я хочу тебя. И буду. Тем более зная, что ты тоже меня хочешь. Сама ноги раздвинешь, как в клубе. Айривидерчи, детка. До скорого.

Мне правда пора валить, иначе я за себя не отвечаю.

Эта коза будет моей. Никуда не денется.

Студенты выходят из аудитории, а я без сил оседаю на стул. Сейчас всё прошло спокойно и ровно, но вот следующая пара уже вызывает у меня тремор рук. После перемены ко мне на занятие придёт четвёртый курс юристов. А среди них будет он.

После произошедшего между нами в аудитории три дня назад Радича как с цепи сорвало. На занятиях откровенно паясничает, абсолютно игнорируя меня, будто вообще в аудитории нет преподавателя. Может встать и пересесть, не сдаёт работы. Я уже даже не пытаюсь замечания ему делать. Лучше не цеплять, иначе потом не отмыться.

Вчера он прямо на паре подсел к Лене Бреевой и поцеловал её глубоко взасос. Кто-то заулюлюкал, кто-то даже в ладоши захлопал, посыпались советы и замечания, и только парочка адекватных лишь закатили глаза.

— Вы ошиблись местом, Радич, — отчитала его я, потому что промолчать было бы равно лишиться любого уважения студентов. И… мне надо было как-то перебить эту волну внутри, что поднялась, когда я увидела, как его язык скользнул в рот девушки.

— Я вас смутил? — с совершенно невозмутимым видом поднял он брови, наверное, впервые назвав меня на вы.

— Нет, меня смутить непросто. Но вы на занятии, и обязаны соблюдать рамки приличия.

— А с чего вы взяли, что у меня они есть и кто их вообще определяет? — нагло развалился на скамейке и, прищурившись, посмотрел прямо в глаза.

Внутри что-то дрогнуло.

Вот зачем? Почему? Какого чёрта в ноги дало жаром от этого взгляда?

— Общество, Семён. У всех приличных, нормальных людей они есть — рамки.

— А я неприличный, — ухмыльнулся криво, продолжая прожигать во мне дыру взглядом. Две девушки чуть выше на скамейках хихкнули, переглянувшись. — Ненормальный.

Знаю. Знаю, что сумасшедший. И меня тоже с ума сводишь, засранец.

Вчера после этого разговора меня спас звонок, но кожа ещё долго горела после его взгляда. Такого, будто мы с ним одни в аудитории были, и вокруг не сидело ещё двадцать человек студентов.

Чёртов Радич.

Я ещё никогда не чувствовала себя так низко павшей. Стоит вспомнить его руки на моём теле, его губы на коже, как колени тут же сводит и во рту пересыхает. А взгляд… так и прожигает. Каждый волосок на коже дыбом встаёт, когда он так смотрит.

Что за напасть такая? Как я могла так влипнуть?

Нельзя этому поддаваться, нельзя. Это погибель для меня. Вылечу из университета, как пробка из бутылки шампанского. А мне нельзя, иначе как я выплачу этот кредит с такими конскими процентами?

Боже… вот же попала ты, Вася.

— Василин, в буфет идёшь? — в аудиторию заглядывает Анжелика. — Это же у нас длинный перерыв, да?

— Да, точно, я забыла уже.

Откапываю в сумочке кошелёк, и мы с Ликой спускаемся в кафетерий на первом этаже университета. У обоих окошек вереницей стоят студенты.

— Корпоративный чат ожил, — говорю, достав смартфон. — Интересно, какие очередные распоряжения набросают нам.

— Иди читай, а я пока куплю нам поесть. А то я вечно важное пропускаю, ты внимательнее. Что будешь?

— Только кофе, — говорю, пролистывая ленту чата до актуальных сообщений. — Есть совсем не хочется.

— Ну ты как обычно, — закатывает глаза Анжелика.

Я сажусь на свободный диванчик у столика и продолжаю следить за чатом, пересылая Лике в личку то, что касается её или меня, чтобы потом не копаться и не искать. Через пару минут она возвращается с двумя стаканами кофе, тарелкой с сэндвичем себе и коржиком в шоколадной глазури мне.

— Ешь, короче, — подвигает и с аппетитом откусывает свой сэндвич. — А то уже глаза позападали. Что за мода сидеть на диетах?

— Это не мода. Это вынужденная необходимость, — вздыхаю и всё же отламываю кусочек коржика, на который тут же выделяется слюна.

За спиной раздаётся шум и смех, и я сразу понимаю, чья компания решила посетить кафетерий.

— Марик, и мне возьми возьми чебурек с мясом, — окрикивает на всё помещение Радич. — Жрать охота.

Замечаю, что Лика на мгновение каменеет, вся побледнев, а потом вдруг начинает что-то тараторить про работу и подготовку к семинару. И я включаюсь в это обсуждение, потому что мне тоже срочно нужно отвлечься.

Боковым зрением замечаю, как компания уваливается за столик напротив. Радич разваливается на диванчике и подтягивает к себе поближе девчонку. И это, кстати, не Лена Бреева. Эту я не знаю, она из другой группы.

Воркует с ней, хихикает, приобняв. Та плывёт, зачарованно улыбаясь.

Он на всех девушек так действует? Почему? В чём секрет?

Я задаюсь этим вопросом и тут же вспоминаю его горячий шёпот и электричество ладоней на теле.

Бывают такие мужчины, с особым магнетизмом. Обаятельные плохиши, за которыми девчонки бегают с вёдрами для подбирания слюней.

И да, Вася, кто бы говорил…

Я что-то отвечаю Лике невпопад, когда цепляюсь взглядом, как он намертво присасывается к девчонке. Но смотрит при этом на меня. Пристально, дразняще… Так и звучит при этом в голове его хамское “Я хочу тебя, Адамовна. И буду”

Чёртов Бамблби.

— Я уже наелась, пойдём, — встаю и зову Лику. Но та, кажется, тоже не особенно меня слушала. Она вздрагивает и таки включается.

— Да, пошли.

На пару в итоге Радич не приходит. Он перегибает с наглостью, совсем ни во что не ставит как преподавателя, но я тайно радуюсь его отсутствию. И пара проходит спокойно и плодотворно.

И когда я подумала, что его поведение — это уже перебор, Радич решил показать, что нет предела его наглости.

Вечером я остаюсь после занятий в аудитории, чтобы подготовиться к завтрашним лекциям. На улице уже темно, но двор университета освещён. Многие окна ещё горят, потому что у вечерних и заочных отделений пары допоздна.

Я устала. Буквы уже начинают плыть перед глазами, и я прикрываю веки. С удовольствием бы потёрла глаза, но вовремя вспоминаю про макияж. Чтобы немного сменить фон и разгрузить зрение, поворачиваюсь к окну.

Меня обдаёт волной жара, когда я вижу прямо под окнами жёлто-чёрную машину и то, что в ней происходит.

В салоне свет выключен, но света мобильного телефона или навигатора на приборной панели хватает, чтобы я из окна второго этажа смогла рассмотреть, как белокурая голова двигается вверх и вниз над водителем, развалившимся в кресле.

Придурок ты, Радич. Ну какой же ты придурок.

“Спишь, Адамовна?” — приходит сообщение в мессенджере почти в час ночи.

Номер неизвестный, но сомнений в том, кому он принадлежит, у меня, конечно же, нет.

Не отвечаю. Ещё не хватало поощрять его.

“Прочитала)) Ты же в курсе, что я вижу, что ты прочитала?”

В курсе. Но это не значит, что я собираюсь тебе отвечать.

“А я не сплю. О тебе думаю”. И смайлик с текущей слюной, а ещё капли. И причём тут дождь?

А потом прилетает фото, и я отбрасываю телефон подальше, зажмурившись.

Вот же ненормальный. И не боится, что я покажу эти фотки руководству университета.

Нащупываю телефон и снова разблокирую экран. Надо удалить эту похабщину скорее. И как назло смартфон на несколько секунд зависает, вынуждая меня во всей красе рассмотреть крупным планом, как мужские пальцы крепко сжимают через синие боксеры выступающий огромный бугор.

Как вообще можно догадаться такое прислать девушке? Даже если не учитывать, что я его преподаватель. Ещё бы себя голым прислал. Хотя, о чём это я… Это же Радич. Думаю, он и на такое способен.

И капельки дождя совсем не капельки дождя обозначают, как я наивная сперва подумала.

“Заценила, Адамовна?” — булькает снова.

В итоге я всё же не выдерживаю и отвечаю ему. И потом сразу об этом жалею.

“Ты наглый и пошлый! Мне неприятно! Перестань писать мне”

“Неприятно? Ахаха. Да ладно, детка, я же помню, какая ты горячая стала там, когда я прижался к тебе этим “неприятно” в клубе. Я через колготки пальцами почувствовал, какая ты мокрая была, когда кончила”

Снова отбрасываю телефон подальше и закрываю горящее лицо ледяными руками. Какой кошмар… И что мне теперь с этим делать? Как убедить его отстать?

“Давай, малышка Ариэль, попытайся снова меня убедить, что это была не ты”

Прочитав последнее сообщение, я выключаю телефон. Если буду его игнорировать, может, всё-таки отстанет?

Но сон не идёт. Ворочаюсь с боку на бок следующие часа два, не меньше. Тело горит как при температуре, и я никак не могу найти удобную позу. Стараюсь не думать, но воспоминания-картинки с той ночи в клубе сами лезут в голову, стоит лишь прикрыть глаза.

Душно. Я сталкиваю одеяло. И… понимаю, что… мокро. Мозг осознаёт, что даже мысли об этом парне губительны для меня, но вот тело будто само по себе.

Иду в ванную и переодеваюсь в сухое бельё. Злюсь сама на себя. Хочется пощёчин надавать себе, да боюсь Анжелику разбудить.

На следующий день я занимаюсь стиркой и уборкой до обеда, так и не включив телефон. Намерено перебиваю любые мысли о Радиче. Лика весь день валяется с ноутом на диванчике в кухне. Ближе к четырём я сажусь готовиться к лекциям на понедельник, и увлекаюсь работой настолько, что отвлекаюсь лишь в шесть, когда меня будит будильник.

Точно, ужин! Нельзя его пропустить, иначе до утра буду голодная, как волк. Включаю телефон, и тут же первым делом капает сообщение в мессенджере от Радича. Видео. Страшно представить, что он там прислал.

Даже смотреть не стану. Зайду и сразу удалю.

Пальцы становятся слегка влажными, когда открываю сообщение, но на превью видны какие-то канаты. И я, рискнув, включаю его.

“Привет, Адамовна!” — слышится первым делом, но лица Семёна не видно. Кажется, он прикрепил телефон к одежде или на держатель к руке.

Он в клубе скалолазания. Взбирается по скале. Камера поворачивается, показывая, на какой он уже высоте, и у меня буквально дух захватывает. Сколько там? Метров десять? Пятнадцать?

“Как ночь прошла, малыш? Я скуча-а-ал. Хочешь ко мне, детка? Я тут один”

Слышно, как он дышит с усилием, судя по всему, продолжает подъём. И тут в объектив попадает его вторая рука. И в ней я с ужасом вижу бутылку. Какой-то алкоголь. И в этой бутылке уже нет почти половины содержимого.

Он пьяный, что ли, полез?

От этого предположения внутри всё леденеет. Сумасшедший! Это же опасно!

А потом вдруг я слышу на видео его негромкий нецензурный вскрик, верёвка странно провисает, видео мельтешит и выключается.

Зависаю с гулко бьющимся в груди сердцем. Он же не… Как-то же прислал видео. Или он снимал эфиром и оно отправилось автоматически? И уже больше часа назад!

Я подскакиваю со стула в растерянности. Что делать? А вдруг он… И он же там один — сам сказал.

Пытаюсь сообразить, что мне делать. Трясущимися руками набираю его номер, но никто не отвечает. Гудки идут и идут. Лучше бы просто было отключено, чем эти безнадёжные гудки!

— Эй, Вась, ты чего? — спрашивает Лика, отрываясь от ноута. — Всё ок?

— Нихрена не ок, Лик. Мне бы где-то номер этого парня… как его… Марка! Друга Радича.

Долго объяснять, почему я в таком смятении, и почему мне нужен номер друга моего студента, но Лика как-то уж особо удивлённой и не выглядит. Скорее озадаченной и немного подозрительной.

— Зачем тебе номер Марка?

Её интонация меня удивляет, но сейчас некогда об этом задумываться.

— Нужно найти Семёна, думаю, с ним может быть не всё хорошо. Но у меня есть только его номер, а он не отвечает, так что…

— У меня есть номер Марка, — неожиданно сообщает Анжелика. — Записывай.

Об этом тоже я подумаю потом, откуда он у неё. Кажется, обе мы с секретиками.

Под её диктовку я сразу набираю номер. Парень отвечает на втором гудке. Внимательно слушает, что я ему объясняю.

— Сёма тот ещё экстремал, и мне давно не нравилась его снаряга, — говорит напряжённо. — Но придётся ехать вам, Василина Адамовна, я от города за двести километров, вы всяко быстрее.

— Я… — теряюсь, ведь хотела лишь поднять тревогу, отправив туда его друзей.

— Булкин тоже далеко. Едьте. Там есть вход для персонала, дверь около мусорных контейнеров. Код от двери шесть-четыре-четыре-три-решётка. Зал, где обычно занимается Семён — номер три.

— Хорошо, поняла, — быстро нацарапываю адрес и код карандашом прямо в своём блокноте. Прощаюсь с Марком, обещая перезвонить, выдираю листок и мчусь одеваться, по пути в комнату вызывая такси.

Дрожащими пальцами не сразу попадаю по кнопкам домофона. Повторяю код после красного сигнала и недовольного пиканья, и замок впускает меня.

Иду спешно по коридорам, заглядывая то в один зал, то в другой. Людей немного, хотя ещё вроде бы не поздно. Признаться, ужасаюсь, когда вижу эти высоченные неровные стены в разноцветных выступах. Я бы ни за что не полезла вверх, даже со страховкой.

Марк сказал, что Семён обычно занимается в дальнем зале для экстремалов. Если те, в которые я заглянула, обычные, то страшно представить, какие это экстремальные.

И вот, заглянув за самую дальнюю дверь, я столбенею. Очень высокие “скалы”, выше пятиэтажек точно, если сравнивать. Тут никого нет. Никого кроме… лежащего на полу парня.

— О Господи! — вскрикиваю и бросаюсь к Радичу, а это именно он.

Лежит на матах, распластав руки и ноги. А вдруг… вдруг он весь переломался? Или ещё не дай Бог чего хуже…

Мат не особенно спасёт, если свалиться с пятнадцати-двадцатиметровой высоты.

— Семён! — подбегаю и падаю рядом с ним на колени, зацепив бутылку и лужицу разлитого алкоголя.

Хватаю за плечо, но тут же отдёргиваю руку. А вдруг у него что-то сломано? Тормошить же нельзя.

— Семён, ты слышишь меня? — касаюсь бледного лица, а потом припадаю ухом в груди, до дрожи боясь услышать там тишину.

— Вообще-то, по закону жанра ты должна была расстегнуть мою рубашку, чтобы лучше услышать сердцебиение, а потом начать делать искусственное дыхание, — слышу негромкое над ухом.

Ох, мать твою.

За пару мгновений до меня вдруг доходит то, о чём я, дурочка, почему-то не подумала сразу. Прилетела, выкатив глаза, а это просто… просто розыгрыш! Заманил меня сюда таким подлым обманом!

Чёртов сукин сын. И дружок его!

А я идиотка.

— Ты! — отпрянываю, вскрикнув сердито.

— Тихо-тихо, детка.

Семён не даёт мне отстраниться, перехватывает, валит на мат, перетащив через себя, а потом перекатывается на бок и нависает сверху.

У меня перехватывает дыхание. От неожиданности, он его наглости! От его близости…

— Слезь с меня, придурок!

Извиваясь, выбираюсь из-под парня и вскакиваю на ноги. Я невероятно зла! Просто в ярости!

— Ты идиот, Радич! — я так взбешена, что буквально топаю ногой от злости. — Как с таким можно шутить?! Я же… я примчалась! Все дела бросила!

А он… ржёт, паршивец.

— Испугалась за меня, Адамовна?

— Придурок!

— Переживала?

Он, продолжая улыбаться на все тридцать два, тоже поднимается на ноги.

— Ты… Ты просто… да ну тебя!

Я со злостью толкаю его в грудь, намереваясь пройти и убраться отсюда как можно скорее подальше.

Но он не даёт. Хватает меня за талию обеими руками и удерживает. Прижимает ближе, хохоча.

— Вот тебе! — замахиваюсь насколько могу и залепляю ему пощёчину.

Наверное, его это шокирует, потому что он отпускает меня и отступает на шаг. Смотрит ошарашенно, улыбка сползает с лица, а на щеке расплывается стремительно алеющее пятно.

Да я и сама, признаться, шокирована. Мне никогда раньше не приходилось бить своих учеников или студентов. Да и вообще людей…

После секундной заминки и стычки взглядов, я и опомниться не успеваю, как Семён резко подаётся ко мне, хватает ладонью за затылок, и его губы прижимаются к моим. Припаиваются, присасываюся намертво.

И вдруг, после первой вспышки возмущения, я будто разом теряю все силы. Наверное, в его слюне какой-то парализующий яд… Иначе как объяснить то, что моё тело превращается в вату?

Руки плетьми повисают, я теряю волю и позволяю ему…

Как у такого дерзкого и наглого парня могут быть такие нежные губы? Как тот, кто устроил мне минет-шоу под окнами аудитории может так трепетно касаться языком моего языка? Так сладко, с предыханием, целовать, что голова начинает кружиться, а ноги превращаются в желе.

Это точно какой-то яд… Неведомое вещество, которое Радич через поцелуй впрыскивает в мой организм, заставляя против воли таять от этих прикосновений и отвечать на них, пробуя на вкус запретный плод.

Мы уже целовались тогда в клубе, но это было как-то иначе. Жарче, острее, напористее. Я подумать не могла, что он может быть таким нежным.

Семён сам мягко прерывает поцелуй и отпускает меня. И, конечно же, я встречаюсь с полным триумфа наглым взглядом. Облизывается и улыбается.

— Не смей так больше делать! — говорю возмущённо и толкаю его в плечо, но не сильно. Пыл куда-то испарился, а силы иссякли.

Но внезапно замечаю, как Семён задушенно выдыхает. Пытается скрыть это и ухмыльнуться, но реакцию на боль иногда скрыть невозможно.

— Что случилось? — хмурюсь.

— Ты о чём? — поднимает брови.

— Покажи плечо, — требую.

— Детка, ты скучная, — ухмыляется. — Давай сразу по-нормальному.

Берётся за резинку штанов и играет бровями. Придурок он и есть придурок.

— Так чего ты тогда прицепился, раз скучная? — складываю руки на груди. — Плечо покажи.

— Люблю развращать хороших девочек, — подмигивает, а мне остаётся только глаза закатить. — Тебе надо — сама подойди и посмотри.

Живой? Живой. Всё. Разворачивайся, Вася, и дуй домой.

Но кто бы слушал голос разума?

Подхожу, задираю ему удлинённый рукав футболки и едва не охаю. Длинная полоса, похожа на ожог, а вокруг расползлась иссиня-жёлтая ссадина. И она станет ещё больше, видно, что отёк разливается.

— Ты правда, что ли, грохнулся?

— А ты прихватила костюмчик медсестрички?

— Семён, прекрати пошлить, — качаю головой, уже пропуская очередную шуточку мимо ушей. — Ты сорвался? Откуда такой след?

— От верёвки, — пожимает плечами. — Забей, Адамовна, пройдёт. Первый раз, что ли.

— Головой, видимо, тоже стукнулся. Не в первый раз, — не удерживаюсь, чтобы не сострить.

— Я тебя сейчас отшлёпаю, если будешь умничать.

— Ты правша, шлёпальщик, — теперь моя очередь ухмыляться. — А правая у тебя не очень здорова.

— Не переживай, на тебя хватит .

здоровья.

— Надо бы холод приложить, — одёргиваю рукав и отхожу от него на пару шагов. Если сейчас пошло пошутит, то я знаю, куда бить теперь. Чтобы точно почувствовал.

— Домой отвезёшь? — спрашивает, чуть прищурившись. — А то я пил.

— Я вижу, — перевожу взгляд на бутылку чуть в стороне. — Такси вызови.

— А Бамблби тут оставить? — криво усмехается. — Водишь? Давай за руль.

— А ты мне что?

— Секс, — совершенно невозмутимо пожимает плечами.

— Ты просто… — в прямом смысле хватаюсь за голову. — Иди-ка ты в задницу, Семён.

Я разворачиваюсь и спешно, пока запала злости хватает, ухожу

— Люд, не плачь, — пытаюсь успокоить сестру. — Всё будет хорошо, операция поможет.

Я держу телефон плечом и пытаюсь найти в сумке кошелёк с картой, но это оказывается невыполнимой задачей.

— А если нет, Вась? — всхлипывает Люда. — Доктор говорит, у него там сильное отклонение, возможно нужна будет серия операций. Где я деньги возьму?

— Успокойся, слышишь? Он увидит, что ты ревёшь, ещё сильнее станет бояться. Если нужны будут деньги, значит, ещё кредит возьмём. Я этот стараюсь быстрее выплатить, экономлю.

— Васенька, спасибо тебе, — сестра дышит уже чуть ровнее. — Что бы мы с Сашиком делали без тебя, не знаю. Если бы Валера живой был… А так…

Она вздыхает, но всё же успокаивается. Люда очень любила мужа, и когда тот погиб, едва с ума не сошла. Сашик и помог ей остаться в здравом уме. А сколько всего пришлось потом пережить… И как бы друзья и сослуживцы Валеры не пытались помочь, ничего не вышло. Квартиру банк отобрал, хотя там уже было выплачено из десяти лет по ипотеке — пять. Половина.

А тут ещё у Санька с глазками такое. Беда.

Но у меня другой семьи нет. Мы с Людой одни в этом мире остались. И Сашик. Ни родителей, ни любимых. Так что будем держаться друг за дружку. И Санька вытащим. Нужны будут ещё деньги на операцию — найду. В лепёшку расшибусь, но племяш будет видеть.

Засовываю телефон в карман и запрыгиваю в троллейбус. Пока еду до нужной мне остановки, прокручиваю в голове, что же такого можно купить к чаю. Беременным же всё можно?

Среди всех непростых событий, что навалились на меня, есть и приятное. Несколько дней назад я вечером гуляла в парке неподалёку. Как раз после того, как Радич так неудачно пошутил со своим падением. Мне нужно было прийти в себя, и я пошла в парк у пруда. И встретила там свою лучшую подругу из Волгограда— Карину!

Мы втроём — я, Каринка и Катя работали вместе в одной школе в Волгограде. С Кариной сдружились буквально с первых дней, а Катюшка пришла к нам на год позже. Девчонки и наша дружба — одно из самых тёплых моих воспоминаний. Весёлые, открытые, очень творческие и прекрасные профессионалы — вот такие мои девчонки-училки. Очень жаль, что мы так мало успели вместе поработать. Жизнь, как говорится, раскидала.

Я уехала первой. За Пашей. Несколько месяцев назад позвонила Каринка и сказала, что Катерина резко уволилась и исчезла. Молча, никому ничего не сказав. Было трудно поверить, что она нам даже не написала. Значит, случилось что-то, что очень сильно её задело. Незадолго до этого за Катей начал ухлёстывать один мужик. Старше неё, наглый, богатый. Сам из Москвы, в Волгограде был по делам бизнеса. Осаждал бедняжку всячески, пока не добился своего. Катюшка влюбилась, похоже, а потом узнала, что он женат. И простыл след нашей Зайченко*.

У Карины тоже всё непросто оказалось. Муж изменил, она с ним распрощалась, а потом на эмоциях зажгла с другом того самого московского бизнесмена, которые Катюшку обидел. А потом, как оказалось, этот огромный рыжий бородач оставил Карине на память две полосочки на тесте. И оказался он совсем не как его друг. Каринку мою лапищами своими сграбастал и с собой в Москву привёз. Хороший мужик, заботливый, только вот бывшая жена его Карину изводит**.

В общем, встретить Карину я была до безумия рада. Живёт она в берлоге своего медведя далековато, но раз в неделю встретиться у нас, думаю, будет получаться. И вот сегодня я как раз к ней и еду.

Недалеко от жилкомплекса, где живёт Карина, есть маленький торговый центр, туда я и забегаю в кондитерский магазинчик. Запах тут внутри стоит изумительный, наверное, именно так пахло на заводе Вилли Вонка из “Чарли и шоколадная фабрика”.

Покупаю небольшой шоколадный симпатичный тортик из птичьего молока, помню, что Карина очень любит этот десерт.

И вот через десять минут я уже поднимаюсь на лифте на нужный мне этаж. Красиво у них тут. От клумб у подъездов, зеленеющих под припорошившим их снегом, до идеально-чистых зеркальных лифтов. В старых спальных районах не так уютно, конечно, как в новых жилкомплексах.

Каринка открывает мне двери и радостно улыбается. Она такая красивая! Её ярко-рыжие волосы собраны в высокий пучок на макушке, а нежно-розовый халатик мягкими складочками ложится на её большой круглый живот.

Карина носит двойню, и ей рожать уже совсем скоро.

— Привет, Вася! — она обнимает меня, насколько это вообще сейчас совпадает с её физическими возможностями. — Заходи скорее!

Приглашает меня в квартиру, тянет на кухню, велит мыть руки и усаживает за стол. Тортик мой тут точно потеряется, потому что Карина, как обычно, наготовила кучу всего. Она очень любит готовить, и у неё эту функцию не остановить особенно когда она нервничает.

Мы болтаем о разном. Она жалуется на то, что устала от проделок бывшей Богдана. Так вышло, что жена ему изменила, и они расстались, а потом Богдан встретился к Кариной. Но его бывшая тоже беременна, утверждает, что от Богдана. Карине несладко, конечно.

— Эта женщина будто специально ходит во все те места, что и я, представляешь? — возмущается Карина. — Клиника, моя группа по йоге для беременных — везде она! Я понимаю, что Богдан не виноват в сложившейся ситуации, но мне так тяжело, Вась.

— И ты правда думаешь, что это случайно? — смотрю на подругу. — Тем более зная Ремнёву.

Оказывается, эта самая бывшая Богдана работает в том же университете, что и я. Сама я с ней особенно не сталкивалась, но наслышана.

— Я слышала, что у неё со студентами шашни даже, — качает головой Карина, а у меня внутри неприятно колет.

— Ну тут не мне судить.

Я подруге всё рассказала. Мы всегда абсолютно доверяли друг другу, Карина не из тех, кто осудит или будет болтать языком. И мне очень нужно было облегчить душу после произошедшего в клубе.

— Ой, прости! — взволнованно говорит Карина. — Василин, я не хотела задеть тебя. У тебя другая ситуация, ты не замужем, и тебе двадцать шесть. А ему сколько? Двадцать два? Тебе нечего стыдиться!

Я вижу, что она искренне переживает, что обидела меня. Но на что тут обижаться? Всё так и есть. Мой косяк. И конкретный.

— Да не парься, Кариш, — пытаюсь успокоить её. — Тут как ни поверни — я вляпалась.

А потом я замечаю, как под тканью её розового халатика проступает выпуклость, тут же исчезает, и вдруг весь живот вздрагивает.

— Ой, смотри, у тебя живот шевелится! — совсем некультурно показываю пальцем.

У меня это почему-то вызывает такой восторг! Это же настоящее чудо, когда один человек даёт жизнь ещё одному. А в Каринкином случае даже двум!

Карина предлагает потрогать её живот, а на меня нисходит какое-то необыкновенное благоговение. Это так… так… Даже слов подобрать не получается.

Я прикладываю ладонь к её животу и чувствую, как изнутри меня по руке что-то пинает! Невероятно! Фантастика просто! Действительно чудо.

Мы смеёмся, обсуждая, кто и с какой стороны там внутри живота Карины расположился. Подруга предлагает выпить ещё чаю. Я съела уже два блинчика, которые она приготовила. Это мой недельный максимум углеводов, блин. Но отказаться от того, что готовит Карина, просто невозможно.

Я усаживаюсь снова на табурет, а подруга отворачивается к столу с чайником, и тут я вдруг замечаю, что на полу у её ног большая лужа. И я не заметила, чтобы она пролила воду.

Сама не знаю почему, но внутри вся сжимаюсь. Это же… это же воды у неё отошли! Рожает! По-настоящему!

Подруга тоже замечает лужу, хмурится, глядя на чайник, но потом и до неё доходит.

— Оу… — говорит она.

Оу? Блин, оу?! Она спокойна, как танк, а вот я совершенно нет!

Подскакиваю со стула, готовая бежать куда-то и делать хоть что-то, только понятия не имею, куда и что.

— И что теперь делать? — мой мозг будто парализует.

— Ну, рожать, видимо, — она пожимает плечами.

Как она может быть такой спокойной, когда я уже вот-вот в обморок упаду?!

— Вызывай скорую, а я пока позвоню Богдану, — даёт задание.

— И что сказать?

Чувствую себя идиоткой, но я правда в ступоре. Она ведь… рожает!

— Скажи, что я рожаю.

— Хорошо.

Пока Карина выходит в другую комнату, чтобы позвонить Богдану, я набираю дрожащими руками номер скорой помощи.

— Алло, скорая! Я рожаю! — ой-ой, ну ляпнула, блин. Бью себя взмокшей ладонью по лбу и исправляюсь. — Ой, то есть рожает моя подруга!

— Девушка, очень смешно, — отвечают на том конце. — Вы уже определитесь, кто у вас там рожает.

— Извините, я оговорилась, — Господи, как же глупо я, наверное, выгляжу. Просто рожающий рядом человек — шок для меня. Когда рожала Люда, я была на сессии, и мне уже сообщили постфактум. А тут… — Это не шутка, приезжайте, пожалуйста.

Но скорая никак не едет. А Карине, кажется, плохо! Больно. Я помогаю собрать ей сумку и снова звоню в скорую, пытаясь возмутиться, но диспетчер мне сообщает, что машина скорой попала в пробку из-за аварии и доедет в лучшем случае через час.

— Ждите.

— Что значит ждите? — возмущаюсь я. — Она рожает, ей больно и вооб…

Но мои гневные тирады никого не интересуют, и диспетчер отключается.

Ой, мамочки, и что же теперь делать? А если Карина час не выдержит? Она уже вся зелёная. Я точно-точно не смогу принять роды! Двойню! Недоношенную, к тому же.

И Богдан её почему-то не отвечает…

— Так! — смотрю на подругу, которую снова сворачивает приступом боли. — Сейчас.

Я, конечно же, очень-очень пожалею о том, что сейчас сделаю. Я это прекрасно осознаю. Но на кону слишком важное. Дети, вообще-то! И моя подруга.

Беру телефон и быстро набираю, пока не передумала.

— Здравствуй, Семён, это…

— Адамовна! — раздаётся насмешливый голос. — Небо на землю упало, что ты мне позвонила?

Гад. Измывается. Ну конечно, он не применёт воспользоваться любым случаем.

Я сжимаю зубы, выравниваю дыхание и произношу на выдохе.

— Мне нужна твоя помощь. Это важно.

— Ого! Ты хоть представляешь, сколько тебе это будет стоить?

В некотором роде. И прекрасно понимаю, что речь идёт не о деньгах. Я сама вручаю засранцу все карты в руки.

Карина пытается сказать мне, что я не должна ничем жертвовать ради неё, но её снова прихватывает болью.

— Семён, пожалуйста. Моя близкая подруга рожает, а скорую ждать ещё час. Ты вроде бы живёшь недалеко.

Я в документах видела, ничего личного.

— Называй адрес, Адамовна.

Я диктую адрес Карины, а ощущение, будто расписываюсь кровью на горящем контракте.

— Вась… — Карина смотрит с благодарностью. — Спасибо…

У меня слишком мало дорогих сердцу людей, чтобы не быть готовой рискнуть чем-то ради них.

И да, обратиться за помощью к Радичу — это конкретный риск.

— Осторожно, — держу Карину под локоть. — Нормально?

— Нормально, — улыбается она, а потом по её лицу бежит тень. — Только вот Богдан так и не ответил. Наверное, в тире. Или на стрельбах в парнями.

Мы выходим на улицу, и прямо у подъезда стоит длинноносый спортивный автомобиль. А рядом, упёршись бёдрами в крыло у капота и листая что-то в смартфоне, стоит Семён.

А где же его полосатый бамблби?

— Спасибо, что приехал, — говорю максимально ровно и сдержано.

А внутри вся напрягаюсь в ожидании какого-нибудь саркастично-пошлого приветствия, но Радич меня удивляет. Он кивает, представляется Карине и забирает из моих рук сумку. Открывает заднюю дверь, а пока Карина загружается в салон, сам забрасывает сумку с другой стороны. А мне кивает на переднюю пассажирскую. Я решаю не спорить с ним, как раз оставлю Карине побольше места сзади для удобства.

Сажусь рядом с ним, пристёгиваюсь. Стараюсь быть спокойной, но внутри всё клокочет. Переживаю за Карину. И… и не только, конечно же. Глупо было бы отрицать, что мне волнительно сидеть рядом с Семёном. Это так. И никуда от этой правды не деться.

Он заводит мотор, машина откликается низким рокотом, а потом мягко стартует. Выезжает из дворов и разгоняется на трассе.

Я слышу, как сзади задушено выдыхает Карина. Наверное, опять приступ боли. Понимаю, что она рожает, и это, вроде бы, нормально, но у меня всё равно в груди горячей волной каждый раз обдаёт. Ещё и Радич гонит, петляя между машинами. У него это получается очень здорово, наверное, даже красиво. Если наблюдать со стороны. А когда рядом сидишь, то хочется в кресло вцепиться ногтями. Что я, похоже, неосознанно и делаю.

— Эй, парень, — подаёт севший голос с заднего сиденья Карина, — ты очень крутой, я вижу, но давай чуть плавнее, пожалуйста. Ты меня так раньше времени раструсишь, а у меня тут двойня. Не довезёшь — и всё: Василина в обморок грохнется, а тебе тачку отмывать. Уф…

Карина опять тихонько стонет, а Семён сбавляет скорость. Надо же. Проняло его или испугался, что тачку отмывать придётся?

Через десять минут порше останавливается как вкопанный у шлагбаума на пропускнике в роддом за какой-то скорой. Мы проезжаем, упав ей на хвост и притормаживаем у одного из подъездов-пропускников.

Я помогаю Карине выйти, принимаю из рук Семёна сумку.

— Спасибо, шумахер, — машет ему Карина, когда мы медленно идём к ступеням. — После такой поездки мне и рожать не страшно.

— Пожалуйста, — скалится Радич. — Смотри не лопни по пути к ступеням.

— Боже… — шепчу поражённо, испытывая за него стыд перед Кариной.

— Да нормально всё, Вась, — тихо смеётся она. Моя Каринка. Даже в такой ситуации на позитиве. — И мажорчик этот твой нормальный.

— Это ты за полчаса определила? — улыбаюсь, помогая ей снять ботинки на санпропускнике и засовываю их в пакет.

— Да оно сразу видно. С понтами, конечно, но не без внутреннего стержня.

— Девушка, скорее, — подхожу к стойке, за которой сидит медсестра. — Моя подруга рожает! Нужно каталку или что там у вас принято, и врача. Срочно!

У меня складывается впечатление, будто девушка услышала мою тираду с опозданием. Она дописывает что-то в журнале до точки, закрывает его, убирает в пластиковую стойку и только потом, подтянув маску чуть выше на нос, поднимает на меня глаза.

— Давайте документы.

— А можно документы потом? — начинаю злиться. — Нам срочно! Она рожает!

— Тут все рожают, девушка. Спокойно. Сначала документы. А потом разберёмся, рожает или нет. Ещё не факт, как говорится. Пока пусть снимает верхнюю одежду и складывает в пакет.

После суеты у Карины дома и на дороге, спокойствие и безмятежность этого места действуют на нервы сильнее, чем если бы сейчас все подскочили и начали вокруг бегать, кричать и что-то делать, как в медицинских сериалах. Но тут никто не торопится, похоже.

Пока Карина корчится в очередной раз, я откапываю в её сумке папку с документами и отдаю медсестре. Та медленно и размеренно всё изучает, потом предлагает Карине присесть за стол рядом и заполнить какие-то формы.

— Поступившая, — сообщает по внутренней связи медсестра, и дальше принимается за документы, вписывая данные Карины то в один журнал, то в другой.

А я теряюсь, не понимая, что дальше должна делать.

— Мне можно тут подождать? — спрашиваю у медсестры.

— Можете ехать, — отвечает она. — Даже если девушка ещё не рожает, у неё многоплодная, на сутки как минимум оставят под наблюдением.

Я крепко-крепко обнимаю Карину и желаю ей удачи. Она обязательно справится! Это же моя Каринка. Убираю её верхнюю одежду и обувь в камеру хранения, прошу хотя бы словечко написать, когда всё случится, ещё раз машу на прощанье и оставляю её тут одну с медсестрой.

Честно говоря, я втайне очень надеялась, что Семён уедет. Но нет, он тут. Правда, перепарковался за шлагбаумом.

— Спасибо тебе больше, что не отказал, — говорю ему искренне. — Муж Карины не отвечал, такое с ним впервые, а мне…

Притормаживаю, прежде, чем сказать это, потому что сама только сейчас в полной мере осознаю, насколько я одинока. Ведь мне действительно не к кому было даже обратиться. Только он. Только к нему.

— Я понял, — отвечает, избавляя меня от необходимости произнести это. — Садись в машину, Адамовна.

Я забираюсь в тёплый салон, оставляя на улице промозглый ледяной ветер с дождём и снегом. Зависаю на этом контрасте почему-то. Как в тот раз, когда он забрал меня с остановки.

Семён садится в машину и плавно выезжает с территории роддома. Молчит, и мне становится как-то неловко.

— А где твоя машина? — интересуюсь судьбой бамблби.

— На балансировке. Это сестры, её не жалко.

Понимаю, что шутит, но говорит так беспечно, будто и правда не жалко.

— Та блондинка, что с тобой была, это сестра же? Ты вроде бы говорил.

— Да, Вера.

Помню, с какой болью он тогда сказал, что его сестра чуть не угробила себя, сидя на диетах. Пытался скрыть, но я заметила.

Вспомнились слова Карины, которые она сказала буквально пятнадцать минут назад о том, что в парне этом есть стержень. Хоть за мажористыми замашками он и пытается его скрыть.

— Красивая.

— Адамовна, даже не пытайся прикинуться, что ты по бабам. От ответочки за сегодняшнюю увлекательную прогулку к роддому тебе не отмазаться.

Да, со стержнем, не спорю, но тем не менее совершенно не тешу иллюзий на его счёт.

Засранец он и есть засранец.

— И какова же плата? — сарказм сам прорывается, когда смотрю на него.

— На будущее, детка, в целях твоей же безопасности, — подмигивает. — Цену узнавай заранее.

Он как раз подъезжает к дому, где мы с Ликой снимаем квартиру. Притормаживает у входа и ведёт бровями, кивая на дверь. Какой-то только его особенный жест.

И… и всё? Поучение про “узнавай заранее”, и барин меня вот так отпустит?

Спрашивать не буду. Поэтому бормочу негромкое “спасибо” и выхожу на улицу.

— Адамовна, — несётся вслед, когда уже выдыхаю. По крайней мере, сегодня удалось сбежать. — Не расслабляйся. Завтра в восемь я заеду, будь готова.

Он в своей пошлой манере подмигивает, цокнув языком, а потом, дав по газам, с визгом стартует, оставив меня в растерянности.

Расслабиться-то с тобой, Радич, не получится, это понятно. Но быть готовой к чему?

Лика куда-то уехала, и я облегчённо выдыхаю, что мне не придётся объяснять, куда и с кем я собираюсь вечером.

И вообще! Вот ещё… буду я собираться! Пучка на голове и мешковатого спортивного костюма достаточно.

Не буду я наряжаться.

И краситься не стану. Только если совсем малость, чисто для себя любимой.

И вообще не хочу идти. Кто знает, что ему в голову взбрендит. От Радича чего угодно можно ожидать.

Ближе к восьми у меня начинают потеть ладони. Сердце в груди бьётся напряжённо, да и всё тело в целом будто струна натянутая. Вздрагиваю от любого шума за стенкой.

Вот телефон просигналил сообщением. Наверное, он. Хочется по-детски проигнорировать, но ведь я обещала. В критической ситуации Семён не отказал, было бы некрасиво слиться.

Но это не он. Это фотка от Карины, где она полусидя на подушках обнимает своих малюсеньких крошек. Один комочек в розовенькой шапочке, а другой в голубой. А сзади неё Богдан. Он кажется особенно здоровенным и сказочно-бородатым на фоне этих малявочек и своей любимой. И счастливым. Они оба просто светятся.

Стоит мне расслабиться и засмотреться на счастливое рыжее семейство, как телефон в руках снова вздрагивает. И на это раз это уже точно Радич.

“Жду внизу” — всплывает на экране поверх других приложений сообщение.

По телу мелкими иголочками пробегает электричество. Дурацкая реакция. Сделаю всё, как решила. Просто возьму и серьёзно поговорю с ним. Объясню, что подобное его поведение оскорбляет меня и унижает, что я слишком многим рискую, да и вообще… старше, вообще-то. Но в первую очередь — я его преподаватель. Мы в социуме и должны соблюдать устоявшиеся социальные роли.

Так и скажу. Радич хоть наглый и вредный, но далеко не дурак. Думаю, если нормально поговорить, он поймёт.

Стягиваю волосы в небрежный пучок, набрасываю капюшон и куртку и выхожу.

Полосатый бамблби припаркован у подъезда и тихо фырчит. Из водительского приоткрытого окна свисает рука с ярким огоньком сигареты. Пока подхожу к машине, огонёк улетает в снег, а машина рычит, готовая уже стартовать с места.

Открываю дверь и сажусь рядом. Меня окутывает уже знакомый запах салона его машины, в котором смешались нотки мужской туалетной воды, сигаретного дыма, мятной конфеты и кожи кресел.

— Привет, — говорю, пока сажусь и пристёгиваюсь. На Семёна не смотрю. На руки, ремень, панель спереди, но не на него.

— Привет, — отвечает он и окидывает меня внимательным взглядом, от которого хочется поёрзать на сидении. — Как дела?

Семён возвращает взгляд на дорогу, и я немного выдыхаю. Стараюсь расслабить спину, но это сложно в его присутствии. Да и вообще, если учитывать ситуацию.

— Нормально, — пожимаю плечами. Вопрос слишком обширный, чтобы отвечать на него что-либо конкретное, поэтому я отвечаю стандартно.

— Рыжий глобус разродился?

— Фу как грубо, — смотрю на него осуждающе, но проявленное участие радует. — Да, у неё сын и дочь.

И вдруг…

— Прикольно, — растягивается в улыбке. — Мелкие такие смешные. У Марка мамка два года назад родила сестричку ему. Так эта коза там всех строит, прикинь? И я как-то видел, как она ползала на пузе. Это ж все мышцы пашут, как на скалах. А говорят, дети слабые. А ты вот как они попробуй — чтобы всё тело включено.

В какой-то момент, пока он говорит, я даже ловлю себя на том, что от удивления сижу с приоткрытым ртом и не моргаю. Просто… я почему-то думала, что маленьких детей такие, как Семён, воспринимают как нечто надоедливое, крикливое, раздражающее. Или неинтересное, как минимум. И уж точно не “прикольное”.

— Да, — растерянно киваю. — Они милые.

Разговор на этом иссякает. Я молча наблюдаю за дорогой и как на навстречу летит лапастый снег, подсвечиваясь светом фар.

Целых минут пятнадцать мы сидим в молчании под негромкую какую-то музыку. Паренёк читает рэп о том, какая непростая у них с его девушкой любовь.

Мы влезли друг другу под кожу

Это может нас уничтожить…

Интересно, что такого они несут друг другу взаимной любовью, что их обоих это может уничтожить?

Жаль, я не вслушивалась с самого начала, чтобы понять.

— Семён, куда мы едем? — всё же спрашиваю, заметив, что петляем мы уже минут двадцать.

— Туда, где будем учить тебя расслабляться и снимать напряжение, — отвечает, продолжая наблюдать за дорогой.

— А с чего ты взял, что мне это нужно? — во рту пересыхает от внезапной горячей волны по телу.

— Только слепой не заметит, в каком напряге ты живёшь, Адамовна. Ты не умеешь расслабляться, надо учиться, иначе сгоришь.

Я хочу возмутиться его выводами обо мне, но попросту не успеваю, потому что он притормаживает у какого-то дома и паркуется.

— Пошли, — подмигивает.

Я выхожу из машины и осматриваюсь. Мы на заднем дворе какого-то здания. И только когда входим через боковую дверь, я понимаю, куда он меня привёз.

— Это очень плохая идея, Семён! — резко останавливаюсь и складываю руки на груди. — Я не стану смотреть, как ты прыгаешь по стенам, как человек-паук. Зачем мне этот адреналин?

— Окей, можешь не смотреть, — легко соглашается он, а потом хватает меня за руку и тащит за собой.

Через несколько вынужденных шагов меня вдруг осеняет. Но только держит меня Радич за руку крепко и ведёт з собою стремительно, так что я даже притормозить не успеваю.

Он толкает дверь зала с искусственными скалами. Это не тот, где я недавно нашла его на полу — другой, не такой высокий и скалы более пологие, но всё равно у меня голова кружится только от одного взгляда на них.

— Даже не думай! Я туда не полезу, — отрезаю резко, протестующе выставляя ладонь вперёд.

Но Радичу, кажется, мои разговоры до одного места. Он молча подходит к свисающим вдоль стен с разноцветными выступами верёвок и дёргает с силой сначала одну, а потом вторую, подтверждая мои опасения.

— Полезешь, — берёт два мотка верёвок на полу под стеной и подходит ближе. — Или предпочитаешь отработать помощь рыжему глобусу другим способом?

Радич, кривовато ухмыльнувшись, подходит, а мне хочется импульсивно толкнуть его в грудь со злости. Прямо так — как настоящая истеричка.

Признаться откровенно, я настолько боюсь высоты, что часть меня, самая трусливая, даже готова выслушать о вариантах. Только бы не лезть на эту стену.

— Расслабься, Адамовна, — Семён подходит совсем близко, берётся за замок моей куртки и медленно тянет вниз, заставляя непроизвольно сглотнуть. Смотрит в глаза, парализуя. — Тебе полезно научиться делать это.

Он сталкивает с моих плеч куртку, а потом, приблизившись вплотную, совершенно непозволительно близко, обнимает мою талию двумя руками и защёлкивает сзади широкий кожаный пояс с карабинами.

— Я тебя научу, — почти выдыхает мне прямо у уха.

Колени дрожат, пальцы покалывает, когда я касаюсь ими первого выступа. Уже готова обернуться и предложить более гуманный и развратный способ отработки помощи. Но Радичу, кажется, мои страдания по кайфу, так что он вряд ли согласится, даже если я рехнусь настолько, чтобы это предложить.

— Ставь ногу на вот этот выступ и выжимайся, выпрямляя колено, на выдохе. Только потом перехватишь руку. Поняла?

— Поняла. Не поняла, зачем. — От страха случайно один раз икаю и становится жутко стыдно.

— Встречный вопрос, Адамовна, а почему нет?

— Потому что я не хочу? — спрашиваю с иронией, отирая влажные руки об одежду и примериваясь пальцами к выступам, на которые Семён указал.

— Нам часто кажется, что мы чего-то не хотим. На самом деле это страх и жизнь в скорлупе. А нужно идти вверх. Сейчас — в прямом смысле.

Вот каким бы вредным и наглым ни был Радич, есть в нём что-то… Что-то очень острое, что-то настоящее. Достаточно взрослый, даже я бы сказала зрелый взгляд на жизнь, её видение и понимание. Вопрос только в том, зачем он скрывает это за своим хамским поведением? Или это такой комплект? Нравится одно, бери и другое?

Я же никогда особой решительностью не отличалась. Всегда долго обдумывала каждый шаг, пыталась подстелить соломку. Казалось, что чем больше вариантов развития того или иного события я предугадаю, тем проще мне будет. Но на деле это лишь заставляло нервничать и корить себя за упущенное время.

Ладно, Радич, может ты и прав. Может мне и правда нужно выйти из зоны комфорта. Потому что я застряла. Увязла в проблемах, страхах и предательстве.

Резко выдохнув, я выпрямляю ногу, отрывая вторую от пола. Нахожу ещё один выступ, чтобы удачно её поставить.

— Отлично, — хвалит меня Семён, а потом даёт инструкцию, как лучше синхронизировать движения, чуть поправляет положение моей ступни на выступе.

Я продвигаюсь ещё на шаг вверх, оказываюсь от земли выше ещё на полметра и позволяю себе немного посмотреть по сторонам. Странное чувство появляется. Твёрдости под ногами нет, а внутри вдруг всё успокаивается. Конечно, ощущение опасности есть, но дрожь и тревога уходят, растворяются, и я уже куда смелее ставлю ногу на следующий выступ и выжимаюсь на ней.

Семён поднимается рядом. Инструктирует подробно ещё несколько шагов, а потом позволяет мне самой руководить своим подъёмом.

Я увлекаюсь настолько, что когда оборачиваюсь, то перед глазами всё плывёт — так высоко я, оказывается, уже взобралась.

Но странное дело. Будто всколыхнутая вода в стакане, видимость и восприятие тут же стабилизируются. Муть в глазах уходит, всё становится кристально-прозрачным. Дышится глубоко, но размеренно.

И это лишь зал! А как бы было круто на природе. Но, наверное, куда более страшно.

— Отдохни, — говорит рядом Семён, взбираясь по своей верёвке. — Слишком много адреналина, и у тебя начинается гипервентиляция. В реальных горах это весьма нехорошо ввиду разреженного воздуха.

— Мне нормально, — отмахиваюсь и делаю ещё несколько переходов достаточно быстро. Я уже довольно высоко и упиваюсь своей смелостью. Выхожу из зоны комфорта, как и предписывал доктор Радич. А как спускаться — потом разберусь. Обещал всему научить, вот пусть…

А потом у меня соскальзывают пальцы. Это случается всего за мгновение, за долю секунды, но этого хватает, чтобы рухнуть с вершины уверенности в себе и своих силах в пучину тошнотворного страха.

Я даже вскрикнуть не успеваю, когда все четыре мои точки опоры эту самую опору теряют и я оказываюсь в воздухе. Сотые доли секунды проживаются как часы. А потом моё запястье сжимается в стальном кольце мужских пальцев.

Семён ловит меня за руку, но я, оказывается и так не падаю. Ожидаемого столкновения нет, и я даже не сильно удалилась от того места, где оборвалась.

Страховка.

То, что я обычно делаю — страхую себя на все предполагаемые случаи. Но в этот раз я не думала о ней, это за меня сделал другой человек. Семён Радич. Да, это просто верёвка в клубе скалолазания, но почему-то я внутренне воспринимаю это острее. Важнее. Я позволила другим позаботиться обо мне, и меня не подвели.

Может, мне это кажется большим, чем есть на самом деле, но для моей собственной психики это прецедент.

Семён мягко отталкивается от скалы, и мы плавно спускаемся вниз. Мягко приземлившись на ноги, я не сразу ловлю равновесие.

— Это было круто, — говорю на эмоциях, потому что я действительно переполнена ими. Смена положения тела в пространстве, сложность подъёма, ощущение полёта при спуске, приземление и даже обрыв — всё это принесло массу впечатлений, хотя и заняло минут пятнадцать-двадцать, не более.

— Я планировал дать тебе уйти вверх, а самому отстать, но ты решила форсировать события.

— Зачем? Чтобы благосклонно дать мне почувствовать себя крутой? — улыбаюсь.

— Нет, чтобы попялиться на твой зад.

Радич был бы не Радич, если бы не сказал нечто подобное. Поэтому я просто качаю головой, закатив глаза, чтобы не ввязываться в полемику, в которой он смутит меня ещё сильнее.

Странно, но больше не единого пошлого намёка или шутки от него не поступает. Ну кроме замечания вскользь о форме люля-кебаб, который мы заказали в придорожном кафе.

Говорим в основном о скалах. Семён рассказывает о недавних соревнованиях, о своей мечте про подъём в Альпах. О видах снаряжения и о том, какие бывают подъёмы.

Он сейчас другой. Совсем не такой, как на парах в университете. Будто там его подменяет плохой брат-близнец.

— Ну а ты, — откусывает кусок от ломтика картошки фри. — Почему училка?

Вопрос застаёт меня посреди размышлений о нём самом.

— М-м… — пожимаю плечами. — Не знаю. Я после школы просто пошла и отнесла документы в пед. Мне нравился иностранный, но в университеты на переводчика бы я не поступила. Туда протаскивали либо своих, либо с самыми высокими баллами ЕГЭ, а я едва не завалила математику. Пед показался компромиссом, ведь там был факультет иняза.

— А потом? Сейчас много перспектив для хорошо владеющих английским.

— А потом мне понравилось преподавать.

— Но ты всё же подумай, — говорит, откинувшись на спинку. — А то мне не нравится, что на тебя все пялятся в универе.

На паре бы я ему жёстко ответила. Но сейчас почему-то теряюсь. Даже глаза опускаю и губы закусываю.

— Пора ехать, — встаю и беру куртку с диванчика.

Семён не возражает, чем тоже удивляет меня. Он отвозит меня к моему дому, подмигивает, когда я выхожу и сигналит коротко, отъезжая. Полосатый бамблби резко выдаёт порцию снега из-под колёс и скрывается в темноте дворов, а я иду к подъезду со странным чувством в груди.

Что это было?

Свидание, Василина. Твоё. Со студентом. Именно оно, отнекиваться не имеет смысла.

Но я вдруг саму себя удивляю. Запретив своей совести себя пилить, останавливаюсь у подъезда под фонарём и поднимаю лицо навстречу вновь начавшемуся снегу.

Я улыбаюсь. Прикрываю глаза, наслаждаюсь ощущением мягкого прикосновения пушистых снежинок к моим векам, с раскрасневшимся горячим щекам. Потом снова смотрю вверх в небо, откуда они падают и падают. Тихо так, спокойно. Продолжаю улыбаться.

Тугой комок, столько времени сидящий в груди, будто на время ослабевает. Не отпускает вовсе, но даёт возможность вдохнуть глубоко. И мне нравится чувствовать это.

Всё это. Всё, что чувствую рядом с Семёном. Волнение, возбуждение, потерянное когда-то ощущение свободы. Полёт. И даже смущение нравится и горечь сомнений. Этот коктейль заставляет меня оживать. Заставляет почувствовать свой возраст, что я не только училка и строгий преподаватель, я ещё и молодая девушка.

— Быстро ты на малолеток спрыгнула, — хрипловатый знакомый голос ломает волшебство.

Я оборачиваюсь и вижу Пашу.

— Что тебе нужно, Паша? — складываю руки на груди. Я совсем не рада видеть его.

— Ты как-то сильно быстро свинтила, Василина, — копирует моё движение. — Даже не поговорили.

— А о чём нам говорить? Я не вижу причин для разговора, всё предельно понятно.

— Ну это тебе, я же так не считаю. Ты мне должна, так что будь добра, выдели час своего драгоценного времени.

Застываю в шоке. Я ему должна? С чего бы это?

— Паша, ты совсем обнаглел такое заявлять? Не помню, чтобы одалживала у тебя деньги.

— То есть то, что я тебя вытащил из жопы мира, и ты теперь живёшь в Москве и преподаёшь в лучшем университете страны — не моя заслуга, Вася? Где бы ты была без меня?

Гадко. Как же гадко и мерзко. И с этим человеком я жила и спала в одной постели. Как я могла не заметить, что он внутри весь прогнивший?

Даже не верится, что слышу сейчас всё это от него.

— Не вижу смысла в этом разговоре, Паш.

Я собираюсь развернуться и уйти, но он включает телефон и поворачивает экраном ко мне. Там моё фото, которое висит на стенде в университете. А потом он перелистывает на то самое, где я в лифчике. Лицо выглядит сладострастным, даже не знаю, как Паша умудрился поймать меня так, ведь я не замечала за собой таких томных выражений. Профессионал он, что уж.

— Как думаешь, если утром на всех электронных документах и на стенде в твоём универе произойдёт замена фото, это понравится твоим студентам и начальству? — ухмыляется. — Или тому мажорчику на спортивной тачке? Или если я солью фотку в открытый доступ. Бесплатно. Ещё и рекламу с ней запущу. Какой-нибудь смазки или таблеток для потенции, а? Твои сиськи быстро примелькаются в интернете или даже можем поспособствовать, чтобы завирусились. Интересно, как долго ты тогда продержишься в универе?

Стою, пребывая в ещё большем шоке. Просто не понимаю, за что он так со мною? Я ему ведь ничего плохого не сделала.

— Паша, скажи, ты совсем совесть потерял? — руки дрожат от злости. Мне так хочется вернуться на пару часов назад, где я взбиралась вверх по искусственной скале, а рядом меня страховал Семён. И сейчас я так остро захотела, чтобы он стоял радом. Или вернулся зачем-то. — Ты обещал это фото сразу же удалить, а сам выставил его на сток!

— За это фото хорошо заплатили. Разве нам не нужны были деньги?

— Так может, вообще бы меня в эскорт сдал? Ну, ведь нам же деньги были нужны, — от его логики меня начинает наполнять ярость. Это же нужно вот так — даже не скривится.

— Ты слишком драматизируешь, Вася. Но я предлагаю обсудить всё. Проедемся.

— Я никуда с тобой не поеду, — отвечаю решительно.

— Что ж, — тянет он неприятно. — Тогда готовься завтра стать звездой, моя дорогая Василина.

Вот за что мне это? Где я накосячила, чтобы наступить на мину под названием “Паша”? Пока моя нога стояла на этой мине, я не понимала, что он за человек, но стоило убрать — его рвануло.

— Час твоего времени, Вася. Один разговор. И фотку я удалю.

— Чёрт с тобой, — выпаливаю и решительно иду к машине.

Не знаю, что такого он собирается обсуждать целый час, ведь уже всё решено и понятно. Счёт мне выставит? Да вперёд! Только плевать мне, ничего я не должна ему.

Дёргаю дверь и плюхаюсь на переднее сиденье. В голове возникает резкий контраст с бамблби, в котором так уютно и пахнет приятно. А тут я вроде бы столько лет проездила, каждая мелочь в памяти отпечаталась, а чужое оно какое-то, неприятное.

Паша заводит машину, и мы выезжаем. Я плохо ориентируюсь в районе ещё, особенно, когда темно. Но даже так понимаю, что мы едем в странном направлении.

— Куда ты меня везёшь?

— Хочу показать кое-что, — отвечает Паша.

— Ты хотел поговорить. Говори и вези меня обратно.

— Через час, Василина.

Высотки остаются позади, и мы едем по частному сектору. Дачи, как я понимаю. Тревога шевелится где-то глубоко, но её перекрывает злость. Как бы там ни было, но это Паша. Я давно его знаю, но сейчас этот потемневший, странно поблёскивающий взгляд напрягает. Пока Паша следит за дорогой, я незаметно, будто наклонилась поправить ремень безопасности, заглядываю в карман куртки и, включив геолокацию, отправляю метку Семёну. Звук тут же ставлю на бесшумный. Радич импульсивный, может сразу перезвонить, а что-то мне подсказывает, что это только накалит обстановку.

Хоть бы он догадался, зачем я отправила ему это, а не отмахнулся или посмеялся. Ведь мне снова не на кого надеяться, кроме как на него.

Паша останавливает машину у небольшого деревянного домика за невысоким сетчатым забором. Вокруг такие же домики, но не все освещены. Далеко не все. В этом нет ничего удивительного, ведь сейчас зима, и мало кто решает вечером перед рабочей неделей отправиться на дачу.

Паша обходит машину и галантно открывает мне дверь. Он всегда умел напустить джентльменского дыма. Где нужно улыбнуться, где-то даже к руке приложиться губами, если это соответствовало его интересам.

— Паша, к чему это всё? Поговорить можно было и у меня во дворе на улице или, на крайний случай, в машине.

— Ты же знаешь, что я не люблю наспех.

Он кивает, приглашая подняться на крыльцо. Покачав головой, я иду за ним. Толку пререкаться? Мне очень хочется уйти, но куда я пойду? Зима, почти ночь, и я неизвестно где в неизвестном дачном посёлке.

— Заходи.

Он открывает дверь. В небольшой гостиной развешены тёплые гирлянды-фонарики, на стенах наши с ним фотки, а посредине небольшой накрытый столик.

— Паша, к чему это? — качаю головой.

— Вась, — он хватает меня за руку и утаскивает внутрь. — Давай поговорим, давай помиримся. Я без тебя не могу, понимаешь? Люблю! Не хочу без тебя, Василина! Не фартит мне без тебя!

Я смотрю на него в немом шоке. И как после всего можно было додуматься до этого спектакля? При этом ещё и оскорблял меня сегодня у подъезда. Отличный способ примириться, что ж.

— Так любишь или не фартит? — хмыкаю. Я всегда была человеком прямым и открытым, но сейчас во мне вдруг проснулась стерва. — Паша, ты в себе вообще?

Он суетливо достаёт зажигалку из кармана, чиркает ею и подносит к фитилю одной свечи на столе, а потом второй. Огоньки слабо загораются, а Паша вдруг плюхается на одно колено.

— Ну хочешь — давай поженимся! Выходи за меня, Вась! Ты ведь семью хотела.

— Боже, Паша, ты совсем не понимаешь, что ли…

Я выдёргиваю свою кисть из его пальцев и делаю несколько шагов назад. Охаю, когда Паша резко поднимается и наступает на меня. Хватает за руку и дёргает на себя, прижимается.

— Пусти, Паша, — пытаюсь вырваться, но он будто с цепи сорвался.

Паша хватает меня за подбородок, удерживает, сжимая и причиняя боль, а потом пытается поцеловать.

Меня накрывает жуткой волной отвращения. Я не хочу, чтобы он касался меня! Былого желания, любви, как мне казалось, нет и в помине. Меня тошнит от его близости, от его запаха, от прикосновений. Собрав все силы, я пытаюсь его оттолкнуть, но у меня не выходит. И тогда впиваюсь ногтями ему прямо в лицо.

— Ах ты сука! — рычит Паша и вдруг я теряю ориентацию в пространстве от неожиданной боли.

Он ударил меня! Ударил по лицу! Звон в ушах на несколько мгновений заглушает все остальные звуки, но тут меня прошивает болью снова, когда Паша хватает меня за волосы и сильно их сжимает у кожи. Кажется, вот-вот с корнем вырвет.

— Шлюха ты, Вася, — его голос наполнен такой ненавистью, которой я никогда в принципе не слышала от него. — Ебёшься с мажорчиками на спортивных тачках, а я тебе тут семью, замужество предлагаю. А может мне просто отодрать тебя, и ты снова меня полюбишь, а? Заодно и фотосессию сделаем.

Он толкает меня к дивану, валит лицом в спинку и сдёргивает куртку, больно ободрав кожу на кистях заклёпками.

Из глаз против воли начинают течь слёзы, но внутри рождается дикая ярость. Я изворачиваюсь и толкаю его ногой прямо в пах. Паша от неожиданности отшатывается и оступается, цепляется за угол столика и падает, опрокинув его. И только потом взвывает, схватившись за яйца.

— Тварь! — хрипит, завалившись на бок и скуля.

А я взвизгиваю от испуга, когда от упавшей свечи занимается пламенем сначала лёгкая ткань скатерти, а потом и накидка на диван.

В каком-то ступоре отступаю назад и вжимаюсь спиной в стену, наблюдая, как пламя уже съедает и коврик на полу, и сухую экибану в высокой вазе в углу, взбирается по шторе. И так быстро! У меня уже глаза начинает резать от дыма.

Паша переворачивается и поднимается на коленки, кашляет. И тут у меня будто щёлкает. Я вздрагиваю от знакомого голоса, что надрывно зовёт меня по имени снаружи.

— Василина! Василина!

Бросаюсь к двери и распахиваю её, отчего огонь сзади отвечает потрескиванием.

— Вася!

— Семён! — с рыданием и дрожа бросаюсь на шею Семёну и захожусь в кашле.

— Тихо-тихо, — отрывает меня от себя, обхватывает ладонями мою голову и внимательно смотрит в лицо. — Пидор этот где?

— Там, — всхлипнув, киваю на горящий за спиной дом, от которого уже чувствуется жар.

— Держи.

Семён сдёргивает с себя куртку и набрасывает мне на плечи, а свою шапку обваливает в снегу, прижимает ко рту и бросается в горящий дом.

Я вцепляюсь ногтями в полы куртки, стягиваю её на себе, пытаясь спрятаться, укрыться от страха и ужаса. Не чувствую холода, но меня бьёт крупная дрожь.

Семён пропадает внутри горящего и исходящего дымом дома, а у меня перехватывает дыхание от страха за него. Кажется, я не дышу все те несколько минут, пока он не показывается снова, таща на себе едва перебирающего ногами и кашляющего Пашу.

Они спускаются с крыльца и Семён просто сбрасывает моего бывшего на снег. Тот продолжает кашлять и корчиться, но он жив, в сознании и точно будет в порядке.

— Обоссать тебя, сука, что ли? — рычит Радич. — Чтобы точно не загорелся, блять.

Я застываю на месте, продолжая дрожать и стучать зубами. Они в нескольких метрах от меня, но подойти не решаюсь.

Семён же разворачивается и идёт ко мне. Но сделав пару шагов, вдруг передумывает, резко возвращается к Паше и пинает его ногой в живот. И только потом снова направляется в мою сторону.

— Ёбнуть лежачего не стрёмно, если он позволил себе ударить девушку, — пожимает плечами будто между прочим, а потом хватает меня за руку и тянет к машине. — Поехали.

Шмыгая носом, я тороплюсь за ним, а на Пашу, корчащегося на снегу, даже не оборачиваюсь. Чёрт с ним, козлом. Живой, а дальше его проблемы. Пусть вообще спасибо скажет, что Семён вытащил его и не дал угореть.

Я умащиваюсь на переднем сидении, скидываю ботинки и подтягиваю ступни под себя, пытаясь согреться и перестать дрожать.

— Ты замёрз? — спрашиваю Семёна, когда он садится в салон. — Куртку отдать?

— Нет, — отвечает резко. — Согревайся.

Я запахиваюсь в его куртку ещё плотнее и утопаю по самый нос, глубоко вдыхая свежий, чуть резковатый мужской аромат. Он странным делом меня успокаивает. Но и… волнует.

Вижу, что Семён зол. Молчу, пытаясь прийти в себя и давая время ему немного остыть. А судя по тому, как за окном начинают всё быстрее мелькать деревья, а цифры на спидометре неуклонно расти, Семёну это нужно.

Мне страшно от быстрой езды, но я молчу. Позволяю ему рулить и решать, и от этого ловлю кайф. Оказывается, так можно было.

Мы едем по городу. У одной из остановок Семён тормозит и выходит, а потом возвращается с двумя стаканами кофе. Один протягивает мне, а из второго пьёт сам. По-прежнему молчим. Кажется, его начинает отпускать. Меня тоже. Но домой по-прежнему не хочется, я бы так всю ночь каталась — в тишине, тепле и спокойствии.

Но всё же Семён останавливается, припарковавшись у одной из высоток. Кивает и мне выходить, а на улице берёт за руку и ведёт за собой.

И я сдаюсь. Не хочу ни о чём говорить и думать тоже. Река под названием Семён Радич давно пыталась смыть меня своим бурным течением. И сейчас, когда в водах этой реки, спасшей меня в буквальном смысле, мне плыть по течению так хорошо, то я и не пытаюсь барахтаться.

Пока поднимаемся на лифте на двенадцатый этаж, я смотрю в стену и в пол. На Семёна глаза поднять не решаюсь. Я понимаю, что ещё немного — и пути назад уже не будет.

Семён заводит меня в квартиру, помогает снять его куртку с моих плеч и вешает на крючок.

— Проходи, — приглашает, включая свет в небольшой студии. — Только у меня тут немного не убрано.

— Ничего страшного, — отвечаю, улыбнувшись, а сама чувствую, как рёбра немного сжимаются и сосёт под ложечкой.

— Где у тебя ванная?

— Там, — кивает на дверь сбоку.

Я иду в ванную и закрываю дверь изнутри на щеколду. Мне нужно несколько минут, чтобы совладать с собой после всего, что произошло.

Поднимаю взгляд на зеркало и ужасаюсь собственного изображения. Волосы всклокочены, под правым глазом размазалась тушь, а скула припухла и покраснела, отдавая ближе к глазу синевой.

Меня ударили. В это сложно поверить. Никто и никогда не бил меня. Родители себе такого никогда не позволяли, в подростковых потасовках я никогда не участвовала и уж точно не могла и предположить, что на меня когда-нибудь поднимет руку мужчина.

Умываюсь и приглаживаю волосы. Набираю в рот воды и сплёвываю, пытаясь избавиться от неприятного привкуса дыма во рту. Одежда тоже пропахла.

Не сразу решаюсь выйти, несколько минут ещё стою, просто прикрыв глаза. Но всё же выхожу.

Не так уж у него и неубрано. Постель кое-как застелена, кофта на спинке стула, рюкзак на полу, на столе конспекты разбросаны. В углу гантели лежат как попало. Обычная жилая мужская комната.

Я прохожу на кухню, где Радич как раз режет колбасу на бутерброды. Не сильно филигранно, и от этого хочется улыбнуться.

— Садись, есть будешь, — кивает на стул.

Не спрашивает, он уже всё решил. Ну и ладно. Вот и буду. И чёрт с ними, с калориями. С Семёном на эту тему лучше не спорить.

Он ставит тарелку передо мной, рядом кружку с чаем, а сам плюхается на табурет напротив. Смотрит внимательно, пока я, смущаясь под его взглядом, откусываю от бутерброда.

— Какого чёрта ты села к нему в машину? — напирает сразу, будто всё это время с трудом сдерживался. — Затащил? Или угрожал?

— Не затаскивал, — отвечаю, смешавшись.

— Тогда нахуя, Адамовна? Решила шанс дать?

— Нет, — отвечаю возмущённо, но с полным ртом получается как-то смешно. Однако, Семён сейчас совсем не настроен шутить.

— Тогда зачем? Фоткой той терроризировал?

Бьёт в цель. Неужели, прочитать меня так легко? В ответ я утвердительно молчу, а Семён снова злится.

— Василина, что у тебя в голове? — касается указательным пальцем моего лба. — Скажи, кому нужны твои сиськи, да ещё и в лифчике, чтобы так подставляться?

Тушуюсь, опуская глаза. Страх, который я возвела в своей голове до невероятных высот, из-за которого действительно подвергла себя опасности, хотя всё внутри протестовало и кричало “sos”, сейчас вдруг после слов Семёна обесценивается. Сжимается, уменьшается в размерах и уже совсем не кажется чем-то катастрофичным.

— Никто в универе и не пикнул бы, понимаешь? Мало ли какой-то преподше прифотошопили бы сиськи. Никто бы не стал проверять, что фотка со стока и оригинальная.

То, что несколько часов назад казалось концом света, теперь сужается до банальной даже не неприятности, а досадного минутного недоразумения. А я раздула себе. И чуть было сильно не пострадала.

— А ещё никто бы не посмел пялиться на твои сиськи, Адамовна, — его голос вдруг меняется, приобретает едва различимую вибрацию. Она воспринимается даже не на слух, а скорее каким-то особенным внутренним чутьём. — Потому что это можно только мне.

Последняя фраза срабатывает как искра. Внутри что-то щёлкает, и мы одновременно подаёмся друг другу навстречу, едва ли не сталкиваясь. Предохранители сгорают, и вся эта огненная, кипящая внутри лава находит свой выход в крепком сплетении тел.

Тот самый звенящий колокольчик разума затихает, замирает, позволяя мне сорваться в пропасть. Мы врываемся друг в друга, словно обезумевшие.

Наши губы спаиваются, языки борются, а руки прижимают так крепко, что становится нечем дышать. Пульс учащается с каждым прикосновением. В голове шумит от осознания собственного сумасшествия, когда Семён, подхватив меня под бёдра, несёт к кровати, а потом буквально швыряет на неё. Взбирается сверху и одним резким движением рвёт на мне кофту.

— Мои сиськи, — говорит, обжигая обнажившуюся кожу взглядом. — Только для меня.

А потом припадает к нежной коже ртом. Лижет, целует, покусывает, заставляя выгибаться и стонать. Сжимает мою грудь в ладонях, мнёт её, снова и снова выводя на ней влажные узоры.

— Офигенная, — шепчет, опуская чашечки бюстгальтера и открывая грудь полностью своему взгляду.

Сжимает пальцами мои соски, ласкает их языком, заставив затвердеть до боли. Такое пылкое восхищение моей грудью приносит мне невыразимое удовольствие и взвинчивает возбуждение на тысячу процентов.

— Василина, я больше не могу терпеть, — нависает надо мною, глядя в глаза и касаясь своими губами моих, обхватывает и прикусывает подбородок. — Я так давно и сильно тебя хочу, что на ласки сейчас абсолютно не способен. Можно я в первый раз тебя прямо сейчас протараню, а позже мы поиграем?

Его честность хлещет, как пощёчина. Мне бы оскорбиться, потому что я и так, словно ведьма-преступница, сгораю на костре, но внезапно эта его пошлая напористость распаляет меня ещё больше.

Я, блин, тоже не хочу сейчас играть. Я хочу, чтобы он сделал это! Чтобы взял со свойственным ему напором, чтобы протаранил, трахнул, поимел. Хочу быть его. Мне это надо сейчас. Сильно. Позарез.

— Долго болтать ещё будешь? — обхватываю его затылок и, притянув голову ещё ближе, смотрю в глаза, окончательно падая в пропасть.

— Понял, — ухмыляется, а через несколько коротких напряжённых секунд я чувствую вторжение.

Семён

Как. В ней. Охуенно.

В полной мере понимаю выражения Марка “от неё яйца к глотке подкатываются”. Я не понимал, как от телки может так переть.

Вот это оно. Теперь понял.

Ноги дрожат — так кайфово.

И почему так? У любой другой такая же физиология, но именно Адамовну хотелось до скрипа зубами. Запах её будоражащий, улыбка такая, что сразу начинаешь представлять, на какие дивные вещи способны эти самые губы. А сиськи-и-и!

Они у неё охренительные. Большие, округлые, упругие, на ощупь кожа нежная. Улёт просто наблюдать, как они колышутся, когда она, лёжа на спине сейчас, выгибается от каждого моего толчка.

Мне по кайфу такая отзывчивость. Куда интереснее, чем скромное сопение. Горяча моя училка. Огненная.

У меня большие планы на тебя, детка.

Развожу её колени шире и вытаскиваю член. Слишком хорошо мне, чтобы быстро кончить. А я точно отстреляюсь вот-вот.

— Ка-айф, — тяну, прикипая взглядом к разбудораженной влажной женской плоти.

— Что ты делаешь? — севшим голосом спрашивает Василина, приподнявшись на локтях.

— Смотрю на тебя, — отвечаю, сжимая член в руке. Подрочить на неё так же офигенно было бы, как трахнуть. Хотя, нет конечно же, не так. — Нравишься.

— Ты мне тоже, — прикольно наблюдать, как её щёки становятся пунцовыми. — Но давай лучше продолжим.

— Да не вопрос, — подмигиваю и снова заваливаюсь на неё.

И снова кайф. В ней. Глубже и глубже хочу. Ближе, плотнее, насколько только возможно.

Адамовна цепляется ногтями за покрывало и выгибается, открывая шею. Невозможно не впиться в эту нежную кожу и пульсирующую венку. Как тот долбанутый вампир из сериала, дурею от её запаха. И трахаю-трахаю-трахаю. До изнеможения.

Она замирает, застывает будто в судороге, а потом закидывает лодыжки мне на спину и крепко прижимает к себе, вскрикнув. Я едва успеваю выдернуть, чтобы не кончить в неё. И пока она расслабляется на отходняках от оргазма, весь живот ей заляпываю своей спермой.

Тоже кайф.

— Уф, — падаю рядом и тоже ловлю отходняк. — Офигенно.

Тело наливается приятной тяжестью, во рту совсем сухо, а член такой чувствительный, что лишний раз страшно коснуться. Хорошо как.

Адамовна тяжело дышит, а я всё жду — захлопнется или всё же отпустила эту хуету про “я твой преподаватель”?

Но она меня охрененно удивляет.

— Слушай, — говорит, перевернувшись на бок и подперев голову рукой. Глаза сверкают — приятно. Кожа на висках влажная, губы припухли. Сексуальная донельзя. — А помнишь ты просил меня довезти тебя до дома на твоей же тачке?

— Ну? — я после оргазма чёт тупой и никак не вкурю, куда она клонит.

— А давай сейчас.

— Сейчас меня везти никуда не надо. Я же дома.

Она смотрит так, будто ей пять, а у меня в руках её любимая конфета.

— Ты хочешь покататься? — да, я внатуре тупой. Вместе со спермой размазал по её животу и мозги, поэтому туго доходит.

— Угу, — кивает несколько раз и прикусывает нижнюю губу. В глазах огоньки.

Чёрт, кажется, её бамблби возбуждает больше, чем я. А я думал “онанитакая”.

Но это прикол. На самом деле я реально рад, что она не грузиться решила, а оторваться.

— А выебать тебя на капоте дашь? — тоже поворачиваюсь к ней и ухмыляюсь. Интересно, обидится или уже совсем на кураже?

— Холодно же, — хлопает ресницами, а я кайфую от того, какая она красивая. Глаза голубые-голубые, я и не видел таких ярких.

— Тогда на заднем сидении, — пожимаю плечами. — Ничо не знаю. Погонять — платно так-то.

Она откидывается на спину и заливисто смеётся, а я снова залипаю на её сиськи. И снова хочу её.

— Поехали, — срываюсь с кровати и стаскиваю её за руку. — А то ещё пару секунд созерцания твоих затвердевших сосков, и мы уже никуда не поедем точно.

— Мне в душ надо, — широко распахнув глаза, смотрит на свой измазанный живот, будто только сейчас осознала, в чём он.

— У тебя минута.

Василина уходит в душ, а я натягиваю джинсы и толстовку. Трусы искать времени нет, хрен знает, где они там в одеяле закопались.

Настроение — кайф. Кровь в венах горячая, я прям чувствую, как она бурлит, жжётся, ускоряя все процессы в организме. Меня таращит на полную от этой девушки. Это так удивительно, но даже после секса с ней мандраж не пропал. Всё равно хочется. И сильно.

— Готова?

Она выходит из душа, завернувшись в полотенце. И нет, она не готова. А вот я точно готов сожрать её.

— Поторопись, Адамовна, а то поездку придётся отложить.

Василина быстро натягивает шмот, обувается, а потом растеряно застывает.

— Ой, у меня же куртки нет.

— Возьми мою, — толкаю ей в руки свою короткую спортивную куртку и нахлобучиваю свою шапку ей на голову.

Прикольно ей. Теряется весь этот преподавательский понт, хотя и он меня тоже возбуждает. Но так она совсем как девчонка. И есть что-то особенно будоражащее — видеть её в моей одежде.

— Готова? — спрашиваю ещё раз и на этот раз получаю утвердительный кивок. — Тогда лови.

Бросаю ей ключи от тачки, и она ловит их, надевает кольцо на палец и проворачивает. В глазах огоньки, губы снова покусывает в предвкушении. Так отрадно видеть её такой, а не испуганной до смерти, как каких-то пару часов назад. Но на этом я сейчас концентрироваться не хочу. Иначе никаких покатушек не будет, я уеду сам и добью этого подонка, что посмел её ударить. Мне прям пришлось сильно себя убедить, чтобы решиться вытащить его из горящего дома.

Но я вернусь к нему ещё. Обязательно. Потому и вытащил. Вернусь и заставлю ответить и за припухшую скулу, и за дикий от страх взгляд ярко-голубых глаз. За то что обидел. За то, что поселил в ней вот эту неуверенность в себе вообще.

Поэтому, чтобы не сорваться, я в себе сейчас максимально блокирую эти мысли. Сейчас меня ждёт офигенная прогулка с моей офигенной училкой.

Василина

— Дави, не бойся! — подбадривает Семён, затягиваясь глубоко дымом и выпуская клубящуюся струю в приоткрытое окно. — Давай, детка, не сдерживайся. Резина под нами — огонь. Выдержит.

Я сошла с ума.

Совершенно точно слетела с катушек по полной программе.

Потому что это точно не я. Не знаю кто, но точно не та Василина, которую я знаю. Ну не могу настоящая я гнать за рулём спортивной тачки после улётного секса со своим студентом, да так чтобы между ног дрожь, на спидометре сто семьдесят, в груди жар, а пальцы немеют.

Мне кажется, это момент вне времени и пространства. Затянувшееся мгновение безумия, игры с собственной жизнью.

А так играться плохо.

Я всегда ставила себе рамки. Мыть руки, чтобы обезопаситься от инфекции. Не ходить поздно по улице, чтобы не подвергнуться нападению. Не пробовать травку, чтобы не подсесть. Не пить в больших компаниях, чтобы не потерять контроль.

Не делать то, не делать это. Не-не-не.

Достало.

И сейчас все эти выставленный мной самой запреты будто ветром сдуло. Смыло начисто бешеным цунами по имени Семён Радич.

Это как обновление программного обеспечения. Перезагрузка. Перепрошивка.

— Впереди озеро, снижай скорость, — подсказывает Семён, а я вдруг теряюсь, впуская старую испуганную Василину обратно в свою голову.

— Не успею, — вскрикиваю, подтормаживая, но понимаю, что скорость слишком высокая.

— Успеешь. Бей на тормоз, — отрезает. — АБС подхватит.

Утапливаю педаль тормоза в самый низ обеими ногами, ожидая клина и скольжения, зажмуриваюсь от страха и сжимаю пальцами руль до хруста. Но машина действительно ведёт себя очень адекватно. Скорость снижается быстро, но не резко, с едва заметными подрагиваниями в колесах.

— Охренеть, — выдаю некультурное, отцепляя застывшие пальцы от руля.

В лобовое видно, как фары освещают в полной темноте замёрзшее, занесённое снегом озеро. Сейчас глухая ночь, а здесь темно и безлюдно. Если меня сейчас оставить одну, не уверена, что вспомню, как ехала сюда.

— Пошли, — кивает, натягивая шапку, Радич, и толкает дверь наружу.

Я застёгиваю его куртку до самого носа, в очередной раз воруя вдохом аромат, и тоже выхожу.

Мороз не сказать, что сильно крепкий, но под ногами скрипит. Небо не чёрное, а скорее тёмно-синее, словно подсвеченное. Оно будто набрало в подол много-много пушистого снега, и совсем скоро не удержит его и разразится снегопадом.

Семён застывает на меже заснеженного берега и гладкой поверхности замёрзшей воды. Я замираю рядом с ним. Мы просто смотрим, как по глади льда ветер гонит позёмку.

— Сколько раз ты прогуливала школу, Василина? — неожиданно спрашивает Семён.

— Ни разу, — пожимаю плечами.

— А пары в универе?

Задумываюсь, припоминая.

— Ну, может, пару раз…

— Когда болела? Или физру во время месячных?

Прыскаю, удивляясь его просвещённости в этих вопросах. Но мой смешок растворяется в тишине. Он как будто бы неуместен сейчас.

— Ну… типа того.

— То есть без причины — ни разу?

— Угу.

Смеяться уже не хочется. Я понимаю, к чему начинает клонить Семён.

— А когда ела сколько хочется и чего хочется?

— Не помню…

— Надевала что-то из разряда “что обо мне подумают”?

— Никогда…

— А сексом когда занималась так, будто тебе плевать, что вокруг всё пылает синим пламенем?

— Сегодня…

Я поворачиваюсь к нему и смотрю в глаза. К горлу подступает ком. Как вышло так, что бесбашенный мажор, золотой мальчик, которому всё по боку, вдруг за пару фраз разложил мою жизнь и моё отношение к самой себе? Так, словно видит меня насквозь.

— С тобой, — добавляю, и сама потрясённая смыслом этих слов. — Так самозабвенно, так невероятно свободной я чувствовала себя только сегодня с тобой.

Это должна была быть сумасшедшая поездка, и окончится она должна была сумасшедшим сексом. Но вместо этого я стою у края замёрзшего озера, жалкая от осознания своей закомплексованности, и исповедуюсь своему любовнику-студенту.

Семён разворачивается ко мне и берёт за руку. Смотрит прямо в глаза. Серьёзно и внимательно.

— Тебе никто не нужен, чтобы быть свободной, Василина. Это только ты можешь решить.

Я вздыхаю от тяжести тугого клубка, свернувшегося в груди. В пальцах появляется дрожь, веки печёт. Кажется, будто моё тело больше не способно держать само себя. Мне нужна опора.

И я делаю шаг к Семёну. Не импульсивный, а осознанный и открытый. А потом, будто кто-то нажимает на кнопку на пульте управления моими чувствами и эмоциями, приникаю к его груди, сжимая куртку в пальцах.

И плачу.

Вот так бесбашенная поездка…

Но из меня будто вся тяжесть со слезами выходит, медленно освобождая пространство, что сразу же заполняется чем-то тёплым и приятным. Это почти осязаемо, я как будто бы вижу этот процесс, а не просто чувствую.

Тяжесть Семёна рук на спине, его спокойные, мягкие поглаживания — это помогает расслабиться. И будто бы даже принять свою новую, только что родившуюся сущность.

В моменте я понимаю важную для себя вещь: даже если мы сегодня просто хорошо развлеклись, я не буду об этом сожалеть. Не буду корить себя и посыпать голову пеплом. Это моя жизнь, и она у меня одна. Я имею право жить её так, как хочется.

— Идём, — вдруг оживает Семён, а потом тянет меня за руку прямо на лёд.

Не успеваю и ойкнуть, как оказываюсь на гладком стекле замёрзшей воды. Ветер прямо перед ботинками раздувает снег, оголяя тёмный скользкий лёд.

Семён отталкивается и скользит ботинками, утаскивая и меня за собой всё дальше. Я кричу и смеюсь, мне и весело, и страшно. А вдруг лёд треснет? Снова риск. Снова кровь закипает. Снова адреналин заставляет сердце стучать быстрее.

Семён кружит меня, и я теряю равновесие. Не удержавшись на ногах, падаю на спину, но его объёмная куртка смягчает падение.

— Смотри, развалилась тут, — подтрунивает он и пытается помочь мне встать. Тянет за руку, но поскальзывается сам и валится рядом.

— А сам чего развалился, — толкаю его кулаком в бок.

Хочется смеяться. И я себя не сдерживаю. Смеюсь в голос, Семён тоже. Мы словно двое сумасшедших — лежим среди ночи на льду замерзшего озера, освещаемого только фарами машины, и смеёмся. Почему-то фантазия раскручивается, как рукав брандспойта под напором воды, и я представляю, как там, под слоями замёрзшей воды, сонные рыбы, зарывшиеся в иле, наблюдают за нами и крутят плавниками у виска.

Я, кажется, точно съехала с катушек.

Радич первый справляется с приступом смеха, перекатывается и нависает надо мною.

— Ты обещала мне трах на заднем сидении, — улыбается так, что у меня в животе будто рой бабочке вспархивает. — Я уже столько вариантов придумал.

Мой пошлый, несносный Бамблби.

Я обхватываю его затылок и притягиваю к себе для поцелуя. Моя сумасшедшая ночь продолжается.

Семён

— Сём, познакомься, это Зарина.

Мать складывает руки как светская львица и натягивает пластмассовую улыбочку. Кивает мне на девчонку, что пришла со своими родителями к нам в гости.

Меня тоже заманили на этот сраный светский приём обманом. Это всё Вера.

“Папочка скучает, посети уже старого козла, братишка”

Она тоже обещала приехать, но что-то не вижу ни её, ни её профессора. Зато друзья семьи со своей дочуркой тут как тут.

Высокая тётка в узком зелёном платье. Как Мартиша из Аддамс, только рыжая. Мужик её сухой и седой, ему уже лет под шестьдесят. И дочурка их в приличном тёмно-синем платье и убранными в прилизанный хвост длинными волосами.

Зарина эта — рыжая хитрожопая лиса. Смотрит своими огромными глазищами и невинно хлопает ресницами. Но я-то уж помню, как она, накурившись травки с подружкой, в прошлом году в “Северном” попросила лишить её девственности.

Ну я чё… мне несложно.

Она потом не липла. Поблагодарила минетом, на том и разбежались.

И теперь делает вид, что впервые меня видит. Улыбается учтиво и кивает. Мне кажется, она и сейчас накуренная. Но предки притащили её неспроста. Точно посватать пытаются.

Что за на хуй?

Мы в каком веке, блядь?

— А вот и Верочка! — театрально, но выверенно до хирургической точности, всплескивает руками мать. — Приехали с Платоном Андреевичем.

Мама по-прежнему зовёт Вериного мужика по имени отчеству. Приставка “профессор” её впечатляет. А то, что именно Вера подцепила этого самого профессора — вообще шокирует. Вера могла несколько лет назад подцепить что угодно, от сифилиса до папика с контрольным пакетом акций нефтеперерабатывающей компании, но точно не профессора. Но как-то так вышло. И лично меня это наводит на мысль, что с ним точно что-то не так.

Вера и профессор входят в гостиную. Сестра в строгом сером костюме и розовых гольфах. Как обычно, это не Вера, если на ней нет этого ублюдского розового.

— Знала, что тебе понравится, братишка, — подмигивает, заметив, как я кривлюсь, глядя на её дебильные гольфы.

— На тебя блеванул единорог? — спрашиваю, когда она подходит меня чмокнуть в щёку.

Мать краснеет и поджимает губы, резко разворачивается к гостям, пытаясь переключить их внимание. А мне протягивает руку профессор.

— Здравствуй, Семён, — улыбается он одними уголками губ, а смотрит так, будто он не препод по социологии или по чему там, а как минимум следак УГРО.

У него вообще взгляд такой, что даже меня пробирает. Сам весь такой интеллигент в водолазке и пиджачке, но глаза будто в душу заглядывают. Даже представлять не хочу, чем таким его Вера заманила.

Фу, да, не стоит. Она же сестра мне, блин.

Мамка показывает дорогим гостям какую-то новую коллекцию засушенных бабочек. Она прям прётся по этой шелухе. Даже представлять не хочу, сколько это говно стоит. Труха же.

— Я надеюсь, ты сможешь пару часов выдержать и не обгадить вечер? — тихо спрашивает отец, подойдя ближе.

Его взгляд привычно остр и холоден, только меня он уже давно не режет. Похер мне.

— А звал тогда зачем? — поднимаю брови. — Ты же сам знаешь, как я ненавижу сидеть и выёбываться, типа мы высшее общество.

— Мы и есть высшее общество, Сём. Ты бы понимал это, если бы не таскался со всякой швалью.

— Это ты про Булку, пап? Его батя проиграл тебе тендер, значит, они уже шваль, да?

— Ты знаешь, что я имею ввиду, — отрезает. — Не паясничай.

— Или про Марка? Его мамке же пришлось с низов подниматься. А это для тебя чернь, низший сорт, да?

— Хватит!

Он говорит тихо, но я вижу, как натягиваются у него желваки и подрагивают пальцы на левой руке, которые он тут же сжимает в кулак.

— Чем я заслужил таких…

— Детишек? — подсказываю. — Дочь-наркоманка и сынок-оболтус, не признающий папочкин авторитет?

— Я тебя предупредил, щенок, — будто плюёт. — Тихо себя веди, а то сам знаешь…

— Знаю, — возвращаю ему его же тон.

Старый козёл. Знает, за какие нитки тянуть. И делает это постоянно без зазрения совести. Интересно, что он будет делать, когда суд в следующий раз встанет не на его сторону? Чем будет козырять?

Ловлю умоляющий взгляд сестры. Нет, в этом я тебя не подведу, сестрёнка. Мы вернём тебе Аришку. А потом все вместе пошлём мудака на хуй.

Вера родила едва ей только исполнилось девятнадцать. У неё были проблемы с законом и наркотиками, она сама находилась на учёте, и опеку над новорожденной племяшкой отдали отцу.

Вера долго не могла стать такой, какой хотел видеть её суд. И даже когда у неё получилось, отец поспособствовал тому, чтобы Арину оставили под его опекой. Всё, чего Вера смогла добиться, это разрешения судьи видеться с дочкой дважды в неделю.

А потом отец решил, что он и меня может этим крепить. Типа “будешь хуёво себя вести — лишу Веру и этих двух дней”. Я знатно прихерел с этого, но Вера меня умоляла потерпеть, вроде как скоро у неё должно получиться вырвать дочку из лап нашего с ней дорогого папаши.

Поэтому я и приехал.

Папочка знает, что слишком сильно дёргать даже за эти ниточки не стоит, поэтому не перегибает, но там где может — дерьмо на вентилятор набрасывает.

Мать приглашает всех к столу. Зарину усаживают рядом со мной. Начинается нужный пиздёж о том, какой офигенный новый ресторан открыл её батя. Какие у них далекоидущие планы, и какая вообще классная сама Зарина. Так, замечаниями между прочим. Второй курс универа, десять лет занималась танцами, рисует.

Ну да, растяжку я оценил в прошлом году.

Я слушаю молча. Жру. Пару раз хочется ввернуть словечко, но я сдерживаюсь. Да и мясо вкусное. Тётя Римма у нас работает на кухне давно, я её стряпню обожаю. Большинство моих приездов к родителям — это ради еды, приготовленной тётей Риммой.

Перестаю жевать, когда чувствую, как по моей ноге что-то скользит снизу вверх. Это что-то — ступня “скромницы” Зарины.

Сама она сидит с совершенно невозмутимым видом. Рыжая шлюшка. Ты очень хорошенькая, но мне не интересно сейчас.

В памяти вспыхивают картины вчерашнего вечера. Адамовна растрёпанная и разгорячённая. Губы приоткрыты, в глазах туман. Её стоны отдавали не только в паху, но и где-то за рёбрами. Я вбивался и вбивался в неё, но мне всё было мало.

А как жадно она насаживалась на меня в машине у озера. Сжимала собой так, что я едва продержался, чтобы не зафиналить раньше времени.

Моя горячая училка. По кайфу с ней. И дико хочется сейчас быть рядом, а не вот это вот всё. Быстрее бы свалить.

Прикосновения рыжей вызывают отторжение. Хочется отпихнуть её ногу, а свою салфеткой протереть, но я просто отодвигаюсь немного. Если коза не прекратит, придётся потом ей пояснить.

— Семён у нас учится на четвертом курсе юрфака МГУ, — начинает презентацию мать перед родоками рыжей. — После диплома присоединится к семейному делу.

Непременно, да. Прямо завтра начну внедряться.

Нахер мне не упало ваше семейное дело. У меня своё.

Наверное, мои мысли отражаются у меня на лице, потому что я вижу умоляющий взгляд Веры, обращённый на меня.

Скорее бы этот херов суд.

— Зарина в прошлом году закончила курсы японского. Думает летом слетать на языковую практику в Токио, — говорит мать рыжей — такая же рыжая и длинная. Они как две капли воды, только эта капля постарше и сиськи обвисшие. — Семён, а ты бывал в Японии? Может, мог бы составить Зарине компанию? Одну нам с Игорем как-то тревожно отпускать.

А со мной не тревожно? Наивная ты, тётя.

Но вопрос в том, что я твою рыжую дочурку не хочу. И уж особенно в той перспективе, в которой вы тут все напридумывали.

Нудно. Бесит. Хочу в тачку, где ещё пахнет моей училкой. Чтобы влёт по трассе и музыку погромче. А потом к ней.

Даю себе выдержать ещё час этого спектакля. А потом нахер сваливаю. Есть у меня идея, куда можно свозить Адамовну.

Василина

Ещё четырнадцать тестовых работ. До конца свободной пары почти час, так что я и проверить успею, и выставить в электронный журнал, и даже чаю выпить.

Потягиваюсь и ёрзаю в кресле. Мышцы внутри саднит, а когда думаю о причине этого дискомфорта, моментально появляется тянущее ощущение внизу живота.

Нет-нет, нельзя думать сейчас об этом. Не стоит. Вести потом ещё две пары в мокрых трусиках — такое себе удовольствие.

Закусываю губы и пытаюсь вчитаться в студенческое сочинение, чтобы отвлечься от воспоминаний о крепких руках, с силой насаживающих меня за бёдра на свой член. О бесстыжих пальцах, так по-свойски шарящих по моему телу. О губах, дарящих крышесносные поцелуи…

Ну как можно не думать о нём? Не томиться в ожидании встречи, вспоминая, с каким желанием он смотрит на меня, как откровенно и сильно хочет, как демонстрирует это всеми возможными способами.

Странно, но у меня и мысли не возникло, что Семён просто поигрался. Что добился своего и я больше ему неинтересна. Уж очень жадно он целовал меня у подъезда, и слишком искренне шептал, как сильно хочет увидеть снова. И не только увидеть…

В дверь небольшой лаборантской, что примыкает к аудитории, стучат. От неожиданности я подпрыгиваю на месте — настолько чужеродным кажется этот внезапный звук в заполонивших мою голову мыслях.

— Войдите, — говорю, тихо откашлявшись. Наверное, первокурсники принесли практические работы.

— Привет, — слышу за спиной голос, от которого каждый волосок на теле встаёт дыбом. — Раздаёшь двойки направо и налево?

Я оборачиваюсь, ощущая, как мышцы спины встают колом от напряжения. Зачем он пришёл сюда? Чтобы с ума меня совсем свести?

Радич стоит, подперев косяк плечом и улыбается левым краешком губ. А взгляд… такой, как и обычно — раздевающий.

Мне становится жарко. Сердце в груди набирает скорость. Вдоль позвоночника мелкими иголочками струится электричество.

Я точно сошла с ума, если реагирую так, стоило Семёну лишь оказаться со мной в ограниченном небольшом пространстве.

— Только тем, кто заслужил, — отвечаю, а потом одёргиваю себя, потому что взгляд сам по себе сползает с его лица ниже. На идеальный торс, обтянутый чёрной футболкой, на стройные длинные ноги, крепкие бёдра, на…

Хочется дать себе затрещину.

Очень порочная училка Василина.

Сглатываю, когда он щёлкает замком на двери изнутри и медленно подходит ближе.

— Если я тебя трахну прямо на этом столе. Сейчас. Ты потом так же спокойно поправишь свои очки и приступишь к работе, как ни в чём ни бывало? — спрашивает, приподняв правую бровь.

Семён есть Семён. Начать разговор с пошлости — так по его.

— Тормози, — хочу одёрнуть его, хоть немного остудить тот пожар, что почти осязается между нами, но получается сказать жалобно и неуверенно. — Пожалуйста…

А последнее вообще шёпотом…

— Знаешь, как я мечтал сделать это с тобой здесь, едва только впервые увидел тебя? — он стоит совсем близко, а я продолжаю сидеть на своём стуле. Возвышается надо мною. Смотрит сверху. — Блузка, узкая юбка, каблуки… Вздёрнутый нос, строгий взгляд… Сам не ожидал, что встанет моментально. Училки — не мой фетиш. Был не мой, — наклоняется и проводит языком по моим губам. Так пошло… Так откровенно… — А потом вошла ты, Адамовна.

Воздух между нами накаляется до невозможности. Я вдыхаю и выдыхаю этот жар и вот-вот получу ожог лёгких.

— Семён, мы в университете… — моя последняя, ещё более жалкая попытка противостоять ему. И себе…

— И чё? — выдыхает в губы. Продолжает водить по ним языком, но так и не целует. Дразнит. С ума сводит.

Субботняя ночь яркими всполохами вспыхивает в памяти. Это последняя капля, после чего разум напрочь отключается. Я теряю ощущение реальности. Выпадаю из неё, забывая, где я и кто я.

Страсть, желание, трепет во всём теле…

Сумасшедшая я. Ненормальная рядом с ним. Я будто заболела. Заразилась вирусом “Семён Радич”, быстро поразившим мои органы и системы. Весь организм зацепило: и тело, и мысли.

Семён сминает пальцами мои губы и ныряет указательным пальцем в рот, гладит кончик языка. Это так дико пошло, но нас сейчас уже не остановить.

Потом его пальцы погружаются в мои волосы, а я скольжу ладонями по его торсу. Ощупываю каждую мышцу. Вспоминаю, как трогала его позапрошлой ночью, и как снова мечтала об этом прошлой, ворочаясь в своей постели в одиночестве.

Берусь за пуговицу его джинсов и дергаю резче, чтобы не дать себе времени передумать. Слышу, как Семён резко выдыхает, а потом задерживает дыхание. Но посмотреть ему в глаза у меня смелости не хватает.

Расстёгиваю джинсы и с горячей щекоткой в животе смотрю на выпирающий бугор в синих боксерах. Интересно, он просто любит синие трусы или это те самые, в которых он тогда прислал мне то фото?

Но меня не трусы интересуют сейчас, а то, что под ними. И ждать долго я не собираюсь.

Оттягиваю резинку и высвобождаю член. В тот раз мы занимались сексом в полутьме. Сначала в его квартире, потом в машине. А сейчас я вижу его член при свете дня, прямо перед лицом. И он… офигенный. Ровный, гладкий, бледно-розовый, с крупной чуть более тёмной головкой.

Рефлекторно сжимаю бёдра, глядя как он чуть покачивается перед моим лицом.

— Василина, я сейчас башней двинусь, — приглушённый шёпот раздаётся сверху. — Это какая-то слишком изощрённая пытка, знаешь ли…

Да, это точно. И для меня самой тоже. Поэтому больше я не медлю. Обхватываю твёрдый ствол ладонью и до самого основания погружаю в рот. Хотя это оказывается совсем непросто.

На затылке пальцы сжимают мои волосы сильнее. Семён дышит чаще. Я прикрываю глаза и начинаю двигать головой вверх-вниз. Чуть сжимаю ладонь у корня, подключаю язык. Само так выходит, на интуиции. Я не особый профессионал в этом деле, но оказывается и тут может проснуться творчество.

Шальные мысли простреливают в голове.

Я делаю минет своему студенту. В здании университета. На своём рабочем месте.

А если кто-то войдёт? Дёрнет дверь чуть сильнее, чем сможет выдержать хлипкая щеколда?

По спине бежит мороз от этой мысли, но одновременно с этим между ног становится ещё жарче.

Безумие. Бесконечное и полное безумие.

— Так, ну всё, — внезапно останавливает меня Семён. — Кончить от минета мне мало будет, солнце.

Он тянет меня, вынуждая встать со стула, а потом разворачивает и подталкивает к столу. Я даже сказать ничего не успеваю, как уже оказываюсь с задранной до самой талии юбкой и спущенными до колен трусами.

А потом он наполняет меня одним толчком.

— Капец, тут у тебя мокро, — обнимает сзади, наваливаясь. — Мне нравится.

Он медленно выходит, и действительно слышен очень влажный звук. Меня это вдруг сильно смущает, но Семён аж тихо стонет от наслаждения, ему, видимо, по кайфу.

И мне долго думать над смущением не даёт. Вбивается почти сразу, прижимает к столу плотнее и разгоняется.

Стол пошатывается и немного скрипит. Только бы ножка не начала ритмично стучать, тогда мне придётся в окно с третьего этажа выпрыгивать, чтобы никто не понял, что это я тут занималась тем, чем неположено.

Но мысли отключаются. В слишком сильный водоворот ощущений меня затягивает. Слишком мощно накатывает.

Я едва успеваю впиться в своё предплечье зубами, чтобы сдержать стон, когда меня сталкивает в бездну оргазма.

Как же хорошо мне с ним. Как же круто.

Раньше у меня не было столь ярких сексуальных ощущений. Приятно, иногда очень, но так, чтобы мозг отключался, чтобы крышу сносило — никогда. Чтобы моя собственная влага даже на внутренней стороне бёдер ощущалась — ни разу. А с ним — оба раза нашей близости.

— Ну вот, трахнул преподшу на её столе, — тяжело дыша, шепчет мне в ухо самодовольно Радич. — Ещё одна фантазия реализована.

Внутри неприятно простреливает.

— Галочку поставить не забудь, — сердито шиплю и одергиваю юбку.

— Да ладно тебе. Шуток совсем не понимаешь? — он разворачивает меня к себе и, обхватив за талию, прижимает к себе.

Противлюсь, упираюсь ему ладонью в грудь, и вдруг теряюсь от того, что чувствую, как быстро и сильно стучит его сердце под моими пальцами. Не знаю почему, но это сбивает мой сердитый настрой и странным образом волнует.

— Что плохого в том, что я об этом фантазировал? — невинно поднимает брови. — Это никоим образом не означает, что я собираюсь выйти во время пары и заявить у доски, что трахнул англичанку пятнадцать минут назад после крышесносного минета у неё в лаборантской.

Смотрю на него. Ну… я тоже фантазировала о некоторых вещах так-то.

— Кроме того, собираюсь ещё не раз так сделать.

Сдержать улыбку не получается.

Перед ним невозможно устоять. Сопротивляться нереально. Бежать некуда.

Если только навстречу….

Что я, кажется, потеряв последние крохи разума, и делаю.

— Обратите внимание, что данное предложение сконструировано неверно, — масштабирую строку на электронной доске и подчёркиваю стилусом грамматическую основу. — Я хоть и веду у вас фонетику, не могу не обратить внимание на неверное построение предложений. Эта ошибка была допущена в шестнадцати работах из двадцати двух, что говорит о том, что нужно обратить на это особое внимание.

Исправляю конструкцию и выделяю нужные слова на доске красным, которые следует поменять местами. Оборачиваюсь и напарываюсь на прямой как полено взгляд Семёна.

Он пялится открыто, не смущаясь. Ласкает взглядом, а мне становится жарко.

Хорошо, что я в жакете, и если вдруг блузка не скроет вставшие соски, их будет незаметно.

Сначала даже сержусь на него. Зачем он так откровенно смотрит? Только идиот не заметит, что между нами что-то есть по этому взгляду. Но тут же вспоминаю, что он и раньше так пялился. Ничего необычного.

Иду к столу, замечая, что невольно виляю бёдрами больше, чем обычно. Мне хочется, чтобы он смотрел. Только на меня.

И, кстати, Сёма, в эту игру можно играть вдвоём. Мне сложнее, на меня смотрят. Но я справлюсь.

Игнорирую его намерено. Бегло улыбаюсь студенту, задавшему вопрос. Обычная приветливость преподавателя, не более, но боковым зрением отмечаю, что Семён ёрзает на сиденье.

Мечтаешь трахать преподшу на столе? Очки, юбка, каблуки?

Что ж…

Сажусь за стол, определив студентам задание минут на десять, и открываю журнал. Поправляю очки за острый край и едва заметно облизываю нижнюю губу. Кладу под столом ногу на ногу, чуть сталкивая с пятки туфлю.

Знаю, что он смотрит. Другие заняты, а он точно смотрит. И видит то, что нужно.

На секунду поднимаю глаза и тут же встречаюсь с его взглядом. Электричество стрелой несётся в низ живота от того, что вижу в этом взгляде.

Злость, ярость, страсть, желание, обещание…

Ох.

Невозможный.

До конца пары я чувствую себя в напряжении. Его жгучий взгляд обволакивает как в кокон. Пространство наэлектризовано, кажется, появись искра — и всё на воздух взлетит.

По звонку выдыхаю, но тут же меня швыряет в ревность, когда к Семёну подходит его одногруппница и, положив ему ладонь на грудь, что-то начинает говорить.

Я прикусываю губу, чтобы не проявить свои ощущения внешне, и тут же чувствую привкус металла на языке. Кровь. Прокусила.

А он стреляет быстрым острым взглядом — мстит за то, что дразнила его на паре. Но руку девушки убирает.

Чуть выдыхаю. Это глупо. Ужасно глупо ревновать его.

Радич — студент, популярный парень. Повышенное внимание девушек к нему объяснимо. Тем более, наши отношения — секрет.

Но как же остро ощущается ревность. И что мне теперь с нею делать? Ненавидеть каждую особь женского пола, оказавшуюся в радиусе двух метров возле Семёна?

Попала, так попала ты, Василина.

После пар я, внезапно для себя, вызываю такси и еду в торговый центр. Спонтанные покупки в моей ситуации вещь непозволительная, но я всё же немного послаблю собственные правила. Очень хочется.

Иду по светлым, играющим огнями гламура коридорам ТЦ, смотрю на яркие витрины, и ощущаю себя какой-то серой мышью. Будто я выцветшая фотография или застиранное платье.

Неприятной мыслью проскакивает сравнение с девушками из университета, окружающими Семёна. Я старше их всего на несколько лет, но совсем будто растеряла ту лёгкость, ту свободу, присущую молодости.

Я уже задумывалась над этим. Я чувствую себя старше, чем по паспорту. И дело не в моей профессии.

Что у меня в шкафу?

Юбки-карандаш, блузы, строгие платья, пара жакетов. Одни классические джинсы и два спортивных костюма — зимний и летний. А в дамском ящике и того хуже — трое хлопковых трусов и двое кружевных, но, мягко говоря, их давно стоит выбросить. Им уже года четыре точно.

Одна шёлковая пижама, которую подарил мне Паша. Тёмно-синяя. Я почти не надевала её, терпеть не могу этот цвет. Паша говорил, что у него глаз на цвета намётан, и этот глубокий синий мне идёт.

А я люблю нежные цвета: пастель, молочный, бежевый. Если поярче, то лиловый или цвет свежей весенней травы. Но точно не тяжёлый синий.

И Паше я это говорила ещё когда он подарил мне синий шарф. Но кто бы меня услышал…

Поэтому я даю себе поблажку. Это как съесть огромный кусок торта, только ударит по кошельку, а не по бёдрам.

Захожу в большой бутик женского белья. Девушка-консультант, мило улыбаясь, предлагает обратиться к ней, если потребуется помощь. Приятно, что так ненавязчиво, не люблю, когда за руки хватают и тащат в примерочную с утверждением “я сама вам сейчас всё подберу”.

Я получаю удовольствие уже от того, что хожу и рассматриваю всю эту красоту. Оно всё такое нежное, воздушное это бельё. Хочется прикоснуться, примерить. Аж дыхание перехватывает.

— Я бы хотела примерить несколько комплектов, — говорю девушке у стойки.

— Конечно, — улыбается она. — Покажите какие, и мы вам подберём размер.

Я примеряю комплектов восемь или десять, но едва беру в руки нежное кружевное цвета шампани, то тут же безоговорочно влюбляюсь. Цена кусается, но я разрешаю себе.

— Вот на это лиловое ещё будет скидка, — говорит консультант. — Как на второй комплект этой фирмы. Хотите примерить?

Вообще, скидками и акциями меня не заманить. Иммунитет. Но я изначально планировала купить два комплекта, потому примеряю и этот. Садится идеально. Так красиво приподнимает грудь, что я аж сама засматриваюсь.

Беру оба, хотя жаба и душит, но внутреннее женское удовлетворение оказывается сильнее. Мне хочется, чтобы Семён увидел меня в этом белье. Хочется прочитать восторг в его взгляде.

Готова?

Нет-нет!

К такому точно я не готова.

Бросив на телефон край одеяла, подскакиваю с кровати и скорее хватаю халат со спинки стула. Натягиваю его и завязываю пояс.

Вот же я дурочка.

Даже не знаю, почему так среагировала. На рефлексе будто.

Он ведь не видит меня. А если бы и видел, я бы точно не пряталась. Но только в реальности, а не через посредничество камеры.

Чёрт, долбанный Паша. Спасибо за травму, придурок.

Снова беру телефон. Странная щекотка расползается по телу, вдруг делая кожу крайне чувствительной. Будто у меня температура, и одежда доставляет дискомфорт.

“Ты куда пропала?” — светится сообщение, пришедшее пару секунд назад.

“Я здесь”

Я-то здесь, но… на то, чем он сейчас предлагает заняться, не готова. Это для меня как-то слишком. Всё это “я медленно прижимаю тебя к себе… ты горишь…мои пальцы оттягивают край твоих трусиков”

В каком-то современном романе читала и, признаюсь, меня пробивало на смех. Да и вообще как-то стрёмно это.

“Адамовна”

“Струсила?”

Да.

“Нет”

О! Василина, твои руки и голова не коннектятся?

Ударяю себя ладонью по лбу, и, прикусив губу, пытаюсь как-то выплыть. Аккуратно увильнуть, хотя на теле каждый волосок уже встал дыбом, стоило только представить, каково это может быть — заняться с Радичем сексом онлайн.

“Просто это не моё”

“Ты сейчас закусила губу и думаешь, как отмазаться от того, чтобы не слать мне фотку своих сисек и не писать, какой вкусный мой член?”

Ох, мать твою.

Отбрасываю телефон и встаю. Хожу туда-сюда по комнате и не могу успокоиться. В желудке ощущается лёгкая дрожь. Я, пытаясь как-то совладать с собой, несколько раз провожу ладонями по волосам и делаю глубокий вдох.

Что же он делает со мною?

Все реакции организма на максимум. То в жар, то в холод. Я творю то, на что бы никогда не решилась.

“Давай по классике, — прилетает новое сообщение. — Что на тебе надето, детка?”

О-о!

Я замираю напротив шкафа с большим зеркалом на всю дверь. Сжимаю немеющие пальцы в кулаки. Вижу в отражении, как лихорадочно сверкают глаза, как большими красными пятнами на щеках разлился румянец.

Пить хочу — в горле сохнет. Я будто пьяна. И бокал осушила не один.

“Василина?”

“Просто напиши, что сейчас на тебе”

Не просто. Я ведь понимаю. Если сейчас отвечу ему — вступлю в игру. Смогу ли выйти в любой момент или увязну в ней, как и во всём, что связано с Семёном? Как увязла в нём самом.

Мушка в янтаре. Попалась.

Долго смотрю на своё отражение. Осторожно, будто втайне от себя самой, чуть оттягиваю сначала одну полу халата, потом вторую. Будто он тоже здесь и видит меня.

“Новое бельё” — быстро печатаю и, прикрыв глаза, жму отправить.

“Для меня купила?”

Для него. Для себя.

Оба варианта нравятся.

“Расскажи какое”

Я думала, он попросит фото. И, несмотря на дежавю и уже подтверждённую негативом опрометчивость таких решений, я понимаю, что сделала бы это фото.

“Лиловое. Нежное. Кружевное…”

“Соски торчат?”

Опускаю взгляд сначала на своё бюст, а потом снова смотрю на зеркало.

“Немного”

“Хочу увидеть”

“Сфоткай, Василина, — прилетает после целой минуты тишины и сомнений с моей стороны. — Я понимаю, чего ты боишься. Сфоткай без лица, только грудь”

“Я дико хочу увидеть твои сиськи”

“Охуеть как хочу”

Сообщения летят одно за одним.

“Адамовна”

“Иначе приеду сейчас”

О, я была бы сейчас этому очень рада. Но, к сожалению, знаю, что завтра у Семёна важные соревнования. И ему нужно выспаться. А если он приедет, то мало того, что потратит время на дорогу, так и уж точно выспаться не получится.

Поэтому чего не сделаешь ради здорового сна некоторых…

Включаю камеру и отвожу телефон дальше на вытянутую руку. Пальцы подрагивают. Слежу, чтобы в объектив попала только грудь и кромка бюстгальтера.

Фотка получается супер, даже мне нравится.

Отсылаю закусив губы и задержав дыхание.

И вдруг, буквально через секунду приходит ответ.

“Чёрт”

“Охуеть”

А потом… потом фото. Члена.

Мать твою… отшвыриваю телефон на покрывало кровати снова, ощущая, как жар бросается не только в лицо, но и в промежность. Появляется внезапная непреодолимая потребность сильно сжать бёдра.

Блин, в кого я превращаюсь? Одержимая нимфоманка, у которой от фотки члена в переписке с парнем за пару секунд промокают трусы.

“Почему молчишь?”

“Дар речи потеряла”

Не спрашивает — утверждает. И прав, что уж…

“Я знал, что ты оценишь”

И смайлик с самой невинной улыбочкой.

“Потрогай себя и сфоткай пальцы. Хочу видеть, насколько ты мокрая”

Ну нет уж, Семён, это уже совсем перебор. Даже не знаю, что быстрее превратиться в пепел: моё лицо или трусы.

“Я не стану делать этого, Семён”

“Тогда просто потрогай”

Я делаю это нечасто. Очень нечасто. Но сейчас это кажется таким же жизненно необходимым, как и дыхание. Ни удержаться, ни стерпеть.

“Ну же, Василина, я хочу знать, когда ты начнёшь. Я тоже начну. А я уже не могу терпеть. Красивого вирта не вышло, уж слишком у тебя офигенные сиськи. Хочу кончить. Вместе?”

Телефон звонком обжигает пальцы. Раньше, чем осознаю, снимаю трубку.

— Ты ведь по переписке не решишься, да?

Бархатный голос ласкает слух, возбуждая ещё сильнее. Я будто нахожусь в каком-то состоянии изменённого сознания.

— Хочу слышать тебя, Василина. Ты будешь делать это стоя или лёжа?

— Я…

Фу-ух. Это слишком возбуждающе. Я слышу всего лишь голос, но ощущения, будто он рядом. Смотрит. Прикасается.

Я лежу на постели. Глаза в потолок, рука медленно сползает к резинке трусиков.

Не могу говорить. Только дышать.

И он всё понимает. Не требует. Шепчет мне то пошлые слова, то ласковые. Командует как мне ласкать себя. Быстрее, медленнее, сильнее давить, слабее…

Глаза я закрываю уже в самый последний момент, когда оргазм сковывает всё тело.

Телефон лежит рядом, но Семён слышит моё дыхание, а я его. Нам сейчас не нужно большего.

Понимаю, что он отключился лишь когда чувствую вибрацию от сообщения.

«Спокойной ночи, Василина»

И тебе спокойной… ночи…

Руки дрожат, когда я беру малыша. Господи, ну какой же он крошечный! Какой беззащитный. И вместе с тем — идеальный. Что-то высшее, созданное природой. Необыкновенное.

— Привет, бусинка, — улыбаюсь, когда малыш, сведя бровки и высунув язычок, смотрит на меня каким-то слишком взрослым взглядом.

— Богдан зовёт их горошинками, ты почти угадала, — смеётся Карина и достаёт второго малыша из кроватки, кладёт на пеленальный столик и начинает раздевать.

— Он так внимательно смотрит, будто желает поболтать о непростой жизни младенца, — строю малышу рожицы, но он становится ещё серьёзнее и будто даже собирается морщить нос.

— Говорят, что малыши в месяц ещё толком не видят, точнее, не могут сфокусировать взгляд, но мне иногда кажется, что это совсем не так. Они смотрят так внимательно, что я, бывает, теряюсь.

— Как интересно, — усмехаюсь. — Наверное, так их защищает природа. Если бы малыш, родившись, после материнской уютной утробы вдруг чётко бы увидел всё вокруг: яркий свет, кучу людей в белых халатах, всякие незнакомые предметы, то он бы сильно испугался.

— Наверное, — пожимает плечами Карина.

Она так ловко распаковывает малыша, меняет ему подгузник, а потом снова одевает в крошечные одежки. Надо же, как быстро человек способен приобрести новые навыки.

Карина вообще просто умница. Никакого нытья, как же ей тяжко. Живенькая, бодренькая, улыбчивая. Ей очень идёт материнство. Да и кому оно, наверное, не идёт?

Но Карина будто преобразилась. Да, сейчас она без макияжа, а её ярко-рыжие длинные волосы скручены в высокий пучок, а не красивыми волнами распущены по плечам. На ней лосины и футболка с небольшим пятнышком подтёкшего молока, вместо стильного брючного костюма любимого розового цвета и шпилек, но тем не менее, она прекрасна.

Иногда мне кажется, что когда-нибудь, когда у меня тоже родятся дети, я буду растрёпанной, сонной и неопрятной, а ещё буду ныть, что мне тяжело. Я просто наблюдала, как сложно было сестре в первый год. А потом она вообще овдовела, так что легче не стало.

Но Карина своей лёгкостью, своей воздушной естественностью в материнстве вселяет в меня надежду.

Я аккуратно кладу малыша на локоть и покачиваю. Кажется, ему сперва это не очень нравится, но потом он, вздохнув, великодушно позволяет мне.

Я сегодня, когда собиралась к Карине, заехала в детский магазин, чтобы выбрать подарки. Глаза разбежались. Чего только нет: кукольные одёжки, куча всяких милых принадлежностей для купания, игрушек и прочего. С грустью подумалось, что у меня, наверное, детки будут нескоро.

Мы с Пашей говорили о детях, но он был против. Обещал, что лет, может, через пять вернёмся в вопросу. Но я, признаться, надеялась, что он созреет раньше. Мои часики тикают быстрее, чем его. И через пять лет мне будет тридцать один.

Сейчас, конечно, принято говорить, что “и в сорок рожают, сначала для себя живут”. А как по мне, то сорок — поздновато для первого. Понятно, что если не получается по здоровью, то рада будешь невероятно. Хоть в сорок, лишь бы родить. Но это не мой случай. Я здорова. И совсем не считаю, что с ребёнком “это уже не жизнь”. Сложнее в некоторых моментах, конечно, но ведь всё решаемо.

Но теперь жизнь моя обернулась так, что дети совсем не предвидятся пока. Оно и к лучшему, что с Пашей не успели.

— Ой, Кариш, что это с ним? — внутри всё холодеет, когда малыш начинает странно вздрагивать.

А вдруг ему у меня на руках плохо? Или запах вызвал какое-то нарушение? Я надела чистую водолазку и специально не стала туалетной водой брызгать.

— Он икает, Вась, всё нормально, — усмехается Карина.

— Прикольно, — глажу маленького рыжика по животику.

— Может срыгнуть, ты чуть выше головку подними.

— Хорошо, — пытаюсь сделать, как она говорит, но чувствую себя совершенно неуклюжей.

— Это ещё что! Они и в животе икали. То по очереди, то вместе. Я вздрагивала, будто меня подбрасывали.

Мне становится смешно от представленной картины. Карина умеет так сказать, что сразу будто в реальности видишь и даже чувствуешь.

— Пойдём чай пить, — кивает в сторону кухни.

Там укладывает малышей в качельки и включает автокачалку. Горошинки пускают слюни и внимательно водят глазками по комнате. Карина плюхается на стул и протяжно выдыхает.

— Вась, прости, сегодня вкусняшки из ближайшей булочной. Я совершенно не успеваю готовить, хотя так хочется на пару часов отчаянно ворваться в кухню.

У каждого своё хобби. У Карины — кухня. А вот я стараюсь готовкой не увлекаться. Иначе, боюсь, контролировать съеденное будет куда сложнее.

— Я старалась выбрать без красителей и всяких добавок. Но в одном мёд, в другом орехи, в третьем цитрусы, — сокрушаюсь, вспоминая сложности выбора гостинца. — Едва нашла этот бисквит. Меня заверили, что тут всё такое, что можно кормящим.

— Ой, ты знаешь, я не парюсь, — машет рукой Карина и откусывает приличный кусок пирога. — По современным рекомендациям всё можно. Но, как сказала неонатолог в роддоме, на двадцать пять копеек.

— Да? Я думала, куча ограничений. Вдруг сыпь или колики там всякие у малыша. Помнишь, как моя Люда мучалась? А синяя вся ходила — голодная.

— Сейчас уже доказали, что это неверная стратегия. Всё можно, даже немного кофе. Ну, алкоголь нельзя, конечно, — Карина снова вздыхает. — А я бы бахнула вина.

— Ещё бахнем, — улыбаюсь. — Детки быстро растут.

Один из малышей куксится, и Карина успокаивающе гладит его по ножке, одновременно отпивая чай.

— Кстати о детках. Как там твой студентик?

Чай идёт не тем горлом, и я закашливаюсь. Да, Карина действительно умеет сказануть так, что дар речи теряешь.

— Карин, — стреляю в неё взглядом. — Ему двадцать два.

— Я помню, — смеётся она. — Просто ты так стесняешься вашей разницы в четыре года, что я не сдержалась. Прости.

Смеюсь вместе с ней. Уж слишком заразительно она хихикает. А потом замолкаю и опускаю глаза. Эмоции взвинчиваются внутри, щёки вспыхивают жаром.

— Он такой… такой, Карина, — слова все разбегаются, как вспугнутые муравьи. — Дикий, такой горячий. Я с ним себя не узнаю, понимаешь? Сумасшедший. И меня такой делает.

— Ты влюбилась, — улыбается подруга. Не спрашивает — утверждает.

И… она права. Я не озвучивала это в своей голове, но сейчас эти слова будто огнём в воздухе вспыхивают. Сияют, ослепляя. Обжигая.

Влюбилась.

Да по уши я в него провалилась. Влипла по самое не хочу. Сиганула со скалы на глубину, позабыв, что плавать не умею.

— Мне страшно, — шепчу сокровенное, голос подводит. — А если для него игра это, Карин? А если просто развлекается? А меня насквозь, понимаешь?

— Не думаю, — говорит вдруг совершенно серьёзно. — Бравады напускной в нём много, но в груди не камень. И я видела, как он смотрит на тебя. Это не похоть, Вася, это куда большее.

— Я с ним будто без тормозов мчусь под двести. И иногда ощущение, что по встречной. Я никогда себя так не ощущала, никогда.

— Так может это оно? — Карина кладёт свою тёплую ладонь на мои вдруг заледеневшие пальцы. Гладит, как только что гладила, успокаивая, младенца. Её суперсила — любовь и спокойствие. — То самое? Может, это именно то, что твоё сердце искало, Вась? Горячий мажор и строгая училка — вы такие разные, но идеально вписываетесь друг в друга.

Училка и мажор. Несовместимое. Нереальное, казалось бы.

Но тогда почему так пылает между нами?

Может, Карина права, и это действительно “то самое”?

Страшно вдруг становится. Как будто ставки вот прямо сейчас, при осознании, взлетели. Страшно уже не за работу и репутацию, а за собственное сердце. Справлюсь ли я, если он его разобьёт?

— Погода — кайф, — потягиваюсь и опираюсь задом на нос Бамблби.

Надо же, кликуха прилепилась к моей девочке. Ну а что? Прикольно между прочим.

— Да в каком месте? — ёжится Марк и натягивает капюшон. Мерзляк. До сих пор ноет, что предки его с юга в Москву притащили в детстве. Сказал, универ закончит и обратно в Краснодар уедет или в Сочи. — Это ты у нас на крыльях любви. Тебе всё кайф.

Последнее слово он глотает, потому что получает локтем в бок. Но тут же жахает меня в плечо. Лёгкий дружеский утренний махач.

— Не умничай, Марик, — достаю сигарету и закуриваю.

— А я неправ? В аудитории на паре так искрит, когда мы приходим на английскую фонетику, что мне кажется, у меня в волосах аж потрескивает статика. А с тебя и Адамовны вот прям сейчас слетит одежда.

Блин, он прав. Меня реально колбасит от неё. Я вчера чуть со скалы на соревнованиях не сорвался — о ней задумался. Сиськи эти охеренные в сиреневом лифоне. Блин, ну капец. Надо завязывать, а то опять встанет.

Отвлёкшись от воспоминаний о хриплом дыхании Адамовны в динамике телефона, прослеживаю хмурый взгляд Марка. Он сосредоточился на площадке у универа напротив парковки.

Там несколько студентов курса первого-второго сбились в стайку и ржут. Напротив на коленях прямо на асфальте сидит девчонка и, поправив очки и завернув упавшие на лицо пряди за уши, пытается собрать свои вещи, разбросанные у ног.

— Смотри, морковка, тут твои фломастеры, — говорит один из парней, а потом демонстративно наступает на упаковку.

Раздаётся хруст. Девчонка обиженно поднимает глаза. Мы сидим в стороне, но даже отсюда я вижу, что она едва сдерживает слёзы.

Выбрали себе жертву и долбят. Обычное дело. Я и сам так много раз делал, только вот сейчас наблюдать как-то совсем неприятно.

Девушка встаёт на ноги, подходит к раздавленной пачке фломастеров и наклоняется, чтобы поднять их, а мудак, который раздавил, вдруг наступает на край её длинного шарфа, и девчонка, вскрикнув, теряет равновесие и падает на колени.

Суки ржут, а Марка резко подрывает. Мне уже и самому за этим наблюдать надоело, хотя обычно я не лезу. Везде есть своя экосистема. Свои лидеры и аутсайдеры. Это балланс.

Ну, так мне казалось.

Двигаю за Марком. Он резко тормозит возле придурка и толкает того в плечо. Как раз на меня. Я ловлю и придерживаю. Жёстко. Даю Марку решить, что делать дальше. Это его инициатива.

Пацан дергается, пытаясь быкануть, но, срисовав, кто к нему подвалил, осекается.

— Уёбывай, — коротко инструктирую его, когда понимаю, что Марку больше интересна зарёванная тёлка, чем рожа этого ублюдка.

Второй раз повторять не приходится. Дебил быстро мотает удочки сам и кивает компании, замершей в ожидании.

Отхожу на пару шагов, пока Марк помогает девушке подняться. Но она, кажется, и на него волчком смотрит. Совсем уже зашуганная, видимо. Отрицательно мотает головой и быстро собирает свои манатки с земли, запихивает их в сумку и сваливает.

Марк возвращается ко мне. В руках тот самый клетчатый голубой шарф с грязным пятном от ботинка мудака. Девочка так стреманулась, что сбежала и даже шарф свой упустила.

— Золушка оставила туфельку? — усмехаюсь, глядя на Марка.

— Ну типа того, — озадаченно чешет затылок. — Странная какая-то.

— Да задёрганная. Понравилась?

— Да ну, — отмахивается. — Чем? Толку от неё.

— Ещё и целка, поди, — киваю. Знаю, что Марк их старается стороной обходить.

— Да какая вообще разница, — морщится Марк и старается перевести тему. Как-то уж нервно даже.

Ладно, не буду дёргать его. Шарф, наверное, на дежурке оставит, чего с ним носиться.

Идём в корпус. Первой парой конституционное право. Это настоящее лекарство от Адамовны и возможность хоть полтора часа побыть не возбуждённым от мыслей о ней. Просто потому что ведёт его жуткая тётка антисекс. У меня от одного её вида живот скручивает, особенно после того, как она, проверяя мою работу на семинаре, наклонилась ниже и продемонстрировала три длинные закрученные волосины из большой уродливой родинки на подбородке.

Самое время сконцентрироваться на учёбе, так сказать. В этом году ГОСы, пора немного подтянуть хвосты.

И у меня даже почти получается. Но чем ближе звонок с пары, тем терпения меньше. Потому что следующая — английская фонетика. Я, блин, даже домашку сделал.

Перед парой аудитория закрыта. Предыдущая группа предупреждает, что училка моя не в духе, натягивала их всё занятие.

Так, интересно, и что же случилось? Если бы что-то серьёзное, она бы мне написала, уверен. Недотрах? Ну, каждый справляется как может.

Или ПМС? С этим посложнее, но тоже придётся пройти притирку и выучить её закидоны. Может, оргазм после пары в каморке чуть ослабит её гормональные качели?

Возвращается она уже по звонку. Проходит среди расступившихся студентов, стуча каблуками, отпирает дверь и входит в аудиторию первой. На меня даже взгляд не бросила.

Ладно. Мы так шифруемся? Ок.

Все заползают внутрь и рассасываются по местам. Пара и правда проходит жёстко. Адамовна моя зверствует, раздавая “неуд” направо и налево. Народ удивлён и явно озадачен, но атмосфера такая, что никто не решается оспорить.

На меня ни единого взгляда. Подчёркнуто игнорирует. И я замечаю, как у неё подрагивают ноги, когда присаживается за стол. Каблуки подкашиваются.

Что-то не то. Она злится, а я хер пойму, на меня или нет. И, блядь, за что?

Началось.

Ладно, разберёмся после пары.

После звонка сваливаю вместе со всеми, ловлю по пути вопросительный взгляд Марка, на который пожимаю плечами. Когда одногруппники спускаются толпой в буфет, я разворачиваю оглобли обратно в кабинет фонетики.

Захожу — пусто. Дверь в препараторскую приоткрыта. Защёлкиваю замок в аудиторию и иду к ней.

Василина сидит за столом и рыдает, положив голову на руки. Вот так прям, аж задыхаясь и всхлипывая.

— И что случилось? — останавливаюсь рядом и прикасаюсь к её плечу.

Она вскидывает резко голову, дёргает плечом, сбрасывая мою руку.. Лицо красное, тушь по щекам, глаза сверкают яростью.

— Ну ты и козлина, Бамблби! — вскакивает и обеими ладонями бьёт меня по груди.

Нихрена себе.

— Ты… ты… — задыхается в рыданиях, ставя меня в полнейший тупик. — Ненавижу!

Дважды нихрена себе.

Так, пора кончать с этим.

Хватаю её за локти и хорошо встряхиваю, чтобы прекратила истерику.

— Василина, блядь! — говорю достаточно громко, чтобы она услышала. — На меня смотри!

Она вдруг испуганно съёживается, но рыдать перестаёт. Смотрит широко распахнутыми глазами.

— А теперь по порядку: что случилось? — говорю с расстановкой. — Чётко. По пунктам. Я жду!

Василина

Утренний кофе уже успевает остыть, пока я наношу макияж.

— Вау, Вася! — восторгается Лика, всматриваясь, чем смущает меня. — Тебе удивительно идут эти зелёные тени! Взгляд какой-то особенный становится. Да он и сам по себе горит.

Она подмигивает, а я отворачиваюсь снова к зеркалу и беру тушь.

Мы с Ликой не обсуждаем мои отношения с Семёном, хотя она, похоже, в курсе. Но с расспросами не лезет, и я ей очень благодарна за это.

Подвожу стрелки чуть длиннее, чем обычно. Хочется выглядеть красивее, смелее. Ему под стать. Быть ярче, эффектнее.

Достаю из гардероба тёмно-зелёные узкие брюки и золотистую блузку навыпуск. Мне нравится, как они сидят. У меня не сильно выражена талия, как у Карины, например, но ноги длинные и стройные. А в этих брюках они смотрятся вообще классно. Ничего вызывающего, даже стрелки есть, но отражение в зеркале меня саму очень радует.

Собрав волосы в высокий пучок, я всё же пью свой остывший кофе, подвожу губы блеском и, набросив пальто, выхожу на улицу. Погода отличная. Лёгкий морозец и абсолютное отсутствие ветра.

Автобус ждать долго не приходится, и вот уже через сорок минут я подхожу ко входу в университет.

Семён вчера был на соревнованиях. Я волновалась о нём. Всё же, как бы он не соблюдал меры безопасности, скалолазание достаточно опасный спорт. И я не уверена, что Радич скурпулёзно соблюдает все необходимые меры безопасности. Вспомнить только фразу его друга Марка о том, что Семён так и не заменил карабины на оборудовании.

Но сегодня я увижу его на паре, и это приводит в волнении. Как же сложно мне не подавать виду! Ещё сложнее выслушивать его ответы по предмету, задавать вопросы. Но я стараюсь.

— Доброе утро, Василина Адамовна, — слышу сбоку.

Студенты. Парни. Кажется, второй курс. Стоят вчетвером и смотрят в экран одного смартфона. Улыбаются как-то сильно слащаво и осматривают меня слишком внимательно.

Я киваю и здороваюсь в ответ, но внутри поселяется какое-то неприятное чувство. Отмахиваюсь от него, но оно всё же остаётся.

Я прохожу турникеты, показав пропуск охране, пересекаю холл. Может мне кажется, но то одна группа студентов, то другая из разных сторон холла поглядывают на меня, переговариваются тихо, хихикают.

Может, это моё восприятие? Потому что я замешана в неприемлемых для университета отношениях, потому и начинаю подтягивать не относящиеся друг к другу факты.

Но когда один из студентов “случайно” странно цепляет меня на лестнице, как бы невзначай проведя ладонью по бедру, у меня закрадывается очень тревожное ощущение, что всё это таки имеет основания.

И от предположения о том, откуда эти основания взялись, в ногах появляется слабость, а сердцебиение замедляется.

— Классные сиськи, — слышу негромкий выкрик из толпы студентов чуть дальше по коридору.

Ни понять, кто ляпнул, ни разбираться с этим у меня сил нет. Да и смысл?

Не оборачиваясь, я продолжаю идти к своей аудитории. Автоматически переставляю ставшие свинцовыми ноги. Будто голая иду. Хочется сорваться на бег, закрыться, замуроваться и сжаться в комок.

Подбородок дрожит, и я крепко сжимаю зубы. Дышать нечем.

— А мне фотку пришлёшь? — снова слышится из той группки, пока я судорожно пытаюсь попасть ключом в замочную скважину.

Вхожу в аудиторию и захлопываю за собой дверь. В рёбрах сдавливает, горло пережимает будто. Я обхватываю себя руками и оседаю на пол, прикрыв глаза.

Как же ты мог, мать твою?

Всё-таки поиграл. Позабавился, а потом слил это дружкам. И даже нет, не дружкам — всем. Наверное, есть же какие-то группы и чаты студенческие.

По телу пробегает дрожь, когда я представляю, что он мог рассказать. Боль становится такой осязаемой, что меня начинает тошнить.

Вскарабкиваюсь на ноги и стремглав несусь в препараторску, где меня выворачивает теми несколькими глотками кофе, выпитыми с утра.

На лбу выступает холодный пот, руки дрожат, координация ни к чёрту.

И самое страшное, что это удар не только по репутации, которой я очень дорожу. Это удар по моим чувствам. Я ведь только-только призналась себе, что влюбилась.

В засранца. В говнюка. В разнузданного мажора, для которого вся жизнь — игра. Такая же, как и те, что он тестирует для игровых компаний. Переступил через труп и пошёл дальше, как ни в чём не бывало.

Кое-как мне удаётся привести себя в норму. Хотя бы на время, пока не окажусь дома и не смогу вдоволь нарыдаться и понять, что мне делать дальше.

На пару приходят студенты. Тоже четвёртый курс. Работать сложно, я чувствую, что я затягиваю гайки, что меня срывает. Это ужасно, ведь я не должна смешивать работу и личное.

Но выключить это жгучее чувство внутри не выходит. Рана пульсирует, обескровливая меня с каждой секундой. Сверху ещё и чувством вины начинает накрывать.

Внутреннее “я же говорила!” бьёт пощёчину за пощёчиной.

— Василина Адамовна, — в конце пары в аудиторию заглядывает секретарь деканата. — Вас вызывает декан. Это срочно, зайдите, пожалуйста, в перерыве между парами.

— Хорошо, — киваю, а у самой внутри всё обрывается.

Было бы глупо надеяться, что руководство не узнает. Меня ждёт взбучка, наверное, дисциплинарное и, конечно же, увольнение.

Возвращение в Волгоград, выплата кредита, на который я понятия не имею, как теперь буду зарабатывать. Меня ведь совершенно точно ждёт “волчий билет”.

А ещё мне предстоит собрать осколки от органа, когда-то являвшимся моим сердцем.

Прекрасно, Василина, это очень светлое будущее.

После пары на деревянных ногах и с жутким чувством унижения я иду в деканат. Вся обливаюсь холодным потом в те несколько минут ожидания в приёмной, пока у декана посетители.

— Входите, Василина Адамовна, — говорит декан, когда из его кабинета выходят.

А далее я познаю весь спектр позора и стыда, когда он начинает объяснять мне, что для преподавателя одного из ведущих вузов страны совершенно неподобающе такое поведение. Что преподавательские честь и достоинство очень важны.

Я же молчу, опустив глаза. Что скажу? Что влюбилась? Что позволила наглому мажору меня соблазнить?

— Распространение фото в нижнем белье и детали личной переписки пикантного характера так или иначе подрывают авторитет не только конкретного преподавателя, но и оставляют негативный отпечаток на всём коллективе университета.

От бросившегося в лицо жара кожу начинает пощипывать. Единственное желание сейчас — провалиться сквозь землю.

— Я уволена? — поднимаю глаза на декана.

— Пока нет. Будет внутреннее разбирательство и комиссия, где изучат факты и примут решение. Мы прекрасно знаем, как некоторые умельцы могут нафотошопить. А пока возвращайтесь к работе, Василина Адамовна.

Я, кивнув, выхожу от декана. Колени будто из желе сделаны — дрожат. Не буду я ждать никакой комиссии, не хочу сгорать со стыда. Доведу сегодняшние пары и уволюсь к чертям собачьим.

Я всё же не всё своё достоинство ещё растеряла.

Пара в группе юристов четвёртого курса оказывается сложнее, чем я предполагала. Не смотреть на него, не думать о подлости, не истекать кровью внутри — невероятно трудно. Не ощущать на спине его обжигающий взгляд — невыполнимо.

Свободно выдохнуть получается лишь когда Семён в числе остальных студентов, даже одним из первых, покидает аудиторию.

И вот тогда меня сворачивает. Я едва успеваю забежать в препараторскую и упасть на стул, как непрерывный, болезненный, разрывающий на кусочки поток слёз вырывается наружу.

Не помню, когда я вообще так плакала. Чтобы все внутренности скручивало в тугую пружину, чтобы ни вдохнуть, ни выдохнуть было невозможно.

Но самое ужасное, что после всего у Радича хватает наглости прийти.

— Я жду, Василина! — Семён ощутимо встряхивает меня за плечи, заставляя посмотреть на него.

Его взгляд озадачен и сосредоточен. И требователен. Искрой мелькает мысль о том, что а вдруг он не виноват? Тогда как? Кто мог найти его телефон и слить фотки и переписку?

А если… его бывшая? Та девушка, Лена, его одногруппница. Я помню, что видела их вместе несколько раз. Но его телефон у неё в руках мог оказаться лишь если она была у него дома… И это предположение бьёт так же больно.

— Фотки! — вырываюсь из его рук. Пытаюсь отступить, но некуда, сзади стол. — Какого чёрта, Семён?!

Слёзы сами набегают на глаза, и я непроизвольно всхлипываю.

— Какие на хуй фотки? — сводит брови. Вижу, что начинает злиться.

— Мои! В лифчике! И наш долбанный вирт! — уже перехожу на истеричный крик. Похер, если меня услышат, уже и так все в курсе. — Весь универ судачит и ржёт! Меня к декану вызывали! Комиссия будет дисциплинарная и уволят к чертям! Ты хоть представляешь, какой это позорище? За что ты так со мною, Семён?!

— Да в пизду, — бледнеет Радич. Он кажется весьма удивлённым.

— Сам слил? — вытираю запястьями мокрые щёки. — Или тёлки твои постарались, пока ты в душе мылся после бурного секса?

— Что за ебань ты несёшь, Адамовна? — морщится.

Семён выдёргивает смартфон из заднего кармана джинсов и смахивает блокировку. Листает что-то, сдвинув брови, а потом разворачивает экран ко мне.

Внутри всё обмирает, когда я вижу совсем не то, что ожидала. Фотка не в сиреневом бюстгальтере, а в чёрном! И она отредактированная, обработанная и анимированная. Я там выгляжу слишком вызывающе, намного сильнее, чем было в оригинале. Сама картинка статична, но изображение мигает и чуть подрагивает, а потом сменяется на несколько кадров переписки в мессенджере.

“Детка, ты готова?”

“Да, малыш, уже жду тебя. Разогрета”

“Можешь снимать, я на подходе”

“Уже на столе. Жду тебя”

Дерьмо.

Это переписка с Пашей. Мы переписывались об ужине! И готова была тушёная картошка! Чёртов ты мудак, Паша.

А я… на Семёна…

— Сём… — говорю севшим голосом. Мне невыразимо стыдно.

Я при первой же возможности заподозрила его в предательстве. Надумала, накрутила. Как будто только этого и ждала от него. Стыдно.

Он поджимает губы, но не высказывается по этому поводу. Но и ко мне не подаётся. И я понимаю, почему.

— Она завирусилась, — кивает на фотку. — Точнее завирусили. Катается по всем вкладкам. Бывший твой хорошо в рекламу вкинул, чтобы таргетом это вытолкнуло.

— И что теперь делать?

— Муравью хуй приделать, Вася, — поджимает губы. — Глушить. Сейчас позвоню, кому нужно.

Я благодарно киваю. Но сути это не меняет. Все так и будут смеяться, а потом последует разбирательство дисциплинарной комиссии и меня уволят.

Но я хотя бы буду знать, что это сделал не Семён. Почему-то сейчас это кажется мне более важным.

— Эта переписка же не о сексе? — спрашивает, приподняв бровь.

— Нет, о жареной картошке, — всхлипываю.

— Сохранилась?

— Да.

— Отлично. Её покажешь в деканате. Никто тебя не уволит.

— Но все всё равно будут судачить.

— Да по хуй, — машет рукой. — Туда-сюда и забудут. Новое себе для обсуждения найдут. Я вот полагаю, скоро нас ждёт интересный роман между задроткой и популярным старшекурсником, так что все рванут обсасывать эту тему, она куда интереснее, чем тупой фотошоп сисек молодой преподши. Только без обид, Вась.

Он говорит это так просто, что уже и мне всё кажется не столь катастрофичным. Ведь и правда, мало ли всякого бывает. Ничего там такого стрёмного и нет. Не голая же я. И в переписке сильно за уши к эротическому контексту притянуто.

— А задротка и популярный парень… — спрашиваю с опаской. Мало ли что он задумал. Вдруг для конспирации решил с какой-то девушкой замутить.

— Марк и какой-то очкастый цыплёнок. Странное, короче. Но будем наблюдать, — чуть посмеивается, отмахнувшись. — Так, ты давай сопли вытирай, а я пока позвоню тому, у кого руки с нужного места растут, чтобы этот высер твоего бывшего снесли.

Он набирает номер, и я вся вспыхиваю, когда понимаю, что звонит он Анжелике, да ещё и выкладывает ей подробности. Как я теперь буду в глаза ей сегодня смотреть?

— Семён, — поднимаюсь следом, когда он встаёт и намеревается идти к двери. — Прости, я…

— Охренела, Адамовна, — заканчивает вместо меня и смотрит строго и даже обижено. — Я ведь повода не давал.

— Не давал, — качаю головой, подтверждая.

— С тебя извинительный минет, — едва не вскрикиваю, когда хватает меня за затылок и притягивает мою голову к своему лицу с яростью и страстью, отчего у меня прямо вниз живота бьют горячие импульсы. — Глубокий, — прямо в ухо.

И, прикусив до ощутимой боли мочку моего уха, уходит, оставляя меня с куда более лёгким сердцем, чем каких-то десять минут назад.

Я оседаю на стул и облегчённо выдыхаю, сжимаю пальцы, чтобы унять лёгкую дрожь в них. Ещё придётся некоторые вопросы решить, но свет в конце туннеля брезжит и даёт силы на решение этих самых вопросов.

Теперь нужно привести себя в порядок и приготовиться к следующему занятию. Я вдруг с удивлением для самой себя понимаю, что у меня появилась опора. Что я больше не одна в этом враждебном мире, в этом совершенно чужом огромном городе. У меня есть мой бешеный, пошлый мажор с его твёрдой рукой и железным словом.

И да, сегодня он получит свой извинительный минет. Глубокий.

Предупреждение. Фиалочки, которые ругались, что в книге много эротики (в жанре эротики, да), сливайтесь. Секс ещё планируется. Остальные нежные цветочки, любящие горяченькое — приятного чтения ;)

— Я сейчас усну, — говорю Семёну, а саму действительно едва ли не выключает. Сладкая истома наполняет тело, расслабляя и наполняя его приятным теплом.

У нас был просто крышесносный секс. Сначала я поймала себя на том, что испытываю необыкновенное удовольствие, лишь только делая ему минет.

Просто Семёном невозможно не наслаждаться. Не испытывать мощные сексуальные разряды и просто даже эстетическое удовольствие, прикасаясь к нему.

А уж когда он сам включается в игру… Я даже не знала, что в таких позах занимаются сексом. И что моё тело настолько гибкое и сильное.

Сейчас, уставшие, мы лежим вместе в тёплой ванне. Пена скрывает наготу, но Семён периодически сдувает её немного, чтобы в очередной раз сказать, какая красивая у меня грудь. От этой прохлады соски, чуть выступающие над водой, сжимаются и твердеют.

Не скрою, это приятно, когда тобой вот так восторгаются. Чувствовать себя красивой, желанной, ловить на себе его горящие взгляды…

— А так? — его ладонь скользит под водой и накрывает промежность.

Вздрагиваю — настолько там всё чувствительное. Но он неумолим. Снова трогает, ласкает, проникает внутрь пальцами и снова выныривает. Кружит, гладит, трёт, пока и так растревоженную плоть не простреливает острой приятной вспышкой.

— Ещё один оргазм за сегодня, и я уже не очнусь. Ближайшие сутки так точно, — выдыхаю, откинувшись затылком ему на плечо.

— Проверим, — шепчет в ухо, прикусывая мочку.

Выйдя из ванной, я кое-как вытираюсь и почти валюсь в постель. Кажется, моя батарея села до нуля. Даже то, как Семён падает рядом, я уже воспринимаю будто в тумане. Проваливаюсь в сон моментально.

Просыпаюсь от того, что мне холодно. Покрывало сползло на пол, я лежу в постели одна. Семёна рядом нет.

Хочется прикрыть глаза и провалиться в сон снова, но надо прикрыться. Да и без Семёна мне как-то неуютно.

Однако я не обнаруживаю его ни в душе, ни в кухне. Его нет в домике вообще, во дворе тоже. А ещё нет машины.

Куда он подевался? Уехал? Зачем?

Он непредсказуем. Может, что-то случилось, а может ему просто захотелось купить колу. Но если бы что-то действительно произошло, он бы разбудил меня, ведь так?

Набираю его, но он недоступен. Внутри становится тревожно. Вот если бы не звонила, может, меньше бы переживала. А так этот безжизненный голос в трубке только нервы расшатывает.

Ну что такого могло произойти? Может, у него просто закончились сигареты.

Решаю успокоиться и подождать. Вернётся. Он бы не оставил меня тут.

Сначала я сижу на кухне, пью кофе. Потом внимательнее рассматриваю убранство дома, особо зависнув на картинах в гостиной. Даже душ принимаю.

Время тянется как резиновое. Но всё же оно идёт, а Семёна все нет. Час проходит, второй. Я уже не могу усидеть на месте и начинаю мерять шагами пространство от кухни и до двери через гостиную. Туда и обратно. Снова и снова.

И когда мне кажется, что нервы так натянуты, что как тонкие струны начнут сейчас лопаться по одной и скукоживаться в завитки, ворота забора снаружи поднимаются, а в окна ударяет яркий свет фар.

Ну я тебя сейчас, Радич!

Машина въезжает во двор, сминая дорожку и клумбу, на которой завёрнуты на зиму в пакеты небольшие кустарники.

Что-то с ним не то…

Автомобиль открывается, выпуская тяжёлый бит басов, что в тишине зимней ночи разносятся по округе особенно громко, заставляя меня вздрогнуть.

Я, не моргая, наблюдаю, как Семён выходит из машины и размашистым шагом идёт ко мне.

Распахивает дверь и вваливается.

Пьян?

Глаза горят, желваки натянуты, но непохоже, что он под алкоголем. Это что-то другое.

Злость? Ярость?

С трудом сдерживаю вскрик, когда вижу, что его руки и куртка в крови.

— Сёма, что случилось? — подаюсь к нему, но торможу под острым, словно лезвие, взглядом. Останавливаюсь в полуметре.

Он проходит мимо, включает воду в раковине в кухне и, скривившись, подставляет руки.

— Нормально всё, Адамовна, — отвечает сквозь зубы, а потом резко выдыхает и добавляет уже спокойнее: — Теперь уже нормально.

Замечаю, что его руки не изранены. Несколько царапин, но они вряд ли так кровят. Значит, кровь не его.

Она…

О, Боже!

— Семён, ты ездил к Паше?! — осеняет меня.

В ответ он молчит. Но я и так понимаю, что да!

— Зачем? Для чего? Сёма, ты слышишь?

Начинаю злиться. Я, вообще-то, с ним разговариваю, а с него как с гуся вода. Спокойно себе умывается, потом бумажными салфетками вытирает лицо и руки. На меня и внимания не обращает.

— Цыц, Адамовна, — бросает обидное. — Я сам разберусь, пиздить мне мудака, обидевшего мою тёлку или нет, ясно?

Я столбенею. Не ожидала такого отпора. Ещё и голос повысил.

— Знаешь что… — в носу вдруг начинает пощипывать. Ну вот ещё не хватало сейчас тут перед ним слякоть развести. — Да ну тебя!

Конечно, никуда я сейчас отсюда не уйду. А хочется! Но топать в четыре утра где-то за городом было бы верхом идиотизма.

Поэтому я возвращаюсь в постель и заворачиваюсь по самый нос в покрывало.

— Василина, — слышу мужской ровный голос, но в нём чувствуются предупреждающие нотки. — Не выёбывайся. Надо было — съездил. Твой бывший хуёво догоняет, пришлось объяснить. Или ты хочешь ещё подлянку от этого червя?

Не отвечаю. Чувствую себя капризной малолеткой. Но вообще-то я правда против этого насилия! Зачем? Ну его этого козла Пашу.

Но… признаться, приятно, что за тебя вступаются.

— Адамовна, выползай из кокона. А то сейчас вытряхну сам.

Не шевелюсь. Обиделась, значит, обиделась. А когда понимаю, что остаюсь в полной тишине целых несколько бесконечных секунд, то снова встревоживаюсь. А вдруг он рассердился, что я не ценю то, что он разобрался с моим обидчиком, и снова уехал?

И стоит мне только лишь подумать об этом, как одеяло с меня будто порывом ветра срывает.

— Ну пиздец тебе, Снежная королева, — слышу жёсткое, а потом попадаю в плен. И мне очень доходчиво, в разных позах поясняют, что “выпендриваться не стоит”.

Вечером мы возвращаемся. Несмотря на жуткую усталость, сплю я тяжело. Всю ночь мне снятся какие-то муторные сны. Я будто бы осознаю, что сплю, но проснуться не получается. Утром встаю с чугунной головой, и даже кофе не особенно помогает прийти в норму.

А днём прямо с пары Семёна забирает полиция.

Студенты пишут контрольную работу в полной тишине. Я присаживаюсь на стул и тру виски. Голова так и трещит, хотя я приняла уже две таблетки обезболивающего. Отмечать что-то в электронном журнале даже не пытаюсь, иначе напутаю что-то. Потом заполню.

Сегодня утром Семён написал мне, что вечером приглашает на эротический квест в одно заведение. Сказал, там всё надёжно и мне понравится.

Да мне вообще всё нравится, что связано с ним. И стоит только представить, что он задумал, сразу по коже мурашки бегут.

Если бы ещё не эта мигрень…

Внезапно раздаётся громкий стук, который заставляет вздрогнуть. Дверь распахивается, в аудиторию входят двое мужчин в полицейской форме и зам по воспитательной работе.

От неожиданности я подскакиваю со стула, а студенты отрываются от контрольной работы.

— Радич Семён Владимирович, — раздаётся на всю аудиторию жёсткий мужской голос. — Кто?

— Я, — сухо отвечает Семён, а у меня внутри будто всё обрывается.

— Пройдёмте с нами.

Меня будто парализует. Чувство полнейшей беспомощности сковывает руки и ноги. И даже голос.

Не знаю, что делать. В теле слабость, в голове звон. Стою и смотрю, как Семён встаёт с места, забрасывает тетрадь в рюкзак и спускается вниз ко входу.

В аудитории тишина ещё более звонкая, чем несколько минут назад. Взгляды всех студентов прикованы к Семёну.

— Я могу узнать, что произошло? — нахожу в себе силы подойти к полицейским. Сама не понимаю, как получается держать голос, потому что внутри всё кричит от страха за Семёна.

— Нанесение тяжких телесных, — буднично отвечает полицейский, а потом добавляет, подтолкнув Семёна к выходу. — Эти мажоры… Думают, неприкасаемые. Но чёрта с два.

Они выходят, а Семён даже взгляда на меня не бросает. Не хочет компрометировать. А мне сейчас плевать на всё! Хочется броситься к нему, обнять.

Но я просто стою и смотрю, окаменев от шока.

Дверь закрывается. В какое-то мгновение мне даже кажется, что всё произошедшее — просто сон. Может я, глотнув лишнюю таблетку обезболивающего, просто задремала за компьютером?

Но нет, это не так, к моему большому сожалению.

Та же аудитория, та же пара, та же контрольная работа у четвёртого курса юристов, но только Семёна нет среди них, а у меня в груди веет холодом.

Уверена, это Паша сделал! Неймётся ему всё! Семён его из дома горящего вытащил, где этот мудак меня изнасиловать пытался, жизнь ему спас! Так нет же, нужно гадить.

Мне хочется метаться туда-сюда, чтобы хоть как-то унять эту тревогу, но у меня тут полная аудитория студентов. Да и они тоже взбудоражены. Какая уж тут контрольная работа.

— Допишем на следующем занятии, пока сдайте листы, — говорю, прекрасно их понимая.

Через десять минут возни с листочками наконец слышим звонок с занятия. Студенты срываются в бурное обсуждение произошедшего и толпой покидают кабинет.

— Марк, задержись, пожалуйста, — прошу друга Семёна, когда он тоже собирается выйти из аудитории в числе последних.

Марк кивает и остаётся, прикрывает двери.

Мне дико стыдно обсуждать это с ним, но я уверена, что он в курсе наших с Семёном отношений.

— Марк, ты знаешь подробности? — без предисловий начинаю с надеждой. — Что конкретно произошло? Он ничего мне не стал рассказывать.

Парень подходит ближе, засовывает руки в карманы джинсов и хмурится. Видно, что он обеспокоен не на шутку, а мне от этого становится совсем нехорошо.

— Помял Сёма сильно этого вашего бывшего.

— Прям сильно? — сердце обдаёт ледяной волной. Не за Пашу мне страшно…

— Да прилично. Увлёкся. Ну, может, там рёбра переломал, сотряс точно есть. Думаю, руку он ему тоже сломал, ну или вывихнул.

— Боже… — закрываю лицо ладонями. — Ну а ты? Как ты мог его одного отпустить? Знаешь же, что он горячий. что без башки совсем.

Понимаю, что Марк ни в чём не виноват, что то же можно и мне предъявить, но от бессилия я просто с ума сейчас сойду.

— Я и не отпускал, — разводит руками. — Но вы же его знаете, Василина Адамовна. Крышу сорвало, вот и пошёл в разнос. Правильно говорите, это же Радич. Я едва его утащил, иначе бы он его вообще убил, наверное.

Опускаюсь на стул обессиленно. Даже не представляю, что делать и куда идти за помощью.

— Что теперь будет? Что нам делать?

Спрашиваю скорее саму себя, но Марк, опустившись на первую ступень амфитеатра аудитории, тяжело вздыхает и говорит:

— Я написал Вере — его сестре, но тут, думаю, без предков не обойдётся.

Становится совсем тошно. Сейчас его родители узнают, что сын может сесть в тюрьму за то, что заступился за свою преподавательницу.

С которой спит.

Паша, родители Семёна… Сейчас столько грязи всякой поднимется… Конечно же, не обойдётся без этой отвратительной истории с моими фотками, слитыми Пашей.

Какой кошмар. Стыд и позор.

Но самое страшное, что Семёну действительно грозит серьёзная уголовка и срок. Он совершеннолетний, и вред наносил умышленно. А уж Паша сумеет всё вывернуть так, будто насилу выжил.

На ум приходит идея. Что если я пойду к Паше и попрошу его забрать заявление? Буду упрашивать, умолять, а может пригрожу, что заявлю на него о попытке изнасилования. В его профессии это будет грязным пятном, не меньшим, чем в моей сексуальная связь со студентом. Только в этой связи нет ничего криминального, а вот о сексуальных домогательствах так не скажешь. Ни одна нормальная высокооплачиваемая модель не согласится с ним потом работать.

Сама мысль об этом мне неприятна, но что если это единственный выход?

Я выхожу из автобуса и твёрдой походкой иду в сторону знакомого дома. Но для этого мне приходится прилагать очень много моральных усилий.

В который раз задаю себе вопрос: как можно было любить кого-то, а потом так быстро воспылать отвращением и даже ненавистью? Потому что именно эти чувства всплывают, когда я думаю о Паше.

Всё, что было хорошего, забылось. А ведь было же. Но Паша своими гнусными поступками перечеркнул любые положительные воспоминания о себе.

Уговариваю себя на каждый шаг. Кручу в голове, что именно ему скажу и уже готовлю себя к тому, что разговор получится непростым.

Но рвотный рефлекс придётся сдержать, Василина, потому что ты должна помочь Семёну. Пусть даже для этого придётся упрашивать мудака Пашу.

Я притормаживаю возле бордюра, пропуская машину, собираюсь перейти дорогу почти у самого подъезд дома, где живёт Паша. Но вдруг передо мною тормозит белая иномарка. Окно приоткрывается, показывая мне водителя.

Это девушка. Миниатюрная, очень красивая блондинка в бледно-розовом берете.

— Привет, неблагопристойная училка моего брата, — говорит она мне, вгоняя в краску и в ступор. — Далеко собралась?

— Я… — это обращение настолько неожиданное, что заставляет потерять дар речи.

— Думаешь, если сделаешь бывшему уёбку крутой минет, он побежит и заберёт заявление на Сёму?

— Что? — искреннее возмущение поднимается волной внутри. — Ничего я ему делать не собираюсь!

— Ага, наверное, думаешь, он растает от твоих просящих блестящих глазок? — хмыкает девушка. — Давай, короче, садись и поехали. И Сёме лучше не говорить о твоей искренней жертве.

Она кивает на пассажирское сидение рядом. Я колеблюсь несколько секунд, и когда девушка поднимает свои идеальные графичные брови, понукая, обхожу машину и забираюсь в салон.

— Поехали пожрём. Правда, у нас обеих рпп, но как-нибудь справимся, — она подмигивает, а потом добавляет в ответ на мой изумлённый взгляд: — Сёма рассказывал.

Кажется, у них с сестрой достаточно близкие отношения. Да и вообще, сразу видно, что они близкие родственники. Кроме внешней схожести, сразу можно понять по манере речи, даже некоторым словечкам.

Вера ведёт машину быстро, обгоняет смело другие автомобили. Ныряет в ниши, получая в спину сигналы от других машин. Я даже ловлю себя на том, что крепко вцепляюсь пальцами в ремень безопасности во время этой игры в шашечки.

— Вот тут и тормознём, — Вера не менее эффектно паркуется у небольшого кафе и отстёгивает ремень. Кстати, то, что она им не пренебрегла, меня даже удивляет.

Я тоже выхожу, и мы поднимаемся по ступеням на крыльцо, а потом входим внутрь.

Кофейня небольшая, тут всего пять столиков, занят лишь один. Мило, уютно, музыка играет тихо. И светло. Люблю, когда в подобных заведениях много света и яркие, насыщенные цвета.

— Маленькую пиццу и два сладких капучино, — озвучивает Вера свой заказ у стойки.

— Ой, нет, это слишком… — пытаюсь вставить свои пять копеек.

— Дорогая, считай, что это читмил, — отмахивается Вера, а я почему-то не решаюсь с ней спорить. Вообще создаётся впечатление, что с ней этого лучше не делать вовсе.

Мы присаживаемся за один из столиков друг напротив друга. Я смотрю на Веру, удивляясь, насколько она человек контрастов.

У неё очень тонкая, нежная внешность. Она по-настоящему красива. От изгиба натуральных, чуть подкрашенных ресниц, до естественной припухлости губ. Кожа светлая, молочная, а брови тёмные. И форма красивая, не модно-трафаретная, которую сейчас себе рисует каждая вторая, а идеально подходящая именно ей.

Мы обе голубоглазые блондинки, но я себя почему-то на её фоне чувствую обычной, блёклой, хотя моя внешность мне всегда вполне нравилась.

Невероятно гармонична — вот как можно сказать о Вере.

Но в то же время у неё очень острый, проницательный взгляд. Я бы даже сказала цепкий, а по желанию хозяйки может становиться тяжёлым и ледяным.

У кое-кого я такое уже наблюдала.

— Ты хоть понимаешь, насколько опрометчивой была твоя идея пойти к бывшему? — Вера тоже пристально изучает меня.

— А что я должна была ещё делать? У меня нет вариантов. К вашим родителям я пойти не могу. К друзьям тоже. У меня тут единственная подруга, но у неё трое детей месячного возраста. Да и чем она мне поможет? Всё, больше в принципе никого.

— Н-да уж, — Вера поджимает губы. — Сёма встрял, и я тоже не могу помочь ему. Поэтому пришлось обратиться к предкам. Деваться некуда было.

Удивляться этому не стоит, естественно, что его родители узнали бы об этом. Но мне всё равно жутко стыдно. Я чувствую вину за произошедшее. Если бы не я, этого бы не произошло.

— Мне очень жаль, — совсем тушуюсь и опускаю глаза, как раз когда нам приносят пиццу и кофе.

— Да ты не парься. Не за тебя бы вписался, другую бы причину нашёл, чтобы с кем-то пободаться. И тем более на тему наших с Сёмой предков не загоняйся. Они у нас конченые.

Я давлюсь глотком кофе от такого откровения, а Вера абсолютно ровно продолжает, с аппетитом откусывая кусочек пиццы.

— Сёма с отцом давно не в ладах. Старый мудак думает, что если мы произошли из его спермы и были кормлены жратвой из его холодильника, то должны ему по гроб жизни. Знаешь, я и есть то перестала на этой теме. Задолбало слышать: “Ты жрёшь за мой счёт, мелкая дрянь, поэтому будешь делать так, как я скажу”.

Вера произносит эти слова с таким отвращением, что у меня внутри за неё отдаёт болью. За неё и за Семёна, потому что, исходя из сказанного Верой ранее, с сыном у Радича-старшего, отношения не намного лучше. И даже смею предположить, что, возможно, и хуже.

Да и вообще… Это каким деспотом нужно быть, чтобы девочка-подросток решила не есть за родительский счёт? Это притом, что семья у них явно небедная.

Я смотрю на Веру другими глазами. И Семёна теперь вижу иначе. Жить всё детство в конфликте, взрослеть в накалённой атмосфере — мучительно. Это или ломает, или заставляет обрасти жётским панцирем.

И у Семёна, и у Веры этот панцирь есть. У одной прикрытый розовым шёлком, у другого чёрной кожей. Но за ослепительной девичьей улыбкой и уверенным мужским взглядом скрыты конфликты детства.

— С мамой тоже не всё гладко?

— Наша мать очень нас любит, — говорит Вера, но я слышу иронию в её словах. — Но у неё свои представления о нашем счастье. И неважно, что они идут в разрез с тем, чего хотим мы сами.

Да уж.

— Но ты не парься. Это наши траблы с предками. Главное, что мой брат в тебя втрескался. И, кажется, весьма основательно.

Чувствую, как к щекам приливает кровь. Не скрою, мне приятно слышать это. В груди тоже становится тепло, и даже появляется лёгкость. Но я быстро напоминаю себе, что ситуация сложная, и нужно что-то делать.

— Если будет чудить, ты лучше мне звони, — Вера просовывает по столу бумажку с номером телефона. — Ты мне нравишься, Василина, и мне нравится мой засранец-брат, каким он становится рядом с тобой. Ну а пока…

Она кивает на дверь кофейни, я рефлекторно поворачиваю голову, и сердце пускается вскачь. Потому что как раз в этот момент в дверном проёме появляется мой Бамблби.

Я срываюсь с места и бросаюсь ему прямо в объятия. Обхватываю за шею и прижимаюсь всем телом. И плевать, кто что скажет или подумает.

— Боже мой, я так испугалась, — шепчу, а у самой слёзы катиться начинают. — Ты дурак. Настоящий дурак! Вот зачем начудил? Зачем?

Поток моих эмоций не остановить. Он прорывается наружу, но дышать становится легче.

Семён тоже обнимает меня крепко и держит, не отпускает. Поглаживает ладонью спину, чуть укачивает, как будто я маленькая.

— Привет, братишка, каково там на нарах? — стебёт Вера у меня за спиной. — Кто в хате был смотрящий? Наколки покажешь?

— У тебя глубокие познания в тюремной иерархии, Вера. Вы с профом сменили локацию? — отбивает ей Семён, ухмыляясь.

Сестра в ответ показывает ему средний палец с самой милой и лучезарной улыбкой, которую я только видела.

А мне хочется рассмеяться. Захохотать от облегчения. Я понимаю, что вряд ли вопрос решён уже окончательно, но если его выпустили, пусть даже под залог и подписку о невыезде, это уже хорошо.

— Я провёл ночь в обезьяннике, меня только утром должны были отправить в СИЗО. Но батя успел раньше, — он присаживается за стол и берёт кусок моей пиццы. Откусывает и смачно жуёт, закатив глаза. — Вкусно!

— Ты жрёшь так, будто отсидел на хлебе и воде лет пять, — идентично закатывает глаза в ответ Вера.

— Зато ты жрёшь, как будто всё время сидишь, — парирует ей Семён громко и вкусно отпивая мой кофе. — Вот Адамовну я есть заставил, она умница, да, детка?

Я чувствую себя растеряно. Оказываюсь не совсем готова к столь откровенной беседе в присутствии ещё кого-то, кроме нас двоих. Просто, наверное, я привыкла, что мы прячемся, скрываем свои отношения, а тут вдруг “детка” в кафе.

— Расслабься, Василина, — он притягивает меня к себе и целует в шею. — Ты не за кафедрой. И это просто моя сестра.

Смущённо улыбаюсь и опускаю глаза. Не могу ничего с собой поделать. Мы и с Пашей никогда не вели себя так вне дома. Да и дома тоже. А Семён такой свободный, такой откровенный в проявлении своих чувств.

Но Веру, кажется, удивить сложно.

— Ладно, поехали мы, — он доедает пиццу, решительно берёт меня за руку и встаёт. — Вера, спасибо, что подкинула Адамовну. Профу-задроту привет.

— И ничего он не задрот, — выстреливает фак с розовым ногтем Вера.

— Да все эти препода задроты, — отмахивается Семён, а когда я уже набираю воздух в лёгкие, чтобы праведно возмутиться, он притягивает меня к себе за шею. — Не бузи, малыш, ты тоже задрот. Но я над этим работаю.

И окончательно гасит моё возмущение поцелуем.

Я сначала вся напрягаюсь. Никогда не целовалась в общественных местах, для меня такое поведение всегда было верхом неприличия. Но Радичу, кажется, плевать на всё и всех. И сопротивляться ему бессмысленно.

Так, в обнимку, будто нам по восемнадцать, мы и выходим из кофейни. Его полосатая машина припаркована прямо у крыльца заведения, в ней играет музыка.

— Я зверски соскучился за эту ночь, Василина, — шепчет в ухо, крепче прижимая. — Знаешь, что это значит?

Поднимаю брови в немом вопросе, но ответ уже знаю заранее.

— Что я с тебя сегодня не слезу.

Уже в который раз он швыряет в меня откровенностями, пора бы и привыкнуть. Но я по-прежнему вспыхиваю каждый раз.

Однако…

Это всё, конечно, так. Я тоже очень соскучилась. Но ведь Семён не просто где-то там по недоразумению застрял.

Мы садимся в машину, и я прошу сделать музыку тише, когда отъезжаем от кофейни, с намерением поговорить.

— Сём, ты молчишь о произошедшем. Я волнуюсь. Что сказал отец? Удалось ли как-то решить дело?

— Не парься, Вась, — чуть сдвинув брови, отвечает, продолжая глядеть на дорогу. И молчит, не собираясь ничего пояснять.

В горле начинает немного горчить. Неприятно, когда от тебя отмахиваются.

— Мне не нравится, что ты не считаешь нужным обсуждать со мной проблемы. Я не одна из твоих девиц, только хлопающих глазами и заглядывающих тебе в рот, ясно?

Он молчит, продолжает следить за дорогой, а меня разгоняет.

— Со мной надо считаться, Семён, — в груди начинает клокотать. Все переживания за него концентрируются сейчас в комок и начинают выходить наружу возмущением. — Просто трахаться и затыкать мне рот не получится.

Вижу, что у него натягиваются желваки на челюсти, а цифры на спидометре растут. Но во мне, кажется, скопилось слишком много, и оно не хочет останавливаться.

— Мне неприятно, что ты игнорируешь мои чувства. Я вся сгораю внутри от переживаний. От того, что тебе плевать на то, что я чувствую! Ты просто отмахиваешься и всё! Ты вообще слышишь меня?

Едва не вскрикиваю, когда он резко сворачивает с дороги и бьёт по тормозам возле деревьев.

— Знаешь что? — хватает меня обеими руками за голову и приближает к своему лицу. — Плевать на твои чувства? Моих девиц?

Взгляд глаза в глаза. Он смотрит жёстко. Но вместе с тем как-то даже с болью, что ли…

— Ты что такое несёшь? Ты сама хоть представляешь, как меня колбасит, когда я вижу тебя в универе? И должен при этом делать вид, что между нами ничего нет. Слышать, как некоторые студенты обсуждают твою охуенную задницу и не дать им в рыло? Или как некоторые препода пялятся на тебя. Да вообще сука все пялятся! — в его голосе вибрируют эмоции, которые и меня ощутимо цепляют.

Мы будто два поезда, что несёмся навстречу друг другу. По одной колее.

— А знаешь, о чём я думал сегодня всю ночь в обезьяннике? — моё сердце с каждым его словом качает кровь всё яростнее. — Мне похуй было на всё, только одно раздирало — ты! Что если я сяду, то ты тут останешься без меня. Одна в этом блядском мире. И я бы запретил ждать. А сам бы сдыхал от боли, что ты найдёшь другого, что детей ему родишь. Ему! Другому! Не мне, Василина. А я хочу, чтобы мне. Вот что было было самым ужасным.

Я замираю. Внутри разливается что-то светлое и тёплое, топит каждую клеточку, а глаза начинает печь. А Семён, уже не удерживая, а нежно поглаживая большими пальцами мои скулы, продолжает чуть тише.

— Потому что влип я в тебя, Адамовна, — его голос садится до хрипоты. — Влюбился. И никто мне в этом ебучем мире больше не нужен.

Дыхание рвётся, эмоции фонтаном бьют в груди. Во всём теле будто покалывание какое-то, до самых кончиков пальцев добирается.

Ощущений так много, что я прикрываю веки, не сумев сделать это глаза в глаза, и шепчу:

— Я тоже… тоже влюбилась. До беспамятства. До дрожи. Тоже вляпалась в тебя, Бамблби, как малолетка. И просто не представляю, как мне жить дальше, если твоя горячая голова доведёт нас до беды. Не представляю, и не хочу я больше без тебя…

И лишь сказав всё это, я решаюсь открыть глаза. Дрожь стихает, сердцебиение выравнивается. Напряжение отпускает. И Радича тоже — я это в момент чувствую.

Семён, слабо улыбнувшись, целует меня. Мягко, нежно, трепетно, как-то очень бережно — так, как ещё ни разу до этого. Не со взрывной страстью, не с бешеным желанием, не так, словно мы куда-то опаздываем, а так, будто мы только сейчас поняли, что у нас целая жизнь впереди.

Возможно, так и есть…

— Люд, тише, — успокаиваю сестру. — Пожалуйста, успокойся, слышишь? Выдохни.

— Не помогло, Вась, операция не сработала. Результат совсем незначительный, нужна повторная, — рыдает сестра. — Мой малыш, мой мальчик потеряет зрение.

— Люда! — прикрикиваю громче. — Замолчи! Всё будет хорошо! Тебе же не сказали, что шансов нет. Сказали, что требуется ещё операция? Верно?

— Да, — не унимается она. — Но у нас нет денег, Вась, их просто нет. Ещё и за первую операцию тебе долго платить.

У меня сердце разрывается от её слёз. Мы с Людой не сказать, что были подружками, но крепкие сестринские отношения у нас были всегда. Её беда — моя беда. И наоборот. А тем более, что речь идёт о здоровье ребёнка.

— Люда, прекрати реветь. Всё найдём. Я экономлю, выплачиваю кредит с профицитом, уверена, банк мне даст ещё один. Или в другой банк пойду. А как люди берут и ипотеку, и машину в кредит? Ещё и потребительские сверху оформляют. Так что давай успокаивайся и иди к Сашке.

После таких телефонных разговоров тяжело. Мы такие надежды возлагали на эту операцию. Но так бывает. Главное, что врачи не опускают руки, и за зрение племянника ещё можно побороться.

В долгий ящик я откладывать не хочу, потому после пар еду в банк. По пути набираю Семёну сообщение, что не буду ждать его за парковкой. У него ещё две пары, а мне нужно ехать сейчас. Да и рассказывать ему о проблемах не хочется. Не потому что не доверяю, а потому что это связано с деньгами.

Просить денег у Семёна я не буду. Тем более, что отец его сильно ограничил сейчас, а гонорар с тестов игр будет позже. Да и вообще… Сумма слишком крупная.

Приехав в банк, я беру талончик и жду своей очереди к менеджеру. Девушка долго что-то изучает на экране компьютера, а я сижу в кресле. Ощущаю себя неприятно, словно просительница. Хотя, по факту, так и есть.

Но выхода нет, так что приходится сидеть и терпеливо ждать вердикт.

— Мы свяжемся с вами позже, Василина Адамовна, — в итоге говорит мне она. — Ваш запрос должен быть обработан несколькими сотрудниками и утверждён старшим менеджером. Это займёт время.

— Долго? — спрашиваю я, расстроившись.

— Два-три рабочих дня.

Ну что ж, что есть, то есть.

— Хорошо, буду ждать, — киваю и встаю. — До свидания.

Домой еду в какой-то прострации. А что если мне откажут в кредите? Где тогда искать деньги на операцию Сашке?

Надеюсь, что одобрят. У меня хорошая кредитная история, и зарплата неплохая. Нет никаких обременений или проблем со здоровьем. Я активно выплачиваю текущий кредит.

На всякий случай я подаю заявку ещё в два банка онлайн.

По дороге домой захожу в супермаркет. Покупаю только самое необходимое: хлеб, молоко, пару кабачков и два рулона туалетной бумаги. А потом цепляюсь взглядом за банку консервированных персиков. Кажется, будто я никогда ничего не хотела сильнее, чем их сейчас.

Ещё и какие-то фирменные, дорогие. Но так красиво лежат друг на дружке в длинной тонкой стеклянной банке в сиропе, что я прям картинкой в голове представляю, как откусываю кусочек.

Всё же решаю себя порадовать. Растяну вкусняшку на несколько дней, пополам с Ликой.

Возвращаюсь домой, готовлю ужин. Лики ещё нет, она в последнее время стала поздно возвращаться. Семён шлёт мне несколько сообщений подряд, а потом исчезает из сети. У него тренировка, и вечером мы договорились не встречаться. У меня завтра сложная лекция, а он обещал отцу приехать на семейный ужин. Конечно, сказал, что с удовольствием на него забьёт, но я настояла. Тем более после недавней истории. И недели не прошло.

Мне, конечно, очень хочется увидеть его. Особенно после недавнего эмоционального разговора. Хочется быть рядом постоянно. И даже сегодняшнее ожидание утренней встречи в университете кажется сладостным и наполненным фантазиями.

Звонит будильник. Я как раз тушу овощи и отойти не получается, но через пять минут прозвенит второй — запасной. Я специально так установила, чтобы точно не забыть выпить свою ежедневную противозачаточную таблетку.

Но второй почему-то не звонит. Отключила его, что ли?

Достаю блистер с таблетками и выдавливаю одну в ладонь. Забрасываю в рот и запиваю водой.

А потом взгляд вдруг цепляется за день недели.

Смотрю на экран телефона: сегодня вторник. Совершенно точно вторник. А таблетку в блистере я только что достала из кружочка с пометкой “понедельник”.

Так. Стоп.

Вчера я точно пила. Помню ещё, что уронила таблетку, и она закатилась под стол. Пришлось карандашом её оттуда выколупывать.

И таблеточная неделя у меня начинается во вторник. То есть сегодня первая таблетка нового ряда в блистере. А я только что достала последнюю, с предыдущего ряда.

Это значит, что я пропустила таблетку. Блин! Вроде бы в инструкции было написано, что нужно теперь принять две сразу.

Я звоню своему гинекологу и объясняю ситуацию, но в ответ получаю ошеломляющее:

— Нет, Василина, так нельзя. Ты ведь не вчера пропустила таблетку. Можешь вспомнить, когда?

Я задумываюсь. Позавчера? Нет, точно нет. Я пила её в машине Семёна. Примерно прикидываю по дням, что я делала около шести вечера.

— Думаю, недели две назад. Кажется, я тогда сильно устала и задремала после пар дома. Может, будильник вырубила на автомате.

— После этого половые контакты были?

О да. Ещё как были!

— Были.

— Тогда иди за тестом. И только если он отрицательный, продолжай принимать гормоны и дальше по привычной схеме.

— А если нет? — спрашиваю автоматически.

— А если нет, то приходи на приём, только до этого реши, хочешь ты рожать или нет.

Её слова вводят в ступор. Я даже прощаюсь как-то невнятно. Обработка информации в моём мозгу проходит с торможением.

А что если…

Ну ведь всего лишь одна таблетка. Действие снижается, но оно есть!

Откапываю в своей небольшой аптечке тест на беременность. Когда-то была задержка, и я купила, но использовать не успела — месячные пошли.

Руки дрожат так, что вскрыть упаковку с первого раза не получается. Мысли хаотично вспыхивают в голове, но я не могу определить четко ни одну. Сознание сужается до единственной цели — изъять тест-полоску из упаковки.

В конце концов мне это удаётся.

Провожу все необходимые манипуляции и замираю. Буквально медитирую на то, как фиолетовая краска ползет по тесту. Смотрю не моргая.

И уже через полминуты виден результат.

Положительный.

— Мама, смотри, Толик съел какашку!

— Это не какашка, Олеся, это чернослив.

— Бе-е-е! Лучше бы какашку!

Маленькая девочка лет пяти очень красочно демонстрирует имитацию рвотных позывов, а её замотанная уставшая мама устало качает головой, но потом всё же улыбается и вытирает влажной салфеткой личико малышу в коляске, которое тот испачкал, пока грыз сушёный чернослив.

Я же сижу и улыбаюсь. Понимаю, что этой женщине непросто, но тем не менее, видно, что она счастлива, и что любит своих детей.

— Приветик, — негромко говорит Карина, подкатывая коляску и ставя её на тормоз.

— Привет. Спите? — киваю на люльку.

— Ага, по дороге отрубились. Хоть поболтаем.

Она приоткрывает у коляски специальные окошки и присаживается на лавочку рядом со мной.

— Ты как? — смотрит внимательно.

— Нормально.

Вчера она была первой, кому я позвонила и разревелась в трубку. Карина слушала молча, а потом спросила: “Вась, это сейчас плохо?”

И я задумалась.

Детей я хотела. Семён, конечно, студент ещё, да и отношения наши только развиваются, но он несколько раз упоминал, что не испытывает к детям неприязни. Даже наоборот, что они милые и интересные, и что ребёнок совсем не помеха в жизни.

“А сам бы сдыхал от боли, что ты найдёшь другого, что детей ему родишь. Ему! Другому! Не мне, Василина. А я хочу, чтобы мне” — эти его слова так ярко всплыли в голове после вопроса Карины.

И я будто выдохнула. На спине словно крылья в этот момент выросли и раскрылись — широкие и надёжные. Даже не знаю, почему сначала в слёзы бросилась.

— Когда мажору своему сказать планируешь?

— Сегодня, — поджимаю губы, нервничая. Искусала уже со вчерашнего вечера. — Вечером соседка моя по комнате собирается к родителям съездить, а я Семёна пригласила. Ужин приготовлю. Ну и скажу…

— Всё будет хорошо, — Карина сжимает мою руку. — Вот увидишь, мажорчик твой обрадуется.

— Я надеюсь на это. Только с Сашкой как быть… Мне бы этот кредит выплатить теперь. Ох.

Я понимаю, что это неправильно, но тем не менее чувствую вину перед сестрой и племяшем. Я ведь обещала помочь. А какой теперь с меня помощник?

— Вась, а Семёну ты говорила про Сашку?

— Нет, конечно. Мне было как-то… неудобно. Он и так вступился за меня и пострадал. Говорит, что отец, за то что вытащил его, теперь требует на фирму семейную идти. А Сёма не хотел, он другим занимается, своё дело хотел развивать. И знаешь, думаю, у него бы обязательно получилось.

— Вась, теперь всё изменилось. Ты носишь его ребёнка. Просто расскажи ситуацию ему. Думаю, тебе ещё и влетит от мажорчика, что молчала так долго.

Может, Карина и права. В любом случае, выбора у меня больше и нет. Сегодня поговорим, станет понятнее.

Какое-то время мы ещё сидим на лавочке в парке напротив детской площадки и болтаем. Теперь мне узнать о мамских буднях Карины ещё интереснее. А спокойствие её завораживает.

— Я, наверное, буду дёрганная, — смеюсь. — В обморок буду падать от любого прыщика у малыша. Надо успеть за беременность кучу всего перечитать и пересмотреть.

— Да ну, — успокаивает подруга. — Это тебе сейчас так кажется. Хотя, я тоже переживаю, конечно. Особенно когда плачут долго. Тут непонятно: колики это или ещё боль какая-то. И как помочь не знаешь. Но я только учусь быть мамой. И ты научишься. Материнское сердечко подскажет, Вась.

Позитив Карины, её оптимистичный настрой и мягкость во всём вдохновляют.

— Ты же понимаешь, что я теперь буду тебе звонить по всякому поводу? — смеюсь.

— Я только за, — кивает Карина. — Вместе веселее. Только… Катюшку бы ещё отыскать. Она с тобой так и не связывалась?

— Неа, — качаю головой. — Когда думаю о ней, сердце заходится в тревоге. Ну что такого ей этот Макарский сделал, что она сбежала и даже нам с тобой весточку не прислала?

— Богдан говорит, что Макарский хоть и тот ещё козёл, но Катерина наша тоже хороша. Она ведь даже не выслушала его.

Мы вспоминаем, как дружили втроём в Волгограде, как работали в школе. Детей в поездки возили, мероприятия вместе устраивали. Как однажды пошли в клуб и оторвались там по полной программе. Как смеялись, когда кто-то заказал песню для “самых ох*еных училок ** школы”.

Тогда было весело, а утром дошло, что в клубе, видимо, были старшеклассники. Катя тогда хотела уволиться, Карина переехать в другой город, а я улететь вообще на другую планету.

Честно — мне так не хватает моих девчонок, моих училок. Вместе как-то было легче, ведь не всё можно обсудить со своим мужчиной, даже любимым. Иногда хочется излить душу девочкам-подружкам. Хорошо, что хоть Каришка недалеко, и мы можем видеться хоть иногда. Но за Катю действительно душа болит.

Каринкины малявки просыпаются и начинают требовать маминого внимания и еды. Последнее мне уже поясняет Карина. Она звонит свекрови, которая помогает ей с детьми, прощается и уходит с коляской в сторону дома. А я, посидев ещё немного, тоже иду на остановку.

Продукты заказываю через доставку, убираюсь в квартире. Мне и самой хочется выглядеть идеально, поэтому уделяю много времени себе. Скраб, масочка, лёгкий, но тщательный макияж. Бельё надеваю то самое, что ему так понравилось — лиловое. Скорее всего, скоро мне уже надолго придётся о нём забыть. Грудь станет больше, бёдра раздадутся, а после родов пока буду кормить. Но сейчас я ещё могу носить его в удовольствие. Своё и Семёна.

Пока в духовке запекается мясо с овощами, нарезаю салат из свежих овощей, тонко шинкую фруктовую нарезку.

Это первый ужин, на который я приглашаю Семёна. Хочется, чтобы всё было идеально. Волнуюсь, смогу ли подобрать момент, чтобы сообщить ему о беременности. Как бы не выпалить, когда он только на пороге покажется.

Ха-ха, может так и лучше. Сбежит — уж всё понятно.

Ладно, Василина, это нервы.

Ставлю на стол две тарелки, свечи и бокалы. Сама буду сок пить, Семёну предложу вино. Даже салфетки сворачиваю домиками красиво.

Когда в дверь раздаётся звонок, я аж подпрыгиваю. Быстро стаскиваю фартук и тороплюсь к двери.

Вытираю влажные пальцы о платье и берусь за защёлку замка. Волнуюсь неимоверно, аж внутри всё дрожит. Потом резко проворачиваю и распахиваю дверь, глубоко вдохнув и улыбнувшись.

Но… на пороге не Семён.

— Добрый день, Василина, — мягко, но холодно улыбается мне высокая ухоженная женщина лет пятидесяти. — Я могу войти?

— Здравствуйте. А вы…?

Ещё до её ответа я понимаю, кто она, и в груди что-то больно колет. Вряд ли это тёплый визит вежливости.

— Меня зовут Кристина Викторовна. Радич. Я мать Семёна.

— Добрый вечер. Проходите, пожалуйста.

Я немного отхожу в сторону, шире распахнув дверь, и впускаю женщину в квартиру. С минуты на минуту должен прийти Семён, и я не думаю, что он предполагает увидеть тут свою мать. А та явно не о его успехах по учёбе пришла узнать.

Кристина Викторовна осматривается, едва заметно поджав губы. Да, это простенькая съёмная квартира. У нас тут чисто, убрано, но очень неказисто. Совсем не то, видимо, к чему привык взгляд этой женщины.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга. Оцениваем. Она высокая, элегантная, утончённая. А взгляд холодный и острый, как бритва. Они с Верой очень похожи, только в Вере есть лёгкость и сквозящая буквально в каждом жесте шаловливость, непокорность этому миру. А Кристина Викторовна напоминает заточённую в хрустальный лёд снежную королеву. И духи у неё такие же — будто морозные. Мне даже поёжиться хочется.

— Можем присесть, — предлагаю, понимая, что уже этому вечеру не суждено пойти по намеченному мной сценарию.

— Благодарю, — она делает несколько шагов к столу, окидывает его взглядом и аккуратно присаживается на стул, на самый его краешек. Я сажусь напротив.

— Василина, — начинает она достаточно мягко, смотрит сначала на свои идеальные ногти, а потом поднимает взгляд и смотрит мне в глаза, развеивая последние сомнения в цели её визита. — Семён опоздает. Есть некоторые дела в семье.

— Вы пришли сказать об этом? — думаю, нам пора перейти к вопросам, которые она хотела обсудить. И предупредить меня об опоздании сына из-за семейных обстоятельств — это не оно.

— И об этом тоже. Но давайте по порядку, — она немного откашливается. — Вы ведь умная девушка. Преподаёте в МГУ. Туда не берут просто так, верно?

Я в ответ молчу, демонстрируя готовность слушать дальше.

— Вы должны понимать, что вы, мягко говоря, не подходите моему сыну.

Вот оно. То, зачем она пришла. Но я и не сомневалась. Понимала с первой секунды, едва только увидела её, открыв дверь.

— И у вас, конечно же, есть сотня аргументов, — складываю руки на груди, а потом незаметно для себя опускаю одну под стол и прикрываю живот. Именно в эту секунду осознаю душой, что беременность — это не просто две полоски на тесте. Что это внутри меня маленькое сердечко. Бьётся. И мне хочется защитить его.

— Зачем же сотня? Достаточно нескольких. Во-первых, вы старше.

— Вы сейчас серьёзно? — поднимаю брови в удивлении. Кристина Викторовна не выглядит глупой, а озвученная ею причина именно таковой и является. — Разница у нас четыре года. Она ничтожна.

— Допустим, — легко соглашается Кристина Викторовна, кивая. — Я сама старше мужа почти на три года. Но есть много других причин.

— Например?

— Вы не нашего круга, Василина. Что вы можете предложить моему сыну?

— Любовь? — поднимаю брови. — И я не просто деревенская дурочка, при всём уважении. Вы верно заметили, я преподаватель МГУ. А туда просто так не берут.

— Ну… пока преподаватель. Ведь у вас не приветствуются связи со студентами, верно? — парирует она, выпуская первую стрелу. — А у вас и так репутация не лучшая. И вы плохо влияете на моего сына, Василина. Он ведь из-за вас едва не сел в тюрьму.

А вот и вторая стрела.

Становится дурно. Защищать себя зубами и локтями мне очень знакомо по жизни, но это высасывает очень много сил. А они нужны мне сейчас как никогда.

— Вам двадцать шесть. Вы скоро захотите детей, а Семён ещё сам ребёнок. Его цели в жизни размыты, максимализм ещё не утих. Вы — тюрьма для него, Вася.

Все мои страхи, самые чёрные и навязчивые, не раз одолевающие подобными мыслями, которые я старалась гнать куда подальше, сейчас озвучивает мать Семёна. Это заставляет пошатнуться мою уверенность и монолитность в собственной защите.

А ещё… меня вдруг тошнит. Знаю, что ещё не должно, может, просто эмоции, но всё же. Я срываюсь с места и бегу к раковине. Меня выворачивает прямо при матери Семёна. Самым жутким и постыдным образом.

Руки дрожат, на глаза набегают слёзы. Я оборачиваюсь и снова бессознательно трогаю пояс на платье.

— Боже мой, — шепчет, шире раскрыв глаза Кристина Викторовна. — Вы уже беременны.

Она приподнимается и снова садится, выглядит растерянной буквально несколько секунд, а потом её лицо приобретает ещё более холодное выражение.

— Семёну этот ребёнок не нужен, — чеканит приговор. Смертный для моего ребёнка. — И вы тоже, Василина.

— Это решать Семёну, — мой голос твёрд, но в груди всё дрожит. Сжимаю пальцы, чтобы скрыть тремор.

— Он мой сын. Мой мальчик, который рядом с вами вязнет в болоте. Подумайте, Василина, хорошо подумайте. Особенно, если действительно любите его.

Женщина достаёт пухлый белый конверт и кладёт на стол. Я опускаю глаза и внутри всё подбирается, вопит и стонет от боли, будто она ядовитую змею бросила на стол.

— Что это? — спрашиваю, хотя и сама всё понимаю.

— Деньги, — не моргнув, отвечает Кристина Викторовна. — Они ведь вам нужны сейчас как никогда, не так ли? Кредит, несчастный малыш, которому ждать квоту дольше, чем нужно. Это решит ваши проблемы, Василина.

— А взамен вы хотите, чтобы я… — говорю с горькой усмешкой.

— Избавились от последствий ненужной связи с моим сыном. И оставили его самого в покое.

Как? Как она так просто выносит приговор своему собственному внуку или внучке? Крови от крови своей? За спиной своего любимого, как она сама говорит, сына…

— Немыслимо… — шепчу, прикрывая глаза, когда она поднимается со стула.

— Это вам так кажется сейчас, Василина, — снова говорит мягко, почти ласково, будто мы близки, и она уговаривает меня сделать правильный выбор, делая это исключительно из любви ко мне. — Но подумайте сами: вы без работы, с малышом на руках, племянник скорее всего лишится зрения или, как минимум, шанса на полноценную жизнь. У вас кредит. Семён далеко. Что это за жизнь? А я предлагаю просто стереть небольшой кусочек, который вы и сами-то переоцениваете по значимости, и жить дальше.

— Что значит, Семён далеко? — сознание цепляется за обронённую фразу, и в груди всё замирает.

— А он вам не сказал? — Кристина Викторовна поднимает брови будто в искреннем изумлении. — После окончания четвёртого курса он переходит на заочное и уезжает на стажировку в Японию на год. Отец поставил ему такое условие за то, что подтёр то, что Семён натворил из-за вас.

Выстрел.

Та самая третья стрела. С металлическим ядовитым наконечником.

Больно.

Верить не хочется.

Что значит, уезжает? Почему мне не сказал, ведь уже неделя прошла?

Я смотрю на его мать, у которой во взгляде горит ледяной триумф. Это её контрольный, который она припасла для меня. Знала, что Семён не сказал. И я верю её словам, чувствую, что это правда. Без всяких сомнений.

— Мне пора, — она кивает так, будто извиняется, что даже чаю не выпила. — Скоро придёт Семён. Подумайте, хотите ли вы открыть ему дверь и сказать то, что собирались, Василина, — кивает на мой живот.

А потом уходит, сама прикрыв дверь, оставляя свой ледяной след в виде дыры в моём сердце и оглушительной тишины.

В дверь раздаётся бодрый стук.

Раз.

Два.

Три.

Будто в сердце гвозди вколачивают.

Прикрываю глаза, зажмуриваюсь. Макияж уже полчаса как в хлам. Спиной к двери прислоняюсь, сидя на полу, чувствую его за дверью. Представляю его. Кожу, запах, взгляд острый, дыхание горячее. Его всего, полностью. Представляю и умираю.

Почему не сказал? Почему солгал? Я ведь спрашивала, что отец потребовал. Прямым текстом спрашивала. Ещё когда ответил про работу на фирме, где-то глубоко почувствовала, что увиливает. Что не всю правду говорит мне.

А он просто солгал.

Это больно. Боже, как же это больно.

Он не пойдёт против отца, каким бы бунтарём не был. Сыновьей непокорности есть предел. Потому что родители знают его болевые точки, Кристина Васильевна мне это чётко донесла.

Потому и не сказал. Потому что воспротивиться не получилось отцу.

А когда собирался? Перед отлётом?

И что я буду делать? У меня шестой месяц беременности будет. Где я останусь? С кем? Как буду выживать? А Сашка?

После нескольких попыток стук в дверь стихает, но у ног оживает телефон. Раз светится сообщением, второй. Потом загорается звонком. Я сбрасываю и отключаю.

Уходи, Бамблби, уходи. Я не готова сейчас видеть тебя. Мне нужно принять твою ложь.

Он снова стучит и снова звонит. Уйдёт ведь, так или иначе.

Так и получается, хотя Семён долго не сдаётся.

Затыкаю ладонями уши и вою вголос, когда слышу, как наразрыв сигналит под окнами машина, как любимый голос много раз до хрипоты выкрикивает “Адамовна!!!” Пока соседи матом не гонят его.

— Не видишь, что ли, даже свет не горит! — кричит с балкона тётя Даша, соседка. — Катись давай отсюда, уехала она. Сумку потащила здоровенную.

Это была Лика, она повезла продукты родителям в посёлок, но мне и на руку. Пусть уходит. Пусть убирается!

И он уходит.

Я ведь сама хотела, но в момент, когда машина взвизгивает шинами по асфальту, моё сердце заходится от боли и крошится на тысячу осколков. Я ложусь на пол и больше не сдерживаюсь. Яд от стрелы, пущенной матерью Семёна, расползается по внутренностям и пропитывает их, отравляя. Превращает в чёрную жижу.

Я умираю. Прямо тут, в луже крови и ошмётках собственных крыльев, которые посмела распахнуть жизни навстречу.

Боль. Это я. Целиком.

Не умеющая жить, говорить, доверять и прощать. Снова такая. Реверс. Откат. Возврат к заводским настройкам.

А на столе горящий слепящим адским пламенем. Хватаю его и швыряю в стену с криком. Пусть соседи думают, что я бесноватая. Плевать.

Конверт падает на пол и раскрывается, выпуская из своего нутра целую стопку денег. Много денег. Знатно же бабуля оценила убийство внука или внучки. Кровиночки, ага.

Я доползаю до кровати и взбираюсь на неё. Подтягиваю коленки к груди и обхватываю голову руками. Сжимаюсь в комок. Жалкий, трясущийся и ничтожный.

Наверное, я плачу так долго, что даже не замечаю, как засыпаю. А когда просыпаюсь, то абсолютно дезориентирована, не пойму сколько сейчас времени.

Уже ночь? Сколько я спала?

Нашариваю рукой под кроватью выключенный телефон. Включаю и смотрю на время — одиннадцать вечера.

Глаза жжёт, веки отекли и болят. Я иду умываюсь, вытираю остатки макияжа. В зеркало на себя смотреть страшно.

В голове мысли снова начинают хаотично переплетаться.

Мать Семёна вряд ли врала, это ведь всё легко проверить. Но факт в том, что из-за эмоциональной реакции я и не проверила-то по факту.

Снова беру телефон в руки с намерением написать Вере. Узнать у неё, действительно ли Семёна едет на год в Японию. Думаю, сестра его точно в курсе.

Но потом передумываю. Я ведь не влюблённая девочка-подросток, чтобы через третьи лица выяснять, чем дышит возлюбленный.

Соберу мысли в кучу и завтра лицом к лицу и поговорим с Семёном. Может, он просто пообещал отцу, что уедет на стажировку, а на самом деле собирается что-то предпринять, придумать что-то. Он ведь может. Это же Радич. Мой несносный пошлый Радич.

И скажу ему как есть. И про мать, что приходила, и про беременность. И деньги эти отдам, пусть вернёт своей матери.

Так будет правильно. Так будет верно.

С этими мыслями я и засыпаю снова, прокрутив разговор в голове несколько раз. То сержусь на него, то стыжусь, что вот так вспылила и дверь не открыла. Написать ему не решаюсь — стыдно. И страшно. Если он действительно уедет, то лучше я услышу это в лицо.

Утром собираюсь в университет как в тумане. У меня всего одна пара, так как две группы уехали на практику. У Семёна как раз после моей пары занятие в нашем корпусе и на нашем этаже. Перехвачу его на большом перерыве и поговорим.

Пару провожу на удивление ровно и спокойно. Внутри буря успокаивается. У меня всегда так, когда я принимаю определённое решение. Только конверт с деньгами в кармане жжётся. Будто гранату ношу — так сильно хочется поскорее избавиться. И руки вымыть потом.

После пары я поправляю волосы, вытираю вспотевшие ладони. Нервно. Зачем-то зажимаю в руке тест на беременность — вдруг слова в горле застрянут.

Сейчас мы встретимся и поговорим. Я извинюсь, что вчера не открыла ему. Попрошу сказать правду. Уверена, какое-то объяснение всему это есть.

Выхожу и иду по коридору. Сердце глухо стучит в такт каждому шагу. Замедленно и гулко.

Группа Семёна расположилась на диванчиках у аудитории, но его самого я не вижу среди студентов, пока не замечаю чуть дальше у подоконника стоящего спиной ко мне парня. Это он.

Дыхание учащается, когда направляюсь к нему. Но тут из-за угла выходит рыжеволосая невысокая девушка и подходит первой. Я замедляю шаг. Подожду, пока она отойдёт, меня всё равно в нише не видно.

Но зато я могу всё слышать.

— Привет, Сём, — улыбается девушка.

— Привет, — отвечает он блекло, вытаскивая наушник.

— Мама сказала вчера, что ты уже заказал билеты, — продолжает щебетать рыжая, а мне будто кто-то под сердце воздух закачивать начинает, сдавливая внутри всё. — Ты на курсы японского будешь ходить? Я уже третий месяц с репетитором занимаюсь. Прикинь, оторвёмся! В Токио, я слышала, крутые клубы, обязательно исследуем, да?

Она повисает на его руке, но Семён аккуратно, даже скорее лениво, высвобождается.

А я замираю. Зависаю на краю пропасти, ощущая, как из-под носков моих туфель вниз в бездну сыплются камни. Мир вокруг смешивается в микс красок и звуков — неприятных, уродливых, пугающий, а сознание зависает в вакууме.

Скажи нет. Скажи же! Я должна это услышать! Скажи, что рыжая дурочка несёт бред. Скажи… умоляю.

Зависаю в полёте. Подхвати меня, поймай, любимый. Не дай разбиться.

— Да, забронировал билеты ещё на прошлой неделе. Квартиру тоже. А клубы обязательно исследуем.

Каждый падающий с высоты эти несколько секунд полёта в глубине своей души надеется, что его кто-то поймает. Какая-то неведомая волшебная силу нежно обнимет прямо перед столкновением с землёй и аккуратно поставит на ноги.

Но дело в том, что таких сил не существует. Падающий с высоты — это через мгновения чаще всего уже просто пятно.

Как и я.

Просто пятно. Алое, яркое месиво из ожидай и осколков любви.

Он забронировал билеты неделю назад. Не вчера, когда я не открыла ему дверь. А неделю назад…

Кое-как заставив своё тело двигаться, я медленно отступаю назад, а потом разворачиваюсь и бегу бегом. Плевать на взгляды и удивлённо поднятые брови.

Прочь отсюда, от него, от боли. Из его жизни, из его города. Вырвать из себя всё, что о нём напоминает.

Было глупостью дать шанс этой любви, я ведь это понимала.

А теперь мой удел — последствия. Горькие и болезненные.