I

Это я. Внешность моя отвратительна, и я не могу долго смотреть на себя в зеркало. У меня красная рожа, широкий нос, редкие волосы, сквозь которые, как опалённая земля в сгоревшей тайге, просвечивает череп. Мне пятьдесят два года, у меня заметно обозначившееся брюшко, оттого что я много ем, и крепкие мускулы, оттого что много работаю. Я согнут болезнью Бехтерева, слава Богу, далеко ещё не пополам, но, когда хожу, не видя неба, мои длинные руки болтаются впереди, отчего я похож на обезьяну. Поэтому я стараюсь не ходить, а ездить на велосипеде, на колёса которого намотано больше километров, чем на колёса многих «Тойот». В седле велосипеда моя сутулость не заметна и кажется, что едет обычный велосипедист. Да, чуть не забыл! Я ещё близорук и ношу очки в тонкой оправе.

А вот мой внук Матвейка. Это он в пятилетнем возрасте сказал, что дедушка похож на обезьяну в очках. Я не обиделся, ведь он сказал правду, а на правду не обижаются. Сейчас ему восемь, и он уже научился скрывать что думает. Когда я спрашиваю: «Матвейка, я всё ещё похож на обезьяну?», он отвечает: «Что ты, дедушка, вовсе нет!» и прячет глаза. Внук приезжает к нам из города на лето. Уже к июлю солнце поджаривает его до тёмно-золотистого цвета, а волосы на голове выгорают до белизны, так же как брови и ресницы.

А это моя жена Оксана. Меня давно мучат два вопроса: за что Бог наградил меня такой женщиной, и за что наказал её таким мужем. Лев Толстой сказал, что все счастливые люди1 счастливы одинаково, но каждый несчастный несчастлив по-своему. Я несчастен оттого, что у меня красивая жена, из-за чего постоянно чувствую, что я вор и владею тем, что не может и не должно мне принадлежать, что заедаю век женщины, которой не достоин.

Оксана высока ― намного выше меня, ходит прямо, стан у неё тонкий, сильный; белые, как лён, густые волосы, волнистыми прядями поднимаются к затылку и сворачиваются в причёску-ракушку, а те, что не вошли в неё, вьются по лбу, змейками стекают по вискам. Когда она надевает длинное платье с крупными синими цветами, тесно обхватывающее её фигуру, я думаю, что женщины краше неё не может быть на всём свете.

Она могла быть артисткой, телеведущей, любимой миллионами, а вместо этого встаёт со мной в пять часов, надевает чёрный рабочий халат, повязывает косынку и идёт доить коров, которых у нас семь. Розовое солнце поднимается над соседними дворами, над спящими домами, безлюдными улицами. Во всём селе одни мы не спим. Даже корова, под бок которой подсаживается на доильной скамейке Оксана, стоит на помосте и пережёвывает жвачку с закрытыми глазами ― тоже ещё спит. Звякает дужка ведра, из которого Оксана моет коровье вымя, потом звонко бьются о дно подойника первые молочные струи. Я сгребаю с помоста навоз, ёжась от утренней сырости, и чихаю. Это ещё одна скверная особенность моего организма ― я чихаю каждое утро подряд раз тридцать. И каждое утро мне приходит в голову мысль, что Оксана должна думать: «До чего противен этот утренний чихальщик!».

В молодости я, наверное, был красивее: за что-то ведь согласилась она выйти за меня! Но я тогда пил, обижал её своей гадкой ревностью до самого тысяча девятьсот девяносто восьмого года, когда мне поставили диагноз и пообещали судьбу Николая Островского. В тот день я ужаснулся, опомнился и предложил ей развестись. Но она ответила, что любит меня, никогда меня не бросит, и мы с ней и девятилетней дочкой Юлькой переехали из Казахстана в Сибирь к моим родителям в умирающий целинный совхоз.

Отец и мать, державшие в то время две коровы, несколько свиней, десяток овец и разную пернатую мелочь, передали нам хозяйство и скончались на наших руках в начале двухтысячных. Работы в совхозе уже не было, и мы стали фермерами, или, как выражается нынешняя молодёжь, «как бы фермерами».

Мы нигде не были зарегистрированы, но из года в год увеличивали своё стадо, и начали продавать молоко соседям, а потом и возить своим клиентам в Райцентр. Когда мне говорят: «И зачем тебе всё это нужно? Лежал бы да смотрел телевизор», я отвечаю: «Если я лягу, то уже не встану». И это, наверное, правда. Я убедил себя, что пока работаю, болезнь меня не одолеет. Но то я, а зачем это Оксане?!

Первая корова подоена. Я хватаю ведро и несу в сени, процеживаю через цедилку и разливаю по банкам. Банки трёхлитровые, двухлитровые, есть и литровая ― это банка нашей соседки Зины Перелесовой. Она берёт у нас по литру два раза в неделю. Споласкиваю подойник и бегу назад. Оксана доит вторую корову в сменный подойник ― у нас всё рассчитано, не теряется ни минуты. Коровы у нас симментальской породы и летом дают по ведру утром и вечером. Кроме этого у нас на откорме шесть быков, да телята, да свиньи!

Пока она доит, я даю быкам сено и напускаю им воду в колоды, сваренные из труб большого диаметра.

Около восьми Оксана кончает доить, идёт готовить завтрак, а я отвязываю коров и выгоняю их из денника. Через двор им ходить нельзя: он порос травой, на которой словно стеклянные бусы сверкают капли росы. Навстречу солнцу открывают свои золотые головки одуванчики. В изумрудной траве они смотрятся немыслимо красиво, обтекая Оксанины клумбы с пионами, розами, ирисами, лилиями и другими цветами, названия которых я не могу запомнить. Посреди цветов я устроил беседку, поставил в неё стол и скамейку ― мы иногда там отдыхаем, а чаще Матвейка играет со своими друзьями в неподвижные игры.

Сажусь в седло велосипеда и рявкаю матом на разбредшихся коров, они вздрагивают, мигом сбиваются в кучу, и послушно идут вслед за мной, подгонять их уже не надо.

На лужайке против моего двора встречаю Виктора Игнатьевича Солдатова, соседа со Школьной улицы. Ему ещё нет шестидесяти, но он уже на пенсии ― хватило стажа спасателя на Экибастузских шахтах. Он среднего роста, крепкий, на голых плечах красиво вырисовываются бицепсы. У него тёмно-русые волосы с чуть заметной сединой на висках. Кончик носа опущен на усы. С начала мая до конца сентября ходит в майках или тельняшках.

Сейчас привязывает козла Борьку, которого искренне ненавидит:

– Стой, гад! Какие же пакостные твари эти козлы! ― бубнит он себе под нос.

– Он вчера в верёвке запутался, весь день простоял на одном месте. – говорю я, останавливаясь. – Наверное, остался голодным.

– Это его проблемы, надо было жрать, а не путаться!

– Он козёл ― животное.

– Это его проблемы, что он козёл!

– А Машка где?

– Машку отвели в клубный сад ― там трава гуще. Целый день воду им таскай! А оно мне надо?!

Мои коровы проходят мимо, срывая на ходу травинки.

Козёл и Солдатов провожают их взглядом: козёл блеет, Солдатов считает ― он считает моих коров каждый раз, когда видит. Впрочем, все, мимо кого я их прогоняю, считают. Это, наверное, свойство людей ― считать сколько чего у ближнего.

– И сколько ты платишь пастуху?

– По пятьсот за голову.

– А в деннике сколько ещё?

– Шесть быков и семь телят, – отвечаю я неохотно. ― В стайке ещё две свиньи и пернатый дрязг на еду.

– На хрена тебе столько!

– А тебе на хрена четыреста бройлеров?

– Мне не нужны – это жена. Представляешь, – говорит он, понизив голос, – весной, когда было холодно, эти твари жили на кухне, а мы кушали в сенях! Всю извёстку обклевали. Краска на полу слезла. Двадцать тысяч на ремонт потратили!

Жена Виктора Игнатьевича, Наталья Фёдоровна, женщина красивая, но строгая, постоянно стрóит своего мужа. Вот и сейчас она, собираясь на работу в Райцентр, кричит со двора:

– Витя! Ты намерен питаться с огорода?

– Есть такие мечты! – кричит в ответ Виктор Игнатьевич.

– Тогда тебе на сегодня задание: сделать летний полив. Понял? И не забудь, сегодня Василий Николаевич приедет за бройлерами!

Я еду дальше, оставляя соседа в угрюмой задумчивости.

Возвращаюсь в восемь. Завтракаю с Оксаной и передаю, что сказал Солдатов.

– Юра, – говорит она. ― А правда, зачем это?

– Что – это?

– Такой труд. Ну сколько им останется от бройлеров? Тысяч восемьдесят, ну сто ― не больше. Стоит ли?

– А нам зачем?

– Нам надо выплачивать Юлькину ипотеку.

– И они ипотеку платят. Надежда Фёдоровна злится, что от Игнатьича дохода – как молока от Борьки.

– А когда жить? Стайка, работа, стайка. Ни выходных, ни проходных.

– Оксана, я понимаю, что виноват перед тобою… Я тоже устроил тебе такую жизнь. Давай, ты поедешь к Юльке в Город, а я буду работать, пока не выплатим кредит.

– Ну полно глупости болтать, или хочешь от меня избавиться?

– Теперь ты сказала глупость. Просто… Мне было бы спокойней, если бы ты не пласталась, как сейчас. Ведь ты достойна лучшего.

– Что же лучшего ждёт меня в городе?

– Всё-таки меньше работы… Отдохнула бы. Людей посмотрела, себя показала. Можешь даже замуж выйти ― я не против. Только за очень хорошего человека.

– А ты не забыл, что мне скоро пятьдесят? Ещё несколько лет, и лицо у меня сморщится как печёное яблоко, я согнусь в три погибели, подхвачу трясучку, стану неопрятной и противной.

– Ты никогда не станешь противной. Ты такая же красивая, как прежде ― двадцатилетним фору дашь…

– Полно, полно! Я ведь не жалуюсь, что у меня в жизни вечная стайка. Просто иногда мне становится страшно! Двадцать лет назад моей маме было столько же, сколько мне сейчас, а её давно нет. Эти двадцать лет промелькнули так быстро, словно я не жила, следующие двадцать пройдут ещё быстрей, и всё! Зачем жила? Хочется зацепиться за что-то хорошее, найти такое, что успокоило бы, примирило с неизбежностью… У тебя разве нет такого?

– Есть. Да ещё как есть! Но ответа нет. Да и как ему быть, если умнейшие из умных за тысячи лет ничего не поняли. Куда уж нам с тобой… Помню, в десятом классе я писал выпускное сочинение «Поиск смысла жизни Пьером Безуховым». Мне было семнадцать, и жизнь передо мной сверкала безбрежным морем. Я всё знал и ни в чём не сомневался. На шести листах я доказывал, что смысл в том, чтобы жить для людей. Сейчас, когда жизнь прошла ошеломительно быстро, противоположный берег совсем рядом, он тёмен и страшен, я уже так не скажу. А десять лет назад я прочитал дневники Льва Толстого и его «Исповедь». Оказалось, что он сам в мои годы не знал, зачем живёт; как и я, боялся смерти и от ужаса перед ней думал о самоубийстве. В то время, когда я умничал на тему, какой такой смысл жизни искал Пьер Безухов, Лев Толстой давным-давно сформулировал ответ: смысл жизни в том, чтобы спокойно и радостно идти навстречу смерти. Такого душевного состояния, можно достичь только поверив, что жизнь продолжится за земными пределами. А я не могу поверить. Наверное, смерть страшит нас с тобой оттого, что мы не верим…

– Ну давай остановимся на том, что мы живём для Юльки, Матвейки, наших правнуков. Предоставим им найти ответ.

– Да, может лет через двести наши потомки точно ответят зачем мы жили, трудились и страдали. Хотя мы ведь не ответили чеховским трём сёстрам, а они на нас надеялись.

– Давай, кончай философствовать, мы с тобой ещё бутылки не уложили.

В сенях топот ― это приходят за молоком наши покупатели. Их много ― человек двадцать. Я вытаскиваю из холодильника наполненные вечерним молоком полторашки2 и укладываю в большую дорожную сумку. Охлаждённое вечернее молоко мы продаём на минирынке в Райцентре, где у нас тоже есть постоянные покупатели, и куда нас поочерёдно – то Оксану, то меня – подвозит попутно Наталья Фёдоровна. Она работает в районной администрации и ездит на службу на личной «Тойоте».

Вытаскиваем сумку в сени. На пороге появляется Зина Перелесова. Ей семьдесят пять лет. Прожитые годы не украшают её: на голове не благородная седина, а давно нечёсаные короткие волосы непонятного цвета, она трясётся от перенесённого сорок лет назад бруцеллёза, а один глаз больше другого, наверное, от глаукомы. Ходит Зина с палкой, которая долгие годы служила черенком в чьей-то лопате, моется редко, особенно зимой, потому что в доме её холодно: во-первых, от того, что он ветхий, во-вторых, от того, что неисправная печь дымит и плохо греет ― какое уж в таких условиях мытьё! С Зиной входит такой запах, что кажется, будто нас посадили в коптильную камеру.

– Юююра, – тянет она, – что мне делать? Опять приходила эта Ниночка. А какая она Ниночка! Она парень. Отобрал у меня деньги. Я третий день голодом сижу.

Оксана подаёт её банку с молоком, приносит из кухни полбулки хлеба.

– А можно позвонить в милицию? У меня в подполе издеваются над женщиной. Она всю ночь кричала – я спать не могла! ― Пусть бы приехали.

– После, после, Зинаида Семёновна, сейчас некогда… И внук ещё спит, – говорю я.

– Ну, ладно, приду позже.

Зина уходит, стуча своим черенком.

– А ведь придёт!

– Что же делать, не прогонять же! Она не виновата, что больна, – говорит Оксана.

Сигналит машина. Я хватаю ручку сумки с одной стороны, Оксана ― с другой, бежим через поляну к Солдатовым. За рулём важно восседает Наталья Фёдоровна в синем офисном костюме.

– Здравствуй, Юра, – говорит она, выпуская в открытое окно струю дыма и стряхивая пепел с тонкой сигареты.

– Здравствуй, Наташа.

– Витя, ты помнишь мои задания? ― спрашивает она подошедшего Виктора Игнатьевича.

– Помню, Наташа.

– Всё, поехала! ― Наталья Фёдоровна даёт газ и выводит плавно покачивающуюся «Тойоту» на дорогу.

– Ей бы генеральские погоны! – говорит вслед Солдатов.

Возвращаюсь к себе на кухню. Проснулся Матвейка. Он не в духе:

– Бабушка уехала?

– Уехала. Садись завтракать.

– А что на завтрак?

– Творог, яйца, хлеб с маслом.

– Всё творог, да творог. Каждое утро творог!

– Не привередничай! Творог полезен детскому организму ― белок для мышц, кальций для костей!

Матвейка лезет за стол.

– А умываться?!

– Ну дедушка! Можно хоть в деревне не умываться!

– А подзатыльника не хочешь? Ешь, давай, да я пойду управляться!

Матвейка завтракает, я мою посуду и иду убирать навоз. Потом выпускаю телят: двое ещё пьют молоко ― пою их из бидончика с соской; даю свиньям их мешанину, курам и уткам зерно и рубленную траву.

Через полтора часа приезжает Оксана и приходит мне помогать.

Прибегает Матвейка:

– Дедушка, тебя тётенька зовёт.

– Юююра! ― слышу тягучий голос Зины. – Мооожно позвонить?

Плюясь и матерясь про себя, веду Зину в комнату. Она в прокопчённом своём халате садится на диван, устраивая рядом палку, ставит телефон на колени и набирает номер:

– Милиция? С вами говорит пенсионерка Перелесова Зинаида Семёновна. Скажите, как мне быть? Ко мне каждый день приходит девушка или парень, и говорит, что он моя дочь. А какой он мне дочь! У меня никогда не было дочери. Они со своим любовником у меня деньги отбирают, мне есть нечего – голодом сижу! Я сорок второго года рождения, участница войны, ветеран труда. Меня к Ельцину под конвоем возили на вертолёте. Я ему советы давала. Скажите, пожалуйста, к кому мне обращаться?

– Как к кому? К Ельцину, конечно! ― Я стою рядом и мне прекрасно слышны ответы полицейских.

– К Ельцину? … Но ведь он ууумер!

– Да? А мы не знали! Вы откуда звоните?

– От Юры… Извините, я не знаю его отчества.

– Дайте-ка ему трубку.

– Юра! ― говорит дежурный полицейский. ― Вы зачем позволяете ей звонить? Вы же знаете, что она больной человек, все буки нам забила, мы прячемся, когда она приходит!

– Я понимаю, но ведь она гражданка, имеет право на защиту. К ней на самом деле приходит дочь с сожителем: разберитесь, отнимают они деньги или нет, если отнимают, накажите, как следует.

– Ну да! Мы приедем, а она скажет, что сама им отдала, а может она придумала, что её грабят. Сколько раз она звонила, что у неё под полом женщины кричат!

– Я вас понял. От меня она больше не позвонит.

– Что они сказали? ― спрашивает Зина.

– Сказали, чтобы вы им не звонили.

– Они нас всех хотят уничтожить! – говорит Зина обречённо, ставя телефон на место. ― Они всех птичек отравили, всех лисят убили! Вы видели кладбище в Райцентре? Там уже места нет! Меня хотели в больницу положить, а я сказала: «Вы ещё ни одного не вылечили: из вашей больницы только одна дорога – на кладбище.

Несчастная Зина! Она была замужем у неё двое детей! Работала в совхозе ветеринаром. Но сорок лет назад заразилась бруцеллёзом. Лечилась, казалось, выздоровела. Потом новая беда: ехала с доярками на выпаса в открытом кузове. Машину тряхнуло на ухабе, она вылетела из кузова и ударилась головой о землю. Говорят, что Зина получала две пенсии: одну по старости, другую от совхоза за утрату трудоспособности. Нынешние хозяева, выкупившие совхоз, якобы, отказались ей платить. Не знаю, правда это или нет.

– Ну что? ― спрашивает Оксана, когда я возвращаюсь.

Я передаю ей разговор Зины с полицейским, и мой с ним.

– Думаю, они просто не хотят этим заниматься.

– Конечно. Хотели бы ― давно прижучили эту Ниночку! ― соглашается Оксана. – Не верю, что нельзя поставить у неё диктофон. Но ведь много чести такие технологии к ней применять… Матвейка что делает?

– Артёмка пришёл. Сидят в беседке и играют в телефон. У Артёмки пальчики так и бегают по экрану, а наш сидит рядом и пялится.

– Пойду готовить обед, – говорит Оксана, а через минуту со двора доносится её голос, ― Артёмка, давай я вам с Матвейкой по три яичка подложу, пока играете, цыплят мне выведете.

– Ну, бабушка! ― слышится недовольный вскрик Матвейки.

– Матвейка, – говорю я за обедом, – не смей повышать на бабушку голос. И вообще, в такую погоду надо бегать, играть в футбол, кататься на велосипедах. Мы с бабушкой зачем тебе велосипед купили? Будешь так играть ― станешь игроманом.

– Да не стану я игроманом! Что вы ко мне пристали?!

Я не знаю, что делать с Матвейкой. Отобрать у него телефон? Надрать уши? Я чувствую свою полную педагогическую несостоятельность. Оксана тоже.

Вечером у ворот Солдатовых вижу фургон: из соседнего района приехал за бройлерами армейский друг Виктора Игнатьевича. Я знаю, что зовут его Василий Николаевич, он предприниматель, фанат консервной промышленности, производит отличную куриную тушёнку, кошачий корм из куриных голов и ножек, да много ещё чего; а, главное, он верный товарищ: иначе, зачем бы он ехал за восемьдесят километров, чтобы купить бройлеров у друга, когда их полно в его районе. У Виктора Игнатьевича работы поубавиться. Интересно, как к этому отнесётся Наташа?

II

С утра небо затянуто тучами. Далеко на западе лениво ворчит гром. Мы с Оксаной в клубном саду, дико заросшем травой. Как говорят здесь: «Телятам разу нечего дать», потому что вчера знакомый тракторист, обещавший привести мне немного травы, внезапно уехал, не предупредив меня. Я кошу литовкой, Оксана собирает траву граблями и укладывает в ручную тележку, беспокойно посматривая на почти чёрное небо. Сверкнуло где-то недалеко и грохнуло громко и грозно. Жалобно заблеяла Машка ― коза Солдатовых.

– Пора, – говорит Оксана, я отдаю ей косу и спешно обвязываю верёвками копну на тележке.

Бежим домой. Поднимается ветер, метёт пыль. Снова раздаётся громовой раскат, но мы уже в своём дворе, заталкиваю тележку в пригон, и спешу в сени. Оксана уже там. Хлынул дождь. Близкое и далёкое исчезает за белыми струями. Не могу закрыть за собой дверь ― кто-то мешает. Оборачиваюсь ― Зина.

Вот уж не вовремя, так не вовремя. Еле удерживаюсь, чтобы не рявкнуть на неё.

– Юуура! ― заводит она свою шарманку. ― К кому мне обратиться?

– Ну что такое!? Опять в подполе кого-то пытают?

– Нееет, – говорит она, не замечая моего сарказма, – я уже не могу жить в своём доме! У меня нет дров, нет угля! Я замёрзну зимой! Мне нужна новая квартира. Куда мне идти?

– Боюсь, Зинаида Семёновна, вам некуда идти. Квартиры сейчас дают бесплатно только ветеранам войны.

– Так я же ветеран! Я сорок второго года рождения. У меня способности! Не веришь? Вот смотри…

Зина замирает и вдруг вскрикивает: «Огонь батарея!». В тот же миг небо обваливается на нас со страшным грохотом. Я вскрикиваю и приседаю, втянув голову в плечи, кажется, запахло оплавленным пластиком. Оборачиваюсь ― жива ли Оксана? Жива! Стоит, обхватив голову руками.

– Дедушкааа! ― кричит, выскакивая в сени Матвейка. ― Что это было!?

– Не бойся, молния поблизости ударила.

– А я так испугалсяяяя!

– Не плачь, малыш, не плачь! Это не опасно, это бывает, – успокаивает его Оксана, – ты что делаешь?

– В телефон маленько играл! Бабушка, я не долго играл, минут пятнадцать.

– Ну иди, иди, поиграй ещё немного.

Одна Зина довольна:

– Вот видишь!!! Меня и на фронт возили. Как скомандую: «Огонь батарея!», сразу все немцы взрываются, – она и правда верит, что это грохнуло, благодаря ей.

– Разве я не заслужила, чтобы мне дали квартиру? Я и Ельцину советы давала! Меня в Москву на вертолёте возили.

– Да мы-то не сомневаемся, что вы заслужили, – говорю я, – да только как добиться, чтобы вам предоставили то, что заслужили?

– Юююра, ты только скажи, к кому мне обращаться.

– Наверное, в соцзащиту надо съездить, или к нашему главе администрации. Если они не решат, к самому Петру Петровичу.

– Как дождь кончится, схожу к нашему. Как его звать?

– Иван Денисович.

– Мне б или новую квартиру, или в престарелый дом. В престарелый дом даже лучше. Там печку топить не надо и кормят.

– Конечно, и врачи там есть, и медсестры.

Проходит больше часа. Дождь кончается ― едва моросит. Зина уходит, забив нам буки, как здесь говорят, рассказами о дочери, которой у неё нет и никогда не было, и своих способностях.

Славный дождь! Если не случится какого-нибудь градобития, будет картошка. Как там у Есенина? ― «Как мало надо этим брадачам, чья жизнь в сплошном картофеле и хлебе»3… Оказывается, не вся та Русь ушла. Мы с Оксаной сами в какой-то степени живём мечтами и заботами тех бородачей…

Иду в стайку. Дёрн на дворе как губка впитывает воду. Такой дождище, а воды-то уже нету. Вытаскиваю тележку и тащу в денник телятам. Глядь, а против калитки, раскинув ноги и вытянув шею, лежит на боку мой трёхмесячный телёнок.

– Это что? ― ужасается пришедшая за мной Оксана. ― Он же был здоровым, молоко сосал!

– Слушай! Его молнией убило! ― ошеломлённо говорю я, осматривая телёнка. – Вот шкура опалена ― сюда вошёл разряд. Невероятно! Можно сказать, по Зининой команде нашего телёнка убило!

– Не было печали! Куда его?

– Куда, куда ― на свалку!

– Давай лучше здесь в углу денника закопаем. Чтоб природу не отравлять.

– На свалке и не такая гадость валяется! Но твоё слово закон, давай закопаем.

– Это Боженька нас с тобой пожалел, – говорю я Оксане. ― Увидел, что не по силам нам траву на всех таскать, решил уменьшить поголовье. Витин козёл-то цел?

– Да ходит вон, бородой трясёт.

Вечером гоним домой коров. За мной на велике едет Матвейка.

Из калитки выходит Солдатов ― ждёт кого-то.

– Как дела? ― спрашивает он.

– Матвейка, гони коров один, бабушка уже ворота открыла, – я останавливаюсь и говорю Виктору Игнатьевичу:

– Зина моего телёнка убила.

– Ты что, шутишь?

– Нисколько! ― я рассказываю Виктору Игнатьевичу об утреннем визите Зины и об убитом грозой телёнке.

– Как скомандовала: «Огонь батарея!», так молния в него и ударила.

– Вздор! ― говорит Виктор Игнатьевич. ― Она сто раз командовала, и ни хрена не было. Повезло тебе сегодня чудо увидеть! А я ещё подумал, не мне ли прилетело, уж больно громко ударило ― чуть не оглох! Посмотрел ― холодильник цел, телевизор цел, всё в порядке. А оказывается ― в телёнка… Моего бы козла прибило ― ничего б не имел против, – говорит он, понизив голос.

– Слушай, Виктор Игнатьич, Зина нам сказала, что хочет в дом для престарелых. «Замёрзну», – говорит.

– Так ведь и замёрзнет. – соглашается Солдатов. – Ты у неё бывал?

– Лет пятнадцать назад заходил ― не помню зачем.

– А я был позавчера. Представь мой курятник – там чище, чем у неё в квартире! Стены закопчённые, потолок чёрный, паутина висит лохмотьями, а в комнате стена отошла ― можно ладонь наружу высунуть. Удивляюсь, как она прошлой зимой не замёрзла!

– Так надо же что-то делать.

– А что ты сделаешь? Я ей ремонт делать не собираюсь.

– Витя, – сказала, выходя из калитки, Наталья Фёдоровна, – Готов? Пойдём за козой! А, Юра! Здравствуй! Не виделись сегодня.

– Здравствуй, Наташа.

– Вы о чём?

Ах, как хороша эта Наташа! У неё чёрные, блестящие волосы. Круглое лицо, красивые карие глаза… Нет, очень красивые: большие, чуть выпуклые, завораживающие. Она невысокого роста, чуть полная. Но полнота ей идёт и приятна глазу. Уверенно и твёрдо ступают её полные ножки. Даже походка не оставляет сомнений, что она имеет право повелевать, и её надо слушаться.

– Да вот рассуждаем, что надо как-то Зину устроить, – отвечаю я, ― просится в дом престарелых.

– Давно надо! Я ей говорила три года назад. А она обижалась: иди сама, а я хочу умереть в своём доме. Послушайте, мальчики, я завтра на работе спрошу, как это делается, может что и получится. Пойдём, Витя! Машка с Борькой не поены. У тебя есть мечты лечь сегодня спать?!

– Есть, – отвечает Виктор Игнатьевич.

– Тогда пойдём за Машкой, мне ещё доить её!

Я иду домой. Наташа и козье молоко продаёт аллергикам по сто рублей за литр. Не много, вроде бы, но сотенка к сотенке… Оказывается, и у меня появилась привычка считать чужие деньги.

Молодец, Наташка! Не зазналась, работая в районной администрации. Они с Виктором приехали в совхоз в девяносто третьем году ― двадцать четыре года назад и тоже из Казахстана ― из Экибастуза. Наташа окончила Павлодарский педагогический институт, а Виктор Игнатьевич работал на шахтах спасателем. Здесь её взяли в школу, и уже через три года она была завучем, через пять директором.

Дом на улице Школьной, в котором живут сейчас Солдатовы, последний, построенный совхозом. Тогда было решено снести старые щитовые дома, оставшиеся ещё от первоцелинников, и построить на их месте современные кирпичные на два хозяина. Успели снести один старый и построить один новый, в котором поселились главный бухгалтер и замдиректора по снабжению, ставший к девяносто восьмому году крупным предпринимателем; настолько крупным, что пришлось уехать в Город, чтоб в нашей глуши не зачахли его выдающиеся бизнес-способности. Вот в его-то квартиру и переехала новый директор школы Наталья Фёдоровна Солдатова. Виктор Игнатьевич в то время служил в Райцентре в МЧС, откуда в пятьдесят пять лет ушёл на пенсию. Дом настолько им понравился, что они остались в нём даже когда в двухтысячном году Наташу позвали в районную администрацию заведовать отделом образования.

В забор этого дома – железный, с кирпичными столбами и основанием – уткнулся двумя покосившимися, накрытыми чёрной толью сенями, четырёхквартирник. В одной квартире живёт Зина Перелесова, в другой, дальней от меня, семья совхозных ветеранов – телятницы Валентины Демьяновны и скотника Алексея Максимовича ― людей бедных, больных, постоянно лечащихся, но никогда не выздоравливающих; в третьей квартире, с другой стороны дома, живет Сергей Константинович Трубочкин – пятидесятипятилетний мужчина, за десять тысяч рублей работающий грузчиком в магазине, – пьющий, но добрый, безотказно всем помогающий; по соседству с ним жила семидесятилетняя старушка Евдокия Андреевна Иванова ― бывшая работница центрального тока, оставившая здоровье в его холодных складах и в пыли пшеничных буртов. Она умерла в прошлом году, и квартира её стоит с двумя приколоченными к входным дверям гнилыми досками. Тёмные окна смотрят на мир как пустые глазницы и, если долго в них смотреть, делается жутко. Сашка Иванов, сын Евдокии Андреевны, выставил квартиру на продажу за сто пятьдесят тысяч, этой весной снизил цену до семидесяти тысяч, но охотников на неё так и не нашлось.

Рядом с этим домом стоит ещё один ― такой же, но с его жителями мы общаемся мало, и в моём рассказе они не играют никакой роли.

Вот в эти три дома и воткнулся перпендикулярно вместе со всеми пригонами, денниками и огородами мой родительский дом на Комсомольской улице, в который мы приехали чуть позже, чем Солдатовы в свой.

III

После дождя пришло похолодание. Дует ветер, шумят деревья, серая муть обложила небо. Оксана уехала с Наташей, надев куртку. Приходит Зина:

– Юююра! Можно позвонить?

– Куда?

– В соцзащиту… Найди мне номер!

– А вы вчера были у Ивана Денисовича?

– Была, но он не стал говорить со мной.

– Почему не стал?

– Он сказал, что я не его.

– Как это не его?

– Сказал, что я здесь не прописана.

– А вы правда не прописаны?

– Я уезжала в Северный район. А когда моя мать умерла, вернулась сюда в её квартиру. Но я не прописана.

– Нууу! Чую, долгая будет катавасия.

Нахожу номер «соцзащиты».

– Ало! ― кричит в трубку Зина. ― Скажите, как мне устроиться в престарелый дом? Я Зинаида Семёновна Перелесова ― инвалид, ветеран труда. Я работала тридцать пять лет. За мной некому ухаживать. Как? Я не понимаю. Я сейчас Юре дам, скажите ему. На, Юра, – она быстро суёт мне трубку.

– Юрий, – слышу я женский голос, – Зинаида Семёновна уже обращалась к нам. Мы подробно объяснили, что ей надо сняться с регистрации в Северном районе и прописаться по нынешнему месту жительства.

– Боюсь, что она не сможет этого сделать. У неё Паркинсон, она не доедет. Это же Бог знает где, туда ни автобусы, ни поезда не ходят. Может, как-нибудь дистанционно это сделать? Я слышал, что можно через сайт «Госуслуги».

– Очень жаль, но мы этим не занимаемся.

– А как быть? Если она замёрзнет, кто будет отвечать?

– Не знаю, пусть обратиться к вашему главе администрации.

– Она вчера обращалась. Он сказал то же, что вы сейчас.

– К сожалению, мы ничем не можем помочь.

– Понятно. Очень жаль.

– Что сказали? ― спрашивает Зина.

– Сказали, что вам надо съездить туда, где вы прописаны, и выписаться.

– Они хотят, чтобы я замёрзла… Да кому мы нужны, пенсионеры… – и Зина пускается в рассуждения о птичках, лисятах и пенсионерах, которые переходят в её обычный, нудный бред.

Возвращается Оксана. Я рассказываю о Зининых переговорах с соцзащитой.

– Давай я схожу к Ивану Денисовичу, – предлагает Оксана.

– Подождём, что скажет Наташа. Она обещала узнать…

– Матвейка! Ты опять играешь!? Иди погуляй! В магазин зайди, купи хлеба!

– Бабушка, можно я мороженного куплю?

– Купи, купи. Сто рублей хватит?

– Хватит. Себе возьму и Артёмке ― можно? Ему бабушка на мороженное денег не даёт, а ему ведь хочется.

– Ладно, ладно, купи и Артёмке, только куртку надень ― прохладно.

– Сейчас, бабушка, дай пройти уровень.

– Матвейка! Телефон сюда! ― разъяряюсь я.

Матвейка пугается моего тона, вскакивает и одевается.

Не успевает закрыться за ним дверь, как входит Зинина соседка Валентина Демьяновна ― бывшая телятница.

– Оксаночка, Юрочка! Как вы живёте? Не болеете? Ну слава Богу!

– А вы? ― спрашивает Оксана.

– Ох, – Валентина Демьяновна бессильно опускается на стул. ― Дедушка же в больнице лежал в Городе. Нарость у него нашли на почке. Сейчас говорят ― надо ехать на эту… билитацию, что ли!

– Реабилитацию.

– Да, да. Дают ему путёвку в пансионатор на две недели. А денег нет ни копейки. Хирург Александр Иванович говорит: «Очень хороший пансионатор, Валечка, обязательно надо поехать. Я говорю: «Как же ехать, Александр Иванович? Денег совсем нет! Может, через три месяца? ― Я бы подкопила.». А он: «Нет, Валечка, надо быстрее. Займи у кого-нибудь!». Вот такая басня!

Валентина Демьяновна ― ходячие мощи, в чём душа держится! Послушать её, все обращаются к ней ласково «Валечка», у неё теперь и кличка такая ― «Валечка». В советское время она была «Кума» за то, что после рождения четвёртой дочери пригласила в крёстные отцы директора совхоза ― члена бюро обкома КПСС. Директор, на удивление всем, пришёл, и телятница Валентина Демьяновна стала «Кумой». Но теперь это забытая история ― все свидетели тех крестин или уехали, или умерли.

– И сколько надо денег? ― спрашивает Оксана.

Валентина Николаевна думает, потупившись:

– Ну хоть тысяч шесть или семь.

Оксана идёт за деньгами.

– Спасибо, Оксаночка. Я потихоньку отдам, по пятьсот, по тысяче… Ты запиши, Юра, запиши, чтобы не забыть. Оксаночка, у тебя вишня есть?

– Есть, есть, Валентина Николаевна!

– Тогда я виктории4 принесу. Потом ранеток. У меня хорошие ранетки. И много ― два деревца как усыпаны…

– Да не надо нам ранеток ― у вас самих внуки ― оставьте им.

– Нет, нет, нет, нет! Им тоже хватит. Они не любят ранеток. Принесу, принесу. Мне ведь тоже вас жалко. Вам самим деньги нужны. Огурцы у вас есть? А помидоры?

– Есть, есть, – отбивается Оксана.

– А то я бы принесла…

– Не надо, не надо!

Валентина Демьяновна уходит. Она получает десять тысяч рублей пенсии, дедушка, Алексей Максимович, ― пятнадцать. Может и хватило бы на жизнь, но у них немыслимо много уходит на лекарства и лечение. И внуки такие же болезненные, как они. В прошлом году дочь возила старшего внука в Город. И вот как рассказывала об этом Валентина Демьяновна: «В областную больницу приехали – ничего не нашли, сказали ― с возрастом пройдёт. В другую поехали ― тоже ничего не прописали, но врач дал карточку и говорит: «Поезжайте по этому адресу, там вам помогут». И правда, хорошие врачи, внимательные: приняли, осмотрели, диагноз поставили и лекарств выписали на десять тысяч!». И дочь, и дед с бабкой довольны и успокаиваются только тогда, когда с них берут за лечение деньги, и чем больше берут, тем им утешительней.

Вечером небо очистилось от туч, заметно потеплело. Пригнав коров, иду к Солдатовым. Наташа в футболке и брюках доит козу Машку:

– Ничего не получается, Юра. Во-первых, не прописана, во-вторых, в доме престарелых нет мест. Можно выписать и прописать на сайте госуслуг, но там требуются документы на жильё ― на её хибару. Нинка вряд ли оформила её в собственность. А это делается через суд ― волокита будет долгая. Есть и медицинская проблема: по её заболеванию в обычный дом для престарелых могут не взять, направят в интернат для душевно больных.

– Какая же она душевно больная! Ну несёт ахинею, так многие старики её несут. Она не буянит, не агрессивна…

– Ну попробуй, докажи. В общем, на сегодня ситуация такая.

– Ладно, проследим, чтобы купила дров и угля ― авось ещё одну зиму переживёт.

Возвращаюсь домой в одиннадцать. Оксана только что кончила доить коров. Совсем темно, а Матвейки нет. Уехал с Артёмкой на велосипеде в семь часов сразу после ужина, и с тех пор не появлялся.

Разливаем молоко по полторашкам, складываем в холодильник ― для завтрашней продажи на рынке.

– Ну что с ним делать? С Матвейкой? Совсем от рук отбился, то не выгонишь, то не загонишь. Так бы ничего, если бы не речка, не ямы, не машины на дороге… Да мало чего.

– Дело не в этом. Он должен знать, что есть порядок, который надо соблюдать.

Наконец хлопает дверь, стучат о пол шустрые ножки.

– Явился, паршивец ты этакий! Ты когда должен быть дома?

– Я не паршивец! ― возражает Матвейка.

– Хорошо, что ты отстаиваешь своё достоинство, плохо, что у тебя нет чувства юмора, я ж беззлобно сказал.

– Ну, дедушка! Знаю, что в полдесятого надо приходить! Но мы играли в футбол один на один! Представляешь! Я только Куделе проиграл! Но ему уже одиннадцать, и он занимается в футбольной школе!

С одной стороны, я рад, что Матвейка оторвался от телефона и в волю набегался, с другой, досадую, что от нашего воспитания он становится всё более разболтанным.

– Есть будешь? ― спрашивает Оксана: для неё важнее, чтобы ребёнок был накормлен.

– А что есть? ― охотно отзывается Матвейка.

– Чай и бутерброд. С колбасой или с мёдом?

– Э-м-м, – думает Матвейка. ― С мёдом!

– Вот видишь, теперь бабушке чай греть, бутерброды готовить! Не видишь, что бабушка устала!

– Ладно, не ворчи, дедушка, – успокаивает меня Оксана.

– Эх мы, педагоги! ― отвечаю я.

– Не педагоги, а бедогоги, – ухмыляется паршивец, откусывая бутерброд.

Ложимся в первом часу.

IV

Лето вернулось. Опять жарко. Вокруг беседки распустились пионы ― запах обалденный, как говорит молодёжь. Шмели гудят, пчёлы с головой влезают в цветки: «И блеск, и жизнь, и шум листов…».5

Оксана уехала с Наташей на рынок. Звоню в Раскатовку знакомому фермеру. Я уже десять лет покупаю у него сено, а сегодня мне нечем кормить быков. Обещает привезти вечером. Оказывается, у них вчера не было дождя. Удивительно!

– Только сено не прессованное, – предупреждает фермер.

– Ладно, застогую.

Матвейка с Артёмкой сидят в беседке и проходят уровни.

– Матвейка! – говорю я. ― Смотри: лето, солнце, каникулы – лучшее время года. Мы в твои годы играли в лапту, вышибалы, в пионербол, в «Двенадцать палочек» – по двадцать человек собиралось, а вы задницы просиживаете с телефонами!

– Дедушка! Тебя послушать, так у вас всё было замечательно, вы пупы земли, а мы козлы и лохи!

– Дерзишь, Матвейка, а это нехорошо. Идите-ка, покатайтесь на велосипедах, ножки разомните, а не то закиснете, ссутулитесь, ожиреете. Уж ты не заставляй меня прибегать к силе.

– Пойдём, – теребит Артёмка моего внука.

Матвейка кладёт телефон в карман шортиков.

– Матвейка, отнеси в дом, положи на стол! Выронишь ― разобьётся.

– Не разобьётся, я его уже много раз ронял ― он небьющийся.

Мальчишки сели на велосипеды и уехали.

Валентина Демьяновна приходит сообщить, что дедушка уехал в «пансионатор», заодно приносит большую чашку виктории. Не взять невозможно: она ставит в сенях и убегает. Вот такая она! Кто хоть раз сделал ей, как она считает, добро, тот не избегнет её долгой, долгой благодарности.

Иду в клубный сад косить траву телятам. Через час приходит Оксана. Увозит первую тележку, вторую, третью. Виктор Игнатьевич удивляется, отчего я не покупаю бензокосилку. Не знаю, я привык косить литовкой, ненамного меньше накашиваешь, зато удобней и двадцать тысяч не надо тратить.

Дома меня встречает Матвейка:

– Дедуль, Артёмкина бабушка выкосила двор, сказала, чтобы ты пришёл и забрал траву.

– Хорошо, пойдём со мной, поможешь.

К Артёмкиной бабушке Лиде иду со старым дырявым покрывалом. Стаскиваем с внуком траву и укладываем на него. Завязываю концы и, взвалив на спину, иду домой. Мне не тяжело: хоть я и согнут в три погибели, но пока запросто утаскиваю четырехведерный мешок зерна чёрт знает, как далеко.

Встречаю Серёгу Трубочкина:

– Серёж! Мне обещали сено привезти. Поможешь сложить?

– Какие проблемы? Конечно помогу.

Фермер приезжает в шесть часов на «Кировце» с девятитонным прицепом. Привозит сорок центнеров вики с овсом по сто восемьдесят рублей, вываливает их на подготовленные мной доски и уезжает ― прощайте семь двести!

Приходит Серёга, уже приняв допинг. Но немного – работать годится.

Мы с Серёгой подаём сено, Оксана укладывает.

Сначала работаем молча. Потом Серёга говорит:

– Вот мы с тобой всю жизнь в деревне отработали. Ты богаче меня, я вообще пролетарий, даже беднее пролетария, – у меня, на фиг6, и цепей нет. Я ничего против не имею ― ты больше работаешь ― я тебя уважаю. Мы производили продукты и сейчас производим, кормим народ. Не знаю, сколько ты зарабатываешь, но знаю, что немного по сравнению со всякими артистами, режиссёрами, я уж молчу за предпринимателей и чиновников. Нет, пойми правильно, я не завидую – пусть они больше получают! Но не в тысячу же раз! Я небольшого ума, меня здесь дурачком считают, но четырнадцать морей я знаю, и понимаю, что это несправедливо. Без песен проживёшь, а без еды подохнешь. Кто установил такие расценки, что две песни за вечер стоят больше, чем молоко и мясо, что мы с тобой произвели за всю жизнь?

– Рынок оценил. Но это не я сказал ― так говорят по телевизору.

– Мало что там говорят. Но я знаю, что это несправедливо. Я не согласен!

– Тут, Серёга, много вопросов. Кто так оценил? Что сделать, чтобы мы с тобой участвовали в оценке? Тысячи лет прошли, а никто на эти вопросы не ответил. Вроде был ответ: надо отменить частную собственность. А не получилось ― всё вернулось назад. Я думаю, всё дело в человеке. Представь, что я хочу украсть. Что сделать, чтобы я не крал? Построить склад, окружить забором, потом стеной на фундаменте, чтобы я подкоп не сделал? Сигнализацию поставить, охрану? ― Всё бесполезно. Если я хочу, то найду, как украсть. Надо сделать так, чтобы мне не хотелось красть. Надо, чтобы сами люди стали другими ― чтобы оглядывались: «Не рву ли я кусок из глотки ближнего, чтобы у меня было два, а у него ни одного?».

– А это, на фиг, нереально. Всегда будут рвать.

– Ну может в будущем ― лет через тысячу.

– Ни фига не получится и через тысячу, – Серёга вытирает лицо рукавом рубашки.

– Ты, Серёга, за что сидел, если не секрет?

– Я вообще-то рецидивист! У меня пять судимостей, ― что-то гордое слышится в его голосе. – Первый раз, на фиг, весной было, – украл я мешок комбикорма со склада – бухгалтерша попросила ― ей курей привезли. Стоим мы у неё перед крылечком, она мне пятаками три рубля отсчитывает, а милиция тут как тут ― от склада за мной шла. Бухгалтерше ни фига ― она любовница парторга, а мне год условно. В другой раз ― ты не помнишь, тебя ещё здесь не было ― открыли у нас маслозавод. Давили подсолнечное масло, а я там в цеху работал. Масло поступало в ванну… Вот мы надавили полную, и чувствую, что мне надо напиться, на фиг. И ничего кроме масла продать нельзя. Рабочий день кончится, уйдёшь ― обратно не зайдёшь: на дверях замок, на окнах решётки. Так я в стекле уголок отбил, гибкий шланг сунул в ванну, другой конец выпустил в эту дырку. Пошли домой. Через час вернулся с ведёрком, масло в шланг подсосал, оно и потекло в ведро ― закон физики: жидкость течёт оттуда, где выше, туда, где ниже. Три ведёрка я так дёрнул. Ну попался ― тоже закон физики: сколько верёвочке не виться, а конец будет. Дали три года ― по году за ведро. В третий раз сел за драку. У нас был парторг Сёмочкин, после главой района стал. Лукавый мужик. Только рот откроет, а оттуда уже выскакивает: «Я, как коммунист…». Ну говорит и говорит: на фиг бы он мне был нужен! Иду я однажды мимо его дома, пьяный иду ― спорить не стану, сильно пьяный, а он стоит во дворе, руками машет ― доказывает что-то бригадиру. И слышу, говорит: «Я как коммунист, должен тебе сказать…». Я калитку открываю и говорю: «Какой ты, на фиг, коммунист! Я тебя насквозь вижу: никакой ты не коммунист, ты приспособленец и гад! Ты завтра же продашь коммунизм!». Он меня по морде. А за что? Ну сказал я, и ты мне что-нибудь скажи ― ответь и разойдёмся! Обидно стало: ах так! И я его по морде! Кровь из носа у него брызнула. Он кинулся в сенки. А там у него телефон, и дверь открытая ― слышу он кричит: «Милиция! Выезжайте скорее. Ко мне в квартиру ворвался Трубочкин – в трико, ужасно выпимший, применил ко мне рукоприкладство». Получается, обиделся, что я не в костюме и галстуке пришёл ему морду бить. За это мне четыре года. Потом два раза по три уже после Советской власти: сначала листовое железо украл в совхозе, потом сварочный аппарат для друга. Мелочи, но добавляли, как рецидивисту. Но я, Юрка, только у государства воровал. У людей никогда ничего не брал! А теперь уже пятнадцать лет ни у кого не ворую ― завязал!

Уже к вечеру, аккуратно завершаю стог и загораживаю старыми заборными пролётами, чтобы не добрались телята.

V

Вот и август кончается. От привезённого фермером сена осталась маленькая кучка. Надо снова заказывать. Устаём с Оксаной как собаки: меньше от физического труда, больше от забот: у одного просишь сена, у другого зерна, третьего быка забить, четвёртого приехать за мясом ― и так бесконечно. А ипотеку платить ещё пять лет! Выдержим ли!?

Зина идёт в магазин, постукивая об асфальт палкой. Спасибо великому предпринимателю, жившему прежде в солдатовском доме, ― это он провёл по всей улице асфальт, а заодно и отопление от школьной котельной (позднее и я провёл от Солдатовых).

Зина таскает из магазина картонные коробки из-под товаров ― «на разжечку», как она говорит. Дрова и уголь ей привезут сегодня или завтра. Недавно я случайно столкнулся у конторы совхоза, в которой сейчас сельский совет и администрация (тьфу ты, совсем забыл, что сейчас нет сёл, а «по римскому маниру, на смех всему русскому миру»7 – муниципии, муниципальные образования)… Так вот, встретил я Ивана Денисовича ― главу нашей муниципии.

– Иван Денисович, надо бы привезти Зине Перелесовой дров и угля, раз уж нельзя устроить её в дом престарелых.

И он мне на это ответил:

– А на хрена мне твоя Зина? У неё есть дочь, сын, у неё есть сестра в Раскатовке.

– Но, Иван Денисович! Они не будут отвечать, если она замёрзнет.

– Ты намекаешь, что я буду отвечать? Ничего подобного!

– А кто же? По кому заплачет статья за оставление в опасном для жизни положении?

– Да ни по кому она не заплачет! Спишем её ― и дело с концом! Кому она нужна!?

Я язык проглотил, глаз у меня выпал.

– Ну что уставился, глазами хлопаешь? Цинизму моему изумляешься? Ну и дурак… Или ханжа. Не стало бы её ― и родным легче, и мне, и тебе, и соседям и бюджету Пенсионного фонда! Разве ты так не думаешь? Только честно!

– Так думать ― не быть человеком!

– И-и-и! Запел! Рано или поздно человечество к этому придёт. Как бы мы ни упирались, а выкинем на помойку: гуманизм, «человек ― это звучит гордо», «всё для человека, всё для блага человека», «сам погибай, а товарища выручай» и прочую лабуду. Потому что, если будем продолжать в этом духе, половина народа будет инвалидами и дурачьём, а другая половина будет за ними ухаживать, кормить, поить, на прогулки возить. Человечеству этого не надо, потому что жизнь даётся только один раз и прожить её надо так, чтобы не было мучительно жаль не испытанных удовольствий… Человечеству, чтобы выжить, нужен естественный отбор! Только, сам понимаешь, я тебе этого не говорил. Если будешь трепаться, я отопрусь, скажу, что не видел тебя с прошлой зимы. Кстати, ты заплатил налоги?

– А при чём тут налоги?

– Ни при чём, просто так вспомнил.

Вечером того же дня я пошёл к Виктору Игнатьевичу. Стояли ранние сумерки. Мы сели на крыльцо ― оно у Солдатовых высокое, о пяти ступенях.

– Виктор Игнатьевич, как ты думаешь, таких людей, как Зина, надо оставлять на погибель чтобы не мешали остальным?

– Кто тебе такое сказал?

– Голова наш ― Иван Денисович.

– Дурак он. А не думает, что сам может оказаться в Зинкином положении?

С огорода вышла Наталья Фёдоровна с синим пластмассовым ведром. В сумерках и лицо, и руки, и белки глаз её матовы, отчего она кажется не такой, как всегда – очаровательней. Нет, нет, Оксана красивей, но и Наташа…

– Витя, – сказала она сладким голосом, – ты намерен кушать картошку с огорода? Есть у тебя такие мечты?

– Есть Наташенька, есть.

– Так вот, Витенька, Они могут не сбыться. Картошка усыпана колорадскими жучками. У многих кустиков ни одного листика, одни будылёчки. А ты и не почешешься. Посмотри, сколько я их наловила. ― И Наташа наклонила перед нами ведро, в котором копошились и лезли на штурм синих стенок красные личинки и взрослые особи билайновской раскраски. ― Назавтра тебе задание: займись!

– Понял. Займусь, Наташенька ― всех переловлю, перетоплю.

– О чём вы, мальчики, говорили?

– Ты как, Наташа, думаешь, может Зине для её же пользы лучше умереть?

– Ты, Юрочка, случайно не сошёл с ума?

– Это сегодня мне сказал Иван Денисович.

– А совесть?

– Он сказал, что для своего блага человечеству придётся её выкинуть на помойку.

– А ты что?

– Не согласился с ним. Люди-человеки так долго её взращивали. Только ею мы отличаемся от зверушек, и вдруг выкинуть!

– Ну тогда вот что, плевать нам на Ивана Денисовича; а завтра приедет к тебе мужичок на самосвале ― чернявый, с усами – дашь ему Зинин паспорт ― он привезёт уголь по льготной цене, ещё найди в районке8 объявление: «Привезу дрова колотые», позвони и закажи куба три. Юрочка, ты уж, будь добр, заплати, у меня сейчас денежек совсем нет. А Зина тебе постепенно вернёт.

– Хорошо, Наташа.

И вот Зина проходит мимо меня с коробками. Я иду ей вслед:

– Зинаида Семёновна, дайте, пожалуйста, ваш паспорт ― вам уголь сегодня привезут.

Вхожу за ней в дом. Пока Зина роется в нечистом тряпье на кровати, осматриваю комнату. Пол чёрный, стены не белены лет двадцать ― Виктор Игнатьевич ничего не преувеличил – хуже, чем в его курятнике. Между стенами щель, белый свет через неё виден:

– Зина, – говорю ей, – как же ты здесь живёшь?

– Плоохо! Ох, плохо! Зимой в пальто и валенках сижу. И телевизора нету. Как в норе живу, – отвечает она, найдя наконец паспорт под матрасом.

Под впечатлением от увиденного звоню в Раскатовку Зининой сестре Раисе Семёновне ― бывшей учительнице. Описываю ей Зинино житьё в самых чёрных красках. Ветеран педагогического труда охает, ахает и говорит:

– Я всё понимаю, мне её жаль, пусть мне грех будет, но ничем помочь не могу. Мне семьдесят лет, я вся больная: у меня давление – двести, сахарный диабет. Скажите: как я её возьму!? Мне самой нужна хожалка! ― и Раиса Семёновна начинает плакать. ― У неё есть дети. Ладно, Нинка пьёт, но Ванька-то в городе хорошо живёт. Позвоните ему. Сейчас я вам продиктую номер мобильника.

Жду, записываю, звоню.

– Иван, я насчёт вашей матери.

– Извините! Я ничего не хочу о ней знать! И не звоните мне больше!

– Что так? Чем она так перед вами провинилась? ― но это я говорю уже в пустоту, Иван отключился.

Заканчивая телефонные дела, звоню по объявлению в районной газете и заказываю три кубометра колотых дров:

– Сколько это будет стоить?

– Семь с половиной тысяч, с привозкой восемь.

А вот и древний «сазик» остановился против моих ворот. Из кабины бодро выскакивает чернявый усатый водитель: молодец Наташка! Спешу навстречу с Зининым паспортом и деньгами: восемь сто уголь, семьсот погрузка и доставка.

Сразу после обеда Зине привезли уголь, вечером дрова ― теперь не замёрзнет. Мы своё дело сделали.

– Юуура, – поёт на следующее утро Зина, придя за молоком, – сколько я тебе должна?

– Шестнадцать восемьсот.

– Возьми пять. Остальное с пенсии.

Пенсию приносят через несколько дней. У Зины шумно и весело. Ниночка с сожителем Валеркой Трушкиным, их друзья Саша и Валя Репкины, сосед Серёжа Трубочкин перетаскивают уголь в углярку ― звенят вёдра, шир-шихают лопаты.

Через час Трубочкин пробегает в магазин и обратно. Работники сидят на крылечке и на дровяных чурках. Вместо прежних звуков – оживлённые голоса, обсуждающие важнейшие вопросы мирозданья. Голоса всё громче, азартнее, всё чаще в речах матерные слова. Наконец голоса переходят в рычания, матерные слова, цепляясь друг за друга, текут яростными потоками; ругань, угрозы. К счастью, жара, работа и спиртные пары действуют усыпляюще. Всё смолкает, работники засыпают: одни, повиснув на ограде, другие, сидя, привалившись к стене, третьи, лёжа пластом, ― в общем, расположились как зайцы у дедушки Мазая.

Стучит палка – это Зина, как обещала, приходит отдавать долг с пенсии:

– Юуура, я тебе только шесть отдам. Пять восемьсот ― со следующей пенсии. Эта Ниночка взяла у меня три тысячи уголь таскать.

– А сколько вы получаете пенсии?

Она отвечает не сразу: прикидывает, не выдаст ли важную тайну:

– Девятнадцать после прибавки.

Компания таскала уголь три дня – как говорят в народе, впятером соломинку поднимали. Пока работали ― всё пропили: с ветру пришло, на ветер и ушло. Назавтра содрали со старушки ещё тысячу за складывание дров в поленницу ― взять взяли, да так и не сложили. Сложил Серёга Трубочкин, протрезвевший и с разбуженной моими упрёками совестью.

VI

Сегодня я один. Оксана повезла Матвейку в Город к родителям ― ему надо подготовиться в школу. Когда она уезжает, я перехожу в режим ожидания. Внутри меня пусто, время тянется как Матвейкина жвачка.

Вечером, пригнав коров, привязываю их цепями на помосте. Приходит Ольга Чернова. Она смолоду до самой пенсии работала в совхозе дояркой. Руки у неё изуродованы артритом, пальцы сплющены работой, одного на правой руке не хватает. Оксана договорилась с ней, что она поможет мне вечером подоить. Вообще-то я умею, но буду доить всю ночь.

Ольга рассматривает мою беседку, хвалит, что двор у меня в порядке, что денник устроен по уму, и коровы лежат на помосте, а не на земле в грязи, как было у неё с мужем, когда держали коров.

– Оля, какая у тебя пенсия? ― спрашиваю я.

– Восемнадцать тысяч, – отвечает Ольга. ― Хорошая пенсия. Грех жаловаться.

– Да, – соглашаюсь я, – пенсия дай Бог каждому.

– Но ты учти – у меня тридцать пять лет стажа в животноводстве, и четверо детей.

– Да я знаю, слышал. Говорят, у тебя и орден есть.

– Есть! В восьмидесятом году наградили. Тогда привезли чёрно-пёстрых коров. А у нас на ферме одна молодёжь. Создали комсомольско-молодёжное звено. Мне уже двадцать пять, а всё равно комсомолка ― и меня взяли. Сильно хорошие были коровы, вымя ― во, как бочонок! Ну и надаивали мы от них в первые годы по четыре тысячи. За это нашей звеньевой Орден Трудового Красного Знамени, а мне Орден Трудовой Славы третьей степени ― лежит где-то в комоде, давно его не видела.

– Оля, – говорю я, – извини за бестактный вопрос: отчего у тебя пальца нет?

– Оттого, что дура! Корову за цепь потащила, а палец в звено сунула. Она понеслась, да ещё головой мотнула, палец и оторвался.

– Никого сейчас не держите?

– Двадцать курей для яиц. А коров перестали. Они мне за тридцать пять лет вот так надоели! Литр молока для кошки я и у тебя куплю… А для денег ― не хочу, всех денег не заработаешь. Надо немного и для себя пожить. Недолго уже и осталось.

– Оля, а «для себя» – это как.

– А чёрт его знает. Чтобы не спешить никуда и сама себе хозяйка. Хочу ― делаю, не хочу, не делаю.

Ольга садится доить. Она две коровы, я одну, она две, я одну. Так и подоили всех.

Я даже ещё успел посмотреть по телевизору фильм «Что было до Большого Взрыва?».

Как здорово! Жизнь вечна, и я вечен! Всё повторится! Я засыпаю и сплю крепко, крепко, пока меня не будит стук в окно ― это пришла на утреннюю дойку Ольга.

Оксана приезжает дневным автобусом. Я встречаю её на Городской трассе. Мимо —туда-сюда – жужжат легковые автомобили, гудят-надрываются пыльные Камазы, Манны, Мерседесы, тянут из Средней Азии на рынки Города закрытые брезентом полуприцепы и прицепы с арбузами, фруктами, овощами, грохочут назад порожняком. Растёт напряжение: где же автобус? Опаздывает уже на пятнадцать минут… Не случилось ли чего? Но вот сверкнуло отражённое огромными стёклами солнце, далеко ещё, но он! Он! Сбавляет ход. Останавливается. А вот и Оксана! Стройная, светлая моя Оксана!

Как река после паводка, входит моя жизнь в прежнее спокойное русло.

Вертя головой, перебегаю дорогу, хватаю сумки:

– Стоп! Пропустим эти машины! Ну пойдём.

– Ты что-нибудь приготовил? А то я голодная!

– Приготовил, приготовил, пойдём!

Сидим за столом. Мне хорошо. Хочется рассказать Оксане что-то светлое, духоподъёмное:

– Оксана, я вчера смотрел по телевизору славную передачу «Что было до большого взрыва?».

– Ну и что было? ― Оксана действительно проголодалась, ест на радость мне с аппетитом.

– А всё что есть теперь было и до Большого Взрыва.

– Как это?

– Я, конечно, не всё понял. Но мне, дураку, пытались объяснить умнейшие люди: Роджер Пенроуз и Ваагн Гурзадян. Я понял только, что Вселенная будет расширяться с ускорением, вся материя соберётся в чёрных дырах и, когда вселенная приобретёт критически большие размеры, чёрные дыры испарятся, время исчезнет, растворится, останется только его направление, вселенная придёт в первоначальное состояние, и произойдёт новый Большой Взрыв! И возникнет новая Вселенная! Таких взрывов уже было и будет бесконечное множество.

– И какая нам от этого радость, что сначала всё кончится, а потом снова начнётся?

– В том-то и дело! Большой Взрыв пробъёт границу между предыдущей и последующей вселенной и передаст ей всю информацию. Всё опять повторится. Эти вселенные называются эонами.

– И мы будем?

– Да! Мы снова будем! Как и были до этого! Только не будем помнить, что уже жили. Всё будет как в первый раз, а что было с нами миллиарды лет назад будет проносится в памяти тенями, неясными чувствами, дежавю, как у Алексея Константиновича Толстого: «И так же шёл жид бородатый, и так же шумела вода… Всё это уж было когда-то, но только не помню, когда!»9. Бесконечность жизни теперь научно доказана! Воскресенье из мёртвых доказано!

– Какой ужас!

– Почему ужас?

– Опять войны, пытки, казни! Опять в земляной яме уморят голодом боярыню Морозову и княгинню Урусову, мы родимся, заболеем, будем мучиться, умрём. Нет! Я не хочу!

– Да нет, Пенроуз сказал, что повторится не совсем так, а примерно так. Не тютелька в тютельку ― только общее направление: так же появятся планеты, чёрные дыры, квазары всякие, тёмная материя и тёмная энергия, животные из звёздной пыли и человек; так же будет светить Солнце и плескаться океаны. Но в том-то и цимес, что многое будет по-другому: человек будет другой.

– Как же он может быть другим, если Большой Взрыв передаст о нём всю информацию.

– Человек может выбирать. Сколько у каждого человека перекрёстков куда пойти: украсть машину зерна, или купить; соврать или сказать правду; окаянный Святополк может не убить Бориса и Глеба, Пётр не казнит стрельцов, Александр Второй договорится с народовольцами, его сын послушается Льва Толстого, Волынский полк не даст залп на Трубной площади, ну и так далее… И каждый альтернативный выбор меняет историю и человека по закону бабочки.

– И Гитлера не будет?

– Может будет, но новые немцы точно не пойдут за ним. Войны не будет. Понимаешь, что это значит? Самосовершенствование ― вот что нужно человеку! Прав Солженицын, сказав, что смысл жизни каждого в том, чтобы уйти из неё, став лучше, чем в неё вошёл! Тогда после следующего Большого Взрыва, в новом эоне жизнь будет счастливей, чем сейчас!

– Но ведь это будет через миллиарды лет!

– Через десятки или сотни миллиардов! Но что нам до сотен миллиардов лет! Нас же не будет! Самая тяжёлая вещь для человека ― время. Но для живого человека. А мёртвые не чувствуют времени. Мне всё равно через сколько лет воскреснуть: через сто или сто миллиардов!

– А для нас что изменится?

– Мы будем счастливей. Общество будет справедливее. Нам не придётся так тяжко работать.

– Почему не придётся?

– Потому, что людям будет стыдно освобождать себя от борьбы за существование, называть нас быдлом, а себя звёздами.

– Брось ты! Никому не будет стыдно, наоборот, нас, как и сейчас, будут стыдить, что плохо их кормим.

– Было же стыдно Льву Толстому перед крестьянами.

– Юра, ты прожжённый прагматик, но иногда поражаешь своей наивностью!

– Ничего, ничего, времена меняются. Возродится и заражённая совестью10 Великая русская интеллигенция!

– Не дождёшься! Разве что в следующем, как ты говоришь, эоне. Да и там она будет только после нас. Ну ладно, до нового эона далеко, а телят кормить надо сейчас. Давай уж запрягаться.

VII

Прошло много дней. Зима. Наш огород завален серо-зелёными рулонами сена, на покупку которых ушло сто тысяч ― почти половина вырученных летом за молоко. Оксана уехала в Город, увезя двести тысяч для ускоренного погашения ипотеки.

Несколько коров в запуске, оставшихся я дою сам. Молоко в Райцентр я не вожу ― хватает только моим постоянным покупателям-односельчанам. Зина тоже перестала брать: сказала, что у нас молоко горькое. Я не спорю: зимой перед запуском молоко, постояв два дня, действительно, горкнет. Взрослых быков на откорме у меня осталось два, но подросли телята. В следующем году в конце осени или в начале зимы их опять можно забивать.

Я встаю в шесть. Стоит глубокая ночь. Включаю во дворе фонарь, вычищаю из-под скота навоз, дёргаю сено, раскладываю по кормушкам, подстилаю под коров солому и сажусь доить. Захожу, процеживаю молоко и разливаю по банкам. В восемь или половине девятого народ уже приходит за молоком. В девять я завтракаю и, дремля, смотрю телевизор, пока не рассветёт.

В одиннадцать открываю кран и пускаю в пригон воду. Выхожу, смотрю, не перемёрзла ли вода. Обед варю не каждый день: оттаиваю клубок фарша, жарю котлеты, варю картошку и ем это дня три: обедать без Оксаны не хочется. По утрам обхожусь какой-нибудь яичницей.

Виктор Игнатьевич и Наталья Фёдоровна тоже уехали к детям.

За неделю до нового года на Сибирь обрушиваются сорокаградусные морозы. Утром открываю дверь, выхожу в сени: половицы скрипят, фонарь на дворе светит сквозь серый туман. Входная дверь открывается со скрипом и захлопывается, будто ухаешь в бездонную пустую бочку. Очки сразу запотевают, снимаю и засовываю их в карман. Открываю дверь в пригон: вышедший воздух мгновенно превращается в пар. Пока надёргиваю сена, немеют щёки, глаза слезятся. Возвращаюсь после управки ― валенки стучат о пол, как копыта.

Вслед за мной в прихожую врываются клубы морозного пара, в которых исчезает вылезший навстречу кот Васька. Кидаюсь к трубам отопления, одну за другой прижимаю к ним замёрзшие ноги. Бррр.

Звонит Оксанин мобильник. Она сообщает, что приедет завтра. Я уговариваю её переждать морозы, хотя знаю, что она не послушается.

Правда – не послушалась.

– Я выезжаю, – сообщает она на следующий день в два часа.

Дневной автобус прибывает в шесть ― это уже ночь. Пойду навстречу.

– Подъезжаем, – сообщает Оксана около шести, – не встречай меня. Со мной Наташа и Виктор. Дойдём.

Раз собрался, пойду: надеваю вторую пару носков, ещё одни штаны, поверх вязанной шапочки ― ушанку, опускаю уши. Уф, пошёл!

Мороз к вечеру рассвирепел. Улица темна: у Солдатовых, у Зины, как и в мёртвой квартире Евдокии Андреевны, ― нигде нет света. Притопывая и припрыгивая бегу к трассе, до которой без малого километр. Успел. Только-только приехал автобус. Выходят трое: Оксана, Наташа и Виктор Игнатьевич.

– Ну, как оно без меня? ― спрашивает Оксана. ― Мечтаешь ещё, чтобы я жила у Юльки?

– Мечтаю, – отвечаю я, – только через месяц я без тебя окочурюсь.

– А ты, мой друг, – спрашивает, смеясь, у Виктора Игнатьевича Наташа. ― Окочуришься ли ты без меня через месяц?

– Я умру раньше, чем ты уйдёшь, – отвечает он серьёзно.

Через пятнадцать минут мы на Школьной улице.

– Будто вымерли все, – бурчит Виктор Игнатьевич. ― У всех свет выключен.

– Да, я тоже обратил внимание, – соглашаюсь я.

– Телевизор смотрят, – говорит Оксана, – чего зря электричество тратить?

Свет фар проезжающей машины освещает улицу. В чёрное небо уходит шесть высоких, неподвижных столбов дыма.

– Э! Мальчики! У всех печи топятся! Кроме Зины!

Останавливаемся.

– Зайду, посмотрю, – говорит Виктор Игнатьевич.

– Зайди, Витя, а то, правда… Неладно что-то.

Виктор ставит сумки и идёт к Зине. Стучит дверь, вспыхивает свет, дробится в толстой наледи на оконных стёклах.

Стоим, не смея вдохнуть.

– И давно это, Юра? ― спрашивает Наталья Фёдоровна.

– Только сегодня вечером заметил. – отвечаю я растеряно. ― А до это не обращал внимания ― топится или нет.

Возвращается Виктор Игнатьевич:

– Кажется, она замёрзла.

Женщины вскрикивают.

– У неё печь завалилась. В доме ― как на улице, градусов сорок.

Оставив на дороге сумки, все четверо бежим в дом.

В электрическом свете сверкает свисающая с потолка серебряная бахрома паутины. В углу кухни провал печи, как разинутая пасть задушенного животного: в топке рухнувшая в неё плита. Разбросаны дрова, на полу высыпавшийся из упавшего ведра уголь. В единственной комнате на кровати под двумя одеялами лежит Зина. Из-под одеял торчат ноги в валенках, на голове шаль, виден воротник зимнего пальто. Я кидаюсь на колени и тормошу старушку:

– Зина! Зина! Ты живая?

Зина приоткрывает глаза, и издаёт слабых хрип.

– Живая, – сообщаю я.

– Зина, ты узнаёшь нас?

Зина приподнимает голову:

– Юююра.

– Вставай, вставай. Ничего, всё обойдётся… Попьёшь горячего чая… Отогреешься.

– У меня воды нет, – сипит Зина, – и глазами указывает на стоящее в изголовье ведро.

Я изо всей силы бью кулаком по поверхности, кулак отскакивает ― ведро промёрзло до дна.

Наташа достаёт мобильник:

– Иван Денисыч, подойди на Школьную, дом два. Здесь Зина Перелесова замёрзла.

Иван Денисович что-то отвечает.

– Ах ты, таблетка рвотная! Я тебе дам «Надоели»! Через пять минут чтобы был здесь! Всё!

«Рвотная таблетка» прибежала быстрее, чем через пять минут. Что-то до него дошло: он напуган.

– Куда её? Мне не надо, – говорит Наташа. ― Её мыть надо. Я брезгую.

Оксана тоже мнётся.

– Пусть переночует в котельной. – предлагает Иван Денисович. ― У кочегаров там диван стоит.

– Сейчас сбегаю за санками, – говорю я.

И вот мы втроём: я, Оксана и Виктор Игнатьевич везём Зину в котельную. Оксана тянет за верёвку, мы, толкаем, придерживая Зину с двух сторон.

Дежурный кочегар Иван, предупреждённый главой, «рад» до смерти:

– Да вы чего! Да как я с ней буду всю ночь!? Я задохнусь!

– Молчи, Ванёк! ― успокаивает Виктор Игнатьевич. ― Твоё дело телячье! Начальник приказал ― исполняй!

– Бэээ! ― меня сейчас вырвет!

– Какой чувствительный! ― дразнит Виктор.

Через два часа Оксана относит Зине чай в термосе и котлетку с хлебом.

– Поела? ― спрашиваю вернувшуюся жену, не сомневаясь, что Зина не станет есть, едва вырвавшись из лап смерти.

– Всё съела, – говорит Оксана, – надо было больше взять. И чай попила с большим удовольствием. Знаешь… Кажется, у неё руки поморожены.

– Завтра будет видно.

Я доволен, что Бог избавил меня от греха быть убийцей Зины.

Назавтра Оксана опять уходит кормить Зинаиду Семёновну.

– Знаешь, – сообщает она, придя, – у неё гангрена. Пальцы оттаяли и полопались. С них течёт. Надо скорую вызывать. Схожу к Наташе. Её больше слушаются, чем нас. Да, чуть не забыла, встретила Валентину Демьяновну. Говорит, что Зина всю ночь позавчера кричала ― не давала спать.

Наташа позвонила хирургу Александру Ивановичу. Он откликнулся немедленно:

– Вызывайте скорую! Приедут! Буду ждать! Мыть надо? Сёстры помоют. Давайте!

Зину увезли на радость кочегарам, которым пришлось разрубить и сжечь в топке диван. Вместо него Солдатовы подарили им свой старый, предназначенный на выброс.

В предпоследний день старого года Зине отрезали все пальцы кроме двух больших на руках. После Нового года ей дали мгновенно нашедшееся место в доме престарелых. Не понадобилось ни снятия с регистрации в Северном, ни прописки в нашем районе, обошлось также без споров, куда её поместить: в дом для престарелых или в интернат для душевно больных. Она живёт теперь в тепле и сытости, чистая и ухоженная, исчез и многолетний запах коптильной камеры. За это она заплатила всего-навсего восемнадцатью пальцами.

После Нового года, протрезвев от самогонного дурмана, пришли Нинка с сожителем Валеркой, повесили на дверь Зининой квартиры сломанный замок, и она осталась стоять, никому не нужная, в том самом состоянии, в каком оставила её хозяйка: со сломанной печкой, рассыпанным углем, тряпьём на кровати и дырой между стенами.

VII

Прошла зима. В мае отшумели жестокие северные ветры, оборвав цвет вишен, яблонь, черёмухи. Опять лето, приехал Матвейка и так же, как год назад, играет в телефонные игры.

– Как же называется эта игра, которая захватила тебя в плен? ― спрашиваю я.

– Бравл Старз, дедушка. Не мешай!

Неделю назад приезжал Василий Николаевич и забрал бройлеров, выращенных Виктором Игнатьевичем. Услышав, что едет друг, тот зарезал козла Борьку; и до июльских звёзд в его дворе жарились шашлыки и слышались возбуждённые голоса трёх счастливых людей.

В конце весны умерла Зинина сестра Раиса Семёновна: неисповедимы пути Господни – Зина жива и бьёт хвостом, а Рая, которую мы осуждали за отказ взять её к себе, умерла…

У нас с Оксаной почти такое же поголовье, как в прошлом году ― не хватает только одного быка, убитого молнией ещё телёнком в прошлом году.

Как и год назад, гоню домой своё стадо. Еду на велосипеде, рядом со мной крутит педали Матвейка. Торможу у ворот Солдатовых:

– Привет! ― говорит мне Виктор Игнатьевич, выходя из калитки. ― Как день прошёл?

– Ничего. А у тебя?

– Наташка хочет купить поросят. «Ты, – говорит, – Витя, не полностью используешь свой потенциал!». Чуешь, что значит в переводе? ― Я не оправдываю своего существования!

– А раньше она тебе так не говорила?

– Не было раньше такого! А сейчас: деньги, деньги!!! Русскому человеку деньги противопоказаны. Особенно бабам ― они от них дуреют. Завтра ячменные отходы привезут. А мне оно надо!? В такую жару таскать их!?

– Слушай! Да пошли ты её!

– Разойтись что ли? Да ведь тридцать лет прожили. Смешно расходиться в наши годы. Нет, что ты! Таких женщин, как Наташка, не бросают! Они или для великого счастья, или для страшной гибели – третьего не дано! Роковая женщина! Я её люблю больше жизни.

– Я и не говорил: разойдитесь. Послать можно, не расходясь: отвяжись, мол, со своими свиньями!

– Что ты! Обидится! Впрочем… Может и пошлю когда-нибудь, но не сейчас.

Тринадцатое июля. Оксана немного приболела, и сегодня я еду в Райцентр продавать молоко.

Наташа уже выгнала «Тойоту», а на дворе Солдатовых куча зерна ― вот женщина! – рабочий день ещё не начался, а ей уже машину ячменя припёрли!

У подножья валяются оцинкованные вёдра. Виктор Игнатьевич в полосатой майке-борцовке, загоревший до шоколадного цвета, переворачивает одно из них и садится на днище. Уже жарко.

Голый по пояс Серёга Трубочкин курит папиросу.

– Я Крым и рым прошёл! ― хвастается он. ― У меня пять судимостей ― признан особо опасным рецидивистом.

– Какой ты особо опасный – за воровство сидел! ― ухмыляется Виктор Игнатьевич.

– Но пять раз! Количество переходит в качество! Меня все дурачком считают, но что такое диалектика я понимаю! Я всех насквозь вижу. Помнишь Сёмочкина? Он у нас в совхозе парторгом был. Я ему прямо в глаза сказал: «Какой ты коммунист!? Я тебя насквозь вижу! Ты первый предашь! Никакой ты не коммунист, ты приспособленец! Ну и что? Прав я был?

– Прав, Серёга, прав!

– Первый перебежал! Как Ельцин пришёл, старого секретаря под жопу мешалкой, а его главой района! Девять лет руководил и, на фиг, девять лет условно получил. А почему условно? Ведь он больше украл, чем все мы за целую жизнь. Они и сейчас все приспособленцы. Я никому не верю, всех насквозь вижу! А что ты Юра сказал, что я Зину обидел ― ты не прав. Меня угостили, я выпил. Я у неё ничего не просил, не вымогал. Я такой человек: позови ― приду, помогу. Я всегда говорю: что дашь, то и ладно. Можешь ничего не платить, но ты меня уважь, позови в дом, за стол посади; я рюмочку выпью, яичко скушаю и пойду ― и не надо мне никаких денег. Правильно я говорю?

– Правильно, Серёжа, правильно. Ты извини, я не врубился тогда. Зина говорит: деньги взяли, а дрова не сложили ― я на тебя и попёр.

Из дома выходит Наталья Фёдоровна, в синем костюмчике, белой блузке, готовая ехать на службу – цок, цок к «Тойоте»:

– Витя! Тебе задание: зерно стаскать в сарайку к пяти часам! Привезут поросят ― надо освободить проезд! Понял?

– Понял, Наташенька, будет сделано, – отвечает Виктор Игнатьевич и натягивает рукавицы.

Отправляемся.

– Наташа, – говорю ей, – может не надо мучить Виктора? Ты же видишь, не в кайф ему работа – мучится.

– Вздор! Ты не мучишься, а он мучится! Что ж ему, на диване валяться? Мужик в самом соку ― ему дубы из земли дёргать, а ты ― мучится! Да и что такое ― пять поросят управить!? Только чтобы не закиснуть ― ему на здоровье!

Я замолк: в конце концов не моё это дело.

Прошло полтора часа. Молоко продано, но на автобус я опоздал.

Надо убить час до следующего. Хожу по магазинам, болтаю со знакомыми на остановке. Ну вот и автобус!

Впереди на сидении разговаривают две женщины:

– Кто у вас сегодня умер в совхозе? ― спрашивает одна.

– Не знаю, никто вроде не умирал. Я, во всяком случае, не слышала, – отвечает ей другая ― моя односельчанка.

– Говорят, какой-то Солдатов.

– Солдатов!? ― встреваю я. ― Что вы! Он мой сосед, я его видел два часа назад. Здоров как нельзя лучше. Ах, да! Понял! – У нас в совхозе есть Солдатенко ― он давно болеет. Наверное, он.

– Наверно, – соглашается моя односельчанка.

– Старый уже? ― спрашивает её собеседница.

– Старый. Под девяносто.

– Ну тогда что уж! ― Пора костям на место! Все там будем!

Прихожу домой. Куча зерна на солдатовском дворе не сильно уменьшилась, и никого не видно, отдыхают, наверное, в тенёчке. Вхожу в дом.

– Юра! ― встречает меня Оксана. ― Виктор Игнатьевич умер!

Я валюсь на стул. За воротник бежит пот, щекочет шею:

– Как же… Ведь утром был совсем здоров… В автобусе спрашивали, а я сказал, что, наверно, не Солдатов, а Солдатенко.

– Я в огороде была, слышу крики. Смотрю: народ бежит. И я пошла. А Трубочкин уже рассказывает: «Дядя Витя понёс в сарайку два ведра. Я – следом, он их высыпал в загородку и лёг грудью на стенку ― вроде рассматривает что-то. Я жду, потом говорю: посторонись, Игнатьич, дай дорогу! Он не отвечает. Я его за плечо шелохнул, он и сполз на пол. Смотрю ― готов!».

– Наташа знает?

– Знает. Сейчас только милиция и скорая уехали. Повезли Витю на вскрытие.

– Как же… Не пил, не курил, не обжирался… Ни на что не жаловался. А вообще…

– Что вообще?

– Завидная смерть! Мне бы так.

– Как говорила твоя матушка: «Зипун тебе на язык!».

– А что, всё равно ведь умирать. И я всё чаще думаю, как это будет, что почувствую в последнюю минуту… А Виктор уже знает.

– Умершие ничего не знают.

– А я всё собирался поговорить с ним о циклических вселенных и жизни в новых эонах, да не решался ― боялся, что не поймёт…

После полудня привозят Виктора Игнатьевича, следом похоронное агентство доставляет гроб. Машины собираются перед оградой Солдатовых. Приехали сын и дочь Вити и Наташи, за ними поражённый известием Василий Николаевич.

И мы с Оксаной идём проститься.

Виктор Игнатьевич лежит в строгом костюме, в галстуке. Чуть тронутые сединой тёмно-русые волосы, усы… Не могу назвать ни одной черты, говорящей о смерти; и вместе с тем, вся комната наполнена ею: тяжёлое чувство нереальности, невозможности, пропасти между тем, чем был человек недавно, и что есть теперь.

Поминутно пронизывает мысль: «Виктор Игнатьевич умер!», и ударяется в преграду внутри меня: «Не может быть, потому что не может быть никогда! Он и смерть несовместны!». Но ведь это он лежит в гробу!

Входит Василий Николаевич. Увидев его, Наташа в чёрном платье, с кружевной косынкой на голове, утыкается ему лицом в грудь.

– Крепись Наташа! Ты же сильная! – утешает Василий Николаевич.

– Да, я сильная. Я держусь, – отвечает Наташа, отстраняясь.

Лицо у неё сухое, но в глазах какое-то ошеломление.

– Спасибо, Вася, что приехал.

– Как же не приехать! Вот такой мужик был Витя… Отчего он умер?

– Лёгочная эмболия.

– Похороны завтра?

– Вася… Здесь у нас никого нет. Село разъезжается. В городе наши дети, Витин брат. Я пойду на пенсию… Что здесь делать в старости? Значит и мне одна дорога ― туда, к ним. Так вот… Мы тут, все родственники, поговорили и решили похоронить Витю в Городе. Вечером, когда попрохладнеет, поедем, а завтра похороним его на Заельцовском кладбище.

– Что ж, Наташа, пожалуй, так действительно будет лучше.

Около девяти я пригоняю коров и говорю Матвейке:

– Посиди один, поиграй в свой Бравл Стар. Мы скоро придём. Не скучай.

У Солдатовых толпа. Казалось, что мало у него было друзей, а проститься пришло ― полный двор.

Подходит Наташа:

– Юра, Оксана! Вы возьмёте Машку? Я хочу остаться на девять дней.

– Конечно возьмём, Наташа! Оставайся, сколько нужно, – отвечает Оксана.

– Лёша, Настя! ― обращается Наталья Фёдоровна к детям. – Вы поедете на моей машине! Я с Василием Николаевичем. С вами – Нина Николаевна и Александр Фёдорович! – она указывает на незнакомых мне людей, видимо приехавших из города. ― С нами поедет Сергей Иванович и Вера Васильевна! Ну всё. Можно выносить.

Наташа командует, распоряжается, как всегда. Но она далеко не прежняя ― я-то чувствую. Ей кажется, что она должна командовать, и она командует. Все ждут от неё повелений, и она повелевает. Повелевает, не будучи уже повелительницей. Она держится из последних сил, и то выражение ошеломлённости, которое я увидел в её облике несколько часов назад, только усилилось.

Вот сейчас она очнётся, покачнётся, схватится за голову и закричит: «Люди! Пожалейте, оставьте меня! Дайте опомниться! Дайте понять, что со мной случилось!».

Выносят Виктора Игнатьевича, ставят во дворе. Подходят люди, прощаются.

Ну всё, гроб устанавливают в чёрный длинный автомобиль, присланный похоронным агентством. Трогаемся. Виктор Игнатьевич покидает свой дом и наше село навсегда. Его провозят по центральной улице, толпа медленно идёт за катафалком, за толпой следует несколько автомобилей.

И вот, один за другим отстают провожающие. Процессия выходит за село. Высоко и гулко стоит над нами вечернее небо. Оранжево-красный закат стекает по его западному краю страшно, как кровь. Катафалк останавливается, в его утробе включают «Сонату номер два» Шопена. Ну всё: прощай, Виктор Игнатьевич! Последние пешие отходят на обочину. Ещё миг, на полную мощь взвывают двигатели автомобилей, и они стартуют к городской трассе, на которой семь месяцев назад встречал я в лютый сибирский мороз живого и здорового Виктора, приехавшего с Наташей и Оксаной.

VIII

Просыпаюсь я среди ночи от чего-то страшного, увиденного во сне. Силюсь вспомнить, что именно приснилось, и не могу. Вдруг вспоминаю, что умер Солдатов, и вижу словно наяву: Виктора Игнатьевича везут в Город на кладбище, где его уже ждёт могила. Я отчётливо вижу эту чёрную дыру. Так вот как кончается жизнь! ― Всех нас ждёт эта страшная чёрная дыра в земле!

Невыразимый, не знакомый ранее ужас охватывает меня. Я не могу вдохнуть: воздуха не хватает. Покрываюсь горячим потом. Мне кажется, что сейчас я умру. Во всём теле жар, как будто под кожей у меня кипяток. Откуда этот жар – такого со мной никогда не было. Осторожно, чтобы не разбудить Оксану, встаю и выхожу на улицу. Здесь мне наконец удаётся вдохнуть полной грудью.

Небо ещё черно, воздух прохладен, над совхозом мёртвая тишина. Я сижу на крыльце с четверть часа. Делается холодно. Встаю и возвращаюсь в дом. Но едва ложусь, всё возвращается: удушье, ужас, жар.

– Ничего, ничего, – убеждаю себя, – это не опасно. Что-то с психикой… Кажется, это называется «паническая атака». Я уже слышал о ней. Только не предполагал, что и я буду ей подвержен. От панических атак не умирают. Надо успокоиться и всё пройдёт. Надо отвлечься. Чем? Почитаю-ка стихи: «Мне не спится, нет огня; всюду мрак и сон докучный. Ход часов лишь однозвучный раздаётся близ меня». Действительно, раздаётся. Никогда не слышал раньше, а сегодня слышу, как они стучат на кухне. Как мучительно тянется время. И никакой надежды заснуть. Стоит шелохнуться, и проклятый кипяток жжёт изнутри, я задыхаюсь от ужаса. Сколько же времени? Небо всё такое же чёрное. Если так будет продолжаться несколько дней, я сойду с ума. «Прибежали в избу дети, второпях зовут отца…». «Пора, пора, рога трубят…». Какое по счёту стихотворение я читаю? Двадцать восьмое. Почему же не светает?

В спальне всхрапывает Оксана, заворочался на раскладушке Матвейка. Уже легче. Я не один на свете. Чу! Петух закричал! Значит половина четвёртого. Через час или полтора вставать. Я уверен, если рядом будет Оксана, всё пройдёт.

Бледнеет небо, проступают очертания предметов. Сажусь на диване. Главное победить страх. Ночь пройдёт, и всё будет, как прежде.

Сидеть легче. Раскачиваясь, смотрю в окно. И вот со мной происходят удивительные вещи. Я не сплю, но вижу дом Солдатовых. В нём теперь живёт их сын Алёша с женой и детьми. Они ходят по двору, я проезжаю мимо на велосипеде, вижу их в освещённых окнах. Я знаю, что Наташа живёт с ними, но ни разу её не видел. Мучительное беспокойство. Маюсь, маюсь! Хочу перелезть через ограду и посмотреть в окно. Вдруг всё исчезает, в комнате утренние сумерки, я сижу как сидел. И точно не спал! Я уверен!

Встаёт Оксана:

– Ты что сидишь? Тебе нехорошо?

– Нет, нет, всё нормально.

– Не врёшь?

– Нет! Нисколько не вру.

На дворе благодать. Утренний воздух меня совершенно успокаивает. Я зеваю полной грудью, с наслаждением. От ночного ужаса осталась только слабость и сонливость. Оксана доит. Сквозь розовый туман всходит солнце.

А Виктору Игнатьевичу осталось быть на земле всего несколько часов… Его зароют в яму в вечную тьму… Как и меня… Не думать об этом, не травить себя страхом заранее. Смерть не страшна, страшен страх смерти. Это я пережил сегодня ночью.

Мы завтракаем с Оксаной. Я забываюсь и говорю:

– Оксана, как хорошо, что ты рядом со мной…

– Что это тебе на сантименты потянуло?

– Помнишь, как мы шли той морозной ночью, и Виктор сказал, что умрёт раньше, чем его покинет Наташа. Он выполнил своё обещание.

– Да, бедная Наташа!

– Ты не заметила вчера?! Она крепилась, старалась казаться прежней. Но она уже другая. Без Вити она никто. И точно также я без тебя никто. Я это понял вчера и сегодня ночью.

– Вот видишь! А говоришь: поезжай к детям, оставь меня…

– Я и сейчас это скажу. И буду рад, если ты сообщишь мне из Города, что встретила хорошего человека и уезжаешь с ним в Москву. Без тебя я недолго протяну, но пожалею только об одном ― что это не случилось тридцать лет назад.

– Что же ты всё за меня решаешь, что бы было для меня лучше или хуже?! Может быть наоборот? ― Оксана замолкает.

– Что наоборот?

– Может это моё счастье, что встретила тебя ― такого некрасивого, терпеливого, преданного? Разве лучше, если б я жила в Москве, была замужем за великими артистами и режиссёрами, мелькала в телевизоре? Сидела на ток-шоу с надутыми губищами и рассказывала, почему я разошлась с шестым мужем, который моложе меня на пятнадцать лет, и почему меня ненавидят дети от первого и третьего браков, которых я сдала на воспитание дедушкам и бабушкам? А они, сволочи, забывают позвонить мне из Америки и поздравить с днём рождения?! Перестань ты об этом думать: всё к лучшему в этом лучшем из миров!

После обеда я лёг на скамью в беседке и сладко заснул, овеваемый благоухающим воздухом. Проснулся от громкого рёва. Вскакиваю: «Господи! Это же Матвейка!».

– Матвейка! Что случилось?!

Из огорода бежит Оксана:

– Матвейка! Ты с велосипеда упал?

– Те-ле-фооон! Те-ле-фооон! ― блажит наш внук.

– Что такое? Что с телефоном?

– Я теле-фоо-он разбил!

– О господи! Испугал-то как! ― облегчённо выдыхает Оксана. ― Чёрт с ним, с телефоном! Новый купим!

– Кончай орать! ― строжусь я на Матвейку. ― Да как же ты его разбил, балбес ты эдакий!

– Дедуш-кааа! Я ехал на велике, а он у меня из кармана выскользнул и об асфа-аальт…

– Я тебе сто раз говорил: не клади его в карман, когда на велосипеде гоняешь! А ты что мне отвечал? – «Он небьющийся, я его уже сто раз ронял!». Вот тебе и небьющийся!

– Дедушка, дедушка! Миленький! Купи мне новый!

Матвейка самый несчастный человек на свете: он рыдает горько-горько, и плечики его трясутся под зелёной майкой как крылья воробышка.

– Ну вот ещё! ― отвечаю я. ― Нет у меня денег на телефоны! Не запланированы!

– Ну дедушка! Миленький! Ну пожалуйста! Он всего десять тысяч стоит!

– Ничего себе! А ты хотя бы раз заработал десять тысяч?! Ты знаешь, что это такое ― заработать десять тысяч!?

Матвейка рыдает с новой силой.

– Не плачь, малыш, не плачь! ― жалеет его Оксана. – Купим мы тебе телефон, купим. Только успокойся!

– Бабушка! Бабулечка милая, давай сейчас кууупиим!

Оксана бежит умываться, надевает лучшее платье, и с полным надежд Матвейкой бежит на автобус.

Они возвращаются из Райцентра через час. В руках Матвейки новый телефон. Он подходит ко мне и целует в щёку:

– Спасибо тебе, милый дедушка! Спасибо тебе, милая бабушка! Вы самые лучшие на свете!

– Бедагоги! – добавляю я.

Счастливый Матвейка бежит к калитке.

– Ты куда, внук? ― кричу ему вслед.

– К Артёмке, дедушка!

– Оксана…

– Что, Юра?

– А ведь Виктора Игнатьевича уже нет на этой земле…

Вечером я заснул, едва коснувшись головой подушки, и спал без сновидений до самого утра.

IX

Сегодня должна приехать Наташа. Коза её привязана к столбу ограды в дальнем углу нашего двора и жрёт себе отросшую траву. Оксана её доит, родители детей-аллергиков уже знают, что могут забрать своё молоко у нас.

Огромная машина въезжает на Школьную улицу и останавливается у дома Солдатовых. Услышав рычание мощного двигателя, выхожу посмотреть. Это автомобиль-эвакуатор. На его открытой платформе вижу знакомую белую «Тойоту». У неё смяты крыша и крылья, нелепо задран капот моторного отсека.

Два молодых человека выходят из кабины.

– Солдатова Наталья Фёдоровна здесь живёт?

– Здесь. А что случилось?

– Автомобиль её привезли.

– А где хозяйка?!

– Хозяйку доставят отдельно.

– Она жива?

– Жива, жива. В больницу отвезли.

– В больницу? Серьёзно пострадала?

– Откуда мы знаем!

– Да расскажите же толком, что случилось!

– На встречку выскочила.

– Лоб в лоб?

– Нет, успела уйти в кювет. Он там, к счастью, невысокий – десять километров отсюда под Малиновкой. Но встречная под Камаз залетела. Нам ещё её эвакуировать.

– А водитель?

– Да не знаем мы!

Надевают рукавицы.

– Включай, Борис!

Выдвигаются чёрные опоры. Над Наташиной машиной зависает зелёная рука-манипулятора с рамой, от четырёх концов которой отходят тросы с закреплёнными на колёсах захватами.

Сбегаются соседи:

– Наташенька разбилась!? ― кричит Валентина Демьяновна. ― Какое горе, какое горе! Насмерть?

– Чего ты блажишь, бабка!? Не насмерть ― я же сказал! ― Борис что-то нажимает, зелёная рука поднимает машину, аккуратно переносит к ограде и ставит на землю.

Валентина Демьяновна подходит ко мне:

– А мне дедушка говорит: «Иди-ка, мать, посмотри! Похоже, Наталья Фёдоровна разбилась!». Такая хорошая женщина! Надо же, через девять дней после Вити! Ой, жалко, ой жалко!

Ветер приносит откуда-то чёрный пластиковый пакет. Он кружится над нами, как живая чёрная птица: то опускается до земли, то взлетает над крышами, описывает круг и возвращается. Что-то зловещее в этом кружении.

Приходит Серёжка Трубочкин:

– Наталья Фёдоровна разбилась?

– Да что вы каркаете! ― возмущается Борис, сворачивая тросы с захватами.

– А вы, дяденька, не сердитесь! Мы Наташеньку очень любили! Как дедушка сказал – я так и подавилась. У меня до сих пор восторг в горле так и стоит, так и стоит!

– Что, Димка, когда мы подохнем, прибегут к нам так-то? ― спрашивает Борис напарника.

– Ни фига не прибегут. Ко мне точно.

Вечером привезли Наташу. Никто и не заметил, кроме меня. Тихо подъехала «скорая» и остановилась против калитки. Отъехала, и я вижу Наталью Фёдоровну, на костылях, с ногою в гипсе. Она идёт медленно, осторожно неся больную ногу; долго примеривается, переносит вперёд костыли, останавливается, ищет равновесие и быстро прыгает вперёд здоровой ногой.

Подходит к крыльцу. Оно высокое ― пять ступеней. Останавливается в нерешительности. Я бегу к ней. Она уже взяла первую ступеньку, балансирует восстанавливая равновесие.

– Держись за меня, Наташа! ― говорю я, подставляя плечо. ― Давай костыль…

Наташа обвивает мою шею, я держу её за кисть.

– Система устойчива! Давай! Не бойся, я держу! Ну ещё прыжок! Вот и всё ― поднялись. Держи костыль!

Наташа открывает ключом дверь.

– Как у тебя хорошо, прохладно!

Она несёт сломанную ногу в затемнённую шторами комнату, отставив костыли, садится на диван, снимает жакетик.

– Как это случилось, Наташа?

– Не знаю. Кажется, заснула.

– Ты виновата?

– Что? А! Конечно, я! Кто же ещё! Включи свет, Юрочка!

Вспыхивает свет, и я замечаю на Наташином виске серебряную прядку.

– Что смотришь? Седину увидел? Старуха?

– Нет, что ты, Наташа! Ты…

– Не ври. Сама знаю, какая я. Ничего не осталось. Куда стремилась, куда бежала? Думала за счастьем, а оказалось, от него.

– Не думай, Наташа, всё наладится…

– Ничего не наладится… Ну ладно. Справлюсь. Моё дело теперь вдовье.

Вдова! Наташа вдова! Эта мысль бьёт меня как током! Взрывает мозг! Вот уж что не вяжется друг с другом, так это «Наташа» и «вдова».

– Тебе что-нибудь надо? Есть хочешь? Давай принесу.

– Не надо. Положи мне ногу повыше. Вон, возьми подушку.

Осторожно беру её ногу, плотно укутанную поверх гипса белоснежными бинтами, кладу на подушку. Заметно опухшие пальчики с красными ноготками, с синеватыми перетяжками на фалангах. Наташа морщится.

– Юра…

– Что, Наташенька?

– Нет, ничего…

– Ты что-то хотела сказать?

– Нет, тебе показалось.

Во мне всё переворачивается. Наташа ― вдова, седая прядь на виске, сломанная нога, разбитая машина, костыли, гипс, пахнущие больницей бинты!

Острая жалость переполняет меня! Неправда, жалость не унижает человека. Жалость соседствует с любвью. От жалости до любви ― один шаг!

– Наташа…

– Не надо, Юра, иди!

Я прихожу в себя.

Наташа лежит на диване и курит.

– Иди, Юра, – повторяет она.

– Наташа… Как же ты?…

– Иди, иди, я справлюсь.

– У тебя нога отекла, и пальцы посинели…

– Я знаю, иди…

Она глядит в никуда, не видя меня.

– Наташа, что делать с Машкой?

– А?

– Коза твоя у нас.

– Коза!? Какая коза?

– Ну твоя козочка ― Машка.

– Ах, да… Машка… Делай, что хочешь. Она мне не нужна.

– Дети знают? Может им позвонить?

– Я ничего не понимаю! Что ты говоришь?

– Дети знают?

– А! Дети… Нет не знают.

– Позвонить?

– Зачем? У них свои дела. Работа, дом…

– Наташа, что с тобой?

– Юра! Иди! Я сама справлюсь…

– Но, надеюсь, ты не думаешь об этом?

– О чём? А, об этом… Не думаю, не думаю… Иди же…

– Мне страшно тебя оставлять такой. Ты правда ничего с собой не сделаешь?

– Да с чего ты взял!?

– Ну тогда пойду…

– Постой, Юра!

– Что, Наташа?

– Иди ко мне, я тебя поцелую.

– Наташенька…

– Подойди, не бойся, – она садится.

Что-то во мне слабо сопротивляется и предупреждает о последствиях. Но я не слушаю – знаю, что не устою. Несмотря ни на что, она всё-таки повелительница!

Подхожу, она привлекает меня к себе и целует. Я отвечаю безумно и жарко.

– Ну всё, всё, – Наташа отталкивает меня, – иди! Оксана уже заждалась. Смотри ж, не говори ей ничего.

Поворачиваюсь, чтобы идти.

– Юра!

– Что, Наташенька?

– Я тебе нравлюсь?

– Конечно нравишься! Как ты можешь не нравится!

– А кто лучше: я или Оксана? Шучу, шучу, Юрочка! Иди, не поминай меня лихом!

Иду домой.

– Ты был с ней? ― спрашивает Оксана (или говорит утвердительно?).

Я думаю о Наташе и не понимаю:

– Ты о чём?

– От тебя воняет, как из табачной лавки!

До меня медленно доходит ужас того, что только что натворил.

– Ты животное! ― добивает меня Оксана.

Я не ожидал от неё такой реакции и выдаю в ответ неловкую шутку:

– Я знаю: я обезьяна в очках.

– Ты не обезьяна, а свинья! – отрезает Оксана и выходит, хлопнув дверью.

Она никогда не говорила мне такого… Но и я ведь никогда не изменял ей! А разве я изменил? Сказать ей, что ничего не было, что она несправедлива? Почему же несправедлива? Как говорил Иван Карамазов: «Хотел убить, значит убил»… В моём случае, хотел изменить, значит изменил. Я предал Оксану: не знаю, как это могло случиться. Вчера ещё я побил бы того, кто посмел бы мне даже намекнуть на такую возможность.

Что же теперь делать? Как жить? Мир рушится прямо мне на голову.

X

Оксана со мной не разговаривает. Тяжко! Куда бы деться?! Матвейка тоже чувствует неладное ― помалкивает. Берёт пистолеты и автоматы и уходит играть в войнушку.

Я виноват, всё равно виноват перед Оксаной, но думаю только о Наташе – не могу не думать о ней. Взгляд против воли стремится к её окнам. Она не выходит, дом кажется мёртвым: «всё в нём и пусто и темно»11. Беспокойство моё становится невыносимым. Вечером гоню коров домой и еле справляюсь с желанием остановиться и зайти.

Уже в сумерках вижу Наташу. На ней синий домашний халат. Подходит к калитке и наваливается на неё грудью. Закуривает свою длинную тонкую сигарету. Смотрит вдаль. Или в никуда? Ни одного взгляда ни в нашу сторону, ни на разбитую «Тойоту».

Вот и всё: сигарета докурена, думы передуманы. Наташа поворачивается и идёт к дому. Вот она перед крыльцом. Но я не бегу, как вчера, помогать ей. Почему? – Я и так виноват перед Оксаной и боюсь её ревности.

Наташа поднимается на три ступеньки. Не удерживается и падает вперёд, роняя костыли. Испуганно озирается ― не видел ли кто, подбирает костыли, встаёт, хватаясь за дверь, и исчезает в чёрной пасти сеней.

Нехорошо мне. Не по совести поступаю, надо помочь, а я трушу.

На следующий день Оксана уезжает в Райцентр продавать молоко. Я кошу траву телятам в клубном саду. Прибегает Валентина Демьяновна:

– Юрочка! Беги скорей! К Наташе милиция приехала!

Мои редкие волосёнки встают дыбом. Бросаю набитую травой тележку и бегу за «Валечкой». Перед разбитой «Тойотой» бело-голубая полицейская машина. Валентина Демьяновна остаётся на дворе, я поднимаюсь в дом.

Уже в прихожей чувствую густой запах каких-то лекарств. Наташа в чёрном костюме лежит в зале на диване, до пояса укрытая белой простынёю. На столе два пустых флакона, бутылка водки и пустой стакан.

За столом на стуле сидит капитан полиции ― зовут его Евгений Алексеевич Куницын. По комнате ходит молодой, незнакомый мне полицейский, обводит её глазами, нет ли чего подозрительного.

– Вы кто? ― спрашивает он.

– Сосед. Что случилось? Она умерла?

– Отравилась, – уточняет Куницын. ― Мы-то, собственно, приехали взять с неё показания. Водитель второго автомобиля скончался сегодня утром в больнице: возбуждено уголовное дело, а оно вон как обернулось. Вы ничего не хотите сказать?

– А? Нет, не хочу. Впрочем… Она была страшно угнетена эти два дня: словно отсутствовала в этом мире.

– Она не говорила, что из-за неё пострадал человек?

– Нет… Но теперь я понимаю, что именно это её угнетало…

– Да, да… Вот почитайте. Похоже вам адресовано.

Я взял лист «Снегурочки», на котором крупным круглым почерком было написано: «Ребята! Я всё сделала как надо. Моя последняя просьба ― пусть меня не вскрывают!».

– Это можно? ― спрашиваю я Куницына.

– Отчего же нет? Я со своей стороны сделаю всё, что могу. С судмедэкспертом договорюсь: напишет какую-нибудь причину. Допустим, тромб оторвался. Она и так намучилась ― чего её вскрывать.

Звонит Наташин мобильник. Его берёт Куницын.

– Здравствуйте… Вы дочь Натальи Фёдоровны? Должен сообщить вам тяжёлую весть: ваша мама умерла сегодня ночью… Успокойтесь, пожалуйста… Я вам соболезную. Да. Пожалуйста сообщите кому считаете нужным.

– Сколько ей было? ― спрашивает полицейский.

– Она с семидесятого. Сорок восемь.

– Жалко… Молодая ещё!

Выхожу из дому. Валентина Демьяновна рассказывает собравшимся людям:

– Бегу, воздуха нет, задыхаюсь: восторг в горле: «Юра, – кричу, – идём скорей! К Наташеньке ― милиция приехала!». А он отвечает: «Бежим, Валечка! Наверное, беда с ней!».

– А вот и Юра! ― говорит она, увидев меня. ― Ну что?!

– Она умерла.

– Ах! Боже мой! Горе-то какое! Царствие небесное!

Я дома. Перед глазами мёртвая Наташа.

Входит Оксана:

– Что случилось?

– Наталья Фёдоровна умерла.

Оксана закрывает лицо и выбегает во двор.

Я тоже выхожу. Валюсь на скамейку в беседке. На небо набегают серые тучи: «А ведь и правда. Зачем мы хлопочем, куда-то стремимся, работаем, вытягивая жилы – ведь нет ничего, кроме этого бесконечного неба!»12.

Оксана ходит по огороду ― собирает жуков. А я не могу. Пусть всё провалится к чёртовой матери!

– Дедушка, – слышу голос Матвейки, – мы с Артёмкой твою тележку привезли.

– Спасибо, – говорю я.

Пошёл дождь. Я не шевелюсь. Оксана мокнет на огороде. Всё ли ещё ненавидит меня? Ну и пусть.

Вечером идём прощаться с Наташей. Приехали дети Солдатовых. Плачут горько, навзрыд, не стыдясь.

Наташа лежит в зале. Лицо спокойное, спокойное, чёрные брови, длинные ресницы…

Василий Николаевич стоит над гробом, потеряно повторяя:

– Наташа! Наташка, что же ты наделала! Зачем!

За окном льётся нешумный июльский дождь без грозы.

– Оплакивает Наталью Фёдоровну, – говорит кто-то из приехавших коллег.

Оксана тихо выходит из дома. Я иду за ней. На нашем дворе её прорывает:

– Юра, прости меня! Как я виновата! Если бы я была человеком, она была бы жива! Зачем я не послала тебя к ней, зачем сама не пошла!? Зину угробили, а теперь Наташу! Да что же мы за люди!? Глухие, слепые, бесчувственные… Это мы мёртвые! Я мёртвая!

– Ты не виновата, что я струсил…

XI

Весна двадцатого года выдалась ранней. Середина апреля началась летним теплом. Деревья встретили двадцатые числа одетыми в зелень; наш уютный двор покрылся густой травой, а после Пасхи пастух, как никогда рано, выгнал стадо. В ярко синем небе плавали белоснежные высокие облака. В кустах калины, малины, вишни заливались от радости мелкие птахи. В клёнах бубнила большая серая птица со светлым брюхом в крапинку: «Ух-ууу-ух!» – Я такую никогда не видел. Над развалинами бывшего совхоза кружили, высматривая добычу, коричневые коршуны. Влюблённые трясогуски, позабыв опасность, дёргая длинными хвостиками, подошли к беседке, не замечая отдыхающего в ней кота. В последнюю секунду, я сбил приготовившегося к броску Василия, метнув в него снятую с ноги калошу, и спас жизни двух крохотных существ.

Всё бы хорошо, да одно нехорошо: в нашу размеренную жизнь, как разбойник, вломился коронавирус. В конце марта началась пандемия и были объявлены меры защиты от него. Двадцать третьего апреля Юлька привезла нам Матвейку. Он в четвёртом классе, их перевели на удалёнку. В комплекте с Матвейкой были доставлены компьютер со скайпом, телефон с ват-сапом, куча учебников и тетрадей; ручки, карандаши, резинки, корректор, которым наш ученик пользовался чаще, чем ручкой.

Юлька уехала и оставила нас с ним наедине. Утром он смотрел мультики, потом, не торопясь, садился за уроки, и пока мы толклись в доме, грыз ручку. До конца учебного года он изгрыз не менее двадцати штук, так что пришлось Оксане покупать десять новых.

Когда мы выходили управляться, он доставал телефон и играл, когда возвращались, быстро прятал его.

– Математику сделал? ― спрашивала Оксана.

– Нет ещё, – отвечал Матвейка, глядя на неё исподлобья.

– А английский?

– Тоже нет.

– Так что же ты делал всё это время?

– Да сделаю я, сделаю! Что вы пристали!

Мне коронавирус не страшен. В тот день, как мы проводили в последний путь на Заельцовское кладбище Наташу, я пережил третью, самую сильную, паническую атаку. Ночью мне казалось, что я схожу с ума. Но потом пришла уверенность, что не спать сутки ― не смертельно, страх прошёл, а с ним затухли и панические атаки.

Но осенью я почувствовал её. Она поселилась у меня в животе справа и слева под рёбрами. Сначала я не обратил на неё внимания. Мало ли чего у меня не болело в жизни ― пройдёт и это. Но не проходило. Надо было пойти в больницу и провериться, но я не пошёл…

Не пошёл, потому что больше чем умереть, я боялся умереть после Оксаны. Всё может быть, всё может статься с человеком, как говорил один чеховский герой, может и Оксана по ошибке уйти раньше меня ― что я тогда буду делать?! У меня уже сейчас плохо гнётся позвоночник, а что будет, если он вообще окаменеет, и я не смогу встать?! Нет уж, не лечиться, не тормозить её надо, а торопить.

У меня бывали чёрные дни и ночи, когда, просыпаясь от боли, думал: «Я умираю… Мне конец!». Сердце бешено колотилось, становилось страшно, но не так, как ещё недавно при панических атаках. Стоило боли чуть притупиться, я засыпал, утром вставал, завтракал, – и никто ничего не замечал, даже Оксана.

После этого несколько дней меня душил «депрессняк», и жизнь окрашивалась в чёрный цвет. Я был другим – первым кандидатом на вылет из жизни: «Почему всё не так?», – думалось среди работы. ― «Ах, я ведь скоро умру!». Чтение не шло на ум; боязнь увидеть сходство между своими ощущениями и тем, что показывали по телевизору, заставляли судорожно хватать пульт и переключать программу, если в ней выступали врачи.

Потом боль отступала, депрессия уходила, и я думал, что это совсем не то, что я думаю, и списывал прежнее состояние на присущую мне мнительность. Настроение поднималось, появлялась надежда пожить ещё немного, пожужжать вокруг цветков жизни и повкушать их мёду.

Через несколько дней эйфория сменялась беспокойством, что смерть моя откладывается на неопределённое время, и я не успею вовремя прибраться. Не буду врать ― это чувство было намного слабее страха смерти, и не мешало мне становиться болтливым, и донимать Оксану разговорами о жизни в новых эонах.

И вот снова лето. Тринадцатое июля. Два года назад умер Виктор Игнатьевич. Я на велосипеде пригоняю стадо. У нас по-прежнему семь коров, но быков на продажу только трое.

– Юра, – говорит мне Оксана, – ты не болен? Мне кажется, ты похудел.

– Отчего бы мне не похудеть ― такая жара! За день так пóтом изойдёшь, что ой-ой-ой!

– Так ведь и в прошлом году было жарко, а ты был…

Пытаюсь пошутить:

– Ну так ведь годы! Усыхать с годами ― естественно.

– Не врёшь? Нормально себя чувствуешь?

– Нормально, нормально, не бойся!

«Значит, оно! – думаю я. ― Если уже со стороны видно, ошибки быть не может!».

Теперь я точно знаю, что скоро умру. Ну вот и хорошо. Только бы недолго лежать и не сильно мучиться.

И Бехтерев гнёт меня ниже и ниже. По ночам болят рёбра и поясница, и я думаю, что со временем будет только хуже. Я уже не могу спать на спине, и устраиваюсь на диване на боку, подтянув ноги. Но пока удаётся «расходиться» днём.

У Матвейки новое увлечение: он смотрит на Ютюбе безобразные ролики: четыре взрослых мужика, дико вопя, валяются в грязи, залезают в гроб, обливают друг друга всякой пакостью и хохочут, как одурелые. Матвейка смотрит всё это в восторге, с горящими глазами, возбуждённо потирая ладошки.

– Матвеюшка! ― обращаюсь я к нему проникновенно. ― Милый ты мой, прекрасный мой внук! Ну не смотри ты эту гадость! Не умори меня с печали!

– Дедушка! ― отмахивается он. ― Это же круто! Прикольно! У них шестнадцать миллионов подписчиков! Ты ничего не понимаешь!

Зачем мы с Оксаной работали, зачем старались покрыть их ипотечный кредит? Куда мы катимся? Кем будет Матвейка? Вырастет и изменится? Вряд ли. И таких, как он, шестнадцать миллионов! Или больше?

У меня нет высшего образования, но я читал всё моё детство, всю юность и молодость, получал огромное наслаждение от Великой Русской Классической Литературы. Правда, я не люблю четыре из пяти великих книг Достоевского, зато «Братьев Карамазовых» считаю величайшим романом всех времён. Как же получилось, что мои дочь и внук принесли это богатство в жертву дикости, дебильности, безобразию. И я не вижу пути к выздоровлению.

«Ах мои милые! Что-то в последнее время мне стало тяжело жить! Видно много стал понимать. Ну да ладно, недолго уже осталось».

– Юра, – говорит однажды Оксана, – мне не нравится твой вид! Ты пожелтел…

– Что ты! ― наигранно удивляюсь я. ― Дай-ка зеркало… Ну и? С чего ты взяла? Просто у меня такой загар.

Оксана смотрит недоверчиво, но хочет верить.

Наконец она отвозит Матвейку в город. Я встречаю её, как всегда.

– Юра, у тебя глаза воспалённые, – говорит она, когда мы идём по дороге от трассы в село.

– Я не спал ночью. Телевизор смотрел. Никак не привыкну быть без тебя. Сегодня высплюсь, всё будет хорошо.

Через неделю мы выкапываем картошку. Из последних сил стаскиваю её в погреб, а назавтра не встаю.

– Юра, что с тобой! ― кричит Оксана. ― Едем в больницу! Собирайся!

– Оксана! Не пугайся. Никуда я не поеду. У меня это третий год, несомненно есть метастазы. Рано или поздно это должно было случиться. Я этого хотел. Но я умру не сейчас, ещё побуду с тобой немного, но ты главное, когда это случится, не жалей меня, а порадуйся, что я переправился. Плясать и петь не надо, просто вздохни за меня с облегчением. Впрочем, я не настаиваю ― не печалься и всё! Выполни ещё одну просьбу: достань какое-нибудь обезболивающее, а то ведь я орать скоро начну.

– Юра! Юрочка… Я не смогу без тебя…

– Ничего… Юлька тебя не бросит. Кредита осталось немного. Продай хозяйство. Останется тысяч триста. Юлька с мужем выплатят… Ничего. А то, выходи замуж! В новом эоне обязательно встретимся!

– Да что же ты всё про новые эоны! Ты мне нужен здесь!

После этого у меня было ещё одно потрясение, когда правый глаз закрылся плотным туманом. Боже, не дай мне дожить до слепоты! Но скоро я привыкаю смотреть одним глазом и успокаиваюсь.

Я лежу и сплю большую часть суток. Когда меня будит боль, Оксана делает мне укол, и я опять засыпаю. Она уговаривает меня ехать в больницу, но я ссылаюсь на коронавирус: врачам сейчас не до меня.

Проходит много времени… А может и немного. На дворе снег. У нас кто-то из соседей. До меня доходит, что от коронавируса умер директор школы.

Узнаю голос Артёмкиной бабушки:

– Чуть не забыла вам сказать, – говорит она, уходя, – Зина Перелесова умерла.

– От коронавируса? ― спрашивает Оксана.

– Кто знает! От коронавируса или чего другого ― какая разница! Смерть причину нáйдет.

Потом приходит Валечка ― Валентина Демьяновна – и рассказывает об Алексее Максимовиче:

– И вот, Оксаночка, повезли мы дедушку в больницу. Объясняем, что носом не чует, температура, кашель. А они говорят: нет у него коронавируса, езжайте и лечитесь дома. А как же нет, у него всё, как по телевизору говорят… Можно мне к Юре зайти, проведать?

– Нет, Валентина Демьяновна, он только уснул.

– Ну хорошо, я после зайду, проведаю. Покорми его клюквой, Оксаночка! Дочка привезла из ряма13. Клюкву надо есть ― в ней много витаминов. Я слышала, что от коронавируса только витамины помогают.

И, плача:

– Как же мы будем без вас? Не у кого будет денег занять, молока купить. Ну пойду я, пойду. Оставайтесь с Богом!

Я снова забываюсь.

Мне снится сон. Я куда-то бреду по бесконечно высокой насыпи, неземным чувством ощущая пропасть вокруг себя. Кругом абсолютная тьма. Ничего не видно: ни того, что по сторонам, ни того, что позади и впереди. До меня доходит, что сама насыпь – это чёрный снег, который я не вижу, но чувствую, потому что проваливаюсь в него. Я пробираюсь по этому снегу без чувств, без мыслей, не зная зачем и куда. Время остановилось, нет – перестало существовать, растворилось; чёрный снег, ничего кроме чёрного снега! Такого никогда не было, и не могло быть там, где я был в прежней жизни. В прежней жизни? Разве я умер? По-разному представлял я себе Тот Свет, только не так! Или я всё же сплю?

И вдруг мелькнуло знакомое. Где-то я уже это видел. Дежавю… Дежавю. Слабый свет впереди… Так было, когда в прежней жизни не всходила, а только собиралась взойти в ночи луна. Такой же чуть заметный свет в абсолютной тьме. Рвусь вперёд, выдёргивая ноги из чёрного снега. И уже нет сомнения, что впереди свет. Он становится шире, выше, ярче. Я спускаюсь с насыпи. Чёрный снег исчезает, будто его не было!

Я вхожу в солнечный город. Прекрасные дома! Красивая светлая улица! Навстречу идут дети: русые, белоголовые, рыжие, курчавый большеглазый негритёнок светит белками… Они улыбаются мне.

Я иду дальше, дальше… Всюду необыкновенно красивые и счастливые люди. И вот я вижу её – женщину, прекрасней которой не может быть во Вселенной. Увидела меня, радостно улыбается ― она ждала меня! Она идёт навстречу. Время родилось и пошло!

Просыпаюсь. Мне невероятно легко, я не чувствую ни страха, ни боли, ни своего тела. Эйфория! Осталось уже немного! Чуть-чуть, и я вернусь… Обязательно вернусь!

На самом деле, Лев Толстой говорил так о семьях.

Полуторалитровые пластиковые бутылки

С.А. Еенин «Русь уходящая».

Сельские жители называют так ягоды садовой клубники и садовой земляники, не делая различия.

М.Ю. Лермонтов «Демон».

На самом деле Серёга употребляет другое слово ― непечатное, но не менее известное.

Мотив из романа А.С. Пушкина «Арап Петра Великого»

Районная газета

А.К. Толстой «По гребле неровной и тряской…»

Из стихотворения М.А. Волошина «Неопалимая купина»

Слова из «Евгения Онегина»

Мысль Андрея Балконского на Аустерлицком поле

Моховое болото с порослью.