В школе они были вместе и создали музыкальную группу из его гитары и ее вокала. Но время прошло, и каждый из них идет по жизни своей дорогой, пока они оба не встречаются на одной из станций метро. А метро, как известно, не слышит шепота и доверяет только сказанному во весь голос. Или спетому.
– Привет!
Рома выкрикнул это радостно, но, конечно, без всякой надежды. Разве можно перекричать бурлящий Китай Город с его переходами и тем более Севу, который в перерыве решил настроить аппаратуру и сейчас активно перебирал струнами?
Но промолчать тоже было совершенно нельзя. Сима выпорхнула из толпы, словно утопающий из кипучих морских волн: строгая, в сером брючном костюме, с наброшенным сверху пальто и собранными в хвост волосами. Неузнаваемая, полузабытая самим Ромой, вымытая из памяти лавиной новых встреч и особенно Евой, которая деловито закончила свой обход и пересыпала собранную мелочь из широкополой шляпы в большую коробку возле барабанов. На коробке значилось: «СиРоп» – название, придуманное для группы Ромой еще в школе. Каких-то семь лет назад, в десятом классе. Всего два слога: «Си» – Сима и «Ро» – Рома. Вокал и гитара. С тех пор изменилось все: и сам Рома (пришлось запеть самому), и ударник с басистом, и появилась Ева, и пропала Сима. И вот вдруг вернулась.
– Рома? – удивительно, но она его услышала, и выкарабкалась из потока, привычно поводя своими плечами, чтобы раздвинуть чужие.
Они обнялись, и Рому обдало еще слышным ароматом парфюма. Что-то ванильное, школьное, почему-то слегла соленое.
– Ты как здесь? – спросила она.
– Да вот… Играем, – Рома обвел рукой свое царство: Севу с гитарой, Мишу с его барабанами, Диму за синтезатором.
– Круто! – она закивала. – И как… Получается?
Он сначала не понял ее аккуратного извиняющегося вопроса, но потом смысл дошел до него, и он поспешил оправдаться.
– Да, мы играем каверы на свадьбах, там, корпоративах… А здесь, ну знаешь, типа как реклама, да и размяться немного. Просто так.
– А, значит дела идут хорошо?
– Да, нормально. Ну с этой пандемией, конечно, поменьше, но в целом знаешь, я не жалуюсь. По крайней мере делаю, что люблю. Мне, то есть нам, хватает короче. А ты как?
– Я… Закончила универ, – улыбнулась Сима, – вот месяц как вышла на работу.
– Кайф! Чем занимаешься?
– Сложно объяснить… Аудитом, знаешь… Ну это в общем проверка всякой финансовой отчетности. А, не бери в голову, – отмахнулась Сима и перебросила хвост с плеча назад.
– Поёшь?
– Нет, – она покачала плечами. – Уже несколько лет не пела.
– Даже в караоке? Да брось!
– Ага, даже в караоке не была, – смутилась Сима. – Но мы хотим сходить с коллегами, ближе к Новому Году.
– Здорово, – кивнул Рома и потер подбородок, словно пытаясь ухватиться за последние ниточки иссякающего разговора. – Ты торопишься? А то может сходим куда-нибудь после выступления?
– А вы скоро заканчиваете? – спросила Сима.
– Да вообще-то… через пару часов, если честно. Мы только недавно встали, надо отыграть. Тем более сейчас самый час пик, народу много.
– Ничего, я могу подождать, – внезапно даже для самой себя обронила Сима.
– Правда?! – Рома поразился, но постарался это скрыть. – Круто.
– Ромыч, ну что, жарим? – окликнул его Сева.
Пора было начинать, аппаратура простаивала. Рома кивнул Симе с извиняющейся улыбкой.
– Иди, иди, я буду тут.
Рома встал к микрофону и пару раз кашлянул в сторону, пытаясь не смотреть на Симу и по возможности забыть, что она смотрит. Песня была «Напитки покрепче», группы Звери. Рома всегда начинал с нее, хотя после этой песни было еще бог знает сколько удачных песен не только у Зверей, но и у всей эстрады. Удивительно, но она всегда «заходила» слушателям.
С первых же нот некоторые пассажиры метро замедляли шаг и останавливались послушать – словно камешки, вырванные заходящейся в приливе морской волной из бессчетного множества других. Ева методично отправилась на новый круг с потрепанной шляпой, словно из книги про Гарри Поттера. Кто-то опускал туда десятку, кто-то стеснительно отмалчивался, глядя поверх Евиной головы, кто-то пожимал плечами и мямлил что-то о том, что наличных нет.
Рома же старался петь ровно о том, о чем песню написали Звери, но пелось о чем-то другом. И Сима казалась миражом, призраком, и только к ней хотелось обращаться, и обвинять, и требовать, и припоминать. Ровные акценты ударных, выпускаемые Мишей из-под палочек, взмывали под самые своды серого вестибюля, караулили прохожих, заставляли остановиться, прислушаться и напеть. Выученные на сотню раз, избитые слова неожиданно рождали новые чувства и будили старые обиды. Обиды, которые Рома давно планировал забыть и никогда не ворошить.
И Сима, как назло, смотрела совсем не отстраненно и не холодно. И, как назло, была страшно похожа на саму себя, несмотря на серый пиджак, узкие брюки и тесную резинку, которая стягивала буйные волосы в послушный хвост. Казалось – сейчас запоет! Но нет, она лишь покачивала головой в такт музыке, да плавно поднимала и опускала носок туфельки. То и дело она пропадала в толпе, заслоненная мужчиной, который передумал слушать и направился к лестнице. Или ребенком, который рвался танцевать к самым барабанам, и Симе приходилось его пропускать. Или группой школьников, которые бесцеремонно и легко, как могут только дети и подростки, вставали перед всеми и, не стесняясь, танцевали и смеялись. И среди этой школьной толпы обязательно были двое похожих на Симу и Рому, и он пытался петь как мог, изо всех сил стараясь не завидовать и не жалеть.
После того, как были исполнены еще три-четыре уже более современные песни, Рома снова сделал знак парням, что пора сделать перерыв. Большая часть слушателей, распознав грядущую паузу, поспешила по своим делам. Сима шагнула к Роме.
– Здорово у тебя… У вас получается, – одобряюще заметила она.
Шум от пролетающих неподалеку вагонов и гулкое эхо заставляли повышать голос и практически прокрикивать некоторые фразы. Метро не доверяло шепоту, словно пресекало все тайное, не уверенное, не смелое.
– Точно? Не слишком я взрослый для таких песен?
– Нет, ты что. В самый раз. А я?
– В смысле?
– Я выгляжу совсем не как певица, верно?
Рома пожал плечами. Был ли правильный ответ на этот вопрос?
– Ты выглядишь здорово, – сказал он. – Но я всегда думал, что из тебя выйдет настоящая поп звезда.
– Я помню, – Сима потупила взгляд.
О, сколько всего в этом: «Я помню!»
– Мы выросли, – продолжила она. – Мне нравится, что моя жизнь предсказуема. Каждый день одни и те же люди, на которых я могу положиться. Ты всегда смотрел свысока на такую жизнь, как у меня сейчас.
– Я просто не знал, что ты этого хотела.
– Любая женщина хочет этого, рано или поздно.
Рома бессознательно принялся искать взглядом Еву, которая по всей видимости отбежала в ближайший Макдональдс в туалет.
– И она бы ее хотела, – немного победоносно подытожила Сима.
Рома пожал плечами.
– Извини. Вам еще долго играть?
– Да, – после некоторой паузы сказал Рома. – Мы еще должны отыграть несколько песен.
– Понятно.
Сима ждала продолжения разговора, но он молчаливо отказывался подбрасывать фразы.
– Давай будем общаться? Я думаю, мы не зря встретились. И вообще, я работаю рядом с этой станцией, и, если ты тут играешь, мы будем часто видеться.
– Не думаю, что мы еще будем здесь играть.
– Почему?
– Публика… Не благодарная.
– Ясно. Теперь я тебе не интересна. Слишком скучная, да?
– Что?! Ты хоть заметила, что я даже не переименовывал группу?
Заметить было легко. «Сироп» – это всего два слога: «Си» – Сима и «Ро» – Рома.
Тем временем Ева, спускаясь обратно в метро, и издалека заметив какую-то высокую девушку рядом с Ромой, преданно поспешила подойти и нырнуть под его плечо (она едва доставала до него). Сима с присущей женщинам строгостью по отношению к другим женщинам, отметила светлые перегидрольные волосы Ева и хищную, выпущенную откуда-то из-за затылка розовую яркую прядь. Но, кажется, Роме она нравилась. Он приобнял подругу и стал устойчивее, словно капитан корабля, который во время качки схватился за штурвал. И то ли присутствие Евы взяло ее на «слабо», то ли не хотелось уходить, то ли последние слова Ромы слишком больно царапнули по старому, только Сима вдруг спросила:
– А можно я попробую?
– Что? – не понял Рома.
– Ну, спеть.
Рома и Ева переглянулись.
– Брось, чем ты рискуешь? Большинство этих людей никогда нас больше не увидят.
Ева насупилась и схватилась за розовую прядь, нервно перебирая ее маленькими пальцами. Рома улыбнулся, как будто солнце, которое на время заслонили тучи, вдруг отвоевало свое законное место на небосклоне. Он пожал плечами.
– Почему бы и нет. Да, малыш?
Рома свысока чуть притянул Еву к себе, словно оценивая устойчивость ее морального состояния. Тем временем Сима опустила прямо на пол тяжелую сумку, из которой выглядывал кончик рабочего ноутбука, а потом скинула с плеч пиджак и небрежно уложила его поверх сумки. С похожим движением лошадь сбрасывает наскучившего и слишком наглого наездника. Затем она сняла резинку с волос и немного разворошила их руками.
– Ну как?
– Не плохо, – подтвердил Рома. – А что будем играть?
– Нашу песню номер пять. Помнишь такую?
Конечно, Рома помнил. Это было кодовое название «Рок-н-ролла», песни Би-2. В школе они любили давать кодовые имена песням, которые были понятны только им двоим и группе. Но нынешняя группа Ромы, конечно, не знала этого шифра.
– «Мой Рок-н-ролл», парни, – бросил Рома, а потом пояснил. – Они ее разучивали.
Откуда-то из закромов большого черного кофра, который прятался за барабанной установкой, Сева выудил еще одну стойку с микрофоном и установил ее рядом с первым. Как по волшебству перед Симой возрождалась ее прошлая жизнь – школьная, неиспробованная и не откупоренная. Оба заняли свои привычные места, словно шахматные фигуры: Сима слева, а Рома справа (если стоять к ним лицом). Барабанщик три раза щелкнул палочками друг о друга, и вступила гитара. Музыка зазвучала. Люди снова стали реагировать и замедлять шаг. Те, кто не спешил или ждал кого-то в гулком вестибюле, рассеянно притягивались к сцене.
Сима каждую секунду ждала, что забудет слова, но они возникали в ее голове, словно магическая дорога, которая возникает ровно в тот момент, когда ты опускаешь ногу на ее плоскость. С каждой нотой какие-то невидимые путы отпускали ее. Сима, словно ракета, которой суждено было лететь в открытый космос, оставляла позади ступени с каждым словом, с каждой длинной, тягучей нотой. С каждым коротким словом, каждым речитативным выдохом.
Голос Ромы вырастал где-то слева, деликатно звуча фоном для ее собственного, подсвечивая его как фонарь на сумеречной улице. Так его рука когда-то держала ее руку: мягко, надежно, тепло, ни на что не претендуя и не забирая свое.
Петь было совсем не сложно – в конце концов, Сима пела всегда, когда оставалась одна: в душе, пока мыла пол и когда оставалась одна в офисе по вечерам. Но она почти разучилась петь с Ромой, хотя казалось, что ничего более естественного и придумать невозможно. И от этой легкости и естественности было страшно.
Сима старалась петь, не глядя ни на кого, но очень скоро это стало почти невозможно: люди окружили маленький музыкальный пятачок, словно он был единственным работающим камином во время вековой бесконечной зимы. Она пробовала закрыть глаза, но от этого что-то плотное в горле ползло вверх и подступало слишком быстро, и она открывала глаза, встречаясь ими с кем-то, и закрывала снова, когда комок отступал.
Кто-то махнул ей рукой, но Сима старалась не реагировать: наверняка какой-то городской сумасшедший или парень навеселе. Но навязчивые жесты продолжались, и ей пришлось обратить внимание на неугомонного зрителя. К ее ужасу, зрителем оказался Эдик – начальник ее отдела на новой работе. В этом инородном, не реальном, придуманном мире, где Сима снова пела с Ромой, Эдик смотрелся странно, словно бумажная фигурка из газеты, неуклюже налепленная на глянцевый журнал при помощи дешевого клея карандаша. Но Эдик настаивал на своей реальности и махал, и улыбался, и с каждой секундой становился все реальнее, все вещественнее и живее, превращая Рому в того, чем он был пару часов назад: в старое воспоминание, вырезку из детского дневника, письмо, нацарапанное синей ручкой прямо на парте из ДСП.
В конце концов он стал настолько настоящим, что уже Сима и сама почувствовала себя мультяшным персонажем, и от этого петь стало тяжело, и ноты перестали покоряться. Дыхание осело, как постиранный свитер, не вмещая больше ни слов, ни фраз, ни слез, ни Роминого бэк-вокала. Несмотря на улыбку Эдика, ей почему-то стало стыдно, тесно, неловко. Она впервые обернулась на Рому и встретила его вопросительный взгляд: он чувствовал по дрожи в ее голосе, что что-то пошло не так. В школе в такие моменты они прекращали репетицию, и долго-долго разговаривали, разворачивая булки с повидлом, заранее закупленные в столовой. Но это больше была не школа, а вестибюль метро. И булок с повидлом здесь не продавали, и вряд ли Эдик оценил бы их кисловатый вкус.
Поэтому едва музыка стихла, а подземка наполнилась хрусткими и гулкими аплодисментами, Сима сорвалась, как испуганный голубь, сгребла в охапку сумку и пиджак, не беспокоясь о растрепанных волосах, и поспешила обратно к спасительному вагону, который обещал спрятать ее в своем нутре. Она не смотрела на Эдика, надеясь, чтобы он не понял, что она его видела.
Но на Рому она все же оглянулась: он следил за ней, но стоял твердо, спрятав руки в карманы растянутых джинс, окруженный недоумевающей толпой, которая и не думала расходиться. Сима кивнула ему, но он никак не ответил, видимо стараясь запомнить ее уход. Одними губами она произнесла: «Прости меня», но метро не доверяло такому шепоту. Сгорая от смущения, Сима поспешила впорхнуть в двери вагона, чтобы от отменил ее смятение и отвез обратно, в привычную, откупоренную жизнь.