Техник-стоматолог Кабланович пребывал в отличном настроении: один надежный человек твердо заверил его в том, что составит протекцию и библия будет предложена богатому туристу-коллекционеру. И, хотя о цене не было сказано ни слова, Кабланович, знавший толк в подобных вещах, предполагал получить огромную сумму. Мысль о близком обогащении сделала его несколько расслабленным и рассеянным. Это отметили сотрудники уголовного розыска, когда вошли к нему в квартиру, чтобы пригласить его в управление — якобы для выяснения фактов, указанных в анонимном письме.

С мечтательной улыбкой на лоснящемся лице Кабланович сел в автомашину и, сняв велюровую шляпу, проговорил:

— У милиции тоже своеобразные методы. Без повесток и звонков сразу к делу.

На его слова никто не прореагировал, и Кабланович, беспокойно поерзав на сиденье, спросил:

— Сколько это займет времени? Учтите, у меня много пациентов, они ждут.

Майор Рогов обернулся к нему:

— Это зависит от линии вашего поведения.

— Какая может быть линия, если идет речь об анонимке? Клевета на труженика, — и Кабланович распахнул плащ: — Видите, я ударник коммунистического труда!

Ему никто не ответил.

Войдя в кабинет начальника отдела уголовного розыска, Кабланович снял шляпу, подошел к Лосеву и протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ полковник. Вы будете рассматривать анонимное письмо, которым какой-то пакостник замахнулся на мой авторитет?

Полковник ответил вялым рукопожатием и указал на стул:

— Садитесь, пожалуйста. Сейчас будем разбираться.

Кабланович покосился на Рогова.

— Видимо, ваши работники погорячились, товарищ полковник. По пути они явно намекали на какую-то мою погрешность. Думаю, вы устраните это недоразумение?

— Да-да, конечно, — ответил полковник и кивнул Рогову: начинайте, мол.

— Михаил Евсеевич, — задал первый вопрос Рогов, — назовите ваших знакомых, с которыми вы встречались в последние месяцы, в частности в июне-июле.

Кабланович дернулся на стуле.

— Моя профессия, товарищ, основана на общении с людьми. Поставил коронки, заменил мост, сделал протез — и уже знакомство. Сами посудите, сколько потребуется времени, чтобы назвать хотя бы фамилию и отчество каждого, с кем я встречался в названное вами время, — с готовностью ответил Кабланович и посмотрел на полковника.

— Речь идет не о таких знакомых, а о близких, — уточнил майор. — О тех, кому вы оказываете какие-либо услуги или кто оказывает услуги вам.

— И таких знакомых у меня хватает, — заявил Кабланович и, мельком взглянув на часы, обратился к Лосеву: — Товарищ полковник, могу я позвонить домой? Время обеда, а я здесь. Моя половина будет беспокоиться. Я ей только скажу, что задерживаюсь. Можно?

Прищурившись, полковник ответил:

— Позвоните потом, — и спросил: — И все же, как насчет близких знакомых?

Кабланович чуть слышно вздохнул:

— Раз вы так настаиваете, извольте. Сосновская, Шеер, Беленков, Зюков, Мартынов... Эти фамилии вам абсолютно ни о чем не говорят. По-моему, товарищи, вы не о том спрашиваете. Насколько мне известно, вы обязаны прочесть то письмо и проверить вместе со мной достоверность указанных в нем фактов. На деле же вы использовали предоставленное вам право, затащили меня сюда и учиняете непонятный допрос, — начал разглагольствовать Кабланович.

— Ну, что касается «затащили», это вы напрасно, — заметил полковник, — а все непонятное... Оно со временем станет ясным.

— Значит, вы считаете свои действия правомерными? — вскинулся Кабланович.

— Мы все делаем в соответствии с законом, — парировал полковник и, попросив лейтенанта Воронина включить магнитофон, добавил: — Сейчас вы услышите голос одного вашего знакомого, которого забыли упомянуть.

Кабланович пристально следил за руками здоровенного парня, которого полковник назвал Ворониным. Наконец кассеты медленно завращались, в динамике что-то прошуршало, и послышались голоса: «Кабланович, гад, навел... — Продолжайте... — Раньше я по его просьбе доставал ему антиквариат. Познакомились мы у него в кабинете, он мне коронки менял (в динамике раздался громкий кашель)... Весной он позвонил мне в мастерскую и сказал: «Есть тысячное дело»...»

— Михаил Евсеевич, как фамилия этого человека? — спросил Рогов.

— Ничего не понимаю. Записали какой-то ложный донос и мотаете душу невинному человеку, — закатив глаза, простонал Кабланович.

Наблюдавший за ним майор отметил, что прослушивание записи как рукой сняло спесь с этого дельца, но выработавшаяся в нем с годами наглость еще продолжает по инерции выплескиваться наружу.

— И все-таки, Михаил Евсеевич, вы обязаны назвать, кому принадлежит только что услышанный вами голос, — требовательно произнес полковник.

— Вы тоже обязаны... Как гражданин Советского государства я требую согласно нашей самой демократичной в мире Конституции дать мне возможность!.. — жестикулируя, выкрикивал Кабланович.

— Пафос этот к данной ситуации никак не подходит, — прервал его майор и, подойдя к телефону, набрал номер: — Товарищ дежурный? Майор Рогов. Распорядитесь, чтобы в кабинет начальника ОУР доставили арестованного Гордо.

Кабланович вскочил и прижал руки к груди:

— Товарищи! Товарищи! Не надо Веню. Я откровенно... Я скажу...

Майор повернулся к лейтенанту Воронину:

— Встретишь в коридоре. Если что, позову.

— Садитесь, Кабланович, и давайте все по порядку, — сердито нахмурился полковник.

Стоматолог плюхнулся на стул.

— Весной у какого-то модного парня...

— Инженера Новикова, — вставил Рогов.

— Не знаю, кто он. Я купил у него две книги... — Кабланович поморщился, достал платок и вытер взмокшие ладони. — В одной из них обнаружил письмо. Из него узнал, что у старика Дымши имеется драгоценная библия. В мае поехал к нему, но не договорился...

— Дальше? — вывел его из раздумий полковник.

— Что дальше? Ах, да... Вене я сказал: «Вот адресок, съезди. Может, тебе удастся уломать старика». Веня согласился сделать попытку. Он говорил мне о каком-то молодом человеке, который может ему помочь.

Рогов и Лосев переглянулись.

— Как фамилия этого человека? — спросил майор.

— Кажется, что-то от рыбы. Вспомнил: Лещ... — Кабланович ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. — В июне Веня передал мне книгу и получил ровно четыре тысячи, как и условились...

— Деньги выдадите добровольно, или проводить у вас обыск? — спросил полковник.

— Зачем рыться в доме, травмировать семью? Я порядочный человек, сам отдам, — скороговоркой проговорил Кабланович и заискивающе уставился на полковника. Помолчав, вкрадчиво спросил: — Это мне зачтется?

— Меру наказания определяет суд, Михаил Евсеевич, — ответил вместо полковника майор Рогов. — А что касается нас, милиции, то мы считаем, что в качестве меры пресечения к вам следует применить содержание под стражей, о чем и будем докладывать прокурору.

— Всего-то и виноват я в том, что купил книгу, — и такая мера, — сокрушенно вздохнул Кабланович.

— За этим, Михаил Евсеевич, стоит преступление — убийство человека, и его организатором фактически явились вы. Подумайте. Все началось именно с вас, — назидательно сказал полковник.

— Кабланович никогда не был и не будет убийцей! — брызгая слюной, выкрикнул задержанный. Потом умолк и вытер губы тыльной стороной ладони. — Куда мне теперь?

Полковник нажал на кнопку, вмонтированную под крышкой стола.

...Как только за Каблановичем захлопнулась дверь, майор Рогов спустился на первый этаж и связался по специальному телефону с дежурным по управлению.

—  Приветствую, Кузьмич, — прикрывая микрофон ладонью, начал говорить Рогов. — Скоро... Завершаем... Передай в ОУР и полковнику Жихареву, что был назван некто по кличке «Лещ»... Нет... В нашем городе... Я уже докладывал, что двое задержаны... Тогда скажи, что «Леща» назвал Кабланович. Это связь Гордо... До встречи, — и майор положил трубку.

Примерно через час полковник Жихарев уже ставил группе инспекторов задачу задержать ранее дважды судимого Туркина, в учетной карточке на которого значилась кличка «Лещ».

— ...Соучастники живут в другом городе, и что с ними произошло, он, естественно, не знает. Поэтому, товарищ Клюквин, вы, как и обычно, заходите в квартиру, вызываете его якобы для разговора — и сразу в машину, — закончил инструктаж полковник.

Известный в этом микрорайоне пьяница Тимоха только что для начала выпил на двоих бутылку портвейна и, приближаясь к дому, увидел, как из подъезда, в котором живет Колька Туркин, вышел участковый Клюквин и направился к милицейской автомашине. «Бутылкой дело оборачивается», — радостно подумал Тимоха и трусцой побежал к оврагу, где недавно, как он видел, за штабелями брошенных строителями цементных плит сидел в компании его сосед. Тимоха сбежал в овраг и, увидев Туркина, загундосил:

— Микола, подь сюда.

Лещ отмахнулся и продолжал разговаривать с приятелями.

Тимоха приблизился:

— Иди сюда, говорю.

Сжав кулаки, Туркин подскочил к нему:

— Чего надо? Что пристаешь?

— Дура ты, Микола. К тебе Клюквин с милицией. Полная машина...

— Выдумал? — Туркин замахнулся.

— Дашь по морде, если соврал.

— По стариковскому делу... докопались, — скрипнул зубами Туркин. — Коли так, Тимоха, ты меня и во сне не видывал. Понял? — и Туркин потряс перед его носом огромным кулаком.

Тимоха попятился назад, но тут же заканючил:

— Микола, на бутылку с тебя...

Туркин вытащил из кармана скомканную пятерку и бросил на траву. Тимоха нагнулся, схватил купюру и тут же получил такой пинок, что вихрем взлетел вверх по тропинке и очутился на краю оврага. Потирая ягодицу, он трусцой подбежал к заветному магазину и с независимым видом подошел к прилавку.

— Маша, беленькую, — попросил он продавщицу и разжал кулак.

Прижимая к груди поллитровку, Тимоха вышел из магазина и огляделся. Увидел знакомого пьяницу и гордо приблизился к нему, показывая свой трофей:

— Ну что, Саня, на двоих?

Сизоносый Саня пенсионного возраста сорвался с места и зашагал за Тимохой.

Бутылку распили у квасной бочки. Захмелевший Тимоха расхвастался:

— Микола Туркин целую пятерку дал.

Дежуривший среди пьяниц сотрудник уголовного розыска в штатском услышал этот разговор и тут же позвонил по телефону-автомату полковнику Жихареву.

Подкатила закрытая автомашина с надписью на борту «спецмедслужба», и Тимоху вместе с собутыльником доставили в медицинский вытрезвитель, где утром Тимоха дал показания о встрече в овраге с Николаем Туркиным.

Участковый Клюквин шел по высокому мосту и любовался серебристой с синеватым отливом гладью реки, на которой плавно покачивались отражения фонарей, похожие на причудливые искрящиеся звезды. Это занятие не мешало ему наблюдать за редкими прохожими, спешившими в такой холодный вечер поскорее добраться до уютного жилья.

Последний месяц при обходе обслуживаемой территории офицер милиции обязательно делал крюк и пару часов прогуливался по мосту. Он считал, что разыскиваемый Николай Туркин вполне может появиться в городе, а раз так, то моста ему никак не миновать.

Участковый поднял воротник пальто и, пристально поглядев вокруг, зашагал в отдел. Но только он спустился с моста на набережную, как его обогнал дружинник:

— Товарищ Клюквин! Меня за вами послали. Туркин объявился.

— Дома?

— Нет, только сейчас видели в бане, что на Заречной улице, где частные домовладения.

— Вот что, — Клюквин опустил воротник, — организуйте наблюдение, а я мигом обернусь.

До отдела участковый добрался на попутной машине.

— Туркина надо брать, в бане засел! — заторопил он дежурного.

Тот переключил рацию на передачу.

— Семнадцатый, я четвертый, следуйте в подразделение. Как поняли? Я четвертый. Прием.

— Семнадцатый четвертого понял, следовать в подразделение. Выполняем. Прием, — тут же послышалось в ответ.

В комнату дежурного вошел майор Рогов.

— Зачем понадобились патрульные? — спросил он.

— Туркин на Заречной, в бане на ночлег укрылся! — возбужденно начал объяснять Клюквин.

— Ясно. Со мной поедут Воронин и Снегирев, — распорядился майор.

— Начальнику отдела и в управление докладывать? — спросил дежурный.

— Пока не следует. Если что, оттуда передадим, — немного помедлив, ответил майор и вышел.

...Разрывая темноту ярким светом фар, два «газика» проскочили центр города и, спрямляя путь, запрыгали по ухабам дороги, только недавно проложенной строителями. На Заречной улице свет выключили, и автомашины «на ощупь» стали двигаться к краю оврага, где среди сосен, тускло освещенные луной, угадывались очертания приземистой бани.

— Стоп! — скомандовал Рогов.

Зашелестел кустарник, и откуда-то слева вышли дружинники.

— Как в гостинице разместился. Свечу или лампу зажег. Видите, окошко светится? — проговорил один из них.

— Всем оставаться на местах, — приказал майор. — Клюквин и Воронин — за мной!

Спустя несколько минут все трое собрались у огромной сосны.

— Добротно сработал баню хозяин, — размышлял Рогов. — Просто так не подступишься. Как ни прикидывай, без шума не обойтись. Впрочем, есть у меня одна идея... Юрий Юрьевич, зови Снегирева.

Когда подошли Воронин и Снегирев, Рогов стал объяснять всем свою идею. Слушая начальника, офицеры, приготовившиеся к штурму и схватке, недоуменно переглядывались.

— А вы, Клюквин, подтяните на всякий случай людей, расставьте их, как условились, и предупредите о наших действиях, — закончил майор.

Убедившись в том, что все участники группы заняли указанные места, майор зашагал вперед. Слева и справа от него пристроились Воронин и Снегирев. Операция началась.

...— Кажись, в нашей хавире домовой поселился, — прокричал Снегирев.

— Ты, Кирюха, лишний стакан хватил, оттого тебе все домовые да черти кажутся, — в тон ему ответил Воронин.

— Зенки протри, Саня! Не споткнись, а то баян угрохаешь, — захохотал Снегирев.

Воронин ухватился за планку и рванул дверь к себе.

— Говорю тебе, Кирюха, в нашей хавире домовой.

За бревенчатой стенкой зашуршала солома.

— И верно, кто-то кимарит, — согласился Снегирев и ударил ногой в дверь.

— Эй, ты, домовой, вылазь, потолкуем, — забарабанил в притолоку Воронин.

Дверь несколько раз дернулась и, проскрипев ржавыми петлями, распахнулась. Выставив перед собой пистолет, через порог перешагнул всклокоченный Туркин и сиплым голосом прорычал:

— Чего хай поднимаете, крохоборы! Перестреляю, как падло.

— Не крути пушкой, малахольный, — грозно прошептал стоявший справа от двери майор Рогов.

Туркин обернулся на голос. Этим воспользовался лейтенант Воронин. Он сделал молниеносный выпад вперед, сжал Туркину запястье и резко рванул его руку влево. Захрипев от боли, тот разжал кулак, и револьвер глухо стукнулся о деревянный пол.

— Тебе, Виктор Сергеевич, маститый драматург может позавидовать, — улыбнулся полковник Жихарев. — За считанные минуты спектакль сочинил, роли распределил и сразу без репетиции премьеру дал, — и, посерьезнев, добавил: — Двенадцать патронов. Мог бы дров наломать...

— Воронин брал, — пояснил майор.

— Этого молодца матушка-природа и силой за троих наградила, и смелостью не обошла, и смекалкой не обидела, — проговорил полковник и, помолчав, спросил: — Как думаешь, зачем Туркин выпросил у Гордо письмо Дымши, адресованное Остроуху, и берег?

— Скорее всего, когда-нибудь хотел предъявить счет Каблановичу, — в раздумье ответил майор.

— И предъявил бы! — подхватил полковник и, вытащив из папки письмо, принялся читать:

«Мирон! Тебе уже не раз было говорено, что библию портить не собираюсь. Ты же опять надоедаешь. Говоришь, книгу оставь себе, а оклад передай мне. Без него она что конь без сбруи. Последний раз ты выдумал новую выдумку. Требуешь алмазы и жемчуг с оклада. Ничего, Мирон, у тебя не выйдет. Доли твоей в той библии нет. Так что успокойся. Помнишь, при встрече все было говорено? Ты пугаешь меня властями. Так знай, и тебя это больно заденет. Больше отвечать на твои злобные письма не буду. Все. Изосим».

— Не попади оно к Каблановичу — и копался бы Изосим Дымша по-прежнему в своем саду, — складывая письмо, сказал полковник.

— И монастырская тайна так бы и осталась тайной, — добавил майор и захлопнул папку уголовно-розыскного дела.

В воскресенье Овеченский встал рано, доверху заправил бензином топливный бак и ровно в десять был на нужной улице. Марину он заметил издалека. В легком белом платье она стояла около дома и поглядывала на проезжавшие мимо автомашины. Круто развернув «Москвич», Овеченский подрулил к тротуару. Марина не спеша подошла к открытой дверце и протянула руку. Овеченский чмокнул ее в запястье и помог сесть. Дверца захлопнулась. Кабина наполнилась резким запахом «Красной Москвы». Аким Акимович поморщился: он не выносил запахов косметики, но тут же, одернув себя, улыбнулся.

До поселка добрались к обеду. Поели, не выходя из машины, и отправились к владелице дачи. Их встретила не по годам шустрая женщина с острым птичьим носом, остреньким, как морда у хорька, лицом и маслянисто-подобострастными глазами. С малых лет она только тем и занималась, что прислуживала другим, с полуслова угадывая их желания. И на этот раз старушка быстро смекнула, в чем дело, и стала думать, как бы не продешевить. Она в пояс поклонилась гостям и широко распахнула калитку.

— Милости просим!

Овеченский с Мариной начали осматривать дачу. Старушка, забегая вперед, показывала им комнаты. Особенно расхваливала она достоинства «супружеской пары».

Вечером Овеченский отвез Марину домой. Весь следующий день он пробыл на даче. С помощью хозяйки привел в порядок спальную комнату и веранду, а когда стало темнеть, снова поехал к Марине. Та решила окончательно вскружить Акиму Акимовичу голову. По ее расчетам выходило, что он как раз тот человек, о котором она столько лет мечтала. На каждую встречу он приходил в новом костюме. Марина даже сбилась со счету, сколько их у него, не то десять, не то двенадцать. А как он щедро угощает! И при этом даже ни разу не позволил себе поцеловать ее. Правда, Марине не нравилось, что у него «Москвич», а не «Волга», но она верила, что это дело легко поправимое. Она уже подумывала о том, в каком ресторане лучше отпраздновать свадьбу, кого пригласить, поэтому и решила сегодня очаровать Овеченского. Она предстала перед ним в узком темно-бордовом платье, изящная и одухотворенная. Аким даже зажмурил глаза и крякнул от удовольствия.

Итак, Марина рассчитывала связать свою судьбу с Овеченским на всю жизнь, а Аким Акимович имел в виду только очередной «сезон любви». Женитьба не входила в его планы. Вот поразвлечься с молоденькими — это была его страсть, да, пожалуй, и цель жизни.

Марина очень хитро расставляла сети Овеченскому. Она то «случайно» переодевалась при его внезапном появлении, то «забывала» плотно закрыть дверь душевой комнаты, то просила помочь ей застегнуть бюстгальтер. Аким терял всякое терпение, но Марина поставила твердые условия: близкие отношения — только после ЗАГСа. Овеченский выдвигал различные причины невозможности им вступить в брак немедленно, клялся, что он без нее и часа жить не может, но Марина была непреклонна и доводила Овеченского до белого каления.

В субботу утром, уезжая с дачи в город, Овеченский предупредил Марину, что задержится.

— Хорошо. Я целый день буду валяться в гамаке, — ответила она.

Сделав все свои дела, Овеченский побывал у Настасьи, справился о Генке и в половине двенадцатого вечера подъехал к даче.

Заслышав шум автомашины, Марина придирчиво осмотрела свой наряд и уселась в кресло-качалку. Она была в шортах и нейлоновой блузке. Аким Акимович поцеловал ей руку, украдкой впился взглядом в стройные ноги. Кровь прилила ему к вискам. Он готов был уже подхватить Марину на руки и отнести в спальню. Но опять остановила мысль: «Поднимет шум, да еще заявит, что изнасиловал... и поплыл Аким». Он спросил только:

— Ужинала, Мариночка?

— Тебя ждала, — ответила Марина, встала, набросила на плечи халат и вышла на кухню.

Ели молча. Марина смаковала осетрину, запивая ее маленькими глотками портвейна. Овеченский налил себе полный стакан коньяку — хотел успокоить расходившиеся нервы. Но Марина отодвинула стакан:

— Холостяцкие привычки пора бросать, — и плеснула коньяк в рюмку.

— Как угодно, — пожал плечами Аким Акимович.

После ужина Марина снова уселась в качалку и открыла книгу. А Овеченский вышел на кухню, достал из шкафа бутылку, налил в кружку, выпил, сам себе подмигнул: «Держись, Аким», — и вернулся в комнату.

— Я уж и не знаю, куда мне сесть, — сказал он Марине и озадаченно развел руками.

Она пододвинула пуф. Аким Акимович сел и оказался у ее ног. Марина украдкой поглядывала на него из-за книги. Произошло то, к чему она и вела: Овеченский обхватил ее ноги и стал жадно целовать их. Марина выждала некоторое время и встала. Поглаживая Овеченскому голову, она проговорила шепотом:

— Ну, хватит. Я же сказала, все зависит от тебя. Тебе где стелить — здесь или на веранде?

Аким Акимович распахнул окно.

— Где хочешь.

Плохо спал Овеченский и встал утром с больной головой. Умылся, раскрыл заветный шкафчик — полегчало.

Когда Марина проснулась, солнце уже светило вовсю. Она выглянула в окно: Аким Акимович возился у автомобиля. Вспомнила, что вчера они условились ехать в город.

...Марина осталась в «Москвиче», а Овеченский ушел в скорняжную мастерскую. Вернулся он с новенькой пыжиковой шапкой. Марина похвалила обнову, сказала, что и сама давно мечтала о такой. Овеченский молча подрулил к «Гастроному». Потом поехали в магазин «Меха». Увидев шубы из колонка, Марина сразу же начала мерить одну за другой. Она то выставляла стройную ногу, то поворачивалась кругом. Покупательницы обступили ее, восклицая: «Какая прелестная вещь! А как она идет вам! Только уж очень дорого». Все это время Марина долгим и умоляющим взглядом смотрела на Овеченского. А он, будто не замечая, облокотился на прилавок и со скучающим видом изучал плакат о культуре торговли. Марина не выдержала, подошла к нему, запахнула шубу и спросила:

— Как ты находишь?

В ее взгляде Овеченский прочел и желание утереть нос этим женщинам, и мольбу, и готовность покориться. «Ну что ж, пойдем ва-банк», — подумал он и небрежным тоном сказал продавщице:

— Выпишите.

Только сели в автомашину, Марина обвила его шею руками и крепко поцеловала в губы. «Лед тронулся», — улыбнулся Овеченский и включил вторую скорость. «Москвич» рванулся с места.

С того дня их взаимоотношения в корне изменились. Теперь Марина старалась предупредить каждое желание своего любовника, но делала это с расчетливой скупостью, надеясь, что в ее паспорте все-таки появится заветный штамп. Овеченский же, насытившись ею, начал подумывать, как бы подготовить из нее смену Настасье. Та за последнее время совсем отбилась от рук, к ней частенько стали захаживать Хмырь с Гундосым, а Овеченский не хотел водить с ними компанию.

Заученным движением Настасья рассыпала карты веером по столу. Она отыскала бубнового короля и только начала гадать, как зазвонил телефон. Настасья подняла трубку:

— Да... Никакого настроения... Ну, уж если очень нужно... Через полчасика...

У кинотеатра ее встретил Серега-Хмырь и передал билет на ближайший сеанс. Настасья сунула ему в карман ключ.

...Первым в квартиру зашел Хмырь, за ним Гундосый и Генка-Студент. Не раздеваясь, выпили, обсудили ход «дела» и распределили обязанности. Гундосый передал Хмырю пистолет. Тот оттянул затвор назад и дослал патрон в патронник. Глядя на приготовления дружка, Генка нащупал в кармане кастет, а Гундосый подбросил на ладони нож. Помолчали. Наконец Хмырь, взглянув на часы, встал:

— Пора!

К кинотеатру подошли порознь. Генка зашел в будку телефона-автомата, а Хмырь с Гундосым стали изображать очередь.

Улица вдруг ожила: кончился сеанс, и люди толпой выходили из кинотеатра. Они делились впечатлениями, пересказывали друг другу запомнившиеся эпизоды фильма. Гундосый, обшарив толпу взглядом, впился глазами в стройную женщину в светлом кожаном полупальто и ее низкорослого, чуть сутулящегося спутника. Выждав, пока народ разошелся, он зашагал к переулку, в который свернула эта пара. За ним следом шли Генка и Хмырь. Генка до боли в руке сжимал кастет. Ладони у него вспотели, а к горлу подкатывала тошнота. Такое состояние перед началом «дела» у него было всегда.

Между тем преследуемая пара миновала сквер и медленно шла к арке многоэтажного дома. Гундосый рванулся вперед и уже занес огромный кулак, собираясь ударить незнакомца. Хмырь весь напрягся — приготовился к прыжку, а Генка следил за женщиной. Но тут из глубины двора послышались голоса. Преступники вмиг преобразились и, круто повернув, зашагали к скверу. Генка вытирал рукавом обильно струившийся с лица пот. Хмырь матерился напропалую, а Гундосый, оглядываясь назад, скрежетал зубами:

— Сорвалось!

...После неудачного «дела» Генка сник. Он рано ложился спать, но заснуть не мог, часто вскакивал с раскладушки, что-то писал в толстой тетради, зачеркивал и беспрестанно курил. К утру в пепельнице скапливалась целая гора окурков. Утром Генка спешил на завод, но и там не находил успокоения, гнал время вперед. А когда приходил домой, снова с нетерпением ждал утра, чтобы отправиться на работу, побыть среди людей.

В четверг он, как обычно, вышел из проходной в пять часов вечера и стал ждать автобуса на остановке. Здесь и разыскал его Хмырь. Поздоровавшись, закурили.

— Пройдем остановочку, — предложил Хмырь.

Генка молча пошел за ним.

— Я вижу, ты того, скис, — Хмырь заглянул Генке в лицо. — Ничего, сегодня подогреешься. В двенадцать. Только в темном приходи.

— Буду, — безразличным тоном ответил Генка.

Уже не в первый раз Овеченский думал, как лучше подойти к сожительнице, чтобы сделать из нее свою помощницу. Попросить сбыть драгоценности? Марина очень жадна, под любым предлогом она оставит часть себе, а это было бы слишком дорогим подарком. Наконец Овеченский решил испытать ее на своих обычных, самых простых делах. Как-то, возвращаясь на дачу, он прихватил с собой несколько пар модных эластичных носков. Привез и положил рядом с коробкой трюфелей. Заслышав его шаги, Марина, беседовавшая на веранде с хозяйкой, вбежала в комнату. Схватила конфеты и тут же заметила носки. За ужином она сказала Овеченскому:

— Какие все-таки мужчины счастливые!

— В чем же наше счастье? — поинтересовался Аким Акимович.

— Ну как же. Такую прелесть делают для вас, — она указала на носки, — а вот для женщин еще ничего подобного не придумали.

Овеченский рассмеялся:

— Вот ты чему завидуешь! Между прочим, на них очень большой спрос. Отбоя нет от желающих. Тут одна знакомая приехала, прохода не дает. Сделай ей несколько десятков пар, и все тут. И отказать нельзя. С другой стороны, самому передавать ей эти носки и брать деньги мне неудобно. А дарить их ей я не собираюсь. Прямо не знаю, как поступить, — говорил Овеченский, а сам пристально смотрел на Марину и мысленно подталкивал ее: «Ну скажи, что ты все сделаешь...»

— Что тут особенного? — залепетала Марина, — делают же люди по знакомству.

— Я понимаю, Мариночка, но самому мне просто неудобно!

— Хорошо, я передам! А что мне за это будет?

— Мариночка! Разве я тебя когда-нибудь обижал?

Марина вскочила со стула, кошкой прыгнула к Овеченскому на колени и лицом уткнулась ему в грудь.

На другой день за полчаса до открытия магазина Овеченский вызвал к себе кассиршу и вручил ей девятьсот рублей:

— Пробьешь по трешнику. В общем, ты знаешь. А это тебе, Танечка, — Овеченский положил на стол десять рублей, подумал и добавил еще пятерку.

— Спасибо! — девушка молниеносно спрятала деньги в карман и чмокнула заведующего секцией в щеку.

Через два часа Аким Акимович остановил «Москвич» в переулке, еще раз напомнил Марине, как найти приезжую, и передал ей темно-коричневый чемодан. Марина вернулась очень быстро. Уселась рядом с любовником, положила ему на колени конверт и, повернув к себе зеркало, подкрасила губы. Овеченский тем временем пересчитывал деньги. «Пятьсот восемьдесят пять рублей чистой прибыли», — прикинул он в уме и взглянул на Марину.

— Говорят, обещанного три года ждут, а у нас и трех дней не прошло — пожалуйста! Чего ты хочешь?

— Спасибо, милый, — Марина погладила любовника по щеке. — Я хочу белые туфли.

Туфли купили в Доме обуви на Ленинском проспекте. Потом Марина попросила Овеченского отвезти ее домой.

— Надо хоть на часок показаться, а то я с тех пор, как уволилась, не видела своих. Наверное, беспокоятся.

Договорились, что Аким Акимович будет ждать ее у кинотеатра.

Настасья не на шутку испугалась. То, бывало, все звонили, приходили, а теперь как в воду канули. Несколько раз она раскидывала карты, и все время выпадало свидание с королем в казенном доме. «Неужели все сразу влипли?» — с замиранием в сердце думала она и с опаской поглядывала на дверь. Ей уже чудились четкие, размеренные шаги на лестнице и грозный стук в дверь. И так изо дня в день.

Во вторник Настасья отправилась к своей знакомой, к которой не раз захаживала по «галантерейно-трикотажным» поручениям Овеченского. Всю дорогу она ругала себя на чем свет стоит: «И надо же дуре так опростоволоситься. За три года ни фамилии, ни адреса, ни места работы Акима не смогла узнать. Хотела номер автомобиля записать, да поленилась. Случись что, и потянут одну к ответу».

Обратно Настасья не шла, а летела. От злости. Причиной явился разговор с перекупщицей. «Не нужна стала, — кипела, как чайник на плите, Настасья, — другую приручил. Уже она на побегушках». И женщина представила себе красивое лицо соперницы. Нет, она не ревновала Овеченского, она боялась потерять источник своих доходов. Теперь она всем своим существом чувствовала, что у нее нашлась преемница, коварная, хищная, не то что она, Настасья, которая за десятку шла на все. С тех пор Настасья затаила злобу на Овеченского и на ту, которую хотя и не видела, но присутствие которой чувствовала на каждом шагу.

Город спал. Уже давно прогромыхали по рельсам последние трамваи, укрылись в парках троллейбусы и автобусы, и только таксомоторы, поблескивая зелеными огоньками, царствовали на уснувших магистралях.

Но не все спят по ночам. Есть немало предприятий и учреждений, где жизнь не замирает ни на минуту. Выключи какую-нибудь цепь этого хорошо отлаженного механизма — и москвичи сразу же почувствуют нарушение обычного ритма. Потому и светятся всю ночь окна хлебозаводов, пищевых комбинатов, больниц, котельных. Светятся окна и в двухэтажном здании управления московской милиции, где во дворе за массивными воротами, как спринтеры на старте, застыли оперативные машины. Чуть что — и они сорвутся с места. Но пока везде тихо. А в светлом, просторном кабинете дежурного по управлению кипит обычная работа. Здесь стоят два огромных стола, на которых под листами плексигласа расположены крупномасштабные планы Москвы, и несколько маленьких столиков с телефонами и компактными коммутаторами.

В дежурной части то и дело звонят телефоны, яркими светлячками вспыхивают миниатюрные лампочки на панелях коммутаторов. Сюда, в штаб управления московской милиции, стекается самая разная информация со всех концов Москвы. Сюда звонит каждый, кому потребовалась помощь милиции. Напряженны сутки в дежурной части. Дежурный по городу организует и направляет службу автомотопатрулей, постоянно держит с ними радиосвязь через своих помощников, следит за четкой работой всех подразделений милиции.

Здесь, в помещении дежурного, круглосуточно находятся сотрудники МУРа, эксперты, следователи, проводники служебно-розыскных собак, шоферы. Работники милиции не спят ради спокойствия москвичей.

Трое, крадучись, переходили от здания к зданию, останавливались, прислушивались и шли дальше.

— Где-то здесь, — прошептал Гундосый.

Хмырь махнул Генке рукой. Вдвоем они схватили лестницу и приставили ее к стене рядом с балконом. Хмырь поглубже натянул кепку, переложил пистолет из кармана за пазуху и по-кошачьи стал карабкаться вверх. За ним — Гундосый. Оба перелезли через перила балкона. Хмырь посмотрел вниз и, убедившись в том, что Генка стоит на месте, слегка надавил на дверь. Она открылась.

А тем временем Генка подхватил лестницу, спрятал ее и укрылся в кустарнике возле парадного.

Хмырь с Гундосым остановились посередине комнаты, подождали, пока глаза привыкнут к темноте, и двинулись дальше. Гундосый чуть уклонился в сторону и обо что-то ударился. Послышался испуганный мужской голос, вспыхнул ночник. Увидев двоих, мужчина закричал:

— Помоги-...

Гундосый коршуном налетел на него. В воздухе замелькал огромный кулак.

Проснулась и женщина. Она вскочила с постели и, стыдливо прикрыв рукой грудь, что-то шептала.

Хмырь приставил палец к губам:

— Ни звука!

Женщина повиновалась.

...Трое в темных плащах как ни в чем не бывало вышли на улицу и растаяли в предрассветной мгле.

Для работников управления милиции, дежуривших ночью, наступили самые тяжелые часы. Иссякли все остроты, шутки, отставлены в сторону шахматы, отложены книги, в пачках осталось по несколько сигарет. Предательски одолевает дремота. И вдруг, как гром среди ясного неба, раздается голос дежурного по городу:

— Оперативная группа, на выезд!

Эта магическая фраза мигом разогнала дремоту. Будто солдаты по команде, оперативники, эксперт, следователь и проводник служебно-розыскной собаки заняли свои места. Через несколько минут служебная машина мчалась к месту преступления.

Капитан Качалов вышел из машины и направился к подъезду. Навстречу ему шагнул офицер милиции с погонами лейтенанта на плаще.

— Участковый инспектор Белоконь, товарищ начальник!

— Качалов, — Сергей Владимирович протянул руку. — Что тут у вас?

— Мы подъехали двадцать минут назад. О происшествии узнали от дежурного по городу. Он, видимо, и в «скорую» звонил. При нас увезли пострадавшего. Номер вызова я записал. В квартире наши сотрудники с понятыми.

— Какие-нибудь меры по розыску преступников вы приняли? — спросил Качалов.

— Конечно. Как только установили, что преступников было двое, и уточнили их приметы, сразу же передали сведения своим патрулям и доложили дежурному по городу.

— Хорошо, — Сергей Владимирович толкнул дверь. — Но вот окурков вы набросали, товарищ лейтенант. Разбери теперь, какие тут чьи.

— Все мои, товарищ начальник. Четыре папиросы выкурил, — бойко ответил участковый и отнес окурки в мусорное ведро.

...В большой комнате ярко горела люстра. Свет электролампочек преломлялся в хрустальных подвесках, отчего потолок казался украшенным затейливой мозаикой. Качалов опытным взглядом окинул убранство комнаты: «Знали, куда идти. Без наводчика вряд ли обошлось».

Заслышав голоса, из спальни вышли сотрудники местного отделения милиции и позвали Качалова на кухню. Остальные члены группы занялись каждый своим делом. Проводник служебно-розыскной собаки погладил крупную овчарку, ослабил повод и скомандовал: «Боец, след!»

Собака метнулась к балкону, потом зарычала и потянула проводника к выходу. На улице Боец сначала взял след хорошо, но вскоре потерял: слишком много народу побывало здесь.

Следователь, устроившись за журнальным столиком, опрашивал жену пострадавшего, занося ее показания в протокол. Его интересовало буквально все: и почему открыта дверца серванта, и почему здесь недостает двенадцатой рюмки, и давно ли пользовались сервизом. Женщина отвечала на многочисленные вопросы односложно и постоянно прижимала к вискам длинные тонкие пальцы.

Эксперт научно-технического отдела, осматривая квартиру, шел как бы по пятам следователя. По мере того как тот заносил в протокол положение предметов, эксперт брал каждую вещь и пристально рассматривал ее. Капитан Качалов периодически спрашивал следователя, на чем тот остановился, и диктовал ему для записи свои наблюдения и «находки».

Если бы протокол осмотра места происшествия, составленный сотрудниками милиции, прочел любой посторонний человек, то он смог бы самым подробным образом представить себе эту квартиру, хотя и ни разу не был в ней. Настолько скрупулезно все указывается в протоколе. Этот документ равноценен хорошей фотографии.

Осмотр закончился, и сотрудники милиции уехали. Остался лишь капитан Качалов. Он сел напротив жены пострадавшего.

— Я понимаю ваше состояние, Зинаида Яковлевна, но все же попрошу вас уделить внимание и мне. Полагаю, вам не надо объяснять, что это в интересах дела.

Женщина кивнула.

— Как вы думаете, каким путем преступники проникли в квартиру?

Зинаида Яковлевна сжала ладонями голову и устало вздохнула.

— У нас один вход — дверь. Балкон все время закрыт. Летом мы его открываем, но только днем.

— А теперь расскажите, пожалуйста, как все это произошло. Постарайтесь вспомнить каждую мелочь.

Женщина вытерла слезы кружевным платком.

— В половине второго я встала с постели. Сходила на кухню, попила и опять легла. Уже засыпала, когда сквозь дремоту услышала, будто кто-то вскрикнул. Я вскочила и при свете ночника увидела широкоплечего невысокого человека со страшными узкими глазами. Он приказал мне лечь и молчать. Рядом с ним, но спиной ко мне, стоял второй. Я упала в постель и накрылась с головой одеялом. Сколько времени прошло, не помню, но вдруг почувствовала, что они ушли, — Зинаида Яковлевна всхлипнула и опять поднесла платок к глазам.

Качалов налил из сифона в стакан воды и протянул ей.

— Благодарю! — она сделала несколько глотков и поставила стакан на хрустальное блюдо.

— А где же в это время был ваш муж? — спросил капитан.

— Да-да, сейчас расскажу. Аркадий Самуилович куда-то исчез. Я обошла всю квартиру, но не нашла его. Подумала, что те увели его с собой. И только потом, когда вернулась в спальню, наткнулась на свернутый ковер.

— Значит, они его завернули в ковер?

— Да.

— И что же вы сделали?

— Я, как только увидела окровавленную голову Аркадия Самуиловича, — женщина зарыдала, — подбежала к телефону, хотела позвонить в милицию. Но аппарат не работал. Тогда я, как была в халате, так и выбежала на улицу. В ближайшем автомате оказалась отрезана трубка, и мне пришлось бежать в конец улицы. И только оттуда я дозвонилась. А когда бежала обратно, то постучалась к соседям.

— Во что были одеты преступники?

— Минуточку, — женщина поднесла к губам стакан. — Оба, кажется, в светлом.

— Плащи, пальто?

— Кажется... плащи.

— Видели вы у них какое-нибудь оружие: ножи, пистолеты?

— Нет.

Качалов встал.

— Еще раз прошу прощения, Зинаида Яковлевна, но мы вас пригласим в управление.

— Я понимаю. Если надо, я готова.

— А теперь разрешите мне пройти на балкон.

— Конечно, — женщина отодвинула тюлевую занавеску.

Прежде чем открыть дверь балкона, Сергей Владимирович долго и внимательно осматривал ручки запоров, оконные рамы, стекла, подоконники. Он знал, что эксперт уже исследовал здесь каждый миллиметр, но решил и сам посмотреть. Потом, выйдя на балкон, Сергей Владимирович попросил хозяйку квартиры закрыть дверь на все запоры. Поставив себя на место преступников, он задался целью проникнуть в комнату. Капитан с помощью ножа пытался повернуть защелку, влезал на подоконник и пытался открыть запоры оттуда. Все напрасно. Со средним еще можно было кое-как справиться, но с другими — нет: они закрывались очень туго.

Сергей Владимирович еще раз осмотрел отпечатки обуви, оставленные кем-то на цементном полу балкона (они были зафиксированы экспертом), простился с Зинаидой Яковлевной, вышел во двор и направился к стоявшим неподалеку сотрудникам местного отделения милиции.

— Вот техник-смотритель уверяет, что пропала лестница, — сказал один из них, указывая на пожилого человека.

— А где она была? — спросил Качалов.

— В подвале. Пойдемте покажу, — и инспектор уголовного розыска повел Качалова за угол дома.

— Вы хорошо искали?

— Лестница не иголка, Сергей Владимирович. Все обшарили.

— Знаете что, — обратился к Качалову техник-смотритель, — я думаю, здесь без своих не обошлось.

— Что вы имеете в виду?

— Лестницу, конечно. Ведь ею пользовались только двое — я и дворник. Вчера я исправлял повреждение канализационной трубы — замазывал шов гудроном — и брал лестницу, а потом на место поставил.

— Каким образом? — заинтересовался Качалов.

— Просунул в окно подвала и прислонил к стенке, — техник-смотритель нагнулся и показал, как он это сделал.

Сергей Владимирович заглянул в окно.

— А были случаи, когда лестницу брали без вашего разрешения?

— Как только дом заселили, дети приспособили ее для игр — беды не оберешься. Вот тогда мы с дворником стали убирать ее в подвал.

— Какой длины лестница?

— Она едва достает до второго этажа. Помню, у одного жильца из двадцатой квартиры захлопнулась дверь и он пытался по лестнице добраться до окна. Так он с трудом до него дотянулся, а это мужчина высокий.

Сергей Владимирович поблагодарил техника-смотрителя и, пожимая ему руку, сказал:

— К вам будет просьба — найти лестницу. Запишите номер моего телефона.

Вместе с инспекторами Качалов пошел к машине, обсуждая происшествие.

— Я считаю, что преступники воспользовались балконом, — сказал один инспектор.

— И лестницей? — добавил Качалов.

— Да.

— А чем, по-вашему, это можно доказать?

— Вы видели замки на двери квартиры, Сергей Владимирович?

— Да, целых три.

— Так вот, — продолжал инспектор. — Никакими отмычками и даже ключами, похожими на хозяйские, их открыть нельзя.

— На балконной двери тоже три запора, — как бы опровергая выводы коллеги, вставил Качалов.

— Вы забываете форточку, — не сдавался инспектор.

— Ну, хорошо. А если в квартире находятся сильные мужчины, которые хватают воров и выбрасывают со второго этажа? — не сдавался Качалов.

В разговор вмешался другой инспектор:

— Вы, милейший сыщик, сбрасываете со счетов наводчика. Я понимаю, вы сверяете наше мнение со своим. Скрываете что-то...

Все трое рассмеялись.

— В любом случае, — сказал Качалов, — сейчас вы должны проверить всех подозрительных, поговорить с жителями дома — не отыщутся ли очевидцы. Главное — не терять времени.

Из отделения милиции Сергей Владимирович позвонил полковнику Батурину, охарактеризовал обстановку и сказал, что хочет съездить к пострадавшему. Начальник отдела согласился с его решением.

...Аркадий Самуилович пришел в сознание во втором часу дня. После операции кружилась голова, тело было свинцовым, очень хотелось пить. Он позвал медсестру. Та голоса не слышала, но догадалась по губам, что он ее зовет, и подошла. Раненый сделал большой глоток и тяжело задышал. Перед ним поплыли зеленые круги, стены палаты закачались. Аркадий Самуилович закрыл глаза. И вдруг перед ним возникло жирное смеющееся лицо. Раненый вторично переживал ужас той ночи. Он даже беззвучно вскрикнул: «Помогите!»

— Помогите, ведь это нам так необходимо и важно, — услышал Аркадий Самуилович сквозь бред. «Галлюцинация», — подумал он.

Но это не было галлюцинацией. В коридоре действительно разговаривали. Вернее, говорил только капитан Качалов, который упрашивал ординатора допустить его к раненому.

— Ну, что с вами делать? — сдался наконец ординатор. — Придется пойти навстречу уголовному розыску. Только разговаривать не больше двух минут. — И он распорядился принести халат.

Полковник Батурин внимательно слушал доклад Качалова, изредка что-то записывал, но вопросов не задавал. Капитан хорошо изучил своего начальника и знал, что он сначала «переварит» сообщение, проанализирует все до мелочей, сопоставит данные материалов оперативной группы, вот только тогда и будут вопросы.

Начальник отдела Павел Михайлович Батурин никогда и никому не навязывал готовых решений, даже если у него самого решение уже складывалось. Он старался привить подчиненным инициативу, умение мыслить. Радовался, если решение подчиненного совпадало с его собственным или, наоборот, опровергая его, вело к раскрытию преступления кратчайшим путем. Правда, во втором случае Павлу Михайловичу становилось как-то не по себе. Он думал: «Вот тебе и молодежь. Как представил дело. Я проработал тридцать лет, а так не смог. Старею». Талантливым работникам Павел Михайлович по-хорошему завидовал.

Качалов докладывал ровно сорок минут. А когда закончил, полковник созвал совещание. Оно было предельно коротким. Батурин лишь уточнил планы отработки версий и поставил дополнительные задачи.

Теперь Сергей Владимирович забегал в управление редко, чаще разговаривал с полковником по телефону. С раннего утра и до позднего вечера он не покидал изученного уже до мелочей квартала, следя за интересующим его окном. И только когда свет в этом окне гас, отправлялся домой. За день капитан накуривался до тошноты. Придет домой, подставит голову под кран, вытрется мохнатым полотенцем — и в постель. Заставляет себя заснуть, да где там...

Уж такой был характер у Сергея Владимировича: и большому, и малому делу он отдавал себя всего без остатка.

Когда Качалов начал работать в отделе, то не всем понравилась его подчеркнутая официальность и прямота, с которой он высказывался на совещаниях, партийных собраниях и в разговорах с сослуживцами. Кое-кто даже косился на его «чрезмерное усердие». Некоторые считали, что со временем оно пройдет, Качалов «оботрется». Но и через несколько лет работы, даже став капитаном, он не «обтерся». И те, кто сначала думал, что Сергей Владимирович «играет в показуху», со временем убедились: в отдел пришел работяга, простой и прямой человек. Нашлись и такие, которые копировали «качаловский стиль».

Павел Михайлович Батурин сразу понял новичка, подметил у него необходимую для работника уголовного розыска цепкость, упорство и, главное, неудовлетворенность сделанным. Только горяч иногда бывал Качалов, это да. Полковнику не раз приходилось «остужать» его. С годами Сергей Владимирович сумел выработать в себе хладнокровие, однако нет-нет да и срывался.

Жизнь не баловала Сергея Владимировича. В пятнадцать лет он остался без родителей. Родственники, прежде не покидавшие хлебосольную семью Качаловых, отвернулись. Пришлось Сереже самому заботиться о своей судьбе, он пошел работать. Потом приехала тетка из деревни, поселилась у него и оформилась опекуншей, но подростку от этого не стало легче. Тетка с мужем заботились лишь о своих детях.

Сереже ничего не запрещали, ни в чем его не ограничивали. Он мог ходить куда угодно, возвращаться домой когда угодно. Его не ругали и не ласкали. А вокруг было очень много соблазнов и опасностей. У подростка всегда имелись деньги, так как для своего возраста он зарабатывал неплохо. Поэтому его охотно принимали в своей компании ребята, которые вырывали сумки у женщин, взламывали палатки, а потом на задворках, задыхаясь и отплевываясь, пили водку прямо из бутылки. Попробовал однажды выпить и Сергей. Еле-еле дотащился он тогда до дома. Дверь открыла тетка. Молча сняла с племянника пальто, уложила его на диван и прошипела:

— Подохнешь, как и твой отец-алкоголик!

Трудно сказать, что повлияло на Сережу — теткины слова или еще что-нибудь, но с тех пор он в той компании больше не появлялся и все свое свободное время стал проводить среди взрослых. Труднее всего было в выходные дни. Сергей не знал, куда себя деть. Ходил по двору из угла в угол, как неприкаянный. Глядя на то, как другие ребята отправляются с родителями на прогулку за город, еле сдерживал слезы. Несколько раз ездил с теткой в гости. Но она, стоило ей выпить, сразу начинала бахвалиться тем, что взяла сироту на воспитание, заменила ему мать. «Отблагодарит ли, когда вырастет?» — вопрошала тетка. Сергей не мог всего этого вынести и перестал ходить с ней в гости.

С нетерпением ждал он понедельника. Работал с каким-то яростным наслаждением. Вращая маховики фрезерного станка, Сергей представлял себя то за штурвалом самолета, то в рубке боевого корабля, выполняющего особо важное и рискованное задание. Здесь, на заводе, он почувствовал в себе силу, понял, что способен на большое дело.

Вырос Сергей задумчивым, немного грубоватым и вспыльчивым юношей. Вскоре его призвали в армию. Не было ни застолья, ни чьих-либо слез. Товарищи по работе проводили до райвоенкомата, стукнули по плечу: «Служи!»

Служба давалась Сергею легко. Порой он удивлялся, почему говорят, что армейская жизнь сурова, тогда как солдата встречает свежевыбеленная теплая казарма, сверкающая белизной постель, он обеспечен добротным обмундированием, хорошим питанием. Таких благ после смерти матери Сергей и во сне не видел.

Через год сержант Качалов уже командовал экипажем танка. Стал мастером спорта по боксу. За отличные успехи в боевой и политической подготовке ему предоставили краткосрочный отпуск. Радоваться бы, а Сергей взгрустнул: куда ему ехать, кто его ждет? И он отправился в канцелярию к командиру роты.

— Как это некуда ехать? — всплеснул руками майор. — У каждого человека есть свой дом или хотя бы место, где он родился. А у тебя тем более — Москва. Поезжай, покажись знакомым, каким ты стал. На Москву взгляни, только другими глазами. Сам же говоришь: кроме завода, ничего не видел. Ведь вы все так, москвичи: живете среди храмов культуры, но ничего видеть не успеваете или не желаете. Любой приезжий за неделю везде побывает, а потом вам же, москвичам, и рассказывает. Поезжай.

После армии командование полка рекомендовало старшину Качалова курсантом в танковое училище. Через несколько лет он вернулся в Москву уже лейтенантом. Тетка не на шутку перепугалась: вдруг потребует освободить квартиру, ведь в начальники вышел. Сергей сразу же понял ее беспокойство и с присущей ему прямотой сказал, чтобы зря не тревожилась, так как он всю свою жизнь решил связать с армией.

Уезжал Сергей из Москвы в часть, как в родную семью. Он, конечно, не знал, что вскоре очередное сокращение Вооруженных Сил перевернет его жизнь и разрушит мечту об окончании бронетанковой академии.

И вот демобилизованный офицер с чемоданом в руке стоит на пустыре. На месте дома, в котором прошло его детство, зияет огромный котлован, а в нем уже уложен фундамент нового здания.

На первых порах Сергей Владимирович остановился у товарищей и стал искать работу. Кем ему только не предлагали быть: и начальником гаража, и заведующим базой, и комендантом, и осветителем сцены, и шофером. Но Сергей Владимирович чувствовал, что ему нужна такая работа, которая соответствовала бы ритму армейской жизни, что он не сможет смириться с «гражданским» распорядком. Качалов давно подумывал о милиции, но сомневался: примут ли. Сомневался потому, что ни в райвоенкомате, ни в райкоме партии, куда он не раз наведывался, ему не предлагали идти работать в милицию. Все же он решил сам попытать счастья и отправился в городское отделение. Его приняли постовым.

Время стажировки пролетело незаметно. Наступил первый день самостоятельной службы. В тот день правонарушители будто сговорились. Постовому Качалову трижды пришлось задерживать хулиганов, потом отправлять в отделение пьяницу и уже под конец смены преследовать грабителя. Начальник отделения, много повидавший на своем двадцатилетнем милицейском веку, и тот заметил: «Крещение у вас получилось самое что ни на есть боевое!»

Решив посвятить свою дальнейшую жизнь работе в милиции, Сергей Владимирович представлял себе трудности, с которыми ему предстояло столкнуться, но действительность превзошла все ожидания. Он часто сравнивал свою новую службу с прежней — армейской и каждый раз убеждался в том, что милицейская труднее. Труднее потому, что все время приходится напрягать нервы, держать их в кулаке, следить за собой, чтобы не сорваться. А поводов к срыву сколько угодно. Вот, например, такая ситуация. Человек упорно не хочет переходить улицу по обозначенному переходу. Стоит и ждет, когда милиционер отвернется. Лишь на секунду отвернешься, а пешеход-нарушитель уже на проезжей части. Начнешь с ним неприятный для него разговор — он не обращает на твои слова никакого внимания, смотрит куда-то поверх твоей головы и с ехидцей улыбается. На лице его написано: «Будешь мне еще мораль читать, делать тебе больше нечего». А некоторые такое и вслух высказывают. Это, конечно, мелочи. Если приходится задерживать преступника, поводов сорваться гораздо больше. В таких случаях вокруг сразу же собираются любители скандальных зрелищ, среди которых иногда находятся и защитники, не ведающие о том, что задерживаемый, например, ударил ножом человека. Милиционер же не всегда может объяснить толпе причину задержания: служебная тайна.

Слабонервным в милиции делать нечего. Да они и сами здесь не уживаются. Зато уж те, кто сумел перебороть себя, сердцем прирастают к милиции навечно. Это люди, влюбленные в свою профессию. Профессию, которая требует от человека отдавать всего себя без остатка. Сергей Владимирович оказался как раз таким человеком.

Только под утро заснул капитан Качалов. Несколько часов сна ему было достаточно для того, чтобы встать бодрым и посвежевшим. Поупражнявшись с гантелями, он наскоро позавтракал и стал думать, как одеться сегодня. Остановился на кожаной спортивной куртке, подбитой искусственным мехом. Подумав, сунул во внутренний карман сложенный плащ «болонья».

В половине восьмого он был уже в территориальном отделении милиции, где многое узнал об интересующей его женщине. А позже ехал с ней в одном автобусе. Сергей Владимирович благодарил судьбу за то, что в салоне оказалось много народу. Как только он вышел вслед за ней из автобуса, сразу же завернул в ближайший подъезд, накинул на плечи плащ и надел солнцезащитные очки.

Встреча, которую он ждал, состоялась.

Они встретились около здания панорамы «Бородинская битва». Капитан Качалов, предъявив контролеру свое удостоверение, вошел внутрь здания и, стоя на лестнице, отмечал каждый их жест, старался по губам угадать смысл беседы.

Разговор длился минут пятнадцать. По всему было видно, что эти двое — мужчина и женщина — остались недовольны друг другом. Капитан Качалов глаз не спускал с мужчины в модном, отливающем всеми цветами радуги плаще. А он, кончив разговор, закурил и медленно двинулся по Кутузовскому проспекту. Потом резко повернулся и бросился к троллейбусной остановке. «Опытный или что-то вспомнил», — подумал Сергей Владимирович и занял очередь на троллейбус.

Выйдя вслед за незнакомцем, Качалов «проводил» его до дома, определил на слух, на каком этаже хлопнула дверь, зашел в соседний подъезд, подождал, а потом разыскал дворника.

— Первый подъезд, третий этаж, говорите? — уточнил дворник. — Это, должно быть, Ковалев.

...— Ковалев? — переспросил полковник Батурин. — Трудновато сразу по памяти. Давайте-ка лучше сходим к нашим девушкам, посмотрим документы, — полковник встал, застегнул китель на все пуговицы и первым пропустил в дверь Качалова.

Когда снова вернулись в кабинет, Павел Михайлович хитро прищурился:

— Что, именинником себя чувствуешь? Думаешь, за кончик уцепился? Подождем. А сейчас вызывай машину — и в отделение.

В коридоре Сергей Владимирович столкнулся с капитаном Струмилиным. Тот схватил Качалова за рукав:

— Какой-то техник-смотритель тебе звонит, никому другому ничего говорить не желает.

Качалов вошел к себе в кабинет и стал ждать. Минут через пятнадцать техник-смотритель позвонил опять. Капитан взял трубку.

— Да... Большое спасибо... А я целый день в бегах... Через полчасика буду в отделении... Очень хорошо... Договорились...

Сергей Владимирович тут же набрал номер телефона начальника отдела.

— Капитан Качалов, товарищ полковник... Лестница нашлась... В отделение привез... Нет, недавно... А кто из экспертов? Пусть зайдет ко мне, ему все равно по пути... Есть!

Техник-смотритель и Качалов встретились, как старые знакомые. Сергей Владимирович долго жал ему руку.

— Вы понимаете, что получилось? — оживленно рассказывал техник-смотритель. — Разговариваю я, значит, с жильцами, и тут подходит Митрошин, шофер. «Что, говорит, митингуешь?» Кто-то возьми и скажи ему: «У техника лестницу украли». «Какую лестницу?» — спрашивает он. Ну, я ему и сказал. Тогда он ударил себя в грудь кулаком и говорит: «Я вор, я твою пропажу увез!».

Оказалось, что в ту ночь шофер поздно вернулся из рейса и с разрешения заведующего гаражом поставил свой «газик» у дома. Когда он чуть свет приехал в гараж и полез в кузов, то увидел там лестницу. Подумал, что на стройке кто-то подшутил над ним — подбросил ему эту лестницу. Он вытащил ее и оставил в гараже. Техник-смотритель уговорил Митрошина немедленно ехать за лестницей и привезти ее сюда.

Эксперт в это время, вооружившись лупой, тщательно осматривал стойки и каждый марш лестницы. Закончив осмотр, он отозвал Качалова в сторону.

— В некоторых местах лестница залита гудроном. Удалось изъять пять пальцевых отпечатков. Придется проводить дактилоскопирование.

Сергей Владимирович, что-то прикинув в уме, ответил:

— Пока мы знаем только троих прикасавшихся к лестнице: техника-смотрителя, дворника и шофера. Может быть, кто-нибудь пользовался лестницей в гараже? Ну что ж, будем выяснять.

Потом Сергей Владимирович еще долго беседовал с сотрудниками милиции. Они тоже не теряли времени даром — установили, с кем был связан Ковалев.

Совещание в отделе затянулось до позднего вечера. Павел Михайлович Батурин внимательно слушал высказывания подчиненных, но в разговор не вступал. Наконец, когда страсти утихли, он откашлялся, вышел из-за стола и, как бы рассуждая вслух, сказал:

— Сложилось два мнения по делу: немедленно задержать Ковалева, то есть Гундосого, и подождать с этим. Допустим, мы задержим его. А что дальше? Он ведь будет все отрицать. Нет, надо набраться терпения. Подождем заключения эксперта, опознания и выберем из восьми дружков Ковалева того или тех, кто был с ним. И правильно здесь говорили, что лестница как вещественное доказательство может отпасть и появится другой «подъемник» на второй этаж. Правильно и то, что мог быть и третий соучастник преступления, который бросил лестницу в кузов грузовика. Я считаю, надо оставить Ковалева под наблюдением. Может, он сам выведет на соучастников или они к нему пожалуют. Нет возражений?

Никто не возражал. Когда все разошлись, Павел Михайлович позвонил начальнику научно-технического отдела.

— Батурин... Что сижу? Значит, надо... А ты чего застрял? Это я уже пережил... Мой? Мой окончил инженерно-физический... Ну, не буду занимать линию, а то вдруг позвонит... Да ты не беспокойся, сдаст. Ты вот что мне скажи: как там наш заказец?.. К утру?.. Ну, есть!

Утром полковник Батурин, не заходя в отдел, сразу же поднялся к экспертам. Присев на край стола, долго читал заключение. Остался доволен.

— Большое дело — наука, — подытожил полковник, положил документ в папку и вышел. В коридоре он встретился с Качаловым, спросил:

— Вы на опознание?

— Так точно! — ответил капитан и зашагал к выходу.

...На этот раз Сергей Владимирович прошел в палату беспрепятственно. Сев возле раненого на предложенный медсестрой стул, он справился у Аркадия Самуиловича о здоровье, пожелал ему поскорее выздороветь и приступил к делу.

— Я привез несколько фотографий. Может быть, среди них...

— В свое время я работал юристом, — перебил капитана Аркадий Самуилович. — Давайте, что вы там принесли.

Сергей Владимирович передал потерпевшему лист тонкого картона, на котором были наклеены три фотографии.

Руки раненого дрожали. Как будто раскрывая тайну, он с волнением прошептал:

— Тот, что справа!

Понятыми согласились быть медсестра и санитарка. Сергей Владимирович тут же оформил протокол предъявления фотографий на предмет опознания личности и уточнил у пострадавшего еще некоторые детали происшествия.

Быстро пролетели сутки, и, когда Сергей Владимирович вновь перешагнул порог кабинета Батурина, ему показалось, будто продолжается вчерашнее совещание. Стараясь не шуметь, капитан Качалов примостился у входа на одном стуле с майором Макаровым.

Докладывал старший инспектор Струмилин.

— Мы имеем заключение экспертизы, утверждающее, что один из пальцевых отпечатков, изъятых с бруса лестницы, принадлежит Сергееву по кличке Серега-Хмырь. Я с группой занимаюсь им. У меня возникли опасения, что Сергеев, видимо, почувствовал надвигающуюся грозу, потому и скрылся. Вторая неделя пошла, как он не показывается дома. Считаю необходимым не только проверить его связи, родных, но и дать телефонограмму всем подразделениям о его розыске и задержании. У меня все.

— Вопросы есть к товарищу Струмилину? — спросил полковник. — Нет? Тогда предоставим слово капитану Качалову.

Сергей Владимирович положил перед начальником отдела протоколы и вернулся на место.

— Я обойдусь краткой информацией. Потерпевший сразу же опознал по фотографии Ковалева. Есть интересная подробность: какой-то молодой человек спрашивал в больнице о состоянии здоровья пострадавшего, а молодых родственников и товарищей по работе у него нет.

Павел Михайлович подвел итоги совещания и в конце обратился к Качалову:

— Вы, Сергей Владимирович, знаете Ковалева в лицо, вам и карты в руки. Брать его надо подальше от дома. А потом уж и обыск. Товарищ Струмилин, за вами Сергеев.

После встречи у «Бородинской панорамы» Гундосому полегчало. Он рассуждал: «Жив старикан, ну и хрен с ним. А мы и не старались его укокошить. Интерес ходить с «вышкой» за плечами». От этих мыслей он даже подобрел и решил купить и отвезти Римке подарок.

В комнату вошла мать, спросила:

— Ужинать будешь?

— А как же, — ответил сын. — Ужин — вещь полезная.

— Ну, тогда иди, отец ждет на кухне.

Гундосый прошел на кухню и шепнул отцу на ухо:

— Давай по маленькой, батя?

— Это можно, — отец от удовольствия потер руки.

Поужинали. Гундосый заперся в уборной, вытащил из-под ванной пистолет, долго вертел его в руках, подумал и положил обратно. В прихожей он по локоть засунул руку в голенище старого сапога, достал несколько десятирублевок и хлопнул дверью.

В «Гастрономе» Гундосый купил большой набор шоколадных конфет в красивой круглой коробке и бутылку польской водки. Вышел из магазина, остановился, закурил и, увидев зеленый огонь такси, заспешил к стоянке.

Сергей Владимирович запомнил номер автомашины, посмотрел на часы и скомандовал шоферу «Волги»: «Вперед!»

Водитель поставил «Волгу» под арку дома, в который, как уже было известно, не раз приходил Ковалев, а сотрудники МУРа вошли в парадное. Двое поднялись наверх, двое встали внизу, за дверью.

Ковалев вышел из такси. Сергей Владимирович смотрел на него и думал: «Только бы в момент задержания не появились жильцы».

Насвистывая, Гундосый подошел к подъезду, оглянулся, посмотрел по сторонам и толкнул ногой дверь. Качалов в это время спускался по лестнице ему навстречу.

— Иван Денисович, поговорить надо, — на ходу обратился к Гундосому капитан.

Ковалев вздрогнул так, что коробка выпала у него из рук, остановился и до боли в суставах сжал пудовые кулаки. Мысли заработали лихорадочно: «Неужели влип? Докопались... А может быть, с кем-то путают? Балда, не взял пушку. Впрочем, хорошо, за нее срок дают...»

— Что же вы молчите, Ковалев? — услышал он сзади.

— Вы меня с кем-то путаете, граждане, — стараясь казаться спокойным, ответил Гундосый.

Сергей Владимирович подошел к нему вплотную.

— Придется вам пройти с нами.

— А на каком основании вы меня задерживаете? Это произвол! — наступал на Качалова Гундосый.

Его окружили несколько человек, потребовали вытащить руки из карманов, расстегнуть пальто. А он все больше распалялся, стараясь привлечь к себе внимание жителей подъезда: авось шум дойдет до Римки, а то никто из своих не узнает, что его «замели».

— Не кричите, Ковалев, здесь глухих нет, — предупредил его Качалов. — И поднимите коробку.

— Что я, нищий, что ли? — ухмыльнулся Гундосый и мыском полуботинка отшвырнул конфеты. Коробка ударилась о стену, встала на ребро и покатилась. Конфеты посыпались на лестницу.

Сергей Владимирович только сейчас заметил, что на площадке собрались жильцы и с любопытством наблюдают за происходящим. «Как это я прошляпил? — мысленно выругал себя Качалов. — Теперь слухов не оберешься». И скомандовал своей группе:

— Пошли!

Качалов не ошибся. Только сотрудники милиции, ведя Ковалева, вышли на улицу, жильцы, которых все больше собиралось на лестничной площадке, зашептались, потом наперебой заговорили в полный голос. Один сказал, что к ним в подъезд повадился ходить шпион, у него в коробке с конфетами нашли важные сведения, другой — что задержан крупный спекулянт, третий — что «взяли» с поличным директора магазина. Всех перещеголяла пенсионерка Чулкова: она обежала своих приятельниц и в лицах рассказывала, как у нее на глазах восемь бандитов раздели человека до исподнего.

Гундосый рассчитал правильно. Слух докатился и до Римки. Как только она узнала о задержании в их подъезде «неизвестного», сразу же отпросилась с работы, сославшись на болезнь матери. Заведующая парикмахерской посочувствовала ей и отпустила. Римка тут же отправилась на Белорусский вокзал и села в электричку. Около получаса бродила она по дачному поселку и наконец отыскала нужный номер дома. Постучалась. Дверь долго не открывали. Потом послышался скрип половиц.

— Вам кого? — спросил старческий голос.

— Я по делу, — ответила Римка.

Загремел засов.

Хмырь лежал на кушетке. На приветствие гостьи он ответил кивком головы и предложил ей стул.

— Я ненадолго, — осматривая скудное убранство комнаты, проговорила Римка. — Ивана вчера взяли...

Хмырь поморщился.

— А ты чего стоишь?

— Да мне пора домой.

Хмырь подошел к гостье, снял с нее плащ, бросил на спинку стула и уставился своими раскосыми глазами на ее грудь.

— В любовь давно не играл, чуешь, Римка?

Гостья отвернулась:

— Потом...

— Потом, потом... — передразнил Хмырь. Шагнув к двери, он накинул на петлю крючок и толкнул Римку на кушетку...

О таких, как Римма, в уголовном кодексе ничего не сказано, их деяния не подпадают ни под одну статью, но несмотря на это их фамилии частенько мелькают на страницах уголовных дел. «Девиц легкого поведения» — так их именуют в милиции — преступники нередко упоминают в своих показаниях как «знакомых», которые обеспечивают им алиби. Когда для преступника наступает час расплаты, следователь вызывает девиц легкого поведения в качестве свидетелей. Такие «свидетели» обычно отвечают так: «Заходил, ночевал несколько раз... Были в ресторанах... Отношения? Это мое личное дело. Делал ли подарки? Да. А разве неприятно их получать девушке? Говорите, преступник? А я-то откуда знала?» Эти особы — потенциальные правонарушители. Они проматывают деньги вместе с ворами, грабителями, взяточниками, спекулянтами, расхитителями государственной собственности и прочей нечистью. Любители легкой наживы, конечно, не посвящают их во все тайны своих «дел», а лишь содержат при себе, давая «мелкие» поручения. Подобные девицы, конечно, хорошо знают, на какие средства получали щедрые подарки и участвовали в пьяных оргиях, но им нет до этого никакого дела. Посадят одного — найдется другой. Лишь бы «красивая жизнь» продолжалась. В конце концов они встают на преступный путь и идут вслед за своими «благодетелями».

Девиц легкого поведения часто вызывают в милицию для профилактических бесед. В таких случаях они, как правило, делают удивленные глаза, изображая из себя незаслуженно оскорбленных, а порой даже с пафосом говорят о свободе личности. Приходится сожалеть о том, что в свое время им очень недоставало широкого отцовского ремня, а также о том, что в коллективах, где работают теперь эти «свободные» личности, знают, каков их образ жизни, но только перемывают им косточки по углам, а вмешаться, приструнить стесняются: нельзя — личная жизнь. Так на плодородном поле общества вырастает сорняк. Не вырви его вовремя с корнем, он окрепнет да еще и погубит молодую поросль. Значит, борьба с подобными личностями — общее дело. Главное — чтобы в этой борьбе не было равнодушных.

Получив от Хмыря сигнал бедствия, Настасья приняла срочные меры на случай, если и ее потянут к ответу. И хотя она была зла на Акима, но все-таки с нетерпением ждала его. Не потому, что ей очень хотелось предостеречь своего «благодетеля», а потому, что ее судьба полностью зависела от него.

Овеченский будто почувствовал что-то. По дороге в театр он остановил автомашину у телефона-автомата и сказал Марине, что ему необходимо позвонить на работу. Из будки он выскочил как ошпаренный и пронесся мимо собственного «Москвича». Если бы Марина не окликнула его, Аким Акимович, наверное, так и не остановился бы.

Таким Марина не видела своего любовника еще ни разу. Лицо его сделалось малиновым, щеки как-то сразу впали, а кончик носа заострился, как у покойника. Волнение Овеченского передалось и ей. Она побледнела.

— Что случилось, милый?

Аким Акимович с силой хлопнул дверцей.

— Поручил сложное дело своему заму, а он напортачил. В общем, мне надо срочно ехать.

— А как же спектакль? — Марина состроила обиженную гримаску.

— Какой, к черту, спектакль! — вспылил Овеченский. — Иди одна.

— Ну зачем же сердиться, милый? — Марина погладила Овеченского по щеке. — Нужно так нужно. Иди. А я позвоню приятельнице, приглашу ее.

Овеченский высадил Марину и помчался к Настасье.

— Слава богу, заявилась, пропащая душа, — обрадовалась Настасья. — Все как будто сговорились.

— Брось тянуть заупокойную, давай ближе к делу, — прикрикнул на нее Овеченский.

— Можно и к делу, — проворчала Настасья. — Только от этого дела хоть в прорубь головой. Серега звонил. Этого ихнего битюга взяли, ну, Ваньку.

— Ах, Ваньку, — повеселел Овеченский. — А я-то причем? Мало ли что там у них...

— Да ведь Генка с ними был, Аким Акимович.

Овеченский подскочил на диване с такой силой, будто сел на раскаленный утюг.

— Как? Ах, паразит! Мало ему было? Заложат, Натка, всех заложат. Ай-я-яй. Как же это я опростоволосился? Чувствовал я, Натка, ох, как чувствовал. Думал, почему этот паскудник целый месяц глаз не кажет. А оно вон куда повернуло! — Овеченский устало опустился на диван.

Настасья поставила перед ним стакан с коньяком:

— Может, полегчает, Аким Акимович?

Овеченский резко отодвинул стакан, так что коньяк выплеснулся и светло-желтым пятном расплылся на скатерти.

— Тут другое лекарство нужно. Ты мне смотри, чтоб в доме ничего лишнего не было!

— А чему быть-то? — развела руками Настасья.

Овеченский грозно взглянул на нее.

— Если что, ты меня не знаешь. Продашь — везде достану, у меня рука длинная. Понятно?

— Само собой, — тяжело вздохнула Настасья и подошла к Овеченскому. — Вот вы, Аким Акимович, грозите, а ведь я, если что, ни адреса вашего, ни телефона — ничего не знаю...

— Может, тебе ключ от квартиры дать? — сверкнул глазами Овеченский. — Сам звонить буду! Прощай!

В начале двенадцатого в дверь кабинета Батурина робко постучали. Капитан Качалов привстал из-за стола и снова сел.

— Волнуешься, Сергей Владимирович? — хитро прищурился полковник.

— Есть немного, — признался Качалов и громко произнес: — Войдите!

На пороге появилась Зинаида Яковлевна в кожаном элегантном пальто. Качалов встал ей навстречу и пододвинул стул.

— Благодарю вас, — чуть слышно произнесла женщина и села.

Сергей Владимирович медлил с вопросами, давая свидетельнице возможность освоиться и этим стараясь расположить ее к беседе.

— Как себя чувствует супруг? — будто из приличия, спросил Качалов.

Женщина вздрогнула, слегка покраснела и, подняв к глазам кружевной платок, ответила:

— Кажется, лучше...

Сергей Владимирович облокотился на стол и подался вперед.

— Понимаете, Зинаида Яковлевна, после таких потрясений не каждый способен сразу осмыслить и рассказать все, что с ним произошло. Но со временем человек восстанавливает в памяти многие детали случившегося. Это могло произойти и с вами. Потому мы и решили вызвать вас еще раз для беседы.

— Да, конечно, я понимаю, но, право, не знаю, с чего начать, — проговорила Зинаида Яковлевна, теребя медные кончики пояса от пальто.

— Ну, хотя бы с того, — подсказал капитан Качалов, — как вы встретились с Иваном Денисовичем Ковалевым.

— Н-е-е-т! — застонала женщина, как-то неестественно запрокинула голову и медленно сползла на ковер.

Батурин с Качаловым отнесли ее на диван и вызвали врача. Уже через час Зинаида Яковлевна Светловидова, сразу осунувшаяся и постаревшая на вид, давала развернутые показания. Перед сотрудниками МУРа прошла вся ее жизнь.

...Как только Зиночка стала взрослой девушкой, родители внушили ей, что она должна выйти замуж непременно за состоятельного человека зрелого возраста. Всех молодых людей они называли голодранцами и ветрогонами. Вскоре подвернулся жених — старый холостяк Аркадий Самуилович. Как раз то, что нужно для счастья: порядочный, заботливый человек, дом у него — полная чаша.

Сначала Зиночка думала (и так ей предсказывали родители), что со временем она привыкнет к мужу, а потом появится и любовь. Но ни любви, ни семейной жизни не получилось. Аркадий Самуилович любил жену, предупреждал каждое ее желание, но все это только бесило молодую женщину. Она, конечно, старалась не показывать свое отвращение, но под различными предлогами избегала мужа: то уходила на несколько дней к родителям, то выдумывала различные болезни, вынуждавшие ее ехать лечиться в санаторий. Но разводиться Зинаида Яковлевна не хотела: боялась угроз родителей, которые заявили ей, что если она это сделает, то они не пустят ее на порог, но самое главное — не могла расстаться с роскошной жизнью, которую ей обеспечивал Аркадий Самуилович. Когда муж болел, она радовалась, хотя с озабоченным видом хлопотала у его постели. Давала ему лекарство, а сама молила судьбу о его смерти. Но Аркадий Самуилович не умирал. И вдруг однажды Зинаида Яковлевна вспомнила о Иване Ковалеве. Подростками они жили в одном доме, еще тогда родители запрещали Зиночке подходить к «этому бандиту». Зинаида Яковлевна разыскала его. Состоялся разговор. Ковалев долго ломался. Зинаида Яковлевна прибавила еще пятьдесят рублей. Тот все не соглашался. Наконец она поняла, что еще требовалось исполнителю ее замысла. Отступать было некуда, и она предложила себя.

В назначенный вечер она уговорила мужа пойти в кино на последний сеанс. По дороге к дому на них должны были напасть «грабители», но замысел сорвался. Зинаида Яковлевна встретилась с Ковалевым еще несколько раз. Договорились: она оставит балкон незапертым.

Причастность Светловидовой к преступлению была очевидной и подкреплялась вескими доказательствами. Капитан Качалов сфотографировал ее с Ковалевым в момент их встречи у панорамы «Бородинская битва». Дактилоскопическая экспертиза позволила установить, что она заранее перерезала телефонный провод. Да и первоначальные показания Зинаиды Яковлевны наводили на размышления. Так, она заявила, что преступники могли войти в квартиру только через дверь, и отрицала возможность их появления через балкон. Настаивала, что они были одеты во что-то светлое, а муж ее между тем говорил о темных плащах. На предъявленных ей фотографиях она «не узнала» Ковалева.

У сотрудников МУРа уже давно появились основания задержать Зинаиду Яковлевну, но они медлили. Медлили потому, чтобы дать женщине время обдумать всю тяжесть совершенного ею. Они ждали, что Светловидова сама придет к следователю. Но после ее встречи с Ковалевым стало ясно: чистосердечного признания от нее ждать не приходится. И ее пригласили.

За время пребывания в следственном изоляторе Гундосый перебрал в памяти все свои «дела», гадая, за какое же его задержали. По каждому сочинял легенду в свое оправдание. Но на допросе решил сначала молчать: хотел «прощупать почву».

Его вызвали после обеда. С видом оскорбленного Ковалев вошел в кабинет и сухо поздоровался.

— Садитесь, Иван Денисович, в ногах правды нет, — вместо ответа предложил полковник Батурин. — Давненько мы с вами не встречались. Я уж обрадовался: думал — больше не придется встречаться в такой обстановке, а оно вон как вышло.

— Не знаю, зачем я вам понадобился, зачем вы меня держите, — усмехнулся Ковалев и уже зло добавил: — Отвечать вместе с прокурором будете!

В разговор вмешался Качалов:

— Кстати, санкция на ваш арест получена.

— Не маленький, без вас знаю, иначе бы не держали столько, — огрызнулся Ковалев.

— Ну, раз вы так хорошо знаете законы, — продолжал Качалов, — я думаю, вас не стоит предупреждать о статье 38 УК.

— Если не лень, напомните, — осклабился Гундосый.

Капитан перелистал Уголовный кодекс, нашел нужную страницу и прочитал статью о чистосердечном признании.

— Ну и что ж, что признание смягчает вину? — пожал плечами Ковалев. — За мной ничего нет.

Полковник Батурин встал, прошелся по кабинету и остановился напротив допрашиваемого.

— Так ли? Что-то вы темните, Иван Денисович.

— И не думаю, гражданин начальник. Ну, отсидел четыре срока, зачем же ворошить старое? Кто-то виноват, а вы Гундосого тащите. Был Гундосый да сплыл. Нет его, — Ковалев вытянул вперед большие руки ладонями вверх. — Вот ими деньги добываю.

— Да ведь оно у кого как, Иван Денисович, — покачал головой полковник, — миллионы рук добро делают, а десятки — зло.

— На что намекаешь, начальник?

— К слову пришлось, — полковник сел на диван и как бы невзначай спросил: — С кем это вы, Иван Денисович, встречались на Кутузовском проспекте?

Ковалев заерзал на стуле.

— Да есть одна краля...

— У вас что-нибудь серьезное с Зинаидой Яковлевной? — поинтересовался Качалов.

Ковалев хотел что-то сказать, но так и замер с открытым ртом.

Полковник пристально взглянул на него.

— Не удивляйтесь, нам все известно. На «дело» вы ходили с Сергеевым, перед этим встречались с наводчицей, и еще кое-кто у нас имеется для вас...

Ковалев неожиданно вскочил и грохнул кулаком по столу, так что стаканчик с карандашами свалился на пол.

— Ты меня на пушку не бери, начальник! — погрозил он пальцем. — Не знаю я никакого Сергеева. Наводчицу приклеили... Факты давай, доказательства!..

— За этим и позвали вас сюда, — парировал его тираду Качалов. — А вы истерику закатываете. Вы что ж, думаете, мы хватаем и правого и виноватого и примеряем их к преступлению? Нет, вы прекрасно понимаете, что это не так, просто почву зондируете. Материалов против вас вполне достаточно. Ваше право — защищаться, а наше — доказывать вашу вину. Потому я и напомнил вам статью о чистосердечном признании.

Гундосый делал вид, что все эти слова его не касаются. На самом же деле он слушал капитана очень внимательно. Слушал и думал: «Наверное, у них большой козырь в руках, раз так напирают. Придется пораскинуть умом, что к чему».

— Может быть, приступим к делу? Как, Иван Денисович? — дружелюбно спросил полковник.

«Хитришь, начальник, — подумал Ковалев. — Хочешь меня подогретого расколоть? Не выйдет!» И сказал, притворно зевая:

— За мной, гражданин начальник, никакого дела нет.

— Ну что ж, можно и подождать, нам торопиться некуда, — согласился полковник.

Напускного спокойствия Ковалеву хватило только до следственного изолятора. Как только он опустился на нары, сразу же сник.

— Ох, и миндальничаем мы с ними, — разгорячился Сергей Владимирович, когда конвоиры увели Ковалева.

— Кодекс считаешь мягким? — улыбаясь, спросил Батурин.

— Не считаю, но кое-что изменил бы. Вы смотрите, что получается. Ковалеву чуть больше тридцати, а общий срок наказания у него по всем судимостям — двадцать четыре года. В сорок восьмом получил семь лет. Пожалели, освободили условно-досрочно. Казалось бы, должен опомниться, жить как все. Нет. Он идет на грабеж. Дают пять лет. Тут амнистия пятьдесят третьего года. Ну, становись же, наконец, человеком, иди работай. Нет. Через три месяца после освобождения его привлекают к ответственности за квартирную кражу. Освободили опять раньше срока — по зачету. В пятьдесят восьмом судят за хулиганство. На этот раз отбыл, как говорится, от звонка до звонка. И вот опять. Какая-то карусель получается. Я, товарищ полковник, за гуманность и не прочь повозиться с трудным человеком. Но к таким вот Ковалевым у нас должна быть особая строгость. К ним надо применять самый что ни на есть строгий режим. И никаких «условно-досрочно». Это — для первого раза, чтобы помочь человеку исправиться и осознать свои ошибки. А если не хочешь понимать — нет тебе места среди людей. Лишение свободы на определенный срок и затем особое поселение.

— Ты что, лекцию мне читаешь или предложения для нового закона вносишь? — съязвил полковник. — Есть, конечно, недостатки, и меры принимаются, но не все же сразу, одним махом, — и, заметив нетерпеливый жест Качалова, добавил: — Да ты не горячись, Сережа. Теперь Ковалев заговорит, все равно исход предрешен... И куда они лезут, на что надеются? Куда им, кустарям-одиночкам, даже самым хитрым, против криминалистов, психологов, против общества! Людишки...

Серега-Хмырь около часа ходил возле автобусной остановки и все посматривал в сторону переулка. Отец Ковалева появился в пятом часу вечера. Поздоровались.

— Принес? — спросил Серега.

— А куда он денется?

Сквозь материю Хмырь нащупал плоское тело пистолета, зашептал:

— Ну, вот и порядочек, а то найдут и еще срок приплюсуют.

— Уже рылись. Часы да ботинки Ванькины взяли, — прохрипел Ковалев-старший и заспешил: — Бывай, на работу опаздываю.

Эту встречу наблюдали лейтенант Кобзев и капитан Струмилин.

— Ну как, Владимир Иванович, брать будем? — спросил Кобзев.

Струмилин отрицательно покачал головой:

— Нельзя. Старик что-то передал Сергееву. Позвони в управление, пусть будут наготове.

Хмырь походил на приезжего, который заблудился в огромном городе и из-за упрямства отыскивает нужный адрес без посторонней помощи. Он пересаживался с автобуса на троллейбус, с троллейбуса на метро... Одним словом, петлял. Так продолжалось около двух часов. Потом Хмырь долго шел по оживленной узенькой улочке и свернул в переулок. Капитан Струмилин видел, как он подошел к группе мальчишек, отозвал в сторону самого рослого и что-то объяснил ему. Мальчишка куда-то убежал и скоро вернулся. Хмырь похлопал его по плечу, угостил сигаретой и неспеша вышел на улицу. Остановившись у кинотеатра, он долго рассматривал фотовитрину. Из-за скопления народа Струмилин не заметил, как к Хмырю подошел стройный парень в темном коротком пальто. Капитан увидел их уже идущими вместе и о чем-то разговаривающими. Он отметил про себя, что инициатива разговора принадлежит Хмырю: тот часто жестикулировал. Неизвестный же всю дорогу курил сигарету за сигаретой. Струмилин подобрал пару окурков — на всякий случай.

Когда Хмырь с неизвестным зашли в кафе, уже стемнело. Не спуская глаз с двери, капитан позвонил в управление и дал рабочей группе координаты.

«Волга» остановилась недалеко от кафе. Фары несколько раз вспыхнули и погасли. Капитан Струмилин вышел из-за укрытия и пошел к машине. Тут же, в кабине, разработали план. Лейтенант Кобзев отправился наблюдать за служебным входом, а Качалов, Струмилин и Гришин вышли из машины и, укрывшись в подъезде, стали следить за главным.

Дверь кафе ежеминутно хлопала. Посетители то входили, то выходили. Перед закрытием подъехала шумная компания на «Газ-69». Низкорослый тучный человек, видимо старший в ней, крикнул шоферу:

— Миша, поставь в сторонку, — и махнул коротенькой ручкой.

«Руководящий товарищ с компанией ужинать изволит», — сделал вывод Струмилин.

Вскоре из кафе вышли Хмырь и неизвестный.

— Пошли, — скомандовал Струмилин.

Гришин, забежав вперед, повернул и двинулся навстречу этим двоим, а Качалов и Струмилин шли сзади них.

Как-то получилось, что капитан Качалов оказался чуть впереди товарища. Он уже было хотел стиснуть Хмырю правую руку, но тот внезапно оглянулся и, крикнув: «Геха, обрывайся!» — резко отскочил в сторону. Капитан Гришин преградил ему путь. И тут Хмырь молниеносно выхватил из кармана пистолет и выстрелил. Гришин покачнулся, но устоял и даже успел подставить преступнику ногу. Хмырь упал, но быстро вскочил и помчался дальше, отстреливаясь на бегу. Генка, тяжело дыша, бежал следом за ним. И тут Хмырь заметил «Газ-69», на котором приехал «руководящий товарищ» с компанией. Подбежав к машине, он распахнул дверцу, вскочил в кабину и приставил пистолет к голове водителя:

— Гони, убью!

Машина взревела мотором и уже готова была рвануться с места. Но тут за ручку открытой дверцы ухватился Генка и прохрипел, задыхаясь:

— Серега, обожди!

Хмырь рванул дверцу на себя. Генка вскрикнул от боли, сполз вниз и скрылся под колесами автомашины. «Газик» забуксовал. Этой заминки было достаточно для капитана Качалова: он распахнул дверцу и прыгнул в кабину. Хмырь, понукавший водителя, не успел выстрелить. Только он повернул голову к Качалову, как тут же получил сильный удар в челюсть.

Личность погибшего под колесами автомашины капитан Качалов установил на следующий же день. Вместе с понятыми он осмотрел в морге одежду Маркина и изъял у него из карманов истертый клочок белой бумаги, массивный золотой перстень с крупным бриллиантом и дарственной надписью, месячный проездной билет на автобус, пачку сигарет «Памир», двадцать шесть рублей, ключ от дверного замка. Кроме того, он взял всю одежду погибшего и полуботинки. Оформив необходимые документы, капитан поблагодарил понятых и уехал в управление.

Очные ставки, опознания и добытые сотрудниками милиции вещественные и другие доказательства заставили преступников давать показания. Постепенно, от допроса к допросу, от версий, выдвигаемых Сергеевым и Ковалевым, не осталось камня на камне. Наконец они сдались: признались не только в попытке убить Светловидова, но и в других преступлениях. Третьим участником последнего преступления, не считая наводчицу, Хмырь сразу назвал Маркина. Ковалев же каждый раз показывал, что он был вдвоем с Серегой. Но однажды на очной ставке Хмырь успел крикнуть ему: «Геха дуба врезал», — и тут же Гундосый назвал Маркина, причем определил ему роль организатора «дела».

Эти показания вызвали у полковника Батурина сомнение, так как ни в МУРе, ни у следователей, ни у экспертов не было никаких данных о причастности Маркина к преступлению. В показаниях Светловидова и Зинаиды Яковлевны тоже фигурировали только двое. Но фабула преступления подсказывала, что был еще один соучастник или соучастники.

По приказу полковника Батурина была создана оперативная группа во главе с капитаном Качаловым. Группе ставилась задача определить соучастника. Накануне Павел Михайлович рассказал Качалову о предстоящем задании и предложил заранее обдумать его. Поэтому, как только Сергей Владимирович появился в отделе, Батурин сразу же спросил:

— Ну, что надумал?

— У меня есть одна просьба, а потом я вам доложу все по порядку, — ответил Качалов.

— Вот те на, — прищурился полковник, — пальцем о палец не ударил, а уже просьба. Ладно, что нужно-то?

— Санкцию на обыск в квартире Маркина.

«И я бы с этого начал», — с радостью подумал Павел Михайлович. И вслух произнес:

— Одобряю.

...По пути Сергей Владимирович заехал в местное отделение милиции и оттуда вместе с участковым и инспектором уголовного розыска отправился к месту обыска. Уже на месте участковый нашел понятых. Сергей Владимирович разъяснил им их обязанности и первым перешагнул порог квартиры. В ноздри ударил тяжелый запах давно не проветриваемого помещения. Сергей Владимирович открыл форточку, подумал немного и настежь распахнул окно. Осмотрелся. Середину большой комнаты занимал массивный ничем не покрытый прямоугольный стол. К стене прижался видавший виды диван с засаленной обивкой и вылезшими наружу пружинами. У окна, в углу, высился старый обшарпанный буфет, к нему сиротливо прижался колченогий венский стул. Сергей Владимирович осторожно открыл дверцы буфета: на нижней полке хозяйничала мышь. Качалов брезгливо поморщился и прошел во вторую комнату.

Кто-то из понятых участливо проговорил:

— Эх, Акулина Петровна, докатилась ты до ручки...

— Давно ее отправили на лечение? — спросил Качалов из смежной комнаты.

— С месяц, наверное, — ответили одновременно понятые и вошли в комнату вслед за Сергеем Владимировичем. — А здесь ее сын жил.

На этажерке стопкой лежали несколько учебников и три томика Чехова. Сергей Владимирович поочередно брал каждую книгу и перелистывал от корки до корки. Тем временем участковый и инспектор обследовали шкаф, тумбочку, простукивали стены, пол, проверяли одежду. Все, что заслуживало внимания, складывали на кушетку. На этажерке за стопкой книг стояла прислоненной к стене тетрадь в коленкоровом переплете. Капитан вытащил ее, уселся на низенькую скамеечку и стал тщательно просматривать каждый лист. Первые шестнадцать страниц были чистыми, а на семнадцатой угловатым почерком написано: «Гражданину начальнику Уголовного розыска города Москвы». Потом слово «гражданину» зачеркнуто и сверху выведено: «товарищу», затем «товарищу» снова перечеркнуто. На этом запись обрывалась. Сергей Владимирович перевернул еще несколько страниц и увидел фотографию красивой обнаженной женщины. В верхнем углу фотографии наискось округлым почерком было написано: «Любуйся, бесстыжий! Твоя Э.» Сергей Владимирович прижал локтем раскрытую тетрадь и достал из своего блокнота фотокопию записки, найденной у Маркина в морге: «Звонить с десяти до восемнадцати, кроме воскресенья. Жду. Э.» Сличил. «Кажется, одна и та же особа. Кто она? Любовница, воровка, скупщица, наводчица?» — подумал он и снова принялся за тетрадь.

На следующей странице автор опять делал попытку написать официальное письмо. Вверху значился все тот же адресат, ниже: «От гражданина Маркина Геннадия Георгиевича». Дальше шел текст: «Начальник, заблудился я, ох, как заблудился! Веришь или нет, я сам приходил на Петровку. Да не дошел, стукнула дурь в башку. Повернул. А ведь я знаю теперь: что воровать, что себя грабить — одно. Прикинул: за что я срок тянул, за какие гроши? И выходит, что потерял. За годы отсидки я не заработал того, что за месяц на заводе можно. Да что там говорить! Работяги честные, незамаранные, и выпить могут открыто, и куда хочешь пойти. А ты оглядывайся, огрызайся. А среди нашего брата тоже тунеядцы есть. Ты тянешь, а он, подлец, тянет с тебя, да норовит урвать кусок пожирнее. Знай, начальник, четыре дела за мной. На последнее шел не по своей охоте. Припомнили, что мне в трудную минуту кусок бросили, вот и пошел. В деле был на стреме, в квартиру не входил. Возьмете — расскажу как на духу. Только берите, когда выйду из проходной. Это значит — в пять. Отсижу срок, стану инструментальщиком. Была не была, уж все сразу. Я писал про тунеядцев. На хату приходит один видный...» На этом письмо обрывалось, и до конца тетради листы были чистыми.

Сергей Владимирович задумался, закурил. Он представил себе изуродованное тело Маркина, и ему до боли стало жаль этого бесшабашного парня. Капитан вспомнил, как встретился с Маркиным в тот последний для него вечер и подумал: «Зачем же он побежал? Водка!..» И Сергею Владимировичу даже почудился последний душераздирающий крик этого парня.

— Эх, Маркин, Маркин, садовая твоя голова, — произнес вслух капитан Качалов.

— Что вы сказали, Сергей Владимирович? — оторвался от дела инспектор.

— Да вот, говорю, задал нам Маркин задачу, — капитан встал, помассировал затекшие ноги и подошел к столу. — Ну и ворох же вы собрали. Из этого, пожалуй, нам немногое пригодится. Занесите-ка в протокол вот эту тетрадь и фотографию. Придется на завод ехать, нам почерк Маркина нужен.

Понятая — пожилая женщина — взглянула на фотографию, сплюнула и отвернулась:

— Ну и бабы пошли бесстыжие, хоть наизнанку выворачивай.

— Это вы зря, мамаша, нельзя же всех под одну гребенку, — заметил участковый.

— Я разве про всех, сынок, я про эдаких.

— Про таких можно, — поддержал женщину Сергей Владимирович.

Эксперты-графологи дали заключение, что заявление о приеме на работу, автобиография и текст в тетради написаны рукой гражданина Маркина Геннадия Георгиевича. Все это подтверждало причастность Маркина к преступлению. Качалову удалось собрать еще и косвенные улики. В квартире у Маркина были найдены четырнадцать пачек сигарет «Памир». При повторном выезде на место происшествия Сергей Владимирович обнаружил в кустарнике у подъезда множество размокших окурков, все они были марки «Памир». Сергеев же и Ковалев курили сигареты другой марки.

Наконец полковник Батурин счел дело законченным и созвал совещание, на котором подробно разбирались действия всех сотрудников, участвовавших в раскрытии этого преступления. Во время совещания Павел Михайлович особенно много говорил о недостатках и упущениях. В частности, Качалову досталось за горячность при задержании Сергеева.

Сразу же после совещания Сергей Владимирович выяснил, кому принадлежит номер телефона, указанный в записке, которая была изъята в морге. Записав адрес, он позвонил начальнику отделения милиции и продиктовал ему несколько вопросов, на которые требовался срочный ответ. Начальник отделения попросил день сроку на выяснение. И через сутки Сергей Владимирович уже докладывал полковнику об Элле Викентьевне.

Павел Михайлович взъерошил волосы.

— Тут, капитан, нужна такая деликатность, такой подход... А то, глядишь, и оборвется ниточка. А она есть. Что мы имеем? Записку, фотографию и перстень.

— С гравировкой, — вставил Качалов.

— Какой гравировкой?

— На внутренней окружности перстня есть дарственная надпись: «С рождением, Эллочка».

— Неужели Маркин готовил такой дорогой подарок? — рассматривая перстень, с удивлением спросил полковник.

— Возможно, Павел Михайлович. Все-таки было в нем что-то хорошее. Настоящим человеком мог стать и ведь шел к этому...

Полковник поднялся с дивана и прошелся по кабинету.

— Через колдобины выбрал путь, вот и упал. И мы в этом повинны: где-то что-то проглядели. Рвался к нам парень, а не дошел... Ну ладно, Сергей Владимирович, иди. Я сегодня хочу пораньше домой прийти, а то, брат, внуков совсем не вижу. У меня ведь их трое.

— Наша смена подрастает, — улыбнулся Качалов.

— От нашей работы будет зависеть, понадобится нам смена или нет. Думаю, что нет. Хочу, Сережа, чтобы слово «преступление» вообще исчезло... А пока не забудь, что завтра ты решаешь деликатный вопрос.

Утром Качалов подъехал к парикмахерской и, убедившись в том, что Элла Викентьевна находится там, стал ждать. Вышла она минут через сорок. Качалов направился ей навстречу и, когда поравнялся с нею, остановился и приподнял шляпу.

— Доброе утро, Элла Викентьевна!

— Извините, молодой человек, но я вас не знаю, — женщина кокетливым взглядом окинула незнакомца с ног до головы.

— Я приношу свои извинения прежде всего за то, что так бесцеремонно подошел к вам на улице, — тихо говорил капитан Качалов. — Но поверьте, к этому есть все основания. В ваших же интересах я не стал тревожить вас по телефону и вызывать официально.

В глазах Эллы Викентьевны мелькнул испуг. Ее кокетливость как рукой сняло. С тревогой в голосе она спросила:

— Объясните, наконец, в чем дело? А то вы говорите какими-то загадками.

— Элла Викентьевна, это объяснять очень долго, а здесь к тому же просто неудобно. Может быть, у вас найдется время поехать со мной в управление? Вот мое удостоверение.

Женщина взглянула на обложку красной книжки со словами «Московский уголовный розыск». Раскрыв ее, она прочитала: «Капитан милиции Качалов Сергей Владимирович».

Она гордо вскинула голову.

— По какому, собственно, праву уголовный розыск хотя и вежливо, но так упорно приглашает меня на допрос? Вы знаете, кто мой супруг? Стоит ему только снять трубку — и вы будете каяться в своем поступке.

Качалов смотрел на нее и думал: «Взбалмошная и избалованная барынька, но что красивая — этого у нее не отнимешь». И капитан, вздохнув, начал объяснять.

— Элла Викентьевна, перед законом все равны. Мы могли прислать вам повестку, и вы были бы обязаны явиться по вызову. Допустим, что вы сочли бы это за оскорбление и пожаловались супругу. Но в данном случае речь идет о сохранении вашей тайны и о том, что вы должны помочь милиции. А что касается вашего супруга, то мы знаем, кто он, и знаем, что в данное время он в командировке.

Женщина капризно скривила губы, пристально посмотрела на капитана и после некоторого раздумья сказала:

— Я... Я согласна.

Сергей Владимирович помахал рукой. К тротуару подъехала «Волга». Через несколько минут они уже подходили к кабинету полковника Батурина. Качалов попросил Эллу Викентьевну обождать, а сам скрылся за дверью.

— Товарищ полковник, она здесь! — доложил он.

— Уговорил-таки. Молодец!

— Вернее, доказал, что в ее интересах побеседовать с нами, товарищ полковник.

— Проси, Сергей Владимирович, проси.

Элла Викентьевна вошла в кабинет, неся с собой тонкий и нежный аромат духов. Павел Михайлович ответил на ее приветствие и указал рукой на кресло.

— Мы не собираемся вмешиваться в вашу личную жизнь, — начал он. — За свои поступки вы отвечаете лишь перед собственной совестью. Нас интересует другое...

— Это что, намек на мою мораль? — перебила Элла Викентьевна.

— Зачем же так? Мы располагаем данными, что у вас была связь с молодым человеком, который совершил преступление. Вы должны помочь нам установить истину.

Женщина насторожилась. Острая мысль кольнула ее в сердце: «Это Николай... Негодяй! Обокрал меня... Теперь, наверное, на чем-то попался. А фото... Боже мой!»

Щеки Эллы Викентьевны стали пунцовыми. Она умоляюще посмотрела на полковника.

— А мой муж не узнает?

— Я уже ответил на этот вопрос.

— Ах, да, я так волнуюсь!

— Ну, вот и договорились, — полковник достал из сейфа фотографию и пододвинул к посетительнице.

— Узнаете?

— Да, это он, Николай.

— Скажите, Элла Викентьевна, при каких обстоятельствах вы с ним познакомились?

— В ресторане, — с готовностью ответила женщина и рассказала полковнику все, что между ними было (разумеется, опуская интимные места) до момента исчезновения драгоценностей и денег.

— А кто вам подарил это? — полковник положил перед Эллой Викентьевной перстень.

— Нашелся! — обрадовалась женщина, надела перстень на палец, вытянула руку и залюбовалась сверкающим бриллиантом. — Супруг.

— Должен вас огорчить, но эта вещь пока останется у нас.

— Хорошо, — вздохнула Элла Викентьевна и вернула перстень.

— Эту надпись вы сделали? — полковник протянул ей фотографию.

— Да, я.

— Сколько таких фотографий вы подарили ему?

У Эллы Викентьевны вспыхнуло все лицо, даже уши. Она отвернулась и еле выдавила из себя:

— Это тоже важно?

— Праздных вопросов мы не задаем, — ответил полковник.

— Две, — Элла Викентьевна опустила голову.

— Одинаковые?

— Да. Он фотографировал, и мы вместе печатали фотокарточки на даче. Пленку я сожгла.

— Записка, которую он вам оставил, сохранилась?

— Я ее сберегла как память о своем легкомыслии, — Элла Викентьевна смахнула платком слезинки с ресниц.

— Ваша молодая приятельница, которая была с вами в ресторане, знает о случившемся?

— Что вы, Павел Михайлович, как можно! Я все похоронила здесь, — женщина дотронулась рукой до пышной груди.

— Марина вам ничего не говорила?

— Говорила, что он чудной какой-то, — оживилась женщина. — Пришел и сразу лег спать, а чуть свет уехал.

— И все?

— Все.

— Где она работает?

— Сейчас, кажется, нигде. Она выходит замуж за хорошего человека.

— Ну что ж, пожелаем ей счастья. У меня вопросов больше нет. Если вы нам понадобитесь, мы вас пригласим, Элла Викентьевна.

— Чем только могу, всегда готова помочь. Вы отдадите мне фотографию?

— Разумеется, но позже.

Хотя уголовное дело на Ковалева, Сергеева, Маркина и Светловидову направили в прокуратуру, сотрудники МУРа не прекращали разыскивать украденный у потерпевшего костюм. Все места, где можно сбыть похищенное, все лица, известные своей склонностью к скупке краденого, находились под постоянным контролем милиции, которой помогали дружинники, члены комсомольских оперативных отрядов, общественность.

Схожий по приметам костюм обнаружил в комиссионном магазине один из дружинников и сообщил в уголовный розыск. Сергей Владимирович тут же выехал на место. Директор магазина с готовностью представил ему квитанционную книжку. А под вечер капитан Качалов вместе с участковым инспектором уже стучал в комнату человека, который сдал костюм.

Дверь открыл пожилой низкорослый мужчина с детским выражением лица.

— Власть пришла, милости просим, — дохнул он на вошедших водочным перегаром.

— Что-то ты часто стал пить, Иван Егорович, — с укоризной проговорил участковый.

Хозяин сел напротив Качалова и спросил:

— Вот ты, мил человек, скажи участковому: могу я выпить на свои кровные или нет?

— Если в меру, почему же нет? — ответил Качалов.

— За последнее время он потерял меру, — вставил участковый.

— Как это потерял? — обиделся Иван Егорович. — Валялся я на дороге, затронул кого? Обойди соседей, спроси любого.

— Чего не было, того не было.

— То-то и оно, — выпятил петушиную грудь Иван Егорович. — Восемьдесят целковых пенсия, да ящичков для посылок настругаю, деньги есть, почему же не выпить? Старуха, царствие ей небесное, та держала. А теперь я сам себе контролер.

— Иван Егорович, да разве, кроме того, чтоб водку пить, другого занятия нет? Она людей до беды доводит, до преступлений, — поучал участковый.

— И это я от тебя слышал, а вот меня не довела и не доведет!

— Как же не довела, если вы плохим людям помогаете? — будто бы к слову заметил Качалов.

Ивана Егоровича как ветром сдуло с табуретки. Он бочком подскочил к капитану и погрозил ему морщинистым пальцем:

— Ты мне это брось! Да я этих ворюг сам... — и он, сжав свои маленькие натруженные кулачки, показал, как поступит с преступниками.

— Оно и видно, — подзадорил участковый. — Грозится, а сам в комиссионку вещи таскает.

Сергей Владимирович пристально смотрел на старика — ждал, как он прореагирует на эти слова.

— Едрена палка, — прошепелявил тот, — эва откуда начал. Доверие я потерял. Обижаешь, участковый. Это ему позволительно ошибаться, — Иван Егорович кивнул в сторону Качалова, — а тебе... Сколько ты меня лет знаешь. Почитай, больше десятка. Так бы и спросил сразу: «Егорыч, когда ты сдавал костюм и откуда он взялся?»

— Так нельзя, сразу с места в карьер, — дружелюбно усмехнулся участковый. — С подходцем надо.

— Ну, да ладно, — Иван Егорович почесал затылок. — В пятницу, значит, торгую я ящичками, и тут подходит ко мне такая фря. Женщина, значит. Баба — мы втроем не обхватим. Одета с модой. И говорит: «Уважаемый папаша, помогите моей беде. Хотела костюм сдать в комиссионный, а пачпорт дома забыла». Прямо скажу, польстился я на такое доверие. Велел ей ящики покараулить, а сам — мигом в магазин. Трешницу она мне преподнесла. Я отказывался, уломала. Квитанцию я ей отдал. Договорились, что она будет наведываться, чтобы узнать, когда продадут костюм. Адресок мой записала.

— Мы верим, Иван Егорович, что вы нас не подведете, — Качалов протянул старику руку.

Тот, вскочив с табуретки, гордо подал свою. Потом что-то вспомнил и бросился к комоду.

— Погодите! — он открыл ящик, вытащил со дна его узелок, развязал и что-то протянул Качалову на ладони. — Заслужил я доверие или нет?

Сергей Владимирович увидел медаль «За трудовую доблесть», взял ее и прикрепил к лацкану пиджака Ивана Егоровича.

— Мы и пришли сюда потому, что полностью вам доверяем. А награду носить нужно, пусть все видят, какой вы заслуженный человек.

Иван Егорович приосанился, улыбнулся и стукнул Качалова по плечу.

— Будь спокоен, сцапаем. Это я говорю!

Настасья приехала на рынок в воскресенье. Иван Егорович издали увидел ее и показал Качалову. Сергей Владимирович и сам уже заметил ту, которую «втроем не обхватишь». Ее мощная фигура резко выделялась среди других покупательниц.

Настасья усталой походкой подошла к Ивану Егоровичу и поздоровалась.

— С почтеньем, Лизавета Михайловна, — низко поклонился Иван Егорович и снял шапку. — Любопытствовал я. Пока не продали, наведайтесь во вторничек.

— Ничего не поделаешь, придется во вторник, — недовольно проговорила Настасья. — Вы здесь будете?

— Само собой.

Качалов «проводил» женщину до дома и отправился в местное отделение милиции.

— Никакая она не Елизавета Михайловна, а Анастасия Филимоновна Ступак, — сказал начальник отделения. — На нее уже готовился материал как на тунеядку, но она предъявила справку о болезни сердца и устроилась на работу. Дважды привлекалась за мелкую спекуляцию, правда, давно.

Сергей Владимирович заторопился.

— Спасибо за информацию, товарищ майор, теперь пора к ней наведаться.

— Сюда ее доставите или сразу к себе?

— Зачем же вас зря беспокоить? К себе.

— Ну, счастливо, — майор проводил Качалова до двери.

...Сергей Владимирович поднялся на третий этаж и надавил на кнопку звонка. Двое его помощников прошли на этаж выше и остановились на лестничной площадке.

— Кто там? — послышался настороженный голос за дверью.

— Я, Настасья, или своих не узнаешь? — вступил в роль Качалов.

Дверь приоткрылась, но удерживалась на цепочке. Настасья выглянула и тут же отпрянула, увидев незнакомого человека.

— Чего надо? Уходи, соседей позову.

— Не блажи, дура! От Сереги я, а ты вой поднимаешь. Открывай, чего зенки вылупила? Хошь, чтоб засекли?

Видя замешательство Настасьи, Сергей Владимирович требовал все настойчивее.

— Если прихватят из-за тебя... Смотри!

— Не ори, пуганая, — цепочка наконец загремела, и Сергей Владимирович вошел в квартиру.

— Куда прешь! — остановила его Настасья. — Ноги сначала вытри.

Гость повиновался.

Настасья рассматривала его с откровенным любопытством.

— Что скажешь, добрый молодец?

— Серега денег просил, жрать не на что, — зевнул Сергей Владимирович.

— Дружка прислал. А сам что же, брезгует поклониться? — подбоченилась Настасья.

— Побрезгуешь, когда Ванька завалился.

— Какой малый был! — мечтательно вздохнула Настасья. — А этот, Геночка! Я на похоронах все глаза проплакала. Говорила ему — не пей много. Не сел, так под машиной жизнь кончил.

— Так как же насчет денег? — перебил ее Качалов.

— Все к Настасье. А чуть что — все отмахиваются. Аким Акимович, почитай, уже месяц глаз не кажет. Просила адресок, да где там...

Сергей Владимирович насторожился: «Да здесь, кажется, осиное гнездо. Повезло». Спросил:

— Как Ивана взяли, так и не звонил?

— Да нет, забегал на минутку, — ответила Настасья и подсела поближе к Качалову. — Ночевать будешь или предложить что хочешь?

— Могу и предложить, пустыми не ходим, — Сергей Владимирович долго рылся в карманах.

Настасья с нетерпением следила за ним.

— Вот, — капитан достал удостоверение и положил его перед ней.

Лицо ее перекосилось, как от острой зубной боли. Жадно глотая воздух, она рванула ворот кофты, упала Качалову в ноги и заревела:

— Милый, голубчик, не губи! Сколько хочешь — все отда-а-ам!

Сергей Владимирович стиснул зубы. Ему захотелось ударить эту женщину. Ища разрядки расходившимся нервам, он крикнул:

— Встать!

Настасья заревела еще сильнее.

Качалов выбежал из квартиры и позвал помощников.

Белугой ревела Настасья и на допросах, да так голосисто причитала, что ее было слышно во многих кабинетах управления. Всю вину она валила на Ковалева и Сергеева, но особенно досталось Акиму Акимовичу.

— Кровопивец! — рыдала Настасья. — Я на побегушках была, я и срок получаю. Ищите ирода, я ему зенки повыдеру!

На каждом допросе она спрашивала, какое ее ждет наказание. А на напоминания следователя о чистосердечном признании отвечала: «Уж куда еще чистосердечнее признаваться? Сказала все, как на духу». Действительно, она ничего не таила. Обладая хорошей памятью, Настасья во всех подробностях описывала все свои сделки с преступниками, мельчайшие приметы каждой вещи, прошедшей через ее руки, и лиц, которым сбывала краденое. Только об Акиме Акимовиче она сказала очень мало, так как сама толком ничего не знала. Но и то, что она смогла сообщить о нем, было хорошей зацепкой для МУРа. Теперь сотрудники имели ясное представление о внешности Акима Акимовича. Серый «Москвич» — тоже не иголка. Важными оказались сведения и о молодой особе, приходившей к спекулянтке.

Лейтенант Абрамова внимательно слушала объяснения полковника Батурина.

— ...Вот, собственно, и все, Вера. Повадки этой женщины тебе хорошо известны.

— Понятно, Павел Михайлович.

— Тогда за дело. Ночью вас отвезут.

Группе, в которую входила лейтенант Абрамова, было поручено организовать наблюдение за квартирой Настасьи. Вера находилась в самой квартире. Она даже на ночь устраивалась рядом с телефоном, чтобы в любую минуту ответить на звонок. Остальные вели наблюдение на улице. В это же время сотрудники ГАИ просматривали документы всех владельцев серых «Москвичей» и выписывали адреса тех, кто носил имя и отчество «Аким Акимович» или схожее с ним по звучанию. Инспектора отделений милиции и МУРа разыскивали неизвестного по приметам.

А Овеченский собирался в дорогу. Золото он упаковал в кожаный футляр несессера, большую сумму денег перевел на аккредитивы, остальные припрятал в книги-тайники и попросил Марину, чтобы она отнесла чемодан с этими книгами к себе домой.

Мысль исчезнуть из Москвы созрела у него не сразу. Сначала он обрадовался, когда узнал от Настасьи о гибели Маркина, но потом прикинул, как может обернуться дело, и забеспокоился. С тех пор его постоянно преследовал страх. Даже Марина, которая, кроме нарядов, ничего не замечала, и та увидела резкую перемену в поступках и характере любовника. Он все чаще уединялся, ночами подолгу ворочался в постели, а за ужином, как правило, напивался.

В субботу Марина не приехала на дачу. Аким Акимович до утра не ложился спать и все ходил и ходил по комнате. Он чутко прислушивался к каждому шороху. То ему казалось, что кто-то притаился за дверью, то слышалось чье-то дыхание под окнами, то чудился скрип половиц на веранде. Овеченский заранее наметил себе путь бегства с дачи и, как только его ухо улавливало посторонний шум, сразу же бросался к двери ванной комнаты и взводил курок крохотного «маузера».

Бессонная ночь дала себя знать. Как только сквозь оголенные ветви деревьев в комнату пробился первый слабый луч осеннего солнца, Аким Акимович обессиленно упал на кровать. Разбудила его Марина, которая метеором влетела в комнату и опустилась перед ним на колени. Овеченский вздрогнул.

— Ну и смехота получилась, — щебетала Марина. Потом оглянулась, встала, прикрыла поплотней дверь и, придав своему голосу таинственность, зашептала: — Дай честное слово, что все останется между нами.

У Акима Акимовича по спине пробежал холодок, но он старался казаться спокойным. Деланно зевнув, спросил:

— Опять какие-нибудь нелепости?

— Нелепости?! Ты знаешь, где я была? В самой главной милиции!

Аким Акимович хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. Он кивнул и еле-еле выдавил из себя:

— К-какой милиции, за-ач-чем?

Марина, не заметив его испуг, продолжала:

— Собралась я уже ехать на вокзал, вышла из дому, и вдруг ко мне подходит молодой мужчина и называет меня по имени и отчеству. (У Овеченского начали подрагивать колени.) «Есть, — говорит, — необходимость побеседовать с вами». Я смотрю в его карие глаза и отвечаю: «А вы не боитесь моего жениха? Он у меня очень сильный». Мужчина отвечает: «На любовь вашего жениха никто не посягает». Ну, в общем, показывает он мне такую маленькую красную книжечку. Я читаю: «Московский уголовный розыск», — и сажусь в «Волгу». (Зубы Овеченского уже выбивали дробь.) В главной милиции со мной разговаривал такой симпатичный старикан. Умора. И, ты думаешь, о чем? Помнишь, я тебе рассказывала, что была в ресторане с приятельницей и у меня ночевал сын генерала Николай? (Овеченский уже проклинал себя за то, что его угораздило познакомиться с этой пустой девчонкой.) Так вот, этот старикан показал мне фотографию Николая и подробно о нем расспрашивал. Просил даже ни тебе, ни Элле ни о чем не говорить. А люди они хорошие, такие вежливые и деликатные. Даже не поинтересовались, кто я, чем занимаюсь, кто мой жених, что это за Элла Викентьевна.

«Пуста как пробка, — думал Овеченский. — Прежде чем тебя, дорогуша, вызвать, они всю твою подноготную изучили. Как бы ты на хвосте кого не принесла... Пора кончать дачный сезон и сматывать удочки. Что им стоит докопаться...»

— Я вижу, тебе неинтересно, — надула губки Марина, вскочила и закружилась по комнате. — А я есть хочу. Будем завтракать, — она поцеловала любовника и убежала на кухню.

После этого разговора у Овеченского созрел окончательный план. Марину уговаривать не пришлось: она еще не потеряла надежду женить на себе Акима Акимовича, поэтому сразу согласилась отправиться путешествовать. Овеченский уже месяц назад уволился по собственному желанию, и теперь ничто не связывало его с Москвой.

Но тут случилось непредвиденное: умер сосед. Старушка-вдова пришла к Акиму Акимовичу и со слезами на глазах просила отдать ее старику последний долг и помочь с похоронами. Скрепя сердце взялся Овеченский за хлопоты. Но сам с места не сдвинулся. Каждый жилец получал от него поручение и выполнял с особым старанием: авторитет Овеченского в доме был непоколебим. Наконец наступил день похорон. Аким Акимович радовался, что свалил с плеч эту гору и теперь может трогаться в путь. Он смотрел в окно и мысленно представлял себя за рулем автомобиля на дальних южных дорогах. И вдруг с испуганным лицом он отпрянул от окна. Во двор входили участковый и постовой. Не помня себя, Овеченский раскрыл чемодан, выхватил несессер, набитый золотом, и бросился к соседке.

На кухне тихо беседовали родственники покойного. Аким Акимович прошмыгнул в комнату и остановился перед гробом. Старушка сидела на стуле и громко рыдала. Овеченский воровато оглянулся и, будто поправляя одежду на умершем, приподнял покойника и засунул несессер ему под спину. Отошел, перекрестился и облегченно вздохнул, но тут вспомнил о работниках милиции и стал думать, как ему пробраться к гаражу. Подошел к окну, выглянул украдкой и увидел удаляющихся милиционеров. От сердца отлегло. Овеченский даже повеселел. Теперь он размышлял, как незаметно достать несессер. Хотел сделать это сразу же, но тут вошли родственники покойного, соседи. Всю ночь у гроба кто-нибудь дежурил. К каким только уверткам ни прибегал Овеченский, но так и не добрался до золота. А утром его ждали новые огорчения: сначала приехала делегация с завода прощаться с покойным, потом над гробом рыдала какая-то близкая родственница, потом умершего отпевали. Так и похоронили золотой запас Овеченского. Аким Акимович сначала был вне себя, а потом остыл и рассудил, что так даже лучше: золото спрятано в надежном месте, пролежит там хоть сто лет.

Дел в Москве больше не оставалось, и Овеченский, взяв с собой Марину, укатил на юг. Конечно, одному ехать было бы куда удобнее, да еще в его положении, когда он был твердо убежден в том, что его ищут. Но разве мог он оставить в Москве такую болтливую свидетельницу, которую к тому же очаровали работники милиции.

«Москвич»» стрелой летел по гладкому асфальту, еще быстрее летели мысли Акима Акимовича. Он строил планы: как избавиться от автомобиля, как поступить с любовницей, как вызволить «похороненное»» золото, как жить дальше.

Бархатный сезон на юге кончался, и снять комнату не составило никакого труда. Дом, в котором Овеченский с Мариной поселились, находился недалеко от санатория.

В первые же дни пребывания на юге Аким Акимович отыскал нужных людей и приехал на автомашине в условленное место. Сделка состоялась. Пока покупатель и продавец мирно беседовали за бутылкой «Цинандали», двое молодцев возились с «Москвичом». По мере того как бутылки на столе одна за одной опустошались и появлялись новые, с автомашиной происходили чудеса: она стала голубого цвета, на ней появились новые номерные знаки. А на соответствующих документах сохли чернила с данными нового владельца.

Пока Аким Акимович обделывал свои дела, Марина перезнакомилась со многими отдыхающими. Вскоре у нее появились и поклонники. Овеченский делал вид, что ревнует, а сам только и мечтал о том, чтобы она увлеклась кем-нибудь и оставила его. Не идти же ради избавления на «мокрое» дело. Однако дорогое для Овеченского время проходило, Марина флиртовала, но все оставалось по-прежнему. Наконец Аким Акимович не выдержал и объявил любовнице, что уезжает покупать ее мечту — «Волгу». Теперь Марина ни на шаг не отходила от него, заверяла, что будет ждать его с нетерпением, постоянно думать о нем, и отпустила одного лишь с тем условием, что сразу по приезде в Москву они распишутся. Овеченский соглашался на все, лишь бы уехать.

В первые дни после отъезда любовника Марина действительно вела себя как примерная невеста, но одиночество ей быстро наскучило. Она все чаще стала возвращаться за полночь, а потом и под утро. Видя все это, хозяйка квартиры укоризненно качала головой и ругала старого дурака мужа, который оставил такой цветок среди праздных мужчин.

Для Марины время летело незаметно, еще незаметней таяли деньги, которые Овеченский дал ей на расходы. Через два месяца она разменяла последнюю десятку и только тогда вспомнила о нем и приуныла. Но вскоре успокоилась и попросила хозяйку продать два костюма «мужа». Объяснила, что «муж» сейчас лежит в больнице, а ей не на что выехать в Москву.

Всю дорогу домой Марина мысленно репетировала разговор с любовником. Она была возмущена его поступком. В какой-то момент ее кольнула мысль: «А вдруг с ним что-нибудь случилось?» И она решила: как приедет, немедленно сходит к нему. Но другая мысль тут же заставила ее почувствовать свое бессилие: «А куда идти? Ведь я не только адреса, но и фамилии его не знаю. Вот дуреха. Прожила с человеком все лето...» Ей стало горько и обидно. Неужели надо опять устраиваться на работу, искать встреч? «И все-таки не может этого быть, — уговаривала она себя. — Он меня так любил... С ним, конечно, что-то случилось».

С Овеченским действительно кое-что случилось: он «переродился». В его личных документах, разумеется поддельных, теперь значилось: Борисов Степан Корнеевич, служащий заготконторы одного из уральских городов. Всю зиму Овеченский проскитался по Союзу, а в апреле снова вернулся в Москву. Бородка клинышком и темные усы с проседью придавали его внешности особую солидность, он был похож на деятеля науки.

По утрам Овеченский ходил на кладбище. Несколько раз он брал у сторожа лопату, пробовал грунт и прикидывал, сколько времени придется затратить на то, чтобы добраться до гроба. Разумеется, все надо было сделать как можно быстрее. Аким Акимович понял, что ему требуется надежный помощник, и не один.

Работники московской милиции буквально перед самым отъездом Овеченского установили его личность, кинулись задерживать, а его и след простыл. Объявили всесоюзный розыск. В квартире Овеченского сотрудники МУРа произвели тщательный обыск, но он не дал ничего существенного. Время шло, а Овеченский как в воду канул. Однако сотрудники уголовного розыска помнили о нем каждую минуту и старались нащупать оборвавшуюся нить. В уголовном деле, заведенном на разыскиваемого, кое-что уже имелось: заключение экспертизы о том, что записка, оставленная у Эллы Викентьевны Маркиным, отпечатана на пишущей машинке, принадлежащей Овеченскому; показания перекупщицы промышленных товаров о молодой особе, которая однажды по поручению Акима Акимовича принесла ей целый чемодан эластичных носков; показания владелицы дачи о жившей у нее «супружеской паре» и, наконец, пространные показания об Овеченском Настасьи и скупые — Сергеева и Ковалева.

Как только работники уголовного розыска установили личность Овеченского, Павел Михайлович сразу почувствовал, что это матерый хищник, поэтому особенно горько было сознавать, что он выскользнул из рук. Полковник Батурин на чем свет стоит ругал себя за то, что поторопился пригласить на беседу эту взбалмошную девицу — Марину. «Как это я вовремя не разглядел связь между Эллой Викентьевной, Маркиным, Мариной и Овеченским? — сокрушался он. — Кажется, все было так просто. Маркин ночевал у Марины, и она оказалась знакомой Эллы Викентьевны. Марина мне все уши прожужжала, расхваливая жениха, а я поделикатничал, даже не поинтересовался, кто этот жених. А теперь ищи его...»

Приехав в Москву, Марина сразу же получила повестку, обязывающую ее явиться в уголовный розыск. На этот раз разговор шел об Акиме Акимовиче. Марина подробно рассказала, как она с ним познакомилась, как отдыхала на даче, потом на юге и как он внезапно исчез. Только об одном она умолчала: о небольшом чемодане, хранившемся в ее бельевом шкафу. На вопрос Марины, что случилось с ее женихом, полковник ответил: «Пропал человек, вот и ищем».

Дома Марина заперлась в своей комнате, достала чемодан и долго не решалась открыть его. Она то дотрагивалась до никелированных замков, то гладила шершавую кожу, то откладывала чемодан в сторону, подходила к окну и деланно-безучастным взглядом смотрела на улицу. Наконец женское любопытство взяло верх. Будто заговорщица, Марина на цыпочках подкралась к чемодану, достала из кармана халата ключ от какого-то из своих чемоданов, попробовала вставить — не подходит. Это еще больше разожгло ее любопытство, она стала искать по всей квартире ключи от других чемоданов и пробовать их. И вот замки щелкнули. Марина открыла крышку, и на лице ее застыло разочарование: в чемодане лежала лишь стопка книг в зеленых тисненых обложках.

Марина взяла одну из них, поудобнее уселась в кресло, с безразличным видом перевернула несколько страниц и задумалась. И тут книга выскользнула у нее из рук и упала на пол. Марина вздрогнула, посмотрела под ноги. На полу рядом с книгой лежала пачка двадцатипятирублевых купюр. Марина все поняла. Обнаружив тайник, она пересмотрела все книги. Денег оказалось двадцать восемь тысяч. Были здесь и три фотографии разных женщин. Две из них были Марине незнакомы, но вот фото Эллы немало ее удивило и озадачило. Марина пристально рассматривала обнаженную приятельницу и никак не могла поверить в то, что и она жила с Акимом Акимовичем. Но, судя по надписи, это было именно так. Марина с презрением отложила фотографию.

С того вечера она потеряла покой. Почувствовав себя состоятельной, она думала, как распорядиться деньгами. Марина сочла, что имеет на них полное право.

Было уже за полночь, а в окнах начальника отдела все еще горел свет. В кабинете на диване сидели полковник Батурин и капитан Качалов. Говорил в основном Батурин, а Качалов курил и лишь изредка вставлял несколько слов.

— Что он изменил внешность, Сергей Владимирович, ясно как божий день.

— Да, и летает каким-нибудь Сидоровым или Петровым из города в город, — добавил Качалов. — А может, уже и приземлился где-нибудь.

— Но чтобы он не появился в Москве, — продолжал рассуждать полковник, — в это я не поверю. Анастасия Ступак на допросе показала, что только через ее руки прошла масса золотых вещей. И это всего лишь за какие-нибудь три года. А раньше? Ведь Овеченский всю жизнь имел дело с материальными ценностями и, как мы установили, преступным миром не брезговал. Можно представить себе его «капитал»... Давай влезем в его шкуру, посмотрим на жизнь с его точки зрения. Денежная реформа сорок седьмого года наверняка преподнесла ему сюрприз. Так что если, может быть, раньше этот вор и стяжатель копил деньги, то после сорок седьмого года он, конечно, сделал для себя выводы и стал собирать только желтый металл, ну и разные там камушки...

— Да, но должна же быть во всем этом какая-то цель, — вставил Качалов. — Для чего нужны были такие накопления? Ведь Овеченский, наверно, прекрасно понимал, что виллу построить не сможет, заниматься частным предпринимательством — тоже. Разве только для того, чтобы покупать таких хищниц, как эта Марина. Но ради этого жить в постоянном страхе...

— Да, жизнь с оглядкой — двойная жизнь. А по сути, никакой жизни и нет, — согласился полковник. — Но мы отвлеклись. Итак, я считаю, что с той тяжелой ношей, какую должны были бы составлять запасы Овеченского, он вряд ли стал бы путешествовать. Сожительница рассказывала, что у него была большая сумма в аккредитивах. Но не думаю, что это вся его наличность. По опыту знаю: такие всегда помнят о «черном дне». Поэтому перед нами встает загадка: куда он спрятал золото и драгоценности? Скорее всего, это место в Москве. Здесь Овеченский жил с рождения, здесь ему все знакомо до мелочей. Значит, прятать здесь удобнее всего. Причем сделал он это, по-моему, накануне своего отъезда из столицы. И я объясню, почему так думаю. Приблизительно за месяц до отъезда Овеченский навещает Анастасию Ступак и от нее узнает о нависающей угрозе. Он сразу берет расчет. Потом однажды на даче сожительница преподносит ему второй сюрприз: ее вызывали в уголовный розыск. Овеченский начинает метаться, искать выход. Ему надо немедленно исчезнуть, но для этого есть два препятствия: первое — золото, второе — сожительница. И он решает, как их преодолеть. На любовницу у него просто не хватило времени. Уверяю, что он бы нашел исполнителя и эта пустая бабенка поплатилась бы жизнью, но ему пришлось тянуть ее за собой, чтобы уехать скорее и сбить нас со следа. Теперь о золоте. Спрашивается: был ему расчет везти с собой всю эту дорогую мишуру? Никакого расчета. Вдруг его уже «нащупали» и в дороге задержат? А так он налегке... Допускаю, что он мог припрятать свое богатство где-то в пути, но вряд ли. Дома, говорят, и стены помогают. Значит, где-то в пределах Москвы или на даче. А по дороге, как сообщила сожительница, они никуда не заезжали.

— А может быть, она все лжет, товарищ полковник?

— Допустим, что это так. Значит, она видела, где он прячет свои запасы. В этом случае беспокоиться нечего. Ведь сейчас она наверняка поняла, что с Овеченским что-то не так и что ищем мы его не из простого любопытства. Значит, она или придет к нам, или сама отправится на заветное место. Отправится и приведет туда за собой наших ребят. И все же я считаю, что тайник Овеченского в Москве или в ее окрестностях. Да, это матерый хищник. Меня только удивляет, почему он ни разу не привлекался к ответственности. Плохо еще работаем, капитан, плохо. Да и теперь мы его нащупали непростительно поздно.

Как-то, возвращаясь в очередной раз с кладбища, Овеченский решил позвонить Настасье. Он набрал номер и с трепетным волнением стал ждать ответа. Но вот в трубке что-то щелкнуло, и послышался детский голос:

— Вам кого? Славик, это ты балуешься? Я скажу твоей маме.

— Где тетя Настя? — спросил Овеченский.

— Ой, дяденька, — зашепелявил ребенок, — вы не водитесь с этой тетей, ее в тюрьму забрали. А теперь мы тут живем...

Овеченский повесил трубку. Он был уверен, что так оно и должно было случиться, но тем не менее этот телефонный разговор заставил его поторопиться. Теперь Аким Акимович упорно и настойчиво искал помощников.

В Измайловском парке он набрел на компанию картежников. Те, завидев солидного пожилого мужчину, спрятали карты и завели праздный разговор. Аким Акимович подошел к ним, присмотрелся, определил, что здесь, пожалуй, может найтись подходящий человек, и решил проверить. Он шагнул в круг и обратился к здоровенному рыжеватому парню с татуировкой на руках:

— Ну-ка, дай колотушки!

— Что вы, товарищ, какие колотушки? Я и слова такого не знаю, — скорчил удивленное лицо парень. — Я в жизнь...

Овеченский не дал ему договорить. Ловким и сильным движением оттолкнув парня, он выхватил карты у него из рук. Компания ощетинилась. Рыжеволосый сунул руку в карман. Все встали и зашушукались.

— Цыц! — прикрикнул Овеченский. — С потрохами проглочу! А ты, — он указал на рыжеволосого, — чем за перо хвататься, лучше бы подумал, как сделать игру веселей.

Картежники опешили. Они присматривались к незнакомцу все с большим уважением. А когда он швырнул на траву две десятки и послал за водкой, то этим жестом окончательно покорил всех.

Себе в помощники Овеченский выбрал рыжеволосого с татуировкой. Оказалось, что он, отбыв срок за карманную кражу, недавно вернулся из колонии и теперь стоял на перепутье, размышляя, то ли браться за старое, то ли окончательно порвать с прошлым. Идти «ишачить» ему совершенно не хотелось. Овеченский растолковал ему, что можно подработать на винишко, придется лишь помахать лопатой, дал небольшой задаток и условился с ним о встрече. После этого Аким Акимович стал готовиться к решительной ночи.

Хотя Григорий Дмитрук до поступления на работу в милицию служил на пограничной заставе и имел на своем боевом счету задержание нарушителя, его для начала поставили на «спокойный» пост — рядом с кладбищем. Выработанная годами службы на границе наблюдательность позволила сержанту Дмитруку через какой-нибудь месяц знать в лицо всех постоянных посетителей кладбища и жителей прилегающих к нему домов. Не ушел от внимания постового и статный бородатый мужчина в очках с портфелем из крокодиловой кожи. Григорию Дмитруку поведение незнакомца показалось странным. Он не шел к какой-либо могиле, как все, а только маятником ходил взад-вперед на небольшом отрезке дорожки. Милиционер сначала думал, что бородатый назначает здесь кому-то свидание. Но к нему никто не подходил, наоборот, он даже уклонялся от встреч с людьми. Тогда Дмитрук решил, что это, наверное, писатель или ученый, который нашел себе уединенное место для размышлений. Однако сержант не переставал внимательно приглядываться к незнакомцу. Теперь, когда приближалось «его» время, постовой заранее уходил в укрытие и наблюдал. Он знал, откуда появится этот чудаковатый человек, в каком месте замедлит шаг, где остановится.

Дмитрук недавно подал рапорт о зачислении в специальную школу милиции — хотел стать сотрудником уголовного розыска, поэтому он старался постоянно оттачивать приобретенные на границе навыки. Часто для тренировки он выбирал какого-нибудь человека и изучал его характер на расстоянии, благо его «спокойный» пост позволял это. Сейчас он выбрал бородатого.

Григорий Дмитрук уже привык к посетителю. В конце концов он твердо поставил ему «диагноз»: это человек умственного труда — и стал подыскивать другой объект для своих упражнений. В это время к кладбищу подошла миловидная блондинка, за ней сержант и стал следить. Он проводил ее взглядом в ворота кладбища и не упускал из виду до тех пор, пока она не скрылась за поворотом центральной аллеи. Но тут его взгляд опять наткнулся на бородатого. На этот раз он не ходил взад-вперед по дорожке, а, стоя у могилы, надавливал ногой на лопату, как бы зондируя почву, и постоянно озирался. Но, как только поблизости от него появлялись люди, сразу же брал веник и начинал подметать вокруг могилы. Пришлось отнести «ученого» к подозрительным личностям. Сдавая смену, Дмитрук доложил о нем начальнику отделения милиции. А тот позвонил в «вышестоящую инстанцию».

...Хотя уже приближалась ночь, Качалов и Струмилин тут же сели в оперативную машину и через несколько минут вышли возле кладбища. Им было приказано не трогать бородатого до тех пор, пока они не выяснят все необходимые обстоятельства.

Капитан Струмилин толкнул калитку, но она не подалась. Посмотрел — замок. Пришлось отыскивать в стене лаз.

На кладбище было тихо. Только слегка шумели на весеннем ветру тяжелые от набухших почек ветви деревьев да шуршали шинами за забором редкие автомобили.

В первую очередь Качалов и Струмилин решили установить, кому принадлежит могила, интересующая бородатого.

Сторож, сутулый кряжистый старик, впустил их к себе сразу и безбоязненно. Разговаривая, он по-особому произносил букву «о», и капитан догадался, что перед ним бывший служитель культа.

— Извините, отец, что мы побеспокоили вас в столь поздний час, — начал Сергей Владимирович, — но дела у нас неотложные, — и Качалов, протянув сторожу удостоверение, начал объяснять цель своего прихода.

Сторож даже не посмотрел на документ. Он погладил пышную серебристую бороду и пробасил:

— Уже давно я сторожу усопших, но чтоб грех какой случался — бог миловал. Бывает, уединяются в нощи отроки, но на то божья воля. Все под богом ходим.

— Если я назову номер могилы, а также фамилию, имя и отчество похороненного, могу я узнать его место жительства до смерти? — спросил капитан.

— Конечно. Учет усопших у Анны Ивановны, — прогудел сторож.

На следующий день установили, что в могиле, которой так интересуется бородатый посетитель кладбища, похоронен сосед Овеченского.

С той ночи сержант Дмитрук заступал на пост в штатской одежде. Теперь он сам был «объектом» наблюдения для Сергея Владимировича Качалова. Но сутки проходили за сутками, Качалова и Дмитрука сменяли на короткое время другие сотрудники, а бородач так и не появлялся.

Полковник Батурин доложил начальнику Московского уголовного розыска подробный план задержания преступника. Тот «проиграл» с полковником весь ход операции, внес коррективы и категорически запретил брать преступника на месте.

— Возможно, это будет только исполнитель или исполнители воли Овеченского, — сказал он. — Нельзя исключать и возможность того, что кто-то видел, как Овеченский прятал какой-нибудь сверток или предмет в гробу, и теперь хочет достать его. Сам же Овеченский мог временно отказаться от своего замысла. Конечно, звонок в бывшую квартиру скупщицы краденого и появление заинтересованного человека у могилы соседа Овеченского говорят о многом. Но следует учесть возможные случайности и совпадения. Поэтому давайте не будем тешить себя надеждами на легкую развязку. Так лучше дело пойдет.

Аким Акимович расплатился с гостеприимным хозяином квартиры, выпил с ним на дорожку, похвалил красавицу Москву и, сказав на прощанье: «У нас в Сибири лучше», — покинул свое временное убежище. Хозяин взгрустнул. Опрокинув еще один стаканчик, он начал рассуждать сам с собой:

— Бывают же хорошие люди. Вот Степан Корнеич, и поговорить мастер, за словом в карман не полезет, и услужить рад человеку. Чудак только. Бороду и усы сбрил — жену, понимаешь ли, удивить захотел. Ну, будь здоров, добрый человек, — и он опрокинул еще стаканчик.

...На Казанский вокзал только что прибыл пассажирский поезд. Людской поток выплеснулся на перрон, запрудил просторный вестибюль. Овеченский дожидался как раз такой толчеи, чтобы начать пробираться к камере хранения. Терпеливо выстояв в очереди, он уложил в секцию чемодан с портфелем, вышел на площадь, взял такси и отправился в Измайловский парк.

Рыжий был на месте. Окинув Овеченского взглядом с ног до головы, он присвистнул:

— В жизнь бы не узнал, — и заискивающе добавил: — Давно с настоящим человеком не работал.

— Не блажи, — оборвал его Овеченский. — Дело сделаем, тогда и танцуй. Сейчас пошли в кино, время убить надо.

А капитан Качалов и сержант Дмитрук только заступили на пост. Они уточнили у сменяемых обстановку, несколько раз прошли по прилегающему к кладбищу переулку и встали в укрытие. После двенадцати ночи к ним присоединился лейтенант Скворцов, сотрудник местного отделения милиции. Разговор вполголоса не мешал им вести наблюдение. Любой посторонний звук заставлял их умолкать и напрягать слух и зрение.

...Автомашина с потушенными подфарниками и не освещенной изнутри кабиной вынырнула из темноты неожиданно. Она словно кралась по переулку и остановилась недалеко от пролома в стене. Дверцы бесшумно открылись, и из машины вышли двое. Они медленно прошли вдоль стены и скрылись в проломе. Автомашина так же крадучись проползла мимо находившихся в засаде и укрылась в переулке между деревянными домиками.

— Ну? — Качалов сжал сержанту Дмитруку руку.

— Тот был с бородой и усами, в очках. А у этого ничего подобного нет. Но вот походка... И оглядывался тот так же, и рост, и сложение его, — прошептал постовой.

—  Лейтенант, — приказал Качалов, — немедленно свяжитесь с дежурным по МУРу и передайте: «Гром грянул». Сообщите также номер этой «Волги». Пусть установят данные владельца.

Территорию кладбища «заперли» наглухо. Оставалось обезвредить водителя машины. Качалов и Дмитрук подкрались к ней сзади и стали выжидать удобный момент. Владелец «Волги», не выключая мотора, приоткрыл дверцу и не спускал глаз с пролома в стене. От перенапряжения глаза у него вскоре устали. Он тряхнул головой и потянулся в карман за папиросой. Достав, хотел было закурить, но спички выскользнули из рук. Водитель нагнулся... Качалов изловчился, прыгнул на него сзади и закрыл ему рот ладонью. Подбежали товарищи, и все втроем они выволокли обезумевшего от страха водителя из кабины.

Дальнейший разговор с владельцем «Волги» происходил уже в служебной машине, на которой только что подъехал полковник Батурин.

— Как же это вы, молодой человек, докатились до такой жизни? — с укоризной спросил Павел Михайлович. — Автомобиль имеете, и все вам мало. На преступление пошли...

У парня дрожал подбородок, глаза бегали по кабине, он заикался:

— Угов-ворили, вот и с-согласился...

— Куда их отвезти должен? — кивнув в сторону кладбища, строго спросил полковник.

Парень мотнул головой:

— Н-не знаю...

— Вот что, милейший. Разъяснять тебе, что к чему, обстановка не позволяет, нет времени. Хочешь отвечать вместе с ними — сейчас же отправлю тебя куда следует. Если же у тебя осталась хоть капля совести, ты должен вернуться в свою машину и делать все, что они скажут, а при первой возможности дать нам знать. Когда кончишь с ними все дела, приедешь на Петровку, 38, и разыщешь полковника Батурина. Да хорошенько запоминай все, что увидишь, услышишь и где придется побывать. А теперь запомни номер телефона. Забудешь — набирай «02», проси дежурного по городу, он меня разыщет.

— Сделаю, — с решительным видом заверил парень.

— А автомобиль ты все-таки продай, ни к чему он тебе. Еще за добрый совет меня благодарить будешь. Ступай...

Овеченский и Рыжий стояли по пояс в могиле и копали. Не вылезая из ямы, Овеченский дотянулся до бутылки, стоящей на краю могилы, выпил из горлышка и протянул помощнику.

— Перчатки надень, — прошипел он, — ты, дура, еще тут свой адрес оставь.

Рыжий огрызнулся, но перчатки все-таки надел. Наконец лопаты заскребли по дереву. Овеченский взял ломик. По дну ямы заскользил луч карманного фонарика. Послышался приглушенный скрежет отдираемых досок, потом стало тихо.

Когда забрезжил рассвет, над могилой уже снова возвышался холмик. Преступники поставили на место крест и накинули на него высохший венок. Овеченский картинно перекрестился.

— Ну, почивай, раб божий, выручил ты меня, — какое-то время он постоял у могилы в безмолвии, потом придирчиво осмотрел все вокруг, отнес в укромное место лопаты и снял комбинезон. Рыжий последовал его примеру.

...— Ну, милые, — улыбался Овеченский, поудобнее устраиваясь на заднем сиденье «Волги», — сослужили вы мне великую службу. Ты, лихач, потрудись еще малость. А тебе, дружок, вот, как и говорил, — он повернулся к Рыжему, — держи сотенную.

«Волга» рванулась к центру города. Город уже просыпался. На улицах появились молоковозы, продуктовые автофургоны, дорожные уборочные машины. Поэтому Батурин со своими помощниками мог следовать за преступниками в служебной машине без особого риска быть замеченным.

Полковник сам уселся за радиостанцию, чтобы держать связь со всеми оперативными машинами. То и дело в эфире слышалось: «Стрела», я «Коршун». Указанный вами объект движется в направлении... Следую за ним, веду наблюдение. Как поняли меня? Я «Коршун», прием». Павел Михайлович принимал радиограммы и уточнял задачи исполнителям.

Инспекторы ГАИ «вели» контролируемую машину от перекрестка к перекрестку. Иногда они умышленно перекрывали улицу, чтобы убедиться, в какой ряд она перестроится, и по этому маневру определить направление ее дальнейшего движения.

Рыжий вышел у большого серого дома, помахал Овеченскому рукой и скрылся в подъезде. Несколько сотрудников МУРа, выйдя из машины, последовали за ним. А «Волга» взяла курс на площадь трех вокзалов.

Поставив машину на стоянке, Овеченский и водитель поспешно вошли в вестибюль Казанского вокзала. Получив багаж, Овеченский подошел к буфетной стойке и попросил два стакана виноградного соку. Расплатился и шепнул водителю:

— Теперь во Внуково, там и расчет.

В аэропорту, оставшись один, Аким Акимович стал коротать время в ресторане. Маленькими глотками он пил коньяк и сосал тоненькие ломтики лимона.

Полковник Батурин с портфелем в руке вошел в зал ресторана, осмотрелся и направился к определенному столику.

— Не помешаю? — спросил Павел Михайлович и взялся за спинку стула.

— Отчего же, пожалуйста, — ответил мужчина в кожаной куртке, сидевший за столом рядом с Овеченским.

Аким Акимович не обратил на нового посетителя никакого внимания. Он смотрел на летное поле и медленно жевал лимон. Мысли его были заняты Мариной. Вернее, хранившимся у нее чемоданом. Он обдумывал, как забрать его.

Мужчина в кожаной куртке расплатился и ушел. В это время за спиной у Овеченского встал капитан Качалов.

— Пора, товарищ полковник, — громко произнес он, делая ударение на последнем слове.

Овеченский вздрогнул, но тут же, сдержав себя, положил в рот очередной ломтик лимона.

— Аким Акимович, видите, нас торопят. Пора... — дружелюбно проговорил Батурин.

— Что за глупости! — вспылил Овеченский. — Да вы знаете...

— Все, решительно все знаем, гражданин Овеченский, — с металлическими нотками в голосе произнес полковник. — Знаю и ваш ход. Сейчас предъявите фальшивый паспорт, свидетельствующий о том, что вы не Овеченский. А к чему это? Да вы уже и сами понимаете — выхода у вас никакого нет... Кстати, вас ждет приятная встреча с Настасьей, как вы ее называли, а также с Гундосым и Хмырем. Много будет встреч...

Лицо Овеченского сделалось мертвенно-бледным. Он встал, но ноги его не слушались, и работникам милиции пришлось подхватить его под руки.

Долго велось следствие по делу Овеченского. После очередных допросов, опознаний и очных ставок вскрывались все новые и новые факты его преступлений.

Аким Акимович вел себя на допросах по-разному. Он то закатывал истерику, то «демонстрировал» шизофрению, то давал ложные показания, пытаясь увести следствие в сторону. Но все его ухищрения были напрасны. Окупился поистине титанический труд сотрудников МУРа, БХСС и следователей: по каждому преступлению, совершенному Овеченским, они собрали веские доказательства и беспощадно «били» закоренелого преступника этим оружием.

На последнем допросе Овеченский заявил следователю, что хочет сообщить очень важные сведения полковнику Батурину. Следователь доложил об этом Павлу Михайловичу. Во второй половине дня Овеченский уже находился в кабинете у Батурина.

— Присаживайтесь, Аким Акимович, — предложил полковник. — Я узнал, что вы хотите мне кое-что сообщить...

Овеченский откашлялся.

— Совершенно верно. Я утаил часть денег. Чемодан с деньгами у моей сожительницы. И я уверен в том, что она проматывает их. У нее такая потребность, что миллионом не обойдешься.

Конечно, будь эти деньги в надежном месте, Овеченский ни за что бы о них не сказал.

— Сколько денег, Аким Акимович? — спросил полковник.

— Ровно двадцать восемь тысяч. Все пачки по четвертному билету. В книгах. Там еще три фотографии этих шлюх.

— Все, что вы мне тут сказали, Аким Акимович, вы слово в слово повторите следователю, пусть он запишет в протокол. И еще одно. Укажите для занесения в протокол также особые приметы «Москвича», которым вы пользовались.

— А мне это все учтут?

— Все до мелочей учтут, гражданин Овеченский, — и полковник нажал кнопку. В дверях появились конвоиры.

— Уведите, — приказал Павел Михайлович.

Шаркая ногами, Овеченский медленно пошел к двери...