В 1782 году решение капитана Роджера Ангмеринга построить себе дом на острове в заливе Лезеркомб было сочтено верхом чудачества. Человеку его уровня полагалось иметь красивую усадьбу, окруженную просторными лугами и, по возможности, с протекающей по ним милой речушкой.

Но в сердце капитана жила лишь одна любовь: море. В угоду ей он и выстроил себе дом – как и полагалось, прочный – на продуваемом ветрами мысе, где круглый год вились чайки, а во время прилива превращающемся в островок.

Капитан умер холостяком, и дом – а с ним и остров – перешел в руки одного из его дальних кузенов, которого это наследство оставило совершенно равнодушным. Так как ни наследник, ни его потомки в свою очередь не уделяли поместью большого внимания, оно пришло в упадок.

В 1922 году, когда в обществе окончательно утвердился культ отпусков на берегу моря и когда все сошлись во мнении, что летняя жара на берегах Девона и Корнуолла вполне переносима, Артур Ангмеринг пришел к выводу, что если ему не удастся продать свой слишком большой и неблагоустроенный дом, то уж за все поместье, приобретенное его предком-мореходом, он сможет получить хорошие деньги.

Сделка состоялась. Старый дом расширили, перестроили для полного комфорта, красиво отделали. На острове, к которому теперь вела бетонная дамба, появились «живописные уголки» и два теннисных корта. Над маленьким заливом, где отныне было много трамплинов и плотов, поднялись ступеньками террасы, предназначенные для любителей позагорать. Все эти новшества явились своего рода прелюдией к открытию на острове Контрабандистов в заливе Лезеркомб отеля «Веселый Роджер».

С июня до сентября и на короткий пасхальный сезон отель был забит постояльцами до мансард. В 1934 году его вновь расширили и модернизировали, пристроили бар, обширную столовую и несколько дополнительных ванных комнат. Цены на номера подскочили...

«Вы бывали в Лезеркомбском заливе? – спрашивали друг друга лондонцы. – Там есть нечто вроде острова, а на нем – потрясающий отель. Дивное место! Поезда туда не ходят, туристов нет, кормят отлично, да и вообще замечательный уголок! Поезжайте, не пожалеете.»

И часто этому совету следовали.

В число постояльцев «Веселого Роджера» входила очень важная – во всяком случае, в своих глазах – персона: Эркюль Пуаро.

Полулежа в удобном шезлонге на одной из террас, расположенных между отелем и морем, Эркюль Пуаро, – с чудесно торчащими кончиками усов, облаченный в ослепительно белый фланелевый костюм, в панаме с опущенными на лицо полями, – следил за происходящим на пляже. Ему были видны три плота, вышка для ныряния, байдарки и лодки; несколько человек купались, другие нежились на солнце, третьи с крайне озабоченным видом, втирали в кожу масло для загара.

Возле Пуаро, на террасе сидели и беседовали те, кто не купался, обмениваясь замечаниями о погоде, новостях, опубликованных в утренних газетах, и доброй дюжине других аналогичных тем.

С уст сидящей слева от Пуаро миссис Гарднер беспрестанно лилась ровным потоком речь, что, впрочем, не мешало ей бодро постукивать вязальными спицами. Ее муж, Оделл С.Гарднер, скорее лежащий, чем сидящий в пляжном шезлонге с надвинутой на глаза шляпой, время от времени принимал участие в разговоре, но только когда к нему обращались, да и то ограничивался лаконичным ответом.

Справа от Пуаро сидела мисс Брюстер, еще молодая женщина со спортивной осанкой, симпатичная, с начинающими седеть волосами и загоревшим на ветру лицом. Ее участие в беседе ограничивалось обычно несколькими репликами, произносимыми неизменно ворчливым тоном.

– Тогда я сказала мужу, – рассказывала миссис Гарднер, – пейзажи – это прекрасно, я всегда стремлюсь увидеть в каждой стране все, что в ней есть примечательного. Но ведь мы уже изъездили всю Англию или почти всю. Теперь мне хотелось найти маленький тихий уголок на берегу моря, где я могла бы спокойно отдохнуть. Я ведь именно так и сказала, не правда ли, Оделл? Местечко, где я могла бы спокойно отдохнуть. Так, Оделл?

Из-под шляпы мистера Гарднера донеслось «да, моя дорогая», явившееся для миссис Гарднер ожидаемым поощрением.

– Тогда, – продолжала она, – я отправилась к мистеру Келсо из агентства Кука. Он составил наш маршрут и оказал массу прочих услуг. Честно говоря, не знаю, что бы мы без него делали. В общем, я с ним встретилась, все ему объяснила, и он сказал, что нам следует приехать сюда. Он заверил меня, что это очень живописное местечко, спокойный уголок, далекий от мирской суеты, непохожий на те, где мы уже были, и обеспечивающий прекрасный отдых. Вот вы мне не поверите, мосье Пуаро, но дело в том, что одна из сестер мистера Гарднера отправилась однажды на отдых в некий семейный пансион в спокойном уголке, далеком от мирской суеты и непохожем на то, что она уже видела. Там все оказалось замечательно, кроме... туалета. Кошмар! С тех пор мой муж остерегается таких удаленных уголков. Не правда ли, Оделл?

– Совершенно верно, моя дорогая, – раздалось из-под шляпы.

– К счастью, мистер Келсо нас сразу же успокоил. Он сказал, что санитарное оборудование «Веселого Роджера» сверхсовременное и что кормят там превосходно. Я должна признаться, что это чистая правда. И еще мне по душе то, что мы здесь в своем кругу. Вы понимаете, что я имею в виду? Местечко здесь маленькое, так что все друг друга знают и все друг с другом разговаривают. Я всегда говорю, что если в чем и можно упрекнуть англичан, так это в том, что им нужно два года для того, чтобы «оттаять». После этого они становятся очаровательными людьми. Мистер Келсо сказал нам также, что сюда съезжаются на редкость знаменитые персоны, и в том он тоже не ошибся. Например, вы, мосье Пуаро, мисс Дарнли... Вы не можете себе вообразить, мосье Пуаро, что со мною было, когда я узнала, что вы будете здесь. Я была просто вне себя от радости и от съедавшего меня любопытства. Не правда ли, Оделл?

– Да, моя дорогая. Лучше и не скажешь.

Мисс Брюстер вступила в разговор, заметив со слегка грубоватой прямотой, что Пуаро является «подлинным аттракционом пляжа». Подняв обе руки в знак протеста, маленький детектив стал отнекиваться, но больше из вежливости, тогда как миссис Гарднер продолжала тем же размеренным голосом:

– Видите ли, мосье Пуаро, я много слышала о вас. Особенно от Корнелии Робсон. Мы с мистером Гарднером отдыхали вместе с ней в Баденхофе. Она, естественно, рассказала нам все об этой истории, случившейся в Египте, и об убийстве Линнет Риджвей. По словам Корнелии, вы просто кудесник, и я умирала от желания познакомиться с вами. Не правда ли, Оделл?

– Совершенно верно, дорогая.

– Мисс Дарнли, это совсем другое дело. Представьте себе, что я верная клиентка «Роз Монд». И я не имела понятия, что «Роз Монд» принадлежит ей. Вся ее одежда сшита с таким шиком! У нее есть чувство линии. Мое вчерашнее платье куплено у нее. И впридачу она прелестная женщина...

Майор Барри, сидевший рядом с мисс Брюстер, наблюдая своими большими, на выкате глазами за купающими и уловив возможность наконец высказаться, начал было говорить о том, что у мисс Дарнли очень привлекательная внешность, но миссис Гарднер уже подхватила оброненную нить своего монолога:

– Должна признаться, мосье Пуаро, когда я узнала о том, что вы тоже будете здесь, это явилось для меня своего рода шоком. Разумеется, я была в восторге от мысли встретиться с вами, мистер Гарднер сможет вам это подтвердить. Но с другой стороны, я подумала, не приехали ли вы сюда по... профессиональным соображениям? Вы понимаете, что я имею в виду? И так как я крайне впечатлительна – мой муж вам это подтвердит, – мысль о том, что я могу оказаться замешанной в какую-нибудь уголовную историю... Вы понимаете меня, мосье Пуаро?

Мистер Гарднер прочистил горло и сказал:

– Мосье Пуаро, миссис Гарднер крайне впечатлительна.

– Позвольте мне ответить вам, дорогая миссис Гарднер, – ответил Пуаро, – что я приехал сюда по тем же соображениям, что и вы: приятно провести отпуск и отдохнуть. Об убийцах я сейчас и не думаю.

– На острове Контрабандистов тел не найдешь, – заявила мисс Брюстер своим хрипловатым голосом.

– Это не совсем точно, – заметил Пуаро, сделав жест в сторону пляжа. – Кто лежит на пляже? Мужчины и женщины? Может быть... Но они настолько безлики, что на самом деле это всего лишь тела. Не более!

Мистер Барри вступил в разговор с видом знатока:

– Возможно. Но даже если на мой вкус в своем большинстве они слишком худые, там все же есть несколько экземпляров, на которые приятно посмотреть!

Пуаро энергично запротестовал:

– Я придерживаюсь другого мнения! Им не хватает таинственности! Может быть, в силу моего возраста я и принадлежу к людям старого мышления, но во времена моей молодости все было иначе! Щиколотка, мелькнувшая под вьющимся подолом платья, приятная округлость бедра, угаданная сквозь ткань, колено, случайно подмеченное в шуршащей пене украшенных бантиками нижних юбок...

– Да вы ужасный бесстыдник, – со смехом заметил майор.

– Во всяком случае, – заявила мисс Брюстер, – теперь наша одежда рациональна. Это намного лучше.

– Безусловно, – подтвердила миссис Гарднер. – Видите ли, мосье Пуаро, современные молодые люди ведут свободную здоровую жизнь. Мальчиков и девочек больше не разделяют, они играют вместе и...

Смутившись, она слегка покраснела.

– И благодаря этому, – продолжала она после короткого колебания, – у них не появляется дурных мыслей.

– Вот об этом я и говорю. Это и прискорбно, – возразил Пуаро.

Миссис Гарднер была явно шокирована, но Пуаро невозмутимо развивал свою мысль:

– Да, да, прискорбно! Вы уничтожили таинственность, вы уничтожили романтику. Отныне все стандартно, даже любовь... Эти выставленные напоказ тела наводят меня на мысль о морге...

– Мосье Пуаро!

Миссис Гарднер была уже не шокирована, а скандализирована.

– О прилавке мясной лавки, если вы предпочитаете.

– Мосье Пуаро, признайтесь, что вы шутите!

– Если вам это будет приятно – извольте, – уступил Пуаро.

– Благодарю вас, – ответила миссис Гарднер, возвращаясь с удвоенной энергией к своему вязанию. – В одном я согласна с вами: молодые девушки не должны вот так жариться на солнце, от этого у них на руках и ногах растут волосы... Я каждый день повторяю это своей дочери Ирэн. «Ирэн, – говорю я ей, – если ты будешь вот так лежать на солнце, в один прекрасный день ты окажешься с шевелюрой на руках и ногах и с целой гривой на животе! И на кого ты будешь похожа, я тебя спрашиваю?» Я ведь утром и вечером вбиваю это ей в голову, не правда ли, Оделл?

– Да, дорогая.

Остальные члены маленькой группы молчали, возможно, пытаясь себе представить бедную Ирэн после поджидающей ее катастрофы.

Миссис Гарднер сложила свое вязание.

– Мне кажется, нам пора...

– Да, дорогая, – откликнулся мистер Гарднер.

Он выбрался из шезлонга, взял вязание и книгу жены и, повернувшись к своей соседке, спросил:

– Не выпьете ли вы с нами чего-нибудь освежающего, мисс Брюстер?

– Спасибо, нет, не сейчас.

Чета Гарднеров удалилась в направлении отеля.

– Американские мужья – потрясающий феномен, – сказала мисс Брюстер.

Вскоре на смену Гарднерам пришел пастор Стивен Лейн, высокий пятидесятилетний мужчина с загорелым лицом, облаченный в старые фланелевые брюки.

– Какое красивое здесь место! – воскликнул он с неподдельным энтузиазмом. – Я прогулялся по дороге над обрывом от залива до Харфорда и назад...

– Гулять по такой жаре можно только в наказание, – сказал майор Барри, никогда никуда не ходивший.

– Напротив, это очень полезно для здоровья, – запротестовала мисс Брюстер. – Пойду-ка я покатаюсь на лодке. Отличное упражнение для брюшного пресса...

Эркюль Пуаро обратил печальный взор на свое брюшко. Мисс Брюстер перехватила его и мягко пожурила своего собеседника:

– Если бы вы каждый день немножко занимались греблей, мосье Пуаро, эта округлость у вас быстро бы пропала.

– Merci, Mademoiselle[1], но я не переношу плавания по воде!

– Даже на лодке?

– На лодке или на корабле – это одно и то же! Море всегда в движении... и я этого не люблю!

– Да вы взгляните на него! Спокойное, как озеро...

– Спокойного моря не существует в природе, – изрек Пуаро тоном, не допускающим возражений. – Море всегда в движении. Всегда!

– Если вам угодно знать мое мнение, – произнес майор Барри, – я могу вас заверить, что морская болезнь – большей частью плод воображения.

Пастор улыбнулся:

– Это вам говорит моряк. Не так ли, майор?

– Мне было только один раз плохо на море: при пересечении Ла-Манша! Не думать о морской болезни – вот мой девиз!

– Если говорить серьезно, – заметила мисс Брюстер, – морская болезнь очень странное явление. Почему одни ею страдают, а другие нет? Это несправедливо. Тем более, что здоровье человека не играет тут никакой роли. Есть люди, у которых неизвестно в чем дух держится, а море они переносят прекрасно. Говорят, что здесь дело в спинном мозге. В общем-то, это так же необъяснимо, как и головокружение. Я ему слегка подвержена, но не так, как миссис Редферн. На днях, когда мы шли в Харфорд по тропинке вдоль обрыва, у нее так закружилась голова, что ей пришлось ухватиться за мою руку! Она мне рассказала, что в Милане во время осмотра собора, ей пришлось остановиться, так ей стало плохо при спуске по внешним лестницам. Во время подъема все прошло хорошо, потому что она не думала о головокружении. Но на обратном пути ей стало дурно.

– Тогда миссис Редферн лучше и не подходить к лестнице, ведущей в бухту Гномов, – заметил пастор.

Мисс Брюстер состроила многозначительную гримасу:

– Я боюсь этой лестницы! Молодежь ее обожает, Кауэны и Мастермены с восторгом карабкаются по ней, но я – увольте!

– А вот как раз миссис Редферн идет с купания, – объявил Лейн.

– Мосье Пуаро должен бы ее похвалить: она не загорает.

Молодая миссис Редферн сняла свою резиновую шапочку и встряхнула головой. У нее были прекрасные пепельные волосы и белая нежная кожа.

– Вы не находите, что среди всех этих коричневых тел она выглядит недожаренной, – пошутил майор Барри.

Завернувшись в свой длинный купальный халат, Кристина Редферн пересекла пляж и стала подниматься по лестнице, ведущей на террасу. Это была красивая женщина с серьезным лицом, лишенным выразительности, и маленькими руками и ногами.

Она улыбнулась сидящим и, завязав пояс халата, пристроилась рядом с ними на песке.

– Да будет вам известно, моя дорогая, – сказала мисс Брюстер, – что вы пользуетесь глубоким уважением мосье Пуаро. Он не любит тех, кто загорает. Если я его правильно поняла, они похожи на выставленное в лавке мясо...

Кристина Редферн грустно улыбнулась.

– Увы, мне бы хотелось принимать солнечные ванны, но к сожалению, я только обгораю. Моя кожа покрывается волдырями и ожогами, а на руках выступают ужасные веснушки!

– Это не так страшно, как если бы на них выросли волосы. Говорят, эта участь ждет малышку Ирэн Гарднер, – сказала мисс Брюстер и добавила в ответ на вопросительный взгляд Кристины: – Сегодня миссис Гарднер была в полной форме, с перманентом на самом высоком уровне. «Не правда ли, Оделл?» «Да, моя дорогая!..» Я надеялась, что мосье Пуаро разыгрывает ее, но он не захотел. Почему вы ей не сказали, мосье Пуаро, что приехали сюда расследовать какое-нибудь жуткое убийство и что автор его, чудовищный маньяк, является одним из постояльцев отеля?

– Я боялся, что она мне поверит, – ответил Пуаро.

– В этом можно быть уверенным, – заметил майор.

– Не слушайте их, – возразила Эмили Брюстер. – Миссис Гарднер никогда бы этому не поверила. В таких местах, как это, мертвых тел не находят.

Пуаро заерзал в своем кресле.

– Почему же? – спросил он. – Почему на острове Контрабандистов нельзя, по вашим словам, найти мертвое тело?

– Не знаю, – ответила мисс Брюстер. – Мне кажется, что существуют места, более подходящие для подобного рода находок. На мой взгляд, здесь...

Она не договорила, не подыскав нужных слов, чтобы выразить свою мысль.

– Я вас понимаю, – сказал Пуаро, – это прелестный уголок. Мирный пейзаж, сияющее солнце и синее море. Но мисс Брюстер, вы забываете о том, что под солнцем везде есть зло...

Пастор взглянул на Пуаро с интересом.

– Я это отлично знаю, – запротестовала мисс Брюстер, – но все же...

– Все же вам кажется, что это место непригодно для совершения убийства. Что ж, вы забываете принять во внимание одну вещь...

– Человеческую природу, конечно?

– Если вам будет угодно. Она всегда входит в расчет. Но я не это имел в виду. Я хотел напомнить вам, что люди съехались сюда на отдых.

Эмили Брюстер посмотрела на Пуаро с явным удивлением и призналась, что не улавливает смысла его слов.

Эркюль Пуаро улыбнулся ей и, подчеркивая указательным пальцем высказываемые им соображения, сказал:

– Допустим, у вас есть враг. Если вы решили разделаться с ним в его квартире, рабочем кабинете или на улице – eh bien, вам придется впоследствии дать отчет о своем присутствии, объяснить, почему вы там оказались. Здесь же, на берегу моря, вам делать этого незачем! Вы живете в «Веселом Роджере». Почему? Parbleu![2] Сейчас август, так? В августе, месяце отпусков, все едут на морское побережье. Так что присутствие здесь вас, мистера Лейна, майора Барри, а также миссис Редферн и ее мужа вполне естественно и совершенно нормально. В августе англичане едут к морю...

– Допустим, – согласилась мисс Брюстер. – Это очень оригинальная точка зрения. А как насчет Гарднеров? Они ведь американцы.

– Миссис Гарднер сама нам все объяснила: она нуждается в спокойном отдыхе. Совершая поездку по Англии в качестве обыкновенной туристки, она захотела провести две недели на берегу моря. Это вполне удовлетворительное объяснение. Она обожает наблюдать за жизнью других людей...

– Вы тоже, я полагаю? – вполголоса спросила миссис Редферн.

– Да, сознаюсь, есть за мной такой грешок.

– Я уверена, что вы очень многое видите, – прошептала миссис Редферн совсем тихо, словно для самой себя.

Наступила тишина. Затем Стивен Лейн прочистил горло и произнес с оттенком самодовольства:

– Меня очень заинтересовало кое-что из ваших слов, мосье Пуаро. Вы сказали, что под солнцем везде есть зло. Это почти цитата из Экклезиаста. – Он сделал короткую паузу и, словно войдя в экстаз, с просветленным лицом, произнес: – «Воистину сердце людское есть обитель зла и обитель безумия во время всего их пребывания на бренной земле». – Он опять промолчал и продолжал: – Я был счастлив услышать это от вас. В наше время никто больше не верит в грех. В лучшем случае, грех считается отрицанием добра. Люди утверждают, что они вершат зло по незнанию и что их нужно скорее жалеть, чем бранить. Но ведь зло существует, мосье Пуаро! Зло есть действо! Я верю в существование Зла подобно тому, как я верю в Бога! Зло всесильно! Это оно правит миром.

Тяжело дыша, он прервал свою речь, отер платком лоб и извинился:

– Прошу меня простить. Я плохо владею собой...

– Я вас прекрасно понимаю, – мягко проговорил Пуаро, – и до известной степени согласен с вами. То, что зло правит миром, сомнению практически не подлежит!

– Кстати, – вставил майор Барри, – я должен вам сказать, что индийские факиры...

Майор обосновался в «Веселом Роджере» достаточно давно, чтобы кто-либо мог не узнать его устрашающую привычку пускаться в нескончаемые воспоминания о жизни в Индии. Заподозрив его в этом намерении, мисс Брюстер и миссис Редферн одновременно заговорили.

– Не ваш ли муж там плывет? – спросила мисс Брюстер. – Великолепный кроль! Какой отличный пловец!

Со своей стороны, миссис Редферн сказала:

– Чей это прелестный парусник под красным парусом? Мистера Блатта?

Маленький парусник с красными парусами пересекал залив вдалеке от берега.

– Красные паруса! Что за выдумка! – проворчал майор.

Угроза нашествия факиров была устранена...

Эркюль Пуаро с добродушным любопытством смотрел на человека, вышедшего из воды на берег. Патрик Редферн был превосходным представителем рода человеческого. Высокий, с широкими плечами и тонкой талией, он производил впечатление сильного и пышущего здоровьем мужчины. Его естественная привлекательность была неодолимой.

Издалека он весело помахивал жене рукой.

Она ответила ему жестом и позвала его.

– Иду! – крикнул он.

Он сделал несколько шагов, чтобы подобрать оставленное на гальке полотенце. В тот же момент из отеля вышла женщина и направилась к морю мимо группы беседующих.

Ее появление произвело впечатление, подобное выходу на сцену знаменитости.

Ослепительно белый купальник с глубоким вырезом на спине, обтягивал ее высокую и стройную фигуру. Ее кожа была подобна золотистой патине бронзы прекрасной и совершенной статуи. Каштановые волосы с огненным отливом плавными волнами спускались на затылок. Тридцатилетний возраст накладывал легкий отпечаток на ее лицо, но тем не менее больше всего в ней поражала сияющая, победоносная юность. Ее тонкое лицо с большими голубыми глазами было почти по-восточному неподвижным. Голову ее украшала огромная картонная шляпа фантази эксцентричного зеленого цвета.

В ней чувствовалась победительница. Рядом с ней другие женщины на пляже вдруг стали блеклыми и незначительными. Что касается мужчин, то их взгляды устремились к ней и больше уже не отрывались от нее, как от магнита.

Она прекрасно сознавала это, но ничто в ее поведении не указывало на то, что она догадывалась о произведенном впечатлении. Видимо, она привыкла неизменно вызывать любопытство своим присутствием, но делала вид, что ничего не замечает.

Зрачки Пуаро расширились до предела; усы его чуть дрогнули в знак преклонения. Майор Барри выпятил грудь, а его глаза навыкате еще больше вылезли из орбит. Пастор Лейн судорожно глотнул, и лицо его окаменело.

– Это Арлена Стюарт, – вполголоса произнес майор. – Во всяком случае, так ее звали до замужества с Маршаллом. Я видел ее в «Следуйте за мной, молодой человек!» Потом она ушла из театра. Есть на что взглянуть, а?

Кристина Редферн ответила ледяным голосом:

– Она привлекательна, но похожа на вредное животное.

Заняв еще более крайнюю позицию, Эмили Брюстер добавила:

– Вы только что говорили о зле, мосье Пуаро. Ну так вот, для меня эта женщина – само воплощение зла. В ней нет ни толики добра! Я знаю о ней достаточно, чтобы иметь основание утверждать это...

Майор Барри пустился в воспоминания:

– Она напоминает мне некую особу, которую я знавал в Шимле. Тоже рыжеволосую, замужем за одним унтер-офицером. Она перевернула вверх дном весь тамошний гарнизон. Мужчины сходили по ней с ума. Если бы дать их женам волю, они бы выцарапали ей глаза, имея на то полное право – она разбила, не знаю, сколько браков...

Он покачал головой и добавил:

– Муж ее был маленький тихий человечек, готовый целовать землю под ее ногами. Он ничего не подозревал. Во всяком случае, он никогда не подавал вида...

Стивен Лейн произнес негромким, но твердым голосом:

– Подобные женщины – угроза... угроза... – и умолк.

Арлена Стюарт дошла до кромки воды. Двое молодых людей устремились ей навстречу. Она стояла между ними и улыбалась.

Но улыбалась она не им, а человеку, проходившему поодаль за их спинами, – Патрику Редферну.

Умственному взору Эркюля Пуаро вдруг предстал компас: Патрик Редферн внезапно повернул в сторону, противоположную от террасы, намагниченная игла, хочет она того или нет, подчиняется определенному закону и поворачивается к северу. Патрик Редферн направился к Арлене Стюарт.

Она с улыбкой ждала его. Затем сделала несколько шагов. Волны угасали у ее ног. Патрик шел теперь рядом с ней. Когда она легла в тени камней, Патрик Редферн сел рядом с ней на гальку.

Не произнеся ни единого слова, Кристина Редферн встала и ушла в отель.

После ее ухода наступила неловкая тишина.

Первой заговорила Эмили Брюстер.

– Какое безобразие, – заявила она. – Кристина прелестная молодая женщина, и женаты они всего лишь год или два!

– Особа из Шимлы, о которой я только что говорил, – вставил майор, – заставила развестись несколько совершенно благополучных супружеских пар.

– Мне кажется, – продолжала Эмили Брюстер, – что некоторые женщины получают удовольствие, внося раздор в счастливую семейную жизнь других. – Чуть помолчав, она добавила: – Патрик Редферн – глупец!

Эркюль Пуаро не принимал участия в разговоре. Отведя взгляд от Патрика Редферна и Арлены Стюарт, он созерцал пляж.

Мисс Брюстер вспомнила о своем желании покататься на лодке и ушла.

После ее ухода, снедаемый любопытством майор Барри устремил на Пуаро свои выпученные глаза, наводящие на мысль об огромном крыжовнике.

– Ну как, Пуаро, что скажете? – спросил он. – Вы все молчите! Каково ваше мнение о прекрасной сирене? Лакомый кусочек, не правда ли?

– C'est possible[3], – ответил Пуаро, – я не могу ничего сказать.

– Ну-ну, давайте по-честному! Знаем мы вас, французов!

– Я не француз, – довольно сухо заметил Пуаро.

– Но не будете же вы меня убеждать, что вы некомпетентны, когда речь идет о красивой молодой женщине! Что вы о ней думаете?

– Она не так уж и молода.

– Какое это имеет значение? Женщине столько лет, на сколько она выглядит. По моему мнению, ей еще нечего стыдиться своего возраста...

– Она красива, согласен! – сказал Пуаро. – Но красота – это еще не все. Все головы, за исключением одной, повернулись в ее сторону, когда она появилась на пляже, не из-за ее красоты...

– А потому, что в ней что-то есть, а? «Изюминка», верно?

Пуаро молчал. Майор проследил за его взглядом и спросил:

– Что это вас там так заинтересовало?

– Исключение, – ответил Пуаро. – Человек, который не повернул головы, когда она шла по пляжу.

Загорелому блондину, удостоившемуся внимания Пуаро, было лет сорок. Сидя на песке, он курил трубку и читал «Таймс».

– Да ведь это ее муж! – воскликнул майор. – Это Маршалл!

– Я знаю, – промолвил Пуаро.

Майор издал негромкий смешок, похожий на кудахтанье. Будучи холостяком, он разделял мужей на три категории: «препятствия», «помехи» и «ширмы».

– На вид он ничего, – заключил майор. – Из уравновешенных. Интересно, принесли ли мой «Таймс»...

Он встал и направился к отелю.

Пуаро повернул голову в сторону Стивена Лейна.

Пастор смотрел на Арлену Маршалл и Патрика Редферна. Его глаза встретились с глазами Пуаро.

– Эта женщина – исчадие ада, – процедил он. – Вы так не думаете?

– Трудно сказать, – медленно произнес Пуаро.

Глаза Стивена горели мистическим огнем.

Когда Розамунда Дарнли села рядом с Эркюлем Пуаро, он не стал скрывать своего удовольствия.

Впоследствии Пуаро сам признался, что он испытывал перед Розамундой Дарнли больше восхищения, чем перед любой другой женщиной в мире. Ему нравились ее врожденное благородство, ее грациозный силуэт, царственная посадка головы, уложенные ровными блестящими волнами темные волосы и очарование лукавой улыбки. Темно-синее платье, отделанное белым, было того самого простенького покроя, за которым стоят большие деньги. Розамунда Дарнли, владелица фирмы «Роз Монд», была одним из лучших модельеров Лондона.

– Честно говоря, мне здесь не нравится, – сказала она. – Вот я и думаю, что я здесь делаю?

– Но ведь это не первый ваш приезд сюда?

– Верно. Я уже приезжала в этот отель два года тому назад на Пасху. Тогда здесь было меньше народа.

Эркюль Пуаро внимательно посмотрел на нее и мягко произнес:

– У вас что-то не ладится. Или я ошибаюсь?

Она отрицательно покачала головой. Опустив глаза, она вздохнула:

– Я увидела привидение. Вот что со мной!

– Привидение?

– Да!

– Какое? Кто вам привиделся?

– Я сама.

– А! – воскликнул Пуаро и ласково спросил: – Вам причинили боль?

– Огромную. Вы знаете, когда возвращаешься в прошлое...

Отдавшись своим мыслям, она на время умолкла и потом продолжила:

– Вообразите себе мое детство! Вы, конечно, не сможете, потому что вы не англичанин...

– Я все же попробую, – сказал Пуаро. – У вас было очень... очень английское детство?

– Более английское, чем вы думаете. Сельская местность, большой старый дом, лошади, собаки, прогулки под дождем, горящие дрова в камине, садовые яблоки, нехватка денег, дешевенькие платья, запущенный сад...

– И вам захотелось вернуться в прошлое?

Она покачала головой.

– В прошлое не вернешься. Никогда! Но, если бы это было возможно, мне бы хотелось избрать другой жизненный путь.

– Меня удивляют ваши слова, – сказал Пуаро.

– Меня тоже, – ответила она.

Они вместе засмеялись.

– Во время моей молодости, – начал рассказывать Пуаро, – такие далекие времена – существовала забавная игра. Вас спрашивали: «Если бы вы были не вы, кем бы вы хотели быть?» Ответ писали в дамские альбомы, обтянутые красивой синей кожей с золотым обрезом. Ответить на этот вопрос бывало так непросто!

– Не сомневаюсь, – согласилась Розамунда. – Нельзя же захотеть превратиться в диктатора или принцессу королевской крови. А друзей знаешь слишком хорошо! Помнится, я однажды познакомилась с очаровательной парой. Они производили впечатление, что продолжают нежно любить друг друга даже после долгих лет брака. Каждый из них окружал другого непрестанным вниманием, и я позавидовала счастливой участи этой женщины. Если бы это оказалось возможным, я с большой радостью поменялась бы с нею местами. Позже я узнала, что вот уже одиннадцать лет, как эти двое, оставаясь наедине, не говорят друг другу ни единого слова.

Она вновь засмеялась и заключила:

– Мораль этой истории: никому не завидуйте!

Немного помолчав, Пуаро сказал:

– И все же, мадемуазель, у вас должно быть много завистников.

– Разумеется, – ответила Розамунда.

Подумав, она добавила с иронической улыбкой:

– Конечно, я из числа преуспевающих женщин. Моя работа дает мне моральное – творческое – удовлетворение, и одновременно приносит мне все финансовые блага. Я зарабатываю много денег, я не уродлива и мне есть, что сказать...

Помолчав несколько секунд, она еще шире улыбнулась и закончила:

– Зато у меня нет мужа! В этом плане я потерпела фиаско...

– Если вы не вышли замуж, то лишь потому, что мужчины не умеют выражать словами свои чувства, – галантно заметил Пуаро. – Вы остались незамужней, не будучи к тому вынужденной, а по собственному выбору.

– Вот вы мне это говорите, а сами, в глубине души, думаете, что женщина может быть счастлива, только если у нее есть муж и дети.

– Обзавестись мужем и детьми – это общий удел всех женщин, – с живостью возразил Пуаро, – тогда как добиться славы и достичь высокого социального положения доступно лишь одной женщине из ста, даже из тысячи!

Розамунда сделала гримаску.

– Тем не менее, я всего лишь невезучая старая дева! И сейчас меня это угнетает. Я была бы намного счастливее, живя на гроши с неотесанным мужем и сворой детей, путающихся у меня под ногами! Вы со мной согласны?

Пуаро поклонился:

– Если это ваше мнение, то оно и мое.

Она расхохоталась, и хорошее настроение вернулось к ней.

– Как бы то ни было, мосье Пуаро, – сказала она, закуривая сигарету, – вы умеете разговаривать с женщинами. Я чувствую себя теперь полностью расположенной защищать – даже от вас, если пожелаете, – позицию работающей женщины. Если задуматься, то вы правы! Мне повезло... и я это хорошо знаю!

– Значит, на нашем прекрасном пляже все обстоит отлично?

– Да!

Пуаро достал из портсигара одну из своих любимых тоненьких сигарет, закурил и, следя глазами за завитками дыма, спросил:

– Если я хорошо понял, мистер... нет, капитан Маршалл – ваш старый знакомый?

Она взглянула на него в изумлении.

– Откуда вы это знаете? Вам Кен сказал?

Пуаро покачал головой.

– Мне никто ничего не говорил. Не забывайте, что я детектив. Этот вывод напрашивался сам собой.

– Я не понимаю вас.

– Подумайте, и все поймете!

Руки маленького детектива задвигались в красноречивых жестах.

– Подумайте! Вот уж неделя, как я вижу вас здесь веселой, беззаботной, радующейся жизни. Сегодня же, ни с того, ни с сего вы вдруг пускаетесь в разговоры о привидениях и о добром старом времени! Что произошло? Новых постояльцев в отеле не прибавилось за исключением капитана Маршалла, приехавшего вчера с женой и дочерью. И ваше настроение немедленно меняется на глазах. Что ж здесь неясного?

– Вы правы, – призналась Розамунда Дарнли. – Мы с Кеннетом Маршаллом, можно сказать, вместе воспитывались. Наши родители были соседями, и Кеннет всегда очень хорошо ко мне относился. Разумеется, не без оттенка снисходительности – ведь он был на четыре года старше меня. Я его очень давно потеряла из вида. По меньшей мере, пятнадцать лет назад...

– Да, это действительно давно, – согласился Пуаро.

Они помолчали, затем Пуаро спросил:

– Он симпатичный человек?

– Кен очарователен, – немедленно ответила Розамунда с большой теплотой в голосе. – Он один из лучших людей, которых я знаю. Очень спокойный, очень сдержанный. Его можно упрекнуть только в одном: он вступает в немыслимые браки!

– Вот как?

– Когда речь заходит о женщине, – продолжала Розамунда, – Кеннет утрачивает способность думать! Вы помните дело Мартингдейлов?

Пуаро поморщил брови.

– Мартингдейлов?.. Это не та история с отравлением мышьяком?

– Та самая. Это случилось семнадцать или восемнадцать лет назад. Жену обвинили в убийстве мужа...

– Но ее оправдали, доказав, что она и не помышляла его отравлять?

– Совершенно верно... Ну так вот, после оправдательного приговора, Кен женился на ней. Представляете себе, что он сделал?

– Хорошо, а если она была невиновна?

Розамунда Дарнли досадливо взмахнула рукой.

– Она была невиновна. Во всяком случае, так думали... Так что же, мало на свете женщин, чтобы жениться на той, которую еще недавно обвинили в убийстве?

Пуаро не ответил. Он знал, что ему достаточно хранить молчание, чтобы Розамунда Дарнли продолжила свой рассказ. Что она и сделала.

– Конечно, – сказала она, – он был тогда очень молод – ему только что исполнился двадцать один год – и очень влюблен в нее. Она умерла через год после их замужества, родив Линду. Я думаю, что это причинило ему большое горе. Потом он стал кутить, но недолго. Наверное, искал забвения...

Немного помолчав, она продолжала:

– А потом появилась Арлена Стюарт. В ту пору она играла в ревю, и из-за нее лорд Кодрингтон начал бракоразводный процесс. Он был страшно увлечен ею, и все думали, что они поженятся, как только это станет возможным. Лорд Кодрингтон развелся, но брака не последовало. Она подала на него в суд за нарушение брачного обещания, разыгрался скандал... и, в конце концов, явился этот дурачок Кен и женился на ней! Ну, не глупо ли?

– Да, это безумный поступок, – мягко произнес Пуаро. – Однако у капитана есть оправдание: она очень красива.

– Никто не утверждает обратного. Я полагаю, что сэр Роджер Эрскин придерживался того же мнения. После его смерти, согласно составленному им завещанию, она получила все его состояние. Поднялся страшный скандал. Я думала, что это откроет Кену глаза, однако ошиблась. Сама я в ту пору уже очень давно с ним не виделась, но мне сказали, что он отнесся к этой истории совершенно спокойно! Хотела бы я знать, почему? Надо полагать, что по отношению к ней он находится в полном ослеплении...

– Может быть, есть и другие причины?

– Гордость? Что бы ни случилось, не опускать головы?.. Возможно. По правде говоря, я не знаю, что он думает о ней, не знаю, любит ли он ее... И никто этого не знает!

– А что она? – спросил Пуаро.

Розамунда невесело улыбнулась.

– Она самая корыстная женщина из всех, кого я знаю. «Искательница золота» номер один! Что, впрочем, не мешает ей коллекционировать ощущения. Как только в радиусе ста метров от нее появляется мало-мальски привлекательный мужчина, она выступает в поход... Она такая!

– Я заметил, – согласился Пуаро. – Эта женщина видит вокруг себя одних лишь мужчин.

– Сегодня она выбрала себе в жертвы Патрика Редферна. Он – легкая добыча: красивый простодушный молодой человек, влюбленный в свою жену, не Казанова. Не могу сказать, что я в восторге от Кристины Редферн, хотя мне и нравится ее аккуратный и опрятный вид, но мне все же жаль ее. У нее нет ни малейшего шанса победить Арлену!

– Я разделяю ваше мнение, – мрачно проговорил Пуаро.

– До брака Кристина преподавала в колледже. Она из тех людей, которые верят в господство духа над материей. Боюсь, что ее убеждениям будет нанесен сокрушительный удар!

Пуаро кивнул головой в знак согласия.

– Какая гадкая история, – сказала Розамунда, вставая. – И право, досадно, что здесь никто ничего не может сделать!

Стоя перед зеркалом у себя в номере, Линда Маршалл без тени снисхождения рассматривала свое лицо. Оно ей решительно не нравилось. Резко выступающие скулы и веснушки были, на ее взгляд, столь же мало привлекательны, как и волосы, мягкие, но всегда растрепанные, столь же некрасивы, как и глаза, светло-карий цвет которых казался ей глупым, как и агрессивно выступающий вперед подбородок. Ее рот и зубы были еще ничего, но разве зубы входят в расчет? И не прыщик ли это собирается выскочить у нее на носу?

При ближайшем рассмотрении, она с облегчением констатировала, что это был не прыщик, но, тем не менее, пришла в выводу, что шестнадцать лет – это непереносимая кара.

Да, кара. Что это за возраст, шестнадцать лет? Никому неизвестно. Неловкая, как молодой жеребенок, и свирепая, как сторожевой пес, Линда страдала от своей неуклюжести и еще больше от того, что не была ни женщиной, ни девочкой. В школе все еще обходилось. Но она закончила учебу, и никто, казалось, не имел ни малейшего представления о ее будущем. Отец собирался отправить ее на следующую зиму в Париж, но это ей совершенно не улыбалось. Правда и то, что ей больше хотелось оставаться дома. Она осознала это недавно, но четко: она ненавидела Арлену.

Ее лицо стало жестким, и она проговорила вполголоса:

– Грязная тварь!.. Она грязная тварь!

Всем известно, что на свете нет ничего хуже, чем иметь мачеху. И это правда! Нельзя сказать, что Арлена обращалась с ней плохо, нет. Но она ее игнорировала. А когда она, казалась, замечала существование Линды, в ее взгляде всегда сквозило нечто вроде насмешливого презрения. Она подавляла бедную Линду своей грациозностью и своим шиком. Рядом с ней не чувствовать себя неуклюжей и смешной было невозможно!

К тому же, было в Арлене что-то еще...

Что? Трудно сказать. Линда не преуспела в анализе своих эмоций и раскладывании их по полочкам, и ее брови сдвинулись.

– Она дурная женщина, вот что, – проговорила она. – Дурная...

Да, конечно, дурная. Но этим дело не ограничивалось. Здесь было что-то еще. Что-то такое, что Арлена делала с людьми. Взять, например, папу. Он так теперь изменился... Странная история. Перед Линдой вставали картины недавнего прошлого: отец приезжает за ней в колледж, отец увозит ее в путешествие по морю... А затем дом, отец с Арленой. Он вроде бы оставался таким же, как раньше. И в то же время был совершенно другим...

«И всё так и будет продолжаться, – думала Линда. – Дни за днями, месяцы за месяцами... Нет, я этого не перенесу!»

Ее безотрадная жизнь нескончаемо расстилалась перед нею, и она видела впереди лишь череду дней, отравленных присутствием Арлены. Линда еще слишком близка к детству, и год пока казался ей вечностью.

Она осознала, что ненавидит Арлену. «Я убью ее, – подумала она. – Я хочу, чтобы она умерла!»

Устремив взгляд поверх зеркала, она посмотрела на море.

Пейзаж был действительно живописным. Вернее, он мог бы им быть – со своими пляжами, бухточками, узенькими тропинками. И сколько здесь неисследованных уголков! А гроты! Она еще не видела их, но дети Кауэнов утверждают, что они есть...

– Если бы Арлена уехала, – вздохнула Линда, – нам было бы здесь так хорошо!

Она вспомнила вечер их приезда. В час прилива море покрывало дамбу, и им пришлось добираться на лодке. Издали отель казался необыкновенно красивым. А когда они сошли на землю, сидящая на террасе высокая темноволосая женщина бросилась к ним навстречу, воскликнув:

– Кеннет! Да не может быть!

Отец очень удивился:

– Розамунда!

Линда подвергла Розамунду строжайшему экзамену со всей строгостью своих шестнадцати лет и пришла к заключению, что это очень приятная женщина. Прическа была ей к лицу, тогда как большинство женщин причесаны плохо, так как они не задумываются о том, что им идет. К тому же, Розамунда была с ней очень мила, не обращалась с ней, как с маленькой, не говорила ей ничего неприятного и смотрела на нее, как на нормального человека. Линда была за все это ей благодарна.

Папа тоже казался довольным этой встречей и, словно помолодев, смеялся, как ребенок. Заметив это, Линда подумала, что ей редко доводится слышать отцовский смех. «Хотелось бы мне знать, каким папа был в моем возрасте...» Эта проблема оказалась ей не под силу, и она перестала над ней размышлять.

Ее вдруг поразила другая мысль.

Какой приятной стала бы здесь жизнь, если бы их было только трое: папа, мисс Дарнли и она!

Счастливые картины вставали перед ее глазами: папа и мисс Дарнли, смеясь, бегают друг за другом по пляжу, сцены купания, прогулки в гротах...

Затем ее лицо снова нахмурилось.

Арлена... Можно ли чувствовать себя счастливой, когда рядом Арлена? Это исключено. По крайней мере для нее, Линды. Нельзя чувствовать себя счастливой рядом с тем, кого ты ненавидишь. А она, без малейшего сомнения, ненавидит Арлену.

Линда удивилась, увидев в зеркале свое побледневшее лицо со странно застывшими глазами и заметила, что ее ногти впились ей в ладони...

Кеннет Маршалл постучался в комнату своей жены. Когда она откликнулась, он открыл дверь и вошел.

Арлена была уже одета. Сидя перед туалетным столиком, затянутая в зеленое, переливающееся всеми цветами радуги платье, она сосредоточенно красила ресницы.

– Это ты? – спросила она.

– Да. Я пришел узнать, готова ли ты.

– Дай мне еще одну минуту.

Он подошел к окну и стал смотреть на море. Его лицо было, как обычно, невозмутимо-спокойно.

– Арлена, – произнес он.

– Да?

– Ты уже встречалась с Редфернами?

– Конечно, – охотно ответила она. – На каком-то коктейле, не помню где. Он показался мне очень милым.

– Ты знала, что он здесь?

Она широко раскрыла глаза.

– Конечно же, нет, дорогой! Я очень удивилась, увидев его!

– А я думал, что тебя привлекло сюда его присутствие, – спокойно сказал Маршалл. – Ты так стремилась сюда приехать!

Она положила коробочку с тушью на столик и, повернувшись к мужу, улыбнулась:

– Я не помню, кто мне рассказал об этом пляже. Кажется, Райленды. Они говорили, что это прелестный, еще малоизвестный уголок... Тебе здесь не нравится?

– Это не исключено.

– Да что ты, дорогой, что на тебя нашло? Ты же обожаешь купаться и загорать. Я уверена, что тебе тут очень хорошо.

– По-моему здесь главным образом хорошо тебе!

Она не ответила и с удивлением устремила на него взгляд своих больших глаз.

– Милый Кеннет! Да как ты можешь говорить такие ужасные вещи?

– Я тебя знаю, Арлена, – невозмутимо проговорил он, – и знаю, на что ты способна. Редферны – счастливая пара. Тебе действительно необходимо внести раздор в их супружескую жизнь?

– Ты несправедлив! Я не понимаю, с чего это ты на меня набросился. Что я такого сделала? Ничего! Разве моя вина, если он...

– Если он что?

Ее ресницы затрепетали и, смутившись, она ответила:

– Ну, если мужчины бегают за мной! Я здесь причем. Их не переделаешь!

– Значит, ты допускаешь, что он ухаживает за тобой?

– Он совершает ошибку!

Она подошла к мужу.

– Послушай, Кеннет, разве ты не знаешь, что я люблю тебя одного?

Она смотрела на него своими восхитительными глазами, окаймленными огромными ресницами, глазами, перед которыми могли устоять лишь немногие мужчины.

Кеннет Маршалл долго не сводил с нее взгляда. Лицо его оставалось строгим. Спокойным голосом он сказал ей:

– Я ведь тебя хорошо знаю, Арлена...

С южной стороны отеля к пляжу спускались террасы. Там же начиналась тропинка, огибающая по верху обрыва весь юго-западный берег острова. В пяти минутах ходьбы внизу от тропинки вела лестница, спускающаяся к высеченным в скале террасам, значившимся на карте острова под названием «Солнечный Карниз». Там, прямо в камне были сделаны углубления в виде ниш с удобными сидениями.

После ужина Патрик Редферн с женой присели в одной из этих ниш. Ночь была светлая, и лунные отблески играли на воде.

– Какой прекрасный вечер! – воскликнул Патрик. – Правда, Кристина?

– Да.

Ответ был произнесен таким тоном, что ему стало не по себе. Он замолчал, устремив взгляд прямо перед собой.

– Ты знал, что эта женщина будет здесь? – спросила Кристина после недолгого молчания.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – ответил он, повернувшись к ней.

– Ты прекрасно все понимаешь!

– Послушай, Кристина, я не знаю, что с тобой происходит...

Она перебила его, и голос ее чуть задрожал:

– Что со мной происходит? Вернее будет спросить, что происходит с тобой!

– Со мной? Ничего.

– Нет, Патрик. Приехать сюда хотел ты. Ты так меня уговаривал, что я согласилась. Я ведь хотела поехать в Тинтеджел, где... мы провели наш медовый месяц. Но ты стоял на своем. Ты хотел, чтобы мы приехали сюда...

– А разве это не прелестный уголок?

– Может быть. Но ты хотел приехать сюда, зная, что она будет здесь!

– Она? Кто она?

– Миссис Маршалл!.. Ты влюблен в нее!

– Ради бога, Кристина, не говори глупостей! С каких это пор ты стала разыгрывать сцены ревности?

В его негодовании чувствовалось что-то наигранное, фальшивое.

– Мы были так счастливы, – сказала Кристина.

– Были счастливы? Конечно! Мы и сейчас счастливы! Но наше счастье долго не продлится, если ты будешь устраивать мне сцены каждый раз, когда мне случится заговорить с какой-либо женщиной!

– Ты же знаешь, что дело не в этом!

– Извини меня, но ты должна понять, что вступив в брак, можно по-прежнему сохранять хорошие отношения с другими людьми. Нельзя же во всем видеть зло. Если я не могу заговорить с красивой женщиной без того, чтобы ты не заключила, что я влюблен в нее, то...

Он не договорил, закончив фразу шутовской дрожью, которой он постарался придать максимально комический вид.

– Ты влюблен в нее, – коротко сказала Кристина.

– Да не говори ты глупостей! Я с ней едва перебросился парой слов!

– Это ложь.

– Уж не собираешься же ты ревновать меня к любой красивой женщине, которая нам встретится?

– Она не просто красивая женщина!.. Она опасная женщина. Я знаю, о чем говорю. Она причинит тебе зло, Патрик. Я умоляю тебя, забудь ее, и уедем отсюда!

– Не будь смешной, Кристина! – воскликнул он. – И давай не ссориться, ладно?

– Я и не собираюсь ссориться.

– В таком случае, веди себя, как разумный человек. Ну, нам пора идти.

Он встал.

После недолгого колебания, она тоже поднялась.

– Хорошо, пойдем, – ответила она и направилась к лестнице.

Стоящий на нижней платформе Эркюль Пуаро горестно закачал головой.

Он все слышал. Большинство людей, очутившись свидетелями интимного разговора, стараются отойти в сторону, но Эркюль Пуаро был неподвластен такого рода соображениям.

«К тому же, – объяснял он много позже своему другу Гастингсу, – речь ведь шла об убийстве.»

«Но ведь убийство еще не было совершено», – заметил ему тогда Гастингс.

«Верно, mon cher[4], – признался Пуаро. – Но оно уже было предначертано.»

«Так почему же вы его не предотвратили?»

И Эркюлю Пуаро со вздохом пришлось объяснять, как он уже один раз делал это в Египте, что если кто-то задумывает кого-то убить, его трудно заставить изменить свое решение.

Совесть не мучила Пуаро упреками. Неизбежного не избежать.

Розамунда Дарнли и Кеннет Маршалл сидели на траве на вершине Чайкиной скалы. Сюда по утрам приходили те отдыхающие, которые искали покоя.

– Здесь чувствуешь себя далекой от всего мира, – сказала Розамунда. – И это очень приятно.

– Да, – ответил Кеннет.

Он лег, приник лицом к земле и вдохнул запах невысокой травы.

– Хорошо пахнет. Розамунда, вы помните дюны в Шипли?

– Еще бы!

– Отличное было время!

– Да.

– Вы знаете, что вы мало изменились?

– О нет, наоборот. Я очень изменилась.

– Вы преуспели, нажили себе состояние, сделались знаменитостью, но остались прежней Розамундой!

– Если бы это было так!

– Что означает этот вздох?

– Ничего! Просто жаль, что, взрослея, люди теряют иллюзии и не остаются теми прелестными маленькими существами, какими они были в детстве.

– Но, мое дорогое дитя, насколько я помню, вы никогда не были прелестным маленьким существом! Вы очень часто страшно сердились и однажды в приступе гнева чуть не задушили меня!

Она рассмеялась.

– А вы помните, как мы ходили с Тоби охотиться на водяных крыс?

На протяжении нескольких минут они предавались воспоминаниям о давнишних приключениях, затем умолкли. Пальцы Розамунды играли с замочком сумки.

– Кеннет!

Маршалл снова лежал, уткнувшись лицом в траву.

– Кеннет, – повторила она, – вы не перестанете со мной разговаривать, если я скажу вам что-то ужасно нескромное?

Прежде чем ответить, он перевернулся на спину и сел.

– Я не представляю себе, как вы можете сказать что-то, что покажется мне нескромным. Вы же знаете, мы старые друзья...

Эти слова доставили ей удовольствие, но она не подала вида.

– Кеннет, почему вы не разведетесь? – спросила она.

Лицо Маршалла изменилось, стало жестким, и недавнее счастливое выражение его исчезло. Он вынул из кармана трубку и, не отвечая, стал набивать ее.

– Простите меня, если я причинила вам боль, – извинилась она.

– Вы не причинили мне боли, – тихо произнес он.

– Ну так что же?

– То, что вы не можете понять...

– Вы... Вы так ее любите?

– Дело не в этом. Но я женился на ней.

– Я знаю. Но ведь... у нее было прошлое.

Он сосредоточенно набивал трубку.

– Может быть, – ответил он.

– Вам ничего не стоит развестись, Кен.

– Мое дорогое дитя, вы не имеете право говорить это. Она кружит мужчинам головы, возможно. Но это не доказывает, что она потеряла свою!

Розамунда удержала слова, готовые слететь с ее губ, и сказала только:

– Если вы предпочитаете смотреть на вещи иначе, вам было бы легко сделать так, чтобы развод попросила она.

– Не сомневаюсь.

– Вам нужно это сделать, Кен. Правда... Ведь у вас есть дочь.

– Какое Линда имеет к этому отношение?

– Подумайте, Кен. Дети очень многое чувствуют.

Прежде чем ответить, Кеннет поднес к трубке спички и несколько раз затянулся.

– Да, конечно, кое в чем вы правы. Вполне возможно, что Линда и Арлена не очень ладят друг с другом, и я согласен с вами, что для Линды было бы лучше попасть под другое влияние. Это уже давно беспокоит меня...

– Я очень люблю Линду, – сказала Розамунда. – В этой девочке есть что-то доброе. Да, очень положительное.

– Она вся в мать. Как и Рут, когда она берется за что-то, от своего не отступится.

Они снова помолчали.

– Так что же, – продолжала Розамунда, – вы не думаете, что вам следовало бы расстаться с Арленой?

– Развестись?

– Да. Сейчас это делается очень часто...

– Вот это-то мне и не нравится! – гневно воскликнул Кеннет Маршалл. – Именно этого я и не переношу!

Она с удивлением посмотрела на него.

– Чего этого?

– Того, как люди стали вести себя. Они берутся за что-нибудь и при первой же возможности бросают начатое, чтобы ухватиться за что-то другое! Это выводит меня из себя! Есть вещь, которая называется порядочностью. Если ты женился на женщине и взял на себя обязательство заботиться о ней, слово надо держать. До конца! Это вопрос чести! Слишком уж много стало неудачных браков и скоропалительных разводов! Арлена – моя жена, и точка!

Розамунда наклонилась к нему и вполголоса проговорила:

– Значит, вы останетесь с ней, «пока смерть вас не разлучит»?

– Совершенно верно.

Она встала и сказала:

– Я поняла.

Возвращаясь в Лезеркомбский залив по узкой петляющей дороге, мистер Хорас Блатт, на одном из поворотов, чуть не задавил миссис Редферн.

Она прижалась к зеленой изгороди, а мистер Блатт в свою очередь резко затормозил и остановил машину.

– Хэлло! – приветливо крикнул он.

Мистер Блатт был крупным мужчиной с красноватым лицом и венчиком рыжих волос, обрамляющих сверкающую лысину.

По его собственному признанию, он всегда ставил перед собой задачу поднимать бодрость духа и приносить хорошее настроение всюду, где он появлялся. По его мнению (которое он ни от кого не скрывал), в «Веселом Роджере» не хватало именно веселья. Единственное, что его обычно удивляло, – это необъяснимое исчезновение большинства присутствующих при его появлении.

– Еще чуть-чуть, – весело воскликнул он, – и я бы превратил вас в мармелад!

– Действительно, так почти и случилось, – ответила Кристина Редферн.

– Садитесь, подвезу.

– Спасибо, нет. Я предпочитаю пройтись пешком.

– Вы шутите? А зачем же тогда машина?

Кристина не стала спорить и устроилась рядом с мистером Блаттом. Когда машина тронулась, он повернулся к ней.

– И что это за причуда ходить в одиночестве? Да еще такой красивой женщине, как вы!

– Я люблю уединение...

Мистер Блатт с медвежьей силой толкнул ее локтем в бок, поспешно выровнял машину, направленную прямо в изгородь, и заявил:

– Все женщины это говорят, но не думают. Видите ли, гостям «Веселого Роджера» следовало бы немножко встряхнуться. Правда, постояльцы там – не восторг. Слишком много детей и старых развалин. Возьмите, к примеру, этого англо-индийского приставалу, или пастора, или американцев, которые все время говорят в нос, или этого иностранца... Ну и усищи же у него, один смех. Наверное, он парикмахер.

– Вовсе нет, – возразила Кристина. – Он детектив.

Мистер Блатт опять чуть не врезался в изгородь.

– Детектив? – переспросил он. – Ах, поэтому он так нарядился!

Кристина не удержала улыбки.

– Он вовсе не наряжен, – сказала она. – Это его обычный вид. Его зовут Эркюль Пуаро, и вы, должно быть, слышали о нем.

– Мне называли его фамилию, но я ее не очень разобрал. Конечно, я о нем слышал! Но я думал, что он умер... И что он здесь выискивает?

– Ничего. Он просто отдыхает.

Мистер Блатт скептически моргнул.

– Ладно, поверю, раз уж вы говорите. По его виду похоже, что он любит все усложнять.

– Нет, – поколебавшись, ответила Кристина. – Он просто оригинал, вот и все.

– По моему мнению, – заявил мистер Блатт, – Скотленд-Ярд стоит всех полиций мира, вместе взятых. Мой девиз – «Покупайте сделанное в Англии!»

Они уже подъехали к морю и, издав победоносный гудок, машина въехала в гараж «Веселого Роджера», который находился прямо напротив отеля.

Линда Маршалл расхаживала по маленькому магазинчику, снабжавшему всем необходимым туристов, гулявших по берегу залива. Одну из его стен занимали стеллажи с книгами, которые можно было взять на время за несколько мелких монет. Самые новые из них были десятилетней давности, иные – двадцатилетней, а то и более.

Колеблясь, Линда брала с полки то одну, то другую книгу. Сказав себе, что ей решительно не пристало читать «Четыре пера» или «Vice Versa», она взяла в руки толстый томик, обтянутый телячьей кожей, и стала его просматривать.

Время шло...

Внезапно раздавшийся голос Кристины Редферн заставил ее вздрогнуть. Быстрым движением она поставила книгу на место.

– Что вы читаете, Линда? – спросила Кристина.

– Ничего, – поспешно ответила Линда. – Ищу себе книжку.

Она взяла первое попавшееся издание – «Свадьбу Вильяма Эша» – и направилась к прилавку.

– Меня довез мистер Блатт, – сказала Кристина. – Перед этим он меня чуть не задавил, и мне пришлось приехать с ним. Но идти с ним по дамбе у меня уже не хватило терпения. Под предлогом, что мне нужно кое-что купить, я его поблагодарила, и вот я здесь!

– Он такой ужасный тип! – воскликнула Линда. – Он все время хвастается своими деньгами и старается быть остроумным.

– Бедняга! Мне его даже жаль...

– А мне нет! – заявила Линда.

Они вышли из магазина и направилась к дамбе.

Долгое время они шли молча. Линда полностью отдалась своим мыслям. Ей нравилась Кристина Редферн. Из всех обитательниц острова Линда мирилась с присутствием только Розамунды и ее. Кристина была умна. Об этом говорил уже тот факт, что она не считала необходимым обязательно разговаривать, когда Линда шла с ней рядом. Зачем болтать, если вам нечего сказать?

Одолевали ее и другие мысли.

– Миссис Редферн, – вдруг заговорила она, – вам никогда не кажется, будто мир такой жестокий, такой страшный, такой ужасный, что вам хочется... хочется, чтобы он разлетелся на куски?

Слова ее прозвучали комично, но в тревожном лице Линды ничего забавного не было. Кристина долго смотрела на нее, заглянула ей в глаза, не нашла в них ничего, над чем можно было бы посмеяться, и заколебалась, прежде чем ответить.

– Да, Линда, – серьезно сказала она. – У меня уже было такое ощущение...

– Значит, это вы – знаменитый детектив? – спросил мистер Блатт.

Они сидели в американском баре, любимом пристанище мистера Блатта.

Пуаро наклонил голову в знак согласия. Этот эпитет не ранил его скромность.

– И что же вы здесь делаете? – продолжал расспрашивать мистер Блатт. – Работаете?

– Нет, отдыхаю. У меня отпуск.

На лице мистера Блатта появилось хитрое выражение.

– Конечно, ничего другого вы ответить не можете!

Пуаро запротестовал, но мистер Блатт продолжал:

– Заметьте, со мной вам нечего опасаться. Я не из тех, кто выбалтывает все, что им рассказывают. Я научился держать язык за зубами. И давно! Я бы не смог добиться того, чего добился, если бы не умел молчать. Вы же знаете людей: как только они о чем-нибудь услышат, немедленно раззванивают это всем друзьям и знакомым. Так что вы, естественно, начеку. Поэтому и вынуждены делать вид, что вы здесь на отдыхе!

– А почему так не может быть на самом деле?

Подмигнув, в качестве вступления, своему собеседнику, мистер Блатт стал объяснять:

– Видите ли, жизнь носила меня по всему белому свету, и я хорошо разбираюсь в тонкостях одежды. В это время года, людей, одетых, как вы можно встретить в Довиле, Ле Туке или в Жуан-ле-Пен. Там они находят... как бы это выразиться... свою «тарелку».

Пуаро подошел к окну. Шел дождь, остров был окутан туманом.

– Может быть, вы и правы, – произнес он, вздохнул и добавил: – Там, по крайней мере, я бы развлекался!

– В казино, а?.. Я тоже так думаю. Мне пришлось вкалывать добрую часть моей жизни, и в ту пору я не имел возможность брать отпуск и кутить. Я хотел стать богатым, и я им стал. Зато теперь я делаю все, что мне вздумается! Мои деньги не хуже других, и, поверьте мне, в последние годы я с успехом наверстываю упущенное.

– Серьезно?

– Настолько серьезно, что я задаю себе вопрос, какого черта я здесь торчу!

– Меня это тоже удивляет.

– То есть как?

Рука Пуаро запорхала в воздухе.

– Дело в том, – объяснил он, – что я тоже наделен даром наблюдательности. И я скорее могу себе представить вас в Довиле или Биаррице, чем здесь!

– И, в конечном счете, мы оба сидим здесь! – заключил Блатт.

Он громогласно расхохотался и сказал:

– Понятия не имею, что привело меня сюда. Может быть, просто название этого отеля. «Веселый Роджер», остров Контрабандистов! Звучит романтично! Заставляет взыграть воображение! Вспоминаешь, как был мальчишкой, как играл в пиратов.

Эти воспоминания забавляли его.

– Когда я был молодым, – продолжал он, – я часто выходил в море под парусами. То здесь, то там... И, странное дело, страсть к парусникам не угасла во мне. Теперь я могу купить яхту, от которой у всех глаза на лоб полезут, но у меня нет на это желания. Я предпочитаю плавать на маленьком ялике. Редферн тоже, как я: он обожает парусники, и раза два мы вместе с ним выходили в море. Только теперь его не поймаешь! Он все время крутится около жены Маршалла...

Он слегка понизил голос.

– Надо признаться, что в нашем отеле, где собрались одни сухие сморчки, только в ней и бьет жизнь! Мне даже кажется, что Маршаллу нелегко держать ее в руках. Когда она выступала в театре, у нее было немало авантюр... И даже когда она из него ушла. Вот увидите, все это плохо кончится!

– В каком смысле «плохо»?

– Всякое может случиться. Ведь у Маршалла, если к нему присмотреться, непростой характер. Я в этом даже уверен, потому что мне рассказывали о нем... Спокойный, тихий и все такое. Но я подобных типов знаю. С ними не угадаешь, и я бы на месте Редферна поостерегся!

В бар, легок на помине, вошел Редферн и мистер Блатт быстро переменил тему.

– Ну так вот, парусный спорт у побережья – лучшего занятия я не знаю!

Он сделал вид, что только что заметил Редферна.

– Здорово, Редферн! Что вы будете пить? Сухой мартини? Отлично! А вы, мосье Пуаро?

Детектив поблагодарил и отказался.

– Я присоединяюсь к вашему мнению, Блатт, – сказал Редферн, усаживаясь. – Парусный спорт – самый лучший спорт в мире, – и мне бы хотелось побольше заниматься им. Когда я был мальчишкой, одним из моих любимых удовольствий было кататься неподалеку отсюда на маленькой лодке, вдоль берега...

– Значит, вам хорошо известна эта местность? – спросил Пуаро.

– Еще бы! Я бывал здесь еще до постройки отеля. На берегу залива Лезеркомб стояло в ту пору лишь несколько рыбацких хижин, а на острове – старый дом с обвалившейся штукатуркой, двери и окна которого были всегда закрыты.

– Он находился на месте отеля?

– Да, но в нем уже много лет никто не жил, и он разваливался на куски. Ходили слухи, что из него в грот Гномов ведет подземный ход. Сколько времени мы потратили на его поиски!

Хорас Блатт опрокинул свой стакан, выругался и, вытирая брюки, спросил:

– Что это еще за грот Гномов?

– Как, вы не знаете? – удивился Патрик – Он находится у бухты Гномов, и вход в него запрятан в скалах так, что его трудно найти. Начинается он с узкой расщелины, куда с трудом можно протиснуться, а внутри помещение расширяется. Представляете себе восторг попавшего туда мальчугана! Мне показал его один старый рыбак, но я думаю, что теперь и рыбаки не знают, где он. На днях я попросил одного из них показать мне бухту Гномов, и он не смог мне ответить.

– А что это за гномы? – поинтересовался Пуаро.

– Не забывайте, мосье Пуаро, что мы находимся в Девоне, – ответил Патрик. – Это край легенд. В Шипсторе тоже есть грот Гномов. Выходя из него, там надо оставить булавку в дань этим «полевым» домовым.

– Очень курьезно, – заметил Пуаро.

– В этом краю бродит множество историй о гномах и домовых. Вам покажут курганы, где они держат совет, и фермеры, возвратившись домой после веселого проведенного вечернего застолья, совершенно серьезно рассказывают, что по дороге их дразнили гномы.

– По-моему, это означает, что они здорово заложили за воротник! – вмешался Хорас Блатт.

Пуаро улыбнулся и сказал:

– Вы даете слишком прозаичное объяснение. Легенды следует уважать.

Посмотрев на часы, Блатт встал.

– Извините меня, – сказал он, – но я иду ужинать. Меня интересуют пираты, а не гномы, Редферн!

– Ступайте, – откликнулся Редферн. – Надеюсь, что гномы отомстят и будут сегодня ночью дергать вас за ноги!

Блатт ушел, и Пуаро заметил:

– Для человека, одолеваемого демонами наживы, мистер Блатт, на мой взгляд, обладает весьма романтическим воображением.

– Это объясняется, видимо, тем, что его ум еще не достиг полного развития, – с полной серьезностью ответил Редферн. – Таково мнение моей жены. Подумайте только, он как подросток не читает ничего, кроме детективных романов и рассказов о диком Западе!

– Вы считаете, что у него умственный возраст подростка?

– А вы разве так не считаете?

– Я его слишком мало знаю.

– Должен сказать, что я его знаю не лучше, – признался Редферн. – Я с ним два раза выходил в море, но быстро заметил, что он на воде не любит быть в компании и предпочитает оставаться один.

– Это довольно странно. На суше у него совсем другие вкусы.

– Что верно, то верно, – рассмеялся Редферн. – Нам с огромным трудом удается избавиться от его предприимчивости. Дай ему волю, это место быстро бы превратилось в нечто среднее между Маргейтом и Ле Туке.

Пуаро промолчал, внимательно изучая лицо своего собеседника. Это было лицо счастливого человека. Внезапно Пуаро произнес:

– У меня впечатление, мистер Редферн, что жизнь кажется вам прекрасной!

Патрик удивленно взглянул на него.

– Конечно, – ответил он. – А разве это не так?

– Да, так! И вы правы, наслаждаясь ею. Я вас поздравляю.

– Спасибо, – улыбнулся Патрик.

Пуаро выждал, а потом сказал:

– А теперь, как человеку, которому намного больше лет, чем вам, мне хотелось бы дать вам совет.

– Слушаю вас.

– Ну так вот. Один мой друг, мудрый и здравомыслящий полицейский, сказал мне как-то очень давно: «Мой дорогой Эркюль, если ты хочешь быть счастлив, избегай женщин!»

– Боюсь, – ответил Редферн, – что ваше предостережение запоздало: я уже женат!

– Я знаю. У вас очаровательная жена, и она вас очень любит.

– Я тоже люблю ее.

– Рад это слышать.

Патрик нахмурил брови и спросил:

– Куда вы клоните, мосье Пуаро?

Откинувшись на спинку кресла, маленький детектив закрыл глаза.

– Я хорошо знаю женщин, – промолвил он. – Они способны так усложнить вашу жизнь, что она станет невыносимой, а англичане – о, они ведут себя с женщинами, как дети. Мосье Редферн, если вы намеревались приехать сюда, зачем вы привезли с собой жену?

– Я вас не понимаю, – резким тоном ответил Патрик.

– Не думаю, – спокойно произнес Пуаро. – Но не настаиваю. Я не настолько безумен, чтобы спорить с влюбленным человеком. Я просто предлагаю вам свой совет, не более того.

Патрик Редферн принялся защищаться.

– Я вижу, мосье Пуаро, что вы наслушались сплетен миссис Гарднер и этой Брюстер! – воскликнул он. – Болтать языком и раздувать скандалы – любимое занятие, которому они предаются с утра до вечера. Эти мегеры готовы забросать женщину грязью только за то, что она красива!

Пуаро встал и просто сказал:

– Не может быть, чтобы вы были так неопытны!

И, покачав головой, он вышел.

Выйдя из столовой, Эркюль Пуаро задержался в холле. Через открытую дверь проникал холодный воздух. Дождь кончился, и туман рассеялся. Вечер был приятным, и Пуаро решил пройтись.

По дороге он увидел миссис Редферн, сидящую на своей любимой скамейке над обрывом.

– Вы простудитесь, – сказал он. – Вам не следует здесь оставаться, не то подхватите насморк.

– Да нет, – ответила она. – К тому же, какое это имеет значение?

– Ну-ну, – мягко пожурил ее Пуаро. – Вы уже не ребенок и носите длинные платья. Вам надо постараться поразмыслить, как взрослому человеку.

– Я вас уверяю, что я никогда не простужаюсь!

– Послушайте меня, – сказал Пуаро. – Сегодня была мокрая погода, шел дождь, дул ветер, потом спустился туман. А сейчас – спокойный вечер, и на ясном небе сияют звезды. Ну так вот, в жизни все бывает примерно так же.

Тихим голосом, полным сдерживаемой ярости, она бросила:

– Знаете ли вы, мосье Пуаро, что меня больше всего выводит из себя?

– Нет, мадам.

– Жалость!

Это слово щелкнуло, как удар хлыстом.

– Вы что, думаете, я ничего не вижу? – продолжала она. – Люди говорят: «Бедная миссис Редферн! Ах, эта маленькая бедняжка!..» Я не бедняжка, и я не маленькая, но они все равно говорят, что им меня жалко! Так знайте же, мне не нужна жалость, не нужна!

Пуаро аккуратно расстелил свой носовой платок на скамейке и сел.

– В том, что они говорят, есть доля правды, – заметил он.

– Эта женщина...

– Не позволите ли вы мне, – сказал он, видя, что она не договаривает начатой фразы, – не позволите ли вы мне что-то вам сказать? В нашем мире Арлены Стюарт – Арлены Маршалл – не принимаются в расчет.

– Это одни слова.

– Это чистая правда. Их триумф эфемерен и долго не длится. Для того, чтобы с ней считались, женщина должна иметь сердце или голову на плечах.

– Вы думаете, что мужчин это интересует?

– Уверен.

Она горько засмеялась.

– Я не разделяю ваше мнение.

Пуаро медленно произнес:

– Ваш муж любит вас, мадам.

– Что вы об этом можете знать?

– Могу. Я видел, как он на вас смотрел.

Она внезапно разрыдалась, и ее голова опустилась на уютное плечо Пуаро.

– Я так больше не могу, – проговорила она сквозь рыдания. – Я так больше не могу!

Пуаро ласково похлопал ее по плечу и мягко посоветовал:

– Будьте терпеливы, мадам. Будьте терпеливы!

Она взяла себя в руки, прижала к глазам платочек и ответила почти твердым голосом:

– Мне уже лучше. Я больше не плачу. Я прошу вас оставить меня. Мне хочется побыть одной...

Он встал и, отвесив ей поклон, ушел по тропинке, ведущей к отелю.

Он почти дошел до него, когда с другой стороны зеленой изгороди, окаймляющей тропинку, до него донеслись голоса.

Он остановился и в щели между кустами увидел Арлену Маршалл и рядом с ней Патрика Редферна.

Патрик говорил, и в голосе его звучало глубокое волнение.

– Арлена, я люблю вас, и эта любовь сводит меня с ума! Скажите, что вы хоть немножко любите меня! Скажите!

Пуаро посмотрел на лицо Арлены. На нем читалось выражение полного удовлетворения, более близкого к животному, чем к человеческому.

– Ну, конечно, дурачок, – ласково ответила она, – я люблю вас. Вы же это прекрасно знаете!

Слушать дальнейший разговор Пуаро не стал и возобновил свой путь. Вскоре его кто-то нагнал. Это был капитан Маршалл.

– Прекрасный вечер, – сказал Маршалл, глядя на небо. – Я думаю, что завтра будет отличная погода.

Утром 25-го августа небо было таким безоблачным и голубым, что даже самые ленивые лежебоки поторопились встать с кровати.

Часовая стрелка еще только-только подбиралась к цифре восемь, когда Линда, сидящая у туалетного столика, перестала читать и отложила в сторону маленький толстый томик в кожаном переплете. Она посмотрела на себя в зеркало и увидела плотно сжатые губы и неподвижные глаза.

– Это надо сделать, – прошептала она, – и я сделаю это!

Она сняла пижаму, надела купальник, набросила на плечи халат, сунула ноги в сандалии и вышла из своего номера.

Прямо от балкона, находящегося в конце коридора, начиналась лестница, ведущая к скалам. Небольшие металлические ступеньки, вделанные прямо в камень, спускались к морю. Этот спуск был знаком всем обитателям «Веселого Роджера», предпочитающим для утреннего купания перед завтраком маленький пляж, который находился внизу, большому расположенному дальше.

Линда начала спускаться по лестнице и увидела поднимающегося ей навстречу отца.

– Ты уже встала? – спросил он. – Идешь купаться?

Она кивнула головой.

Но, дойдя до скал, она свернула налево, чтобы попасть на маленькую тропинку, ведущую к дамбе, которая связывала остров с сушей. Было время прилива, и дамбу залило водой. На волнах покачивалась лодка, предоставленная в распоряжение гостям «Веселого Роджера». Лодочник еще не пришел, и Линда, прыгнув в лодку, сама отвязала ее и принялась грести.

Добравшись до берега, она поднялась по наклонной площадке перед въездом в гараж и, минуя его, вошла в магазинчик.

Хозяйка только что открыла ставни и теперь подметала пол.

– Вы сегодня поднялись рано, мисс, – сказала она, увидев Линду.

Девушка пошарила в кармане халата и достала из него деньги...

Вернувшись к себе в номер, Линда застала там Кристину Редферн.

– А, вот и вы! – воскликнула молодая женщина. – Я так и думала, что вы еще не ушли завтракать!

– Нет еще, – подтвердила Линда. – Я просто ходила купаться.

Кристина заметила, что девушка держит в руках пакет.

– Разве почту уже принесли? – спросила она.

Линда покраснела и, как обычно, по неловкости, уронила пакет. Он упал на пол и раскрылся.

– Зачем это вы купили свечи? – удивилась Кристина.

К счастью для Линды, не дожидаясь ответа, она добавила:

– Я просто зашла узнать, не захотите ли вы пойти со мной сегодня утром на Чайкину скалу. Я буду там делать зарисовки.

Линда с готовностью согласилась. Ей уже не раз доводилось сопровождать Кристину в ее художественных вылазках.

Откровенно говоря Кристина была посредственной художницей, но девушка питала к ней дружеские чувства. К тому же, погрузившись в свою работу, Кристина мало разговаривала. Линда любила одиночество, но молчаливое присутствие этой спутницы было ей почему-то приятно. Она не подозревала, что их связывала незримая нить взаимной симпатии, основанной на общей ненависти к одному и тому же лицу.

– В полдень я играю в теннис, – сказала Кристина, – так что нам лучше отправиться пораньше. Пол-одиннадцатого вам подходит?

– Вполне, – ответила Линда. – Я буду ждать вас в холле.

Когда, поздно позавтракав, Розамунда Дарнли вышла из столовой, на нее налетела Линда, бегом спускавшаяся по лестнице.

Линда извинилась.

– Хорошее утро, верно? – сказала Розамунда. – После вчерашнего дня в него даже не верится!

– Да, – ответила Линда. – Я с миссис Редферн иду на Чайкину скалу. Мы условились встретиться в пол-одиннадцатого. Я, наверное, опоздала.

– Вовсе нет. Сейчас только двадцать пять минут одиннадцатого.

– Тем лучше!

Она перевела дух.

– У вас нет температуры, Линда? – спросила Розамунда, внимательно посмотрев на нее.

– Нет. У меня никогда не бывает температуры.

– Сегодня такая прекрасная погода, – сказала Розамунда, – что я вышла к завтраку. Обычно мне подают его в постель, но сегодня я спустилась в столовую и не хуже мужчины разделалась с яичницей и беконом!

Линда опять заговорила об ожидающей ее прогулке:

– Я намажусь маслом для загара и вернусь совсем черная. Утром на Чайкиной скале так хорошо!

– Да, там намного спокойнее, чем на пляже.

– Пойдемте с нами, – застенчиво предложила Линда.

– Я бы не отказалась, но сегодня утром у меня есть дела.

На лестнице появилась Кристина Редферн.

На ней была надета пляжная пижама очень свободного и оригинального покроя, с широкими рукавами и такими же брюками. На зеленом фоне ткани ярко выделялся желтый узор.

Розамунде нестерпимо захотелось высказать свое мнение об этой пижаме. Если бы она только могла объяснить Кристине, что подобный желто-зеленый наряд меньше всего идет блондинкам!

«Будь у меня возможность заняться ею, – подумала она, – ее муж быстро бы спросил: «Что происходит?» Да, какие бы у Арлены ни были недостатки, одеваться она умеет. А бедная Кристина похожа на пучок салата!»

Она оставила эти соображения для себя и сказала:

– Желаю приятно провести время! А я пойду почитаю на Солнечном Карнизе.

Пуаро, как обычно, позавтракал – кофе и булочками – у себя в номере. Но стояла такая отличная погода, что вопреки своим привычкам он спустился на большой пляж в десять часов, то есть на полчаса раньше, чем всегда.

Пляж был безлюдным. Почти безлюдным: Арлена Маршалл, затянутая в свой белый купальный костюм, с той же потрясающей зеленой шляпой на голове, пыталась сдвинуть в воду маленький белый ялик. Пуаро галантно устремился ей на помощь, подвергнув печальной участи свои белые замшевые туфли, оказавшиеся после этого подвига совершенно мокрыми.

Она поблагодарила его очаровательной улыбкой.

Когда ялик отплыл, она крикнула:

– Мосье Пуаро!

Он подошел к краю воды.

– Мадам?

– Не окажете ли вы мне любезность?

– Я большего и не прошу!

– В таком случае, не говорите никому, что вы меня видели. Меня бросятся искать, а мне хочется побыть одной!

Она одарила Пуаро прощальной улыбкой, и ялик повинуясь сильным движениям весел, уплыл в море.

«Ah ça, jamais»[5], – подумал Пуаро. Ему было трудно даже допустить мысль, что Арлена Стюарт когда-то пожелала бы остаться в одиночестве. Это наверное, случилось бы с ней впервые в жизни.

Пуаро слишком хорошо знал человеческую природу, чтобы его можно было провести: Арлена спешила на свидание, и он знал, с кем. Но Пуаро ошибся.

Как только ялик исчез из вида, на пляже появился Патрик Редферн, а в нескольких шагах за ним следовал Кеннет Маршалл.

– Приветствую вас, Пуаро, – сказал Маршалл. – Вы не видели моей жены?

Ответ Пуаро был достоин дипломата.

– Разве миссис Маршалл уже встала? – спросил он.

– Во всяком случае в номере ее нет. – Маршалл посмотрел на небо. – Да, чудесный день! Сейчас искупаюсь, а потом пойду печатать. Мне надо ответить на срочные письма.

Патрик Редферн, скрывая свои чувства, молча осматривал пляж. Затем он сел рядом с Пуаро, и тот понял, что он ждет властительницу своих дум.

– А где миссис Редферн? – немного помолчав, спросил Пуаро. – Она еще не встала?

– Нет, встала, – ответил Патрик. – Она пошла делать зарисовки, вновь обнаружив в себе душу художника...

Слова эти прозвучали не шутливо, а суховато: его мысли были явно заняты другим. По мере того, как время шло, он проявлял все больше и больше признаков нетерпения. Всякий раз, как на пляже слышались чьи-либо шаги, он поворачивался в сторону отеля. И каждый раз оказывался разочарованным.

Первыми пришли миссис и мистер Гарднер, несущий ее вязание и книги. Затем появилась мисс Брюстер.

Не теряя времени, миссис Гарднер расположилась поудобнее и уже через две минуты, энергично взявшись за вязание заговорила:

– Как дела, мосье Пуаро? Сегодня утром пляж что-то пустой. Куда все подевались?

Пуаро ответил, что Мастермены и Кауэны – два многодетных семейства – отправились на весь день на прогулку по морю.

– Тогда понятно, – сказала миссис Гарднер. – Пляж сразу стал тихим. Да и купается только капитан Маршалл!

Маршалл вышел из воды и подошел к ним с полотенцем в руках.

– Вода отличная, – сообщил он, – и я жалею, что у меня столько дел. Я бы с удовольствием искупался еще.

– Я вас понимаю, капитан, – начала миссис Гарднер. – Сидеть в такое утро за работой очень досадно! Как изменилась погода по сравнению с вчерашним днем, а?.. Вчера вечером я говорила мистеру Гарднеру, что если она не разгуляется, нам остается только одно – уехать отсюда. Нет ничего хуже, чем туман! Для такого человека, как я, это ужасно! Мне начинает казаться, что я вот-вот увижу привидение или какого-нибудь духа, и я готова закричать от страха! Я помню, еще в детстве я была весьма впечатлительная, и это причинило моим родителям массу забот. К счастью, моя мать была умнейшей женщиной, и она говорила отцу: «Синклер, если девочка так себя ведет, значит, это у нее в натуре. Она кричит? Пусть кричит!» Мой отец, разумеется, соглашался. Он боготворил мою мать и выполнял ее малейшее желание. Они были идеальной парой, и я убеждена, что мистер Гарднер разделяет мое мнение. Не правда ли, Оделл, это была удивительная пара?

– Да, дорогая, – ответил покорный мистер Гарднер.

– А где ваша дочь, капитан?

– Линда? – переспросил Маршалл. – Понятия не имею, куда она делась. Наверное, бродит где-то по острову.

– Вы знаете, капитан, у этой девочки нездоровый вид. Похоже, что она не доедает и что ей не хватает ласки.

– Линда в полной форме, – коротко ответил капитан Маршалл и удалился по направлению к отелю.

Патрик Редферн, казалось, и не помышлял о купании и молча сидел на песке.

Мисс Брюстер была в прекрасном настроении.

Разговор шел своим обычным чередом; поток речей миссис Гарднер изредка прерывали немногословные замечания мисс Брюстер.

Когда кто-то произнес слово «экскурсия», миссис Гарднер немедленно отреагировала:

– Не позже, чем сегодня утром, я сказала мужу, что нам следует съездить в Дартмур. Это совсем близко отсюда, и одно уже название связано с такими романтическими приключениями! Мне бы так хотелось увидеть каторжников вблизи!.. А что, если нам сейчас же обо всем договориться и поехать туда завтра? Не так ли, Оделл?

– Я полностью согласен, – ответил мистер Гарднер.

Обратившись к мисс Брюстер, Эркюль Пуаро поинтересовался, собирается ли она купаться.

– Я уже искупалась сегодня утром, – откликнулась она, – и, спускаясь на пляж, чуть было не получила бутылкой по голове. Кто-то выбросил из окна отеля милый подарочек!

– Вот этого делать никак нельзя, – строго проговорила миссис Гарднер. – Один из наших знакомых был тяжело ранен зубной щеткой. Он спокойно шел по улице, а щетка упала на него с тридцать пятого этажа! Она его сильно ушибла, он передал дело в суд и получил большие деньги...

Она умолкла, энергично разыскивая в сумке моток шерсти.

– Оделл, похоже, я забыла красные нитки. Они лежат во втором или третьем ящике комода...

– Я иду, дорогая, – повиновался мистер Гарднер.

Он встал и пошел к отелю.

Миссис Гарднер уже завела разговор на другую тему.

– Иной раз я задаю себе вопрос, не заходит ли наша цивилизация слишком далеко. Не кроется ли для нас опасность во всех этих научных открытиях? Возьмите, к примеру, радиоволны, распространяемые в атмосфере... Кто может доказать, что люди не становятся от них нервными? Я лично в этом убеждена, и мне кажется, что час появления нового Мессии пробил. Интересовались ли вы когда-нибудь египетскими пирамидами, мосье Пуаро?

– Должен признаться, что нет.

– Очень жаль, потому что это действительно необычайные сооружения. Знаете ли вы, что Москва находится ровно в тысяче миль к северу от... я забыла название этого города, кажется Ниневия. Согласитесь, что здесь есть чему поразиться! Очертите вокруг пирамиды воображаемый круг с радиусом точно в тысячу миль, и вы обнаружите невероятные вещи. Необъяснимые! Приходится признать, что жители древнего Египта обладали знаниями, нам недоступными, так как они не могли дойти до этого сами, спрашивается, откуда они у них взялись? Или кто им их дал? Возьмите теорию чисел, это же просто потрясающе! И я добавлю, что здесь даже спорить не о чем!

Она умолкла в ожидании, что кто-либо подхватит разговор, но желающих не оказалось. Эркюль Пуаро и мисс Брюстер не были расположены опровергать ее точку зрения.

Пуаро горестно рассматривал свои испачканные туфли.

– Вы, я вижу, ходили по воде, мосье Пуаро, – заметила мисс Брюстер.

– Что поделаешь, я всегда тороплюсь!

Она наклонилась к нему и проговорила вполголоса:

– А где наша «вамп», мосье Пуаро? Она сегодня утром что-то запаздывает...

На секунду отложив вязание, миссис Гарднер устремила взгляд на Патрика Редферна, вставшего, чтобы пройтись по пляжу.

– Похоже, что у него собачье настроение, – тихо сказала она.

Затем, не повышая голоса, она добавила:

– Какая невеселая история! Хотелось бы мне знать, что обо всем этом думает капитан Маршалл. Он такой милый человек! Истинный англичанин, очень сдержанный... Никогда не угадаешь, что у него на уме...

Патрик продолжал расхаживать взад и вперед по пляжу.

– Как тигр в клетке, – прошептала миссис Гарднер.

Втроем – она, мисс Брюстер и Пуаро – они наблюдали за Патриком, и эта тройная слежка еще больше действовала на его уже взвинченные нервы.

В тишине послышался очень далекий колокольный звон, донесшийся с другого берега.

– Сейчас дует восточный ветер, – сказала мисс Брюстер. – Когда слышен колокол, это хороший знак. Будет отличная погода...

Воцарившееся молчание было нарушено появлением мистера Гарднера с большим мотком красной шерсти в руках.

– Ну и ну! – воскликнула миссис Гарднер. – Долго же ты ходил!

– Прости меня, дорогая, но я задержался не по своей воле. Твои нитки оказались в шкафу, а не в ящике.

– Да что ты говоришь? Как странно! Я готова поклясться, что положила их во второй ящик! К счастью, мне не приходится отвечать в суде! Такая капризная память живо довела бы меня до петли!

– Миссис Гарднер – необычайно скрупулезная натура, – заявил мистер Гарднер.

Пятью минутами позже Патрик Редферн спросил у Эмили Брюстер, не согласится ли она взять его с собой на свою ежедневную прогулку на лодке.

Она охотно согласилась.

– В таком случае, я предлагаю вам объехать вокруг острова.

– Но хватит ли у нас времени до обеда? – забеспокоилась она.

– Можно попробовать. Еще нет половины двенадцатого. Но нам придется отправиться сейчас же.

Они вместе спустились на пляж. Патрик сел за весла. Он был сильным гребцом, и лодка быстро скользила по воде.

– Ну мы еще посмотрим, долго ли вы продержитесь на такой скорости! – засмеялась мисс Брюстер.

Его настроение улучшилось, он тоже засмеялся и ответил:

– На обратной дороге у меня на ладонях наверняка появятся волдыри, но это неважно!

– Изумительная погода! – воскликнул он. – Настоящий летний день, какие выдаются только в Англии!

– По моему мнению, единственная страна в мире, где можно жить – это Англия!

– Я совершенно с вами согласен.

Держа курс на запад, они плыли вдоль обрывистого берега.

– Интересно, загорает ли сейчас кто-нибудь на Солнечном Карнизе, – сказал Патрик.

Вскоре на виду появился маленький пляж с возвышающейся над ним скалой.

– Да, там кто-то есть, – ответил он на свой собственный вопрос. – Я вижу чей-то зонтик. Кто это может быть?

– Не гадайте. Это мисс Дарнли. Я узнаю ее японский зонтик...

Они проплыли мимо пляжа.

– Нам надо было огибать остров в противоположном направлении, – заметила мисс Брюстер. – А так мы идем против течения.

– Оно не очень сильное, – ответил Патрик. – Мне доводилось плавать здесь, и я даже не замечал его. К тому же, мы не смогли бы перебраться через дамбу: сейчас время отлива...

– Это верно. Я забыла об отливе. А вот уже и бухта Гномов. Говорят, что в ней опасно купаться...

Патрик продолжал с силой грести, пристально вглядываясь в берег.

«Он ищет Арлену Маршалл, – подумала Эмили. – Вот почему он захотел поехать со мной. Сегодня утром ее не было, вот он и забеспокоился, куда она делась. А она, наверное, не появлялась нарочно. Это старый трюк, когда хотят кого-нибудь завлечь...»

Они миновали мыс, выступающий в море с южной стороны бухты Гномов. Эту совсем маленькую бухточку с крошечным пляжем окружали скалы причудливых форм. Над одним из ее краев нависал отвесный берег. Гости «Веселого Роджера» с удовольствием приходили сюда во второй половине дня, но по утрам посетители бывали там редко: до четырех или пяти часов этот пляж, расположенный на северо-западе, оставался в тени.

– А кто это там? – спросит Патрик деланно равнодушным голосом.

– Похоже, что миссис Маршалл, – суховато ответила Эмили Брюстер.

Патрик направил лодку к берегу.

Эмили запротестовала, но он уверил ее, что времени им хватит, и посмотрел ей прямо в лицо. В его взгляде читалась столь страстная мольба, вид у него был такой несчастный, что у нее не хватило духа спорить.

«Бедный мальчик, – подумала она. – Он так страшно влюблен!»

Лодка быстро приближалась к пляжу.

В нескольких шагах от белого ялика, на гальке лицом вниз лежала, вытянув руки вдоль тела, Арлена Маршалл.

Что-то в этой сцене заинтриговало мисс Брюстер. В том, что предстало ее глазам, было что-то ненормально. Но что? Она не находила ответа, но отчетливо чувствовала, что что-то было не так.

Вскоре она поняла. В позе Арлены не было ничего необычного. Ее часто можно было увидеть лежащей вот так на пляже отеля, блаженствующую, подставив солнцу свое прекрасное загорелое тело, голову и затылок прикрыв своей огромной шляпой. Но в бухте Гномов не было солнца! Оно появится над ней не раньше, чем через несколько часов.

Эмили ощутила смутное беспокойство. Днище лодки заскребло по гальке. Патрик окликнул Арлену.

Опасения мисс Брюстер превратились в сильнейшую тревогу: Арлена не отвечала и не двигалась.

Они выпрыгнули из лодки, вытащили ее на берег и побежали к телу, лежащему у подножья скал.

Патрик добежал до Арлены первым. Как во сне, Эмили смотрела на золотистую от загара кожу, на глубоко вырезанный на спине купальник, на локоны цвета красного дерева, выбивающиеся из-под зеленой шляпы. Затем она обратила внимание на странно лежащую руку Арлены и сразу же поняла, что она не просто лежала на пляже, а что ее сюда бросили.

Опустившись на колени, Патрик что-то шептал изменившимся голосом, трогая то плечо, то кисть руки лежащей.

– Она умерла, – выдохнул он.

Он слегка приподнял большую картонную шляпу и посмотрел на затылок Арлены.

– О боже! – вскричал он. – Ее задушили!.. Ее убили!

Наступил один из тех моментов, когда кажется, что время останавливает свой бег.

У Эмили было впечатление, что мир вокруг нее стал нереальным. Она слышала свой собственный голос, говорящий: «До приезда полиции ни к чему не надо прикасаться!», и голос Патрика, отвечающий ей: «Конечно, конечно!»

– Кто мог это сделать? – спрашивал он. – Не может быть, чтобы ее убили! Скажите мне, что это неправда!

Эмили Брюстер качала головой, не зная, что ответить.

Тогда он произнес уже другим, тихим, но решительным голосом:

– Если я поймаю негодяя, который это сделал...

У Эмили зародилось смутное чувство страха. Она вообразила себе убийцу, спрятавшегося где-то рядом.

– Надо известить полицию, – сказала она.

Затем, поколебавшись, она добавила:

– Может быть, одному из нас следовало бы остаться у... у тела?

– Я остаюсь, – решил он.

Эмили почувствовала облегчение. Она была не из тех женщин, которые признаются, что чего-то бояться, но в глубине души радовалась тому, что ей не пришлось остаться одной на пляже, неподалеку от которого бродит преступник.

– Хорошо, – ответила она. – Я постараюсь управиться как можно скорее. Я возьму лодку, потому что мне не хочется взбираться по этой лестнице. Я сразу же отправлюсь в лезеркомбскую полицию...

С отсутствующим видом он согласился:

– Да-да... Делайте то, что считаете нужным!

С силой налегая на весла, она увидела, как Патрик опустился на колени возле мертвой, закрыв лицо руками. Его поза выдавала такое отчаяние, что ей стало его жаль. Тем не менее, ее здравый смысл подсказывал ей, что это трагическое происшествие не было для него столь безысходным. «Это лучшее из того, что могло случиться с ним и его женой. Только он, конечно, смотрит на вещи иначе!»

Эмили Брюстер принадлежала к тем женщинам, которые не теряют присутствия духа ни при каких обстоятельствах.

Прислонившись к скале, инспектор Колгейт ждал, когда судебно-медицинский эксперт закончит осмотр тела.

Наконец, врач выпрямился.

– Скверное дело! – объявил он. – Ее задушил человек, обладающий очень сильными руками! Похоже на то, что она не сопротивлялась. Наверное, убийца застал ее врасплох.

Эмили Брюстер бросила быстрый взгляд на мертвую и отвела глаза. На лицо Арлены – багровое, распухшее – было страшно смотреть.

– Когда наступила смерть? – спросил инспектор.

– Для того, чтобы определить это точно, надо хорошо знать обстоятельства, – с легким раздражением в голосе бросил врач. – В расчет входит множество различных факторов. Что ж... Сейчас без четверти час. Когда вы обнаружили труп?

Вопрос был задан Патрику Редферну, и он ответил:

– Незадолго до полудня. Вот все, что я могу сказать.

Эмили Брюстер внесла требующуюся точность:

– Было ровно без четверти двенадцать.

– Когда вы увидели тело с лодки?

Эмили задумалась.

– Мы проплыли мимо южного края бухты за пять-шесть минут до этого. Вы согласны, Редферн?

– Да, – устало произнес он. – Должно быть, так.

Доктор Нисден подошел к инспектору и шепотом спросил, не муж ли это покойной. Получив ответ, он пробормотал:

– Кто угодно на моем месте мог бы ошибиться. Он так растерян...

Затем он перешел на официальный тон и громко заявил:

– Скажем, что было без двадцати двенадцать. Ее убили незадолго до этого. Вероятно, что это произошло между одиннадцатью часами – в самом крайнем случае, без четверти одиннадцать – и без двадцати двенадцать.

Инспектор закрыл свою записную книжку.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Это должно значительно облегчить нашу задачу, так как промежуток времени небольшой. Примерно час...

Он повернулся к мисс Брюстер:

– Резюмируем ситуацию. Вы – мисс Брюстер, а ваш спутник – мистер Патрик Редферн. Вы оба проживаете в отеле «Веселый Роджер» и, согласно вашим показаниям, жертвой является одна из клиенток отеля, жена капитана Маршалла?

Эмили кивнула головой в знак согласия.

– Что ж, нам остается только отправиться в отель, – заключил инспектор.

Он подозвал сержанта:

– Хокс, вы останетесь здесь и будете следить, чтобы сюда никто не высадился. Филлипс прибудет вам на смену.

– Я не ошибаюсь, это Эркюль Пуаро! – воскликнул полковник Вестон. – Какой сюрприз встретить вас здесь!

Пуаро ответил тоном, которым полагалось разговаривать с начальником полиции графства:

– Сколько лет мы с вами не виделись! Наверное, с того самого дела в Сент-Лу!

– Я помню, – ответил Вестон. – Вы меня тогда удивили больше, чем кто-либо в жизни, и я никогда не забуду, как вы разгадали эту загадку! Но надо признаться, что ваши методы в чем-то неправомерны!

– Tout de même, mon Colonel[6]. Но признайтесь, что они оказались эффективными!

– Гм... Может быть... Но мы достигли бы цели и более классическим путем.

– Вполне возможно, – дипломатично согласился Пуаро.

– А сейчас мы вновь оказались втянутыми в дело по расследованию преступления! У вас есть какие-либо соображения по этому поводу?

– Нет, ничего определенного, – медленно произнес Пуаро. – Но эта история кажется мне интересной.

– Не окажете ли вы мне любезность посодействовать нам?

– С вашего разрешения...

– Мой дорогой друг, да я буду счастлив работать с вами! Я знаю подробности еще недостаточно, что бы решить, передавать ли это расследование Скотленд-Ярду. На первый взгляд кажется, что убийцу следует искать неподалеку. Но с другой стороны, в отеле нет местных жителей, сведения о постояльцах и об их причастности к убийству мы можем получить только в Лондоне.

– Это верно, – подтвердил Пуаро.

– Для начала нам нужно узнать, кто последним видел Арлену Маршалл живой. Горничная отнесла ей завтрак в девять часов. Девушка, сидящая за конторкой, видела, что около десяти часов она прошла через холл и вышла из отеля...

– Не утруждайте себя, – сказал Пуаро. – Я думаю, что я тот человек, которого вы ищите.

– Вы видели ее сегодня утром? Во сколько?

– Без пяти минут десять. Я находился на пляже отеля и помог ей спустить на воду ялик.

– И она уплыла на нем?

– Да.

– Одна?

– Одна.

– Заметили ли вы, в каком направлении?

– Она обогнула скалы, повернув направо от пляжа.

– Она гребла в сторону бухты Гномов?

– Да.

– Который был час?

– Я думаю, что когда я потерял ее из вида, должно было быть четверть одиннадцатого.

– Время совпадает, – сказал Вестон после короткого раздумья. – Сколько времени понадобилось ей, на ваш взгляд, чтобы добраться до бухты Гномов?

– Мой дорогой друг, здесь я ничем не могу вам помочь. Я не плаваю на кораблях, а уж рискнуть сесть в ялик... Может быть, полчаса?

– Я придерживаюсь того же мнения. Надо полагать, она не торопилась. Если она оказалась в бухте примерно без четверти одиннадцать, то время совпадает!

– Установил ли ваш врач время смерти?

– Нисден – осторожный человек, который не любит себя компрометировать. По его словам, это произошло не раньше десяти сорока пяти.

– Я должен сообщить вам следующую вещь, – начал Пуаро. – Отплывая от берега, миссис Маршалл попросила меня никому не говорить, что я ее видел.

– Странно, – удивился Вестон. – Это весьма важное обстоятельство, вы не находите?

– Я согласен с вами.

Полковник пощипал себя за усы.

– Послушайте, Пуаро, – начал он. – Вы хорошо знаете жизнь и людей. Что вы думаете о миссис Маршалл, что это была за женщина?

По губам Пуаро скользнула легкая улыбка.

– Вы еще ничего не знаете? – спросил он.

– Я знаю то, что о ней говорят женщины, – ответил Вестон, – но отношусь к их словам с опаской. Есть ли в них правда? Действительно ли было что-то между ней и Редферном?

– Я думаю, что это сомнению не подлежит.

– Он приехал сюда ради нее?

– Очень может быть.

– А муж? Был ли он в курсе? Какие чувства питал он к своей жене?

– Дознаться до того, что думает и что чувствует капитан Маршалл, весьма трудно. Этот человек не раскрывает себя.

– Что не мешает ему иметь чувства, – заметил Вестон.

– Безусловно, – кивнул головой Пуаро. – Очень может быть, что они у него есть.

Допрашивая миссис Касл, полковник Вестон пустил в ход все свои дипломатические уловки.

Миссис Касл, директор и владелица отеля «Веселый Роджер», была рафинированной дамой сорока лет – с пышной грудью, крашенными хной волосами и вызывающе утонченным выговором.

– Я нахожу совершенно немыслимым, чтобы подобные происшествия имели место в моем отеле! Вы только подумайте, полковник, ведь самое спокойное место на земле! К нам приезжают только люди из общества... вы понимаете, что я имею в виду. У нас не такая смешанная клиентура, как в больших отелях Сент-Лу!

– Я знаю, – успокоил ее полковник. – Но что вы хотите, заведение и самого образцового порядка не застраховано от таких случаев.

– Я уверена, что инспектор Колгейт подтвердит мои слова, – продолжала миссис Касл, взглянув на полицейского, который сохранял профессиональную невозмутимость. – Я со всей ответственностью отношусь к выполнению предписаний полиции и без неуместной похвальбы могу заявить, что никогда не допускаю ни малейшего нарушения.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал Вестон. – Кстати, мы совершенно ни в чем вас не упрекаем.

– Я понимаю. Но для заведения, подобного моему, происшествия такого рода всегда крайне неприятны. Я не могу не думать без содрогания о толпе любопытствующих зевак. Разумеется, на остров имеют право ступить одни лишь постояльцы отеля, но это ничему не поможет: они соберутся на берегу и будут там судачить...

Ее импозантная грудь всколыхнулась от глубокого вздоха.

Инспектор Колгейт воспользовался возможностью вступить в разговор:

– Миссис Касл, позвольте задать вам вопрос на ту тему, которую вы только что затронули. Как вы можете помешать тому, чтобы посторонние высаживались на остров?

– Я за этим очень внимательно слежу.

– Я понимаю. Но какие вы приняли меры, чтобы помешать нашествию? Я знаю, что такое воскресные толпы. Где их только нет...

– Это все из-за туристских автобусов. Вы представляете себе, что на Лезеркомбской площади бывает до восемнадцати автобусов сразу! До восемнадцати!

– Это, действительно, многовато. И как же остров защищен от нежелательных посетителей?

– Во-первых, повсюду есть таблички «Вход посторонним воспрещен». Во вторых, во время прилива мы отрезаны от суши.

– Хорошо, а во время отлива?

Миссис Касл объяснила, что в конце дамбы находится решетка. Прикрепленная к ней табличка уведомляет гуляющих, что посторонним вход запрещен. Это единственная возможность попасть на остров, так как никому не придет в голову карабкаться по отвесным скалам, у подножья которых, справа и слева, бьются волны.

– А нельзя ли сесть в лодку и высадиться на одном из пляжей? Помешать этому вы не можете. Край берега принадлежит государству, и право гулять по пляжу при отливе имеет каждый...

Миссис Касл согласилась, но заметила, что нежеланные посетители появлялись на острове редко. В Лезеркомбе действительно сдавались напрокат лодки, но путь к острову неблизок и нелегок из-за довольно сильного течения, наблюдавшегося как раз у этого края бухты. Наконец, у Чайкиной скалы и на пляже бухты Гномов развешаны предупреждающие таблички, а на большом пляже Джордж и Вильям всегда наблюдают за соблюдением порядка.

– Кто такие Джордж и Вильям?

– Джордж – тренер по плаванию. Он же следит за прыжковыми вышками и плотами. А Вильям – мой садовник. Он расчищает дорожки и занимается теннисными кортами.

Полковник Вестон начинал терять терпение.

– Мы возьмем показания у Джорджа и Вильяма, как только закончим дела здесь. Но все это кажется мне совершенно ясным. Утверждать, что постороннего человека на острове не было, нельзя, но если он сюда и добрался, то только рискуя быть увиденным.

– Видите ли полковник, – сказала миссис Касл, – я не переношу воскресной толпы. Это шумные и неопрятные люди, засоряющие дамбу и скалы корками от апельсинов и промасленной бумагой. И все же я не думаю, что среди них можно встретить убийцу! Нет, это происшествие выше моего понимания. Такая дама, как миссис Маршалл убита, а самое худшее, это то, что... это то, что...

Не найдя нужных слов, она испустила красноречивый вздох.

– Надо признаться, – сказал инспектор, – что это очень неприятная история.

– Не говоря о газетах, которые ее подхватят и ославят отель!

Колгейт криво улыбнулся.

– Ну, это послужит вам рекламой!

Грудь миссис Касл так сильно заколыхалась, что ее корсет из китового уса затрещал.

– Да будет вам известно, мистер Колгейт, что я в такого рода рекламе не нуждаюсь! – ледяным голосом бросила она.

Полковник Вестон улучил удобный момент и сказал:

– Миссис Касл, могу ли я взглянуть на список ваших постояльцев?

– Разумеется, полковник.

Она велела принести регистрационную книгу отеля и передала ее Вестону, который обратился к Пуаро, не проронившему ни слова за весь разговор, протекавший в директорском кабинете:

– Вот здесь, Пуаро, вы можете быть нам полезным.

Он начал читать список имен, затем спросил:

– Есть ли у вас перечень служащих отеля?

Миссис Касл протянула ему лежащий наготове листок.

– У нас работают четыре горничные, один метрдотель и три официанта. Кроме того, бармен Генри, повариха с двумя помощницами и Вильям – он занимается чисткой обуви.

– Вы их всех хорошо знаете?

– До того, как поступить к нам, Альберт, метрдотель, проработал много лет в плимутском отеле «Винсент». Двое из официантов у нас уже три года, третий – четыре. Что до Генри, то он здесь со дня открытия отеля. Он наш старожил.

– Прекрасно, – подытожил Вестон. – Разумеется, Колгейт все это проверит. Благодарю вас, миссис Касл.

– Я вам больше не нужна?

– Пока нет.

Поскрипывая башмаками, миссис Касл удалилась.

– Прежде всего, – сказал Вестон, – нам надо повидать капитана Маршалла.

Капитан Маршалл отвечал на задаваемые ему вопросы спокойным тоном. Его строгое лицо не выдавало ни малейшей нервозности. Это был отлично воспитанный интересный мужчина с правильными чертами лица, твердым и хорошо очерченным ртом, ясными голубыми глазами и приятным голосом.

– Я прекрасно понимаю, – начал полковник, – что судьба нанесла вам жестокий удар, но, я думаю, вы тоже понимаете, что я обязан пролить свет на это трагическое происшествие.

– Естественно. Продолжайте.

– Миссис Маршалл была вашей второй женой?

– Да.

– Как долго вы были женаты?

– Немногим больше четырех лет.

– Какую фамилию носила миссис Маршалл до брака с вами?

– Ее звали Хелен Стюарт. В театре она взяла себе псевдоним Арлена Стюарт.

– Она была актрисой?

– Она выступала в ревю и в мюзик-холле.

– Оставила ли она сцену после замужества?

– Нет. Она продолжала играть и ушла из театра только полтора года назад.

– Была ли у нее какая-либо особая причина отказаться от театра?

Прежде чем ответить, Кеннет немного подумал.

– Нет. Просто театр перестал увлекать ее.

– Она покинула его не по вашей просьбе?

– Нет.

– Как вы относились к тому, что после вашего брака она все еще продолжала выступать на подмостках?

– Я, конечно, предпочитал, чтобы она оставила сцену, но я не придавал этому большого значения.

– У вас не было споров по этому поводу?

– Никогда. Я предоставлял моей жене полную свободу.

– Был ли ваш союз счастливым?

– Безусловно.

Капитан Маршалл ответил на этот вопрос холодным тоном. Вестон выждал и потом спросил:

– Капитан Маршалл, подозреваете ли вы кого-либо в убийстве вашей жены?

Ответ прозвучал немедленно и категорично:

– Нет.

– Были ли у нее враги?

– Это не исключено...

– А! – воскликнул Вестон.

– Не поймите меня превратно, полковник, – с живостью заговорил Маршалл. – Арлена была актрисой и очень красивой женщиной. Это два серьезных основания для зависти и ревности. Ее игра на сцене и ее красота способствовали появлению у нее врагов. Женщины редко проявляют друг к другу милосердие, и я охотно верю тому, что некоторые из них ненавидели Арлену. Но это не означает, что они были способны ее убить.

– Короче говоря, мосье, – обратился у нему Пуаро, впервые взяв слово, – вы считаете, что у миссис Маршалл были только враги-женщины? Исключительно женщины?

– Да, – подтвердил Маршалл.

– Вам не приходит на ум ни один мужчина, который мог бы питать к миссис Маршалл враждебные чувства? – спросил Вестон.

– Ни один.

– Была ли она знакома с кем-нибудь из постояльцев «Веселого Роджера» до своего приезда сюда?

– На каком-то коктейле, кажется, она познакомилась с мистером Редферном. Насколько мне известно, он был единственным клиентом отеля, которого она знала раньше.

Вестон заколебался, не зная, продолжать ли ему расспрашивать Кеннета Маршалла на эту тему. Отказавшись от нее, он сказал:

– Давайте перейдем к сегодняшнему утру. Когда вы видели миссис Маршалл в последний раз?

– Я зашел к ней в номер до того, как спуститься завтракать...

– Простите меня, вы занимали отдельные номера?

– Да.

– Во сколько вы зашли к ней?

– Я думаю, было около девяти часов.

– Что она делала?

– Она открывала пришедшие по почте письма.

– Сказала ли она вам что-нибудь?

– Ничего особенного. Мы поздоровались, и она сделала замечание по поводу прекрасной погоды... Нет, ничего особенного она не сказала.

– Ее поведение показалось вам нормальным?

– Вполне нормальным.

– Не выглядела ли она возбужденной или подавленной?

– Нет.

– Сказала ли она что-нибудь по поводу полученных писем? – спросил Пуаро.

– Насколько я помню, речь шла только о счетах.

– Миссис Маршалл завтракала в постели?

– Да.

– Всегда?

– Всегда.

– А во сколько она обычно спускалась? – продолжал расспрашивать Пуаро.

– Между десятью и одиннадцатью часами. Как правило, ближе к одиннадцати.

– Вас бы удивило, если бы она сошла вниз в десять?

– Несомненно. Она редко спустилась так рано.

– И тем не менее, сегодня утром она это сделала. Можете ли вы объяснить нам, почему?

Маршалл ответил без заметного волнения:

– Не имею ни малейшего понятия. Может быть, ей было жалко упускать такое прекрасное утро...

– Обратили ли вы внимание на ее отсутствие?

– Позавтракав, я поднялся к ней и, к своему удивлению, нашел ее номер пустым.

– А потом вы спустились на пляж и спросили меня, видел ли я ее?

Делая паузы между словами, чтобы придать им больше значения, Маршалл проговорил:

– А вы заявили, что вы ее не видели.

Пуаро не шевельнулся. С видом полной невинности на лице, он поглаживал рукой свои роскошные усы.

– Была ли у вас какая-либо особая причина разыскивать вашу жену? – спросил Вестон.

– Нет. Мне просто хотелось знать, где она.

Вестон привстал, слегка передвинул стул, опять сел и продолжал уже другим тоном:

– Минуту назад вы сказали нам, капитан, что ваша жена была знакома с мистером Редферном до своего приезда сюда. Можете ли вы рассказать нам об этом поподробнее?

– Могу ли я закурить?

Маршалл пошарил в карманах, с досадой отметил, что где-то забыл свою трубку, взял одну из протянутых Пуаро сигарет, зажег ее и ответил:

– Моя жена сказала мне, что она познакомилась с ним на каком-то коктейле. Вот и все.

– Кажется, что впоследствии они стали очень близки, – смущенно произнес Вестон.

Голос Маршалла зазвучал резко:

– Кажется? Могу ли я узнать, на чем основано это ваше впечатление?

– Скажем, что это слух, который ходит по отелю.

Кеннет Маршалл устремил на Пуаро преисполненный немого укора взор.

– Сплетни, которые рассказывают в холлах отеля, обычно оказываются грубой ложью.

– Может быть. Тем не менее, похоже на то, что мистер Редферн и миссис Маршалл давали своим поведением пищу для разговоров.

– Что вы под этим подразумеваете?

– Разве не были они все время вместе?

– Ну и что?

– Вы не отрицаете этот факт?

– Нет. Возможно, они и бывали часто вместе. Я просто не обратил на это внимания.

– Простите меня, капитан, но я должен задать вам следующий вопрос: вы не осуждали симпатию, которую проявлял Редферн по отношению к вашей жене?

– В мои привычки не входит критиковать поведение Арлены.

– Вы никогда не делали ей замечаний по этому поводу?

– Разумеется, нет.

– Значит, вам было все равно, что отношения вашей жены с Патриком Редферном могут стать предметом скандала?

– Я не занимаюсь тем, что меня не касается, – холодно отчеканил Кеннет Маршалл, – и я хотел бы, чтобы все поступали, как я. Я не обращаю никакого внимания на сплетни.

– Вы не отрицаете, что мистер Редферн всем своим поведением выражал восхищение вашей женой?

– Конечно, я этого не отрицаю. Многие мужчины вели себя подобным же образом. Я повторяю, что Арлена была очень красивой женщиной.

– Их привязанность друг к другу никогда не казалась вам слишком пылкой? Она не вызывала у вас подозрений?

– Я могу лишь повторить, что я никогда не задавался подобным вопросом.

– А если найдется свидетель, который подтвердит, что отношения между миссис Маршалл и мистером Редферном носили весьма интимный характер?

Лицо Маршалла утратило свойственную ему невозмутимость. Его голубые глаза опять остановились на Пуаро с выражением враждебности и легкого презрения.

– Если вам угодно слушать эти россказни, слушайте! Моя жена мертва и не может себя защитить.

– Вы хотите сказать, что вы ни во что подобное не верите?

На лбу Маршалла выступили крошечные капельки пота.

– Да, я ни во что подобное не верю. И мне кажется, что вы заметно удалились от темы. Вы только и спрашиваете меня, во что я верю и во что я не верю! Какое это имеет отношение к убийству моей жены? Здесь налицо лишь один факт: Арлену убили!

Опередив всех, Эркюль Пуаро взял слово:

– Капитан Маршалл, вы не улавливаете цели наших вопросов. Убийство нельзя рассматривать, как изолированный факт. В девяти случаев из десяти, причина убийства заложена в характере убитого, в его личности. Человек становится жертвой убийства в силу того, каков он. И пока мы не узнаем совершенно точно, какой женщиной была Арлена Маршалл, мы не сможем с уверенностью определить, каким человеком является тот, кто ее убил, мы не сможем найти ее убийцу. Вопросы, которые мы вам задаем, необходимы. Они продиктованы именно этими соображениями.

Маршалл повернулся к начальнику полиции.

– Это и ваше мнение?

Вестон слегка заколебался.

– Я должен сказать, что до определенной степени...

Маршалл коротко засмеялся.

– Я так и думал, что вы не будете полностью с этим согласны. Надо полагать, что идеи о выявлении личности и характера являются коньком мосье Пуаро?

– Как бы то ни было, – улыбнулся Пуаро, – вы можете похвастаться тем, что ничем мне не помогли!

– Что вы под этим подразумеваете?

– А что мы от вас узнали о вашей жене? Ровным счетом ничего. Вы рассказали нам то, что всем уже известно, что она была красивой женщиной, окруженной поклонниками. Больше ничего!

Кеннет Маршалл пожал плечами.

– Могу ли я, полковник, быть вам чем-нибудь полезен? – спросил он, делая ударение на «вам».

– Разумеется, капитан. Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали нам о том, как вы провели сегодняшнее утро, – попросил Вестон.

Маршалл явно ждал этого вопроса с самого начала беседы.

– Я позавтракал внизу, как обычно в девять. Потом я просмотрел газеты, а затем, как я уже и говорил, поднялся в номер к жене и увидел, что ее нет. Я пошел на пляж, встретился там с мосье Пуаро и спросил у него, не видел ли он Арлены. После этого я искупался и вернулся в отель. Было, наверное, без двадцати минут одиннадцать... Даже точно, было без двадцати одиннадцать: по возвращению в отель я посмотрел на висящие в холле часы. Я поднялся к себе в номер, но его убирала горничная. Я попросил ее закончить поскорее, потому что мне надо было напечатать несколько писем, и я не хотел пропустить почтальона, чтобы отправить их. Я опять спустился, обменялся в баре несколькими словами с Генри и вновь поднялся к себе. Было без десяти одиннадцать. Я напечатал письма, просидев за машинкой до без десяти двенадцать. Затем я переоделся в теннисный костюм. Мы договорились играть в полдень и попросили не занимать корт...

– Уточните, кто это «мы», пожалуйста.

– Миссис Редферн, мисс Дарнли, мистер Гарднер и я. Я вышел из отеля ровно в двенадцать. На корте я встретил мисс Дарнли и мистера Гарднера. Миссис Редферн присоединилась к нам несколькими минутами позже. Мы играли в течение часа. И когда я вернулся в отель, я... узнал эту страшную новость.

– Благодарю вас, капитан Маршалл. Из чистой формальности мне придется спросить у вас, может ли кто-нибудь подтвердить, что вы печатали на машинке у себя в номере с без десяти одиннадцать до без десяти двенадцать?

– Вы, похоже, считаете, что я убил свою жену? – иронически улыбнулся Кеннет Маршалл. – Так... На этаже убирала горничная. Она должна была слышать стук моей машинки. К тому же, есть сами письма. Я был так потрясен, что забыл бросить их в ящик. Я думаю, что они тоже являют собой доказательство...

Он вынул из кармана три письма и добавил:

– Их содержание довольно конфиденциально, но я полагаю, что могу рассчитывать на скромность полиции. Вы найдете в них длинные перечни цифр и несколько замечаний финансового порядка. Если вы поручите одному из ваших сотрудников снять с них копии, у него уйдет на это не менее часа.

Он немного помолчал, потом спросил:

– Я надеюсь, что вы удовлетворены?

– Поймите, что мы вас ничуть не подозреваем, – сказал полковник Вестон самым любезным тоном. – Все обитатели острова должны будут, подобно вам, дать отчет о том, что они делали сегодня утром с десяти сорока пяти до одиннадцати сорока.

– Я понимаю.

– Еще одна вещь, капитан. Вам известно, распорядилась ли ваша жена своим имуществом, и если да, то как?

– Я не думаю, что она составила завещание.

– Вы в этом не уверены?

– Вы сможете получить точные сведения, обратившись к ее поверенным в делах: фирма «Баркетт, Маркетт & Эпплгуд» на Бедфорд-сквер. Они занимаются ее контрактами и вообще всеми ее доходами. Но я почти уверен, что у нее не было завещания. Я помню, как она однажды сказала, что от одной мысли о нем она холодеет от страха.

– Если она не оставила завещания, то все унаследуете вы в качестве ее мужа?

– Видимо, да.

– У нее не было близких родственников?

– Я не знаю. Во всяком случае, даже если они у нее и были, она о них никогда не упоминала. Она осиротела еще ребенком, а сестер и братьев у нее не было.

– К тому же, она, наверное, мало что могла завещать?

– Вы ошибаетесь, – флегматично ответил Кеннет Маршалл. – Два года тому назад, ее старый друг сэр Роберт Эрскин оставил ей бóльшую часть своего состояния. По-моему, что-то около пятидесяти тысяч фунтов стерлингов.

Инспектор Колгейт, не произнесший ни слова за весь разговор, казалось внезапно проснулся.

– Но в таком случае, капитан Маршалл, ваша жена была действительно богатой женщиной!

– Я так думаю.

– И вы говорите, что, несмотря на это, она не составила завещания?

– Она была крайне суеверна. Я говорю вам то, что знаю, но этот вопрос нужно задавать ее поверенным в делах.

Наступило молчание.

– У вас больше нет ко мне вопросов? – спросил Маршалл.

Вестон отрицательно покачал головой, проконсультировался взглядом с Колгейтом и ответил:

– Нет.

Затем он встал и сказал:

– Позвольте мне, капитан, вновь выразить вам мое глубокое соболезнование.

Несколько удивленный, Маршалл коротко поблагодарил его и вышел.

После его ухода трое мужчин переглянулись.

– Любопытный человек, – заметил Вестон. – Любителем поговорить о себе его не назовешь. Что вы думаете о нем, Колгейт?

– Здесь трудно сделать какой-либо вывод. Он флегматик. При даче показаний люди такого склада всегда производят плохое впечатление, и поэтому полиция иногда бывает к ним несправедлива. Им есть что сказать, но им трудно говорить. Они ничего не могут с собой поделать. Помните, при каких обстоятельствах приговорили Уоллеса? Улик против него не было, но присяжные заседатели оказались настроенными против него, ибо не могли согласиться с тем, что муж, потерявший жену, так спокойно говорит об этом.

Вестон повернулся к Пуаро, желая узнать его мнение.

– Что вам сказать? – Пуаро беспомощно развел руками. – С этим человеком создается впечатление, что находишься в компании с сейфом. Он выбрал себе роль: он ничего не видел, ничего не слышал и ничего не знает!

– В отношении мотивов, у нас есть из чего выбирать, – продолжал Колгейт. – С одной стороны ревность, с другой – деньги. Конечно, муж подозрителен. О нем приходится думать в первую очередь. Если будет доказано, что он знал об отношениях между своей женой и этим молодчиком...

Пуаро не дал ему договорить.

– Я думаю, что он знал.

– Почему вы так решили?

– А вот почему. Вчера вечером, поговорив с миссис Редферн на скамейке, я пошел в отель и по дороге увидел миссис Маршалл и Патрика Редферна. Спустя две минуты меня нагнал Маршалл. Он ничего мне не сказал, и его лицо казалось, как обычно, высеченным из камня. Но он был заметно бледен. Я ручаюсь, что он знал.

– Если вы так думаете... – недоверчиво буркнул себе под нос Колгейт.

– Я не думая, я знаю. Но что это нам дает? Ничего. Нам надо бы узнать, какие чувства Маршалл питал к своей жене.

– Похоже, что ее смерть его не очень угнетает, – заметил полковник.

Пуаро с сомнением закачал головой.

– Иногда внешне очень спокойные люди прячут в себе душевные бури, – возразил Вестону инспектор. – Совсем не исключено, что этот человек был безумно влюблен в свою жену и столь же безумно ревновал ее. Он просто не из тех, кто выставляет свои чувства напоказ.

– Возможно, – согласился Пуаро. – Во всяком случае, его личность очень меня интересует. И его алиби тоже.

– Алиби в виде пишущей машинки! – громко рассмеялся Вестон. – Каково ваше мнение на этот счет, Колгейт?

– Что ж! – отозвался инспектор. – Это алиби мне по душе. На мой взгляд, оно хорошо потому, что оно не слишком верное. Оно... как бы выразиться... естественно. Оно выглядит настоящим, не искусственно построенным. Если мы найдем горничную, убиравшую на этаже, и если она действительно слышала стук машинки, я думаю, что мы окажемся перед неоспоримым алиби и что нам придется направить поиски в другом направлении.

– Согласен, что в другом, – сказал полковник, – но в каком?

Воцарилось короткое молчание.

Первым заговорил инспектор Колгейт:

– Нам надо решить следующую проблему: принадлежит ли убийца к числу клиентов отеля, или он пришел извне? Разумеется, я полностью не исключаю обслуживающий персонал «Веселого Роджера», но я уверен, что дело обошлось без них. Нет, это или постоялец отеля, или кто-то пришедший со стороны. А теперь перейдем к мотивам. Одним мотивом являются деньги. Единственный человек, которому выгодна смерть миссис Маршалл, – это ее муж. Во всяком случае, такое создается впечатление. Могут ли быть другие мотивы? Я вижу только один: ревность. Мне кажется, что сейчас, как никогда налицо crime passionnel[7].

Пуаро возвел глаза к потолку.

– В этом бренном мире есть столько страстей!

Инспектор Колгейт продолжал:

– Муж не хочет признаваться, что у нее были враги. Я имею в виду, настоящие враги. В этом я не могу с ним согласиться: у такой женщины, как она всегда есть много врагов. Что вы по этому поводу думаете?

Вопрос был задан Вестону, но ответил на него Пуаро.

– В том, что некоторые люди ненавидели Арлену Маршалл, нет никакого сомнения. Но оттого, что нам это известно, дальше мы не продвинемся: Арлену Маршалл ненавидели женщины. Ее врагами были женщины!

– Это правда! – буркнул полковник Вестон. – Я уверен, что все женщины были настроены против нее.

– Но дело в том, – продолжал Пуаро, – что обвинить в этом преступлении женщину почти невозможно. К какому заключению пришел эксперт?

Полковник Вестон опять что-то буркнул.

– Нисден почти уверен, – сказал он, – что ее задушил мужчина с большими и на редкость сильными руками... Конечно, можно высказать предположение о женщине атлетического сложения, но оно слишком маловероятно.

– Совершенно верно, – согласился Пуаро. – Подсыпать мышьяка в чашку с чаем, прислать коробку отравленных конфет – вот какие преступления совершает женщина. В крайнем случае, я могу допустить кинжал или револьвер, но не удушение жертвы. Нет, мы должны искать мужчину, и это усложняет нашу задачу, так как у нас налицо два человека, имеющих серьезные основания желать смерти Арлены Маршалл, и это женщины...

– Одной из них, я полагаю, является миссис Редферн? – сказал Вестон.

– Да. Миссис Редферн могла прийти в голову мысль об убийстве Арлены Маршалл. У нее для этого были все основания, и я считаю ее способной на убийство. Но на убийство другого рода. Она несчастна, ее терзает ревность, но она не страстная натура. В любви она, должно быть, честная, лояльная, но немного холодная. Как я только что говорил, подсыпать мышьяка – да, но удушить – нет. К тому же, она не способна задушить Арлену Маршалл чисто физически. У нее очень маленькие руки; они намного меньше рук средней величины.

Вестон кивнул головой в знак согласия.

– Это не «женское» преступление. Его совершил мужчина.

Инспектор Колгейт кашлянул и сказал:

– Я хотел бы предложить вам следующую гипотезу. Допустим, что до встречи с мистером Редферном у миссис Маршалл был роман с неким господином, которого мы назовем Икс. Ради Редферна она бросает этого Икс. Потеряв голову от ревности, он приезжает за ней сюда, поселяется где-то на побережье, незаметно перебирается на остров и убирает ее. Мне кажется, в этом нет ничего невозможного.

– Безусловно, – согласился Вестон. – Если ваше предположение правильно, ему будет легко найти доказательство. Пришел ли этот человек сюда пешком или приплыл на лодке? Я думаю, что он приплыл на лодке. В таком случае ему надо было где-то взять ее напрокат. Быстрое расследование должно указать нам, где.

Пуаро молчал. Вестон решился спросить у него, что он думает о гипотезе Колгейта.

– На мой взгляд, – медленно проговорил Пуаро, – в ней слишком большая доля риска: убийца рисковал бы очень многим. К тому же, что-то в ней не так! Как я ни стараюсь, я не представляю себе этого человека, обуреваемого гневом и ревностью...

– Ну, он будет не первым, кто сошел по ней с ума, – возразил Колгейт. – Возьмите Редферна...

– Я знаю, – ответил Пуаро. – И тем не менее...

– Тем не менее?

Пуаро скорчил гримасу и нахмурил брови.

– Есть в этом деле что-то, чего мы не улавливаем.

Полковник Вестон читал своим собеседникам список фамилий и адресов из регистрационной книги.

Закончив чтение, он выжидательно умолк.

Первым заговорил Колгейт:

– Я думаю, что мы можем сразу же исключить из списка две первые семьи. По словам миссис Касл, Мастермены и Кауэны приезжают сюда каждое лето с ватагой ребятишек. Сегодня утром они взяли с собой еду и отправились до вечера на прогулку по морю. Они уехали около девяти часов утра. Их гида зовут Эндрю Бастон. Мы можем допросить его, но я уверен, что принимать их во внимание не следует.

– Я с вами согласен, – отозвался Вестон. – Давайте исключать всех, кого можно! Пуаро, не расскажете ли вы нам вкратце об остальных?

– С удовольствием. Начнем по порядку, с Гарднеров. Это степенная и довольно приятная пара. В роли оратора обычно она. Он лишь соглашается с ее высказываниями. Он играет в теннис и гольф, и когда остается один – я имею в виду, без своей супруги, – ему нельзя отказать в своего рода «холодном» юморе, который не лишен шарма.

– Прекрасно!

– Затем идут Редферны. Муж – привлекательный молодой человек. Великолепный пловец, хороший игрок в теннис и отличный танцор. О его жене я уже говорил. Это тихая, довольно красивая женщина, из тех, кто не бросаются в глаза. Я думаю, что она любит своего мужа. Замечу еще лишь следующее: у нее есть то, чего не было у Арлены.

– Что именно?

– Она умна.

– В любви ум в расчет не принимается! – сказал Колгейт.

– Такая точка зрения существует, верно, – ответил Пуаро. – И все же я думаю, что как бы Редферн ни был увлечен миссис Маршалл, любит он свою жену.

– Очень может быть! Я знаю подобные случаи...

– Беда в том, – заметил Пуаро, – что вы можете сто раз повторить это женщине, она все равно вам не поверит!

Он заглянул в регистрационную книгу.

– Майор Барри. Бывший офицер индийской армии. Большой любитель прекрасного пола. Рассказывает длинные и скучные истории.

– Не утруждайте себя, – прервал его Колгейт, – нам знакомы люди этого типа.

– Мистер Хорас Блатт. Судя по всему, богатый человек. Любит поговорить... особенно о мистере Блатте. Хочет быть со всеми на короткой ноге, что у него не очень получается, так как никто не ищет его общества. Отметим еще один момент: вчера вечером мистер Блатт задал мне массу вопросов. Он показался мне раздосадованным. Я думаю, что с ним что-то не так.

Он сделал паузу и продолжал совсем другим голосом:

– Перейдем к мисс Розамунде Дарнли. Она стоит во главе крупной фирмы дамской одежды «Роз Монд». Что вам сказать о ней? Она знаменита, умна, в ней столько же шарма, что и шика, и она очень привлекательна. Она старая знакомая капитана Маршалла.

– Вот как? – удивился Вестон.

– Да-да. Они много лет назад потеряли друг друга из вида и встретились здесь.

– Знала ли она, что он приедет сюда?

– Она говорит, что нет.

Он опять заглянул в регистрационную книгу.

– Затем в списке стоит мисс Брюстер. Это немного странная женщина. По крайней мере, у меня такое впечатление. У нее мужской голос, манеры ее довольно неотёсанны, но мне кажется, что у нее золотое сердце. Она занимается греблей и очень неплохо играет в гольф.

– Остается пастор Стивен Лейн, – подытожил Вестон. – Что вы можете о нем сказать?

– Только одно: это почти болезненно нервный человек. Больше я ничего о нем не знаю. Я могу лишь заметить, что на мой взгляд, он фанатик.

– Еще один известный нам вид, – заметил Колгейт.

Вестон закрыл регистрационную книгу.

– Значит, вот чем мы располагаем!.. Что случилось, Пуаро? Вы о чем-то задумались?

– Да, – признался Пуаро. – И вот о чем. Сегодня утром, когда миссис Маршалл попросила меня не говорить, что я ее видел, я немедленно сделал из этого определенные заключения. Я решил, что ее муж устроил ей сцену из-за ее отношений с Патриком Редферном и что она должна где-то с ним встретиться, почему и попросила меня не говорить мужу, что мы виделись. Но я ошибся. Ее муж появился на пляже через несколько минут после того, как она уплыла на ялике, а за ним пришел Патрик Редферн, совершенно очевидно разыскивая Арлену. Вот и я задаю себе вопрос: с кем должна была встретиться миссис Маршалл?

Инспектор Колгейт торжествовал.

– Это подтверждает мою теорию! Она должна была встретиться с Икс, приехавшим из Лондона или откуда-то еще.

Пуаро отрицательно покачал головой.

– Мой дорогой друг, – сказал он, – согласно вашей гипотезе, Арлена порвала с мистером Икс. Зачем же ей было идти на свидание с ним?

– А как же вы тогда объясните...

– То-то и оно! – воскликнул Пуаро. – Я не могу себе этого объяснить! Мы только что перебрали всех постояльцев отеля. Это люди не первой молодости и не очень занимательные. Есть ли в их числе кто-нибудь, кого миссис Маршалл могла бы предпочесть Патрику Редферну? Ответ: нет, наверняка нет. И тем не менее, хотим мы этого или нет, она отправилась на встречу с кем-то... и этот кто-то был Патрик Редферн!

– Может быть, она хотела провести утро в одиночестве? – предположил Вестон.

Широким жестом Пуаро отмел эту гипотезу.

– Сразу ясно, mon cher, что вы никогда не видели Арлену Маршалл. Один из ваших соотечественников написал однажды эссе, где говорилось о том, насколько заключение в одиночной камере является более жестоким приговором для человека типа Бо Браммелла, чем для человека типа Ньютона. Если бы Арлену Маршалл приговорили к одиночеству, она просто перестала бы существовать, мой дорогой друг. Она могла жить, только окруженная поклонниками. Поэтому я и уверен, что сегодня утром она должна была с кем-то увидеться. Вся проблема в том, чтобы узнать, с кем...

– Давайте пока оставим эту тему, – предложил полковник Вестон после короткого раздумья. – Теории будем разрабатывать позже, а сейчас займемся допросами остальных. Совершенно необходимо, чтобы эти люди сказали – и не примерно, а точно, – где были сегодня утром в интересующее нас время. Мне кажется, что нам следует начать с маленькой Маршалл.

Споткнувшись на пороге, Линда вошла в кабинет неуклюжей походкой. Взволнованная и краснеющая, она широко раскрыла глаза и, казалось, не смела дышать.

Преисполнившись отцовской симпатии к этой девочке – ибо она была еще совсем девочкой, – которую ему надо было выслушать, как бы это ни было для нее тяжело, полковник Вестон встал ей навстречу, подвинул стул и попытался придать ей уверенности.

– Поверьте, что я подвергаю вас этому испытанию против моей воли, мисс Линда. Ведь вас зовут Линдой, верно?

– Да, Линдой.

Ее голос был звонким и еще не совсем окрепшим. «Голос школьницы», – подумал Вестон, глядя на большие, красные и худые руки Линды. Руки школьницы.

– Вам не следует бояться, – мягко произнес он. – Я просто хочу кое о чем вас спросить.

– Об Арлене?

– Да. Видели ли вы ее сегодня утром?

Она тряхнула головой.

– Нет. Арлена всегда спускалась очень поздно. Она завтракала в постели.

– А вы, мадемуазель Линда? – поинтересовался Пуаро.

– О, я всегда встаю! От завтрака в постели раздувается живот!

Спрятав улыбку, Вестон продолжал:

– Не скажете ли вы мне, что вы делали сегодня утром?

– Сначала я искупалась. Потом позавтракала. Потом я пошла с миссис Редферн на Чайкину скалу.

– В котором часу вы вышли из отеля?

– Мы условились встретиться в холле в пол-одиннадцатого. Я боялась опоздать, но спустилась, наоборот, немного раньше. Но миссис Редферн меня уже ждала, и мы вышли в двадцать семь или двадцать восемь минут двенадцатого.

– И чем вы занимались на Чайкиной скале? – спросил Пуаро.

– Миссис Редферн рисовала. Я же намазалась маслом и легла загорать. Потом я пошла купаться, а Кристина вернулась в отель. Ей нужно было переодеться перед игрой в теннис.

– Который, по-вашему, был час? – с деланным равнодушием спросил Вестон.

– Когда миссис Редферн ушла в отель? Без четверти двенадцать.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Я посмотрела на часы.

– На те, что сейчас на вас?

Линда вытянула запястье.

– Вот на эти.

– Не покажете ли вы их мне?

Линда протянула руку через письменный стол, и Вестон удостоверился, что часы Линды показывали точно такое же время, что и его собственные часы и настенные часы отеля.

Он улыбнулся, поблагодарил Линду и стал расспрашивать ее дальше.

– Значит, вы искупались?

– Да.

– А потом вы вернулись в отель? Во сколько?

– Было около часа дня. Придя в отель, я и узнала... про Арлену... – произнесла она изменившимся голосом.

– Вы были в хороших отношениях с вашей мачехой? – не без некоторой неловкости спросил Вестон.

Ответ раздался не сразу.

– Да, – сказала она наконец.

– Вы любили ее? – спросил Пуаро.

– Да. Она была очень добра ко мне.

– Одним словом, – подхватил Вестон с наигранной веселостью, – она ничем не походила на злую мачеху из детских сказок?

– Нет, – без улыбки ответила она.

– Прекрасно. Я вам задаю этот вопрос только потому, что в семьях иногда возникают на подсознательном уровне легкое соперничество, трения, усложняющие жизнь. К примеру, отец часто бывает товарищем своей дочери, и она может приревновать его к своей новой матери... Доводилось вам испытывать подобное чувство?

Линда слушала его с видимым удивлением, но ее отрицательный ответ прозвучал искренне.

Вестону было не по себе. Этот допрос тяготил его. Чувство долга вынуждало его задавать вопросы, и он их задавал. Но именно в такие моменты он спрашивал себя, зачем он поступил работать в полицию. Эта профессия сейчас претила ему.

Без малейшего энтузиазма, он продолжил:

– Разумеется, ваш отец во всем следовал желаниям вашей матери?

– Я не знаю.

– Вы понимаете, как я только что говорил, в семьях случаются споры, ссоры... и когда родители не живут в добром согласии, детям не всегда приходится легко. С вами такого никогда не случалось?

– Вы хотите знать, ссорились ли папа и Арлена? – спросила Линда.

– Гм... да.

– Нет, не ссорились, – четко произнесла она. – Папа вообще ни с кем не ссорится. Это не в его стиле.

– А теперь, мисс Линда, я попрошу вас хорошенько подумать. Подозреваете ли вы кого-нибудь в убийстве вашей мачехи? Видели или слышали вы что-нибудь, что может помочь нам найти убийцу?

Линда промолчала добрую минуту. Она не хотела скоропалительно отвечать на такой вопрос и погрузилась в раздумье.

– Нет, – сказала она наконец. – Я не вижу, кто бы мог хотеть убить Арлену. За исключением, конечно миссис Редферн.

– Вы считаете, что миссис Редферн могла убить миссис Маршалл? Почему?

– Потому что ее муж был влюблен в Арлену. Я не думаю, что она действительно хотела ее убить, но она была бы рада, если бы Арлена умерла. Это не одно и тоже.

– Нюанс существенный – заметил Пуаро.

– Миссис Редферн, – продолжала Линда, – вообще бы не смогла кого-либо убить. Она не переносит насилия. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Очень хорошо понимаю, – подтвердил Пуаро. – И я с вами полностью согласен. Миссис Редферн не из тех женщин, которые способны потерять голову...

Он откинулся на спинку своего кресла и закрыл глаза, словно подбирая слова.

– Нет, – продолжал он, – я не представляю себе ее, одолеваемую бурей страстей, пришедшую в ужас от своей загубленной жизни, от безысходности... Я также не представляю себе ее, устремившую пламенеющий взор на ненавистное лицо... на белокожий затылок... сжимая кулаки до боли в ногтях, твердя себе, с каким наслаждением она вонзила бы их в эту плоть...

Он умолк.

Нервно ерзая на стуле, Линда спросила чуть дрожащим голосом:

– Это все? Я могу идти?

Вестон заверил ее, что вопросы кончены, поблагодарил, встал и проводил ее до двери.

Вернувшись к столу, он закурил и вздохнул.

– Ну и профессия же у нас! Не скрою от вас, что в течение всего этого допроса я чувствую себя самым распоследним хамом. Тоже мне, красивое занятие: выпытывать у девочки, что она знает об отношениях между ее отцом и мачехой! И я ведь сделал все, что мог, чтобы эта малышка надела веревку на шею своего отца. Чертова работа! А делать ее все же надо! Преступление остается преступлением, и этот ребенок может знать лучше всех что-то нам необходимое. Но несмотря на это, я, пожалуй, доволен, что ей оказалось нечего нам рассказать!

– Я так и думал, что это вас обрадует, – сказал Пуаро.

Вестон кашлянул, скрывая смущение, и продолжил:

– Я вам замечу, Пуаро, что вы немного переборщили с вашей историей о ногтях, которые вонзаются в тело! Разве можно вбивать этой девочке в голову подобные мысли?

– А? – откликнулся Пуаро с полуулыбкой. – Вы считаете, что я хотел вбить ей в голову какие-либо идеи?

– Но вы же это сделали.

Пуаро собрался было возразить, но Вестон перевел разговор на другую тему.

– В итоге, эта малышка не сообщила нам ничего нового, за исключением того, что у миссис Редферн есть более-менее твердое алиби. Если они действительно пробыли вместе с половины одиннадцатого до без четверти двенадцать, Кристина Редферн выходит из игры. Ревнивица покидает сцену...

– Есть более веские основания считать ее невиновной, – сказал Пуаро. – Я убежден, что она ни физически, ни морально не способна кого-либо удушить. Это противоречит ее спокойному, холодному темпераменту. Она может сильно любить, проявить привязанность, но ждать от нее страстного порыва или жеста, продиктованного гневом, невозможно. К тому же, как я уже вам говорил, у нее слишком маленькие и хрупкие руки.

– Я согласен с Пуаро, – заявил инспектор Колгейт. – Она безусловно вне игры. Доктор Нисден категоричен: Арлена Маршалл была задушена не просто руками, а настоящими лопатами.

– Что ж, – отозвался Вестон, – будем продолжать. Я думаю, что теперь мы можем заняться Редферном. Я надеюсь, что он уже оправился от своих эмоций...

Патрик Редферн уже вновь обрел свое обычное состояние. Он был немного бледен, но опять, согласно своему обыкновению, владел собой и казался совершенно спокойным.

– Вы Патрик Редферн, и вы проживаете по адресу: Кроссгейтс, Селдон, Принцес-Рисборо? – осведомился Вестон.

– Да.

– Давно ли вы были знакомы с миссис Маршалл?

Патрик заколебался.

– Три месяца.

– Капитан Маршалл сказал нам, что вы познакомились с миссис Маршалл случайно, встретились с ней на коктейле. Это верно?

– Да.

– Капитан Маршалл дал нам понять, что до приезда сюда вы и миссис Маршалл знали друг друга мало. Так ли это?

Патрик Редферн опять заколебался.

– Не совсем, – произнес он наконец. – По правде говоря, мы с мисс Маршалл довольно часто встречались.

– Без ведома капитана Маршалла?

Редферн слегка покраснел.

– Мне нечего вам сказать.

– А была ли миссис Редферн в курсе этих встреч? – живо заинтересовался Пуаро.

– Я ей, разумеется, сказал, что познакомился со знаменитой Арленой Стюарт.

– Я понимаю. – Голос Пуаро звучал миролюбиво, но настойчиво. – А сказали ли вы ей, что встречались с ней часто?

– Может быть, и нет...

Получив этот результат, Вестон взял допрос в свои руки.

– Договаривались ли вы с миссис Маршалл оба приехать сюда?

На этот раз Патрик не ответил и молчал довольно долго. Затем, после продолжительной внутренней борьбы, он решился:

– Рано или поздно это все равно станет известным, – тихо проговорил он. – Так что стараться вас обмануть бесполезно! Вы наверняка уже знаете, что я любил эту женщину. И когда я говорю «любил», это не то слово. Я ее обожал, я был от нее без ума... Она попросила меня приехать сюда. Сначала я противился этой идее... А потом согласился!.. Что я мог сделать? Попроси она меня о чем угодно, я бы повиновался! Сам знаю, что это глупо, но здесь ничего не изменишь!

– Цирцея, – вполголоса произнес Пуаро.

– Да, Цирцея! Я вынужден это признать. Гордиться здесь нечем, но что мне оставалось делать? – Немного помолчав, он продолжал: – Я хочу быть откровенен с вами. Зачем что-то от вас скрывать? Я был безумно влюблен в эту женщину. Любила ли она меня? Я не знаю. Она говорила, что да, но на мой взгляд, она принадлежала к той категории женщин, которые, завоевав мужчину, теряют к нему интерес. Я был предан ей душою и телом. И она это знала. Сегодня утром, найдя ее лежащей мертвой на гальке, я словно получил удар кулаком между глаз. Все вокруг меня закружилось, как при нокауте!

– А теперь? – спросил Пуаро.

– Теперь? – переспросил Патрик, не отводя взгляда. – Я рассказал вам всю правду, и мне хотелось бы знать, в какой мере мой рассказ должен быть предан огласке. Ведь никакой связи со смертью Арлены здесь нет. Следует ли доводить эту историю до сведения каждого? Я прошу не столько из-за себя, сколько из-за жены. Это нанесет ей страшный удар...

Опустив глаза, он продолжал:

– О, я знаю, вы мне скажете, что я должен был обо всем этом подумать раньше. И вы будете правы! Вы сочтете меня двуличным человеком, но тем не менее – это чистая правда, – я люблю свою жену. Я ее очень люблю. Арлена была для меня любовной авантюрой, безумием, которое иногда одолевает мужчин!.. Единственная женщина, которую я действительно люблю – это Кристина! Я скверно поступил с ней, но даже в самые худшие моменты только она и была для меня важна!

Он вздохнул.

– Я сказал вам правду... Я так хотел бы, чтобы вы мне поверили!

Его голос и все его поведение дышали искренностью.

– Я верю вам, – проговорил Пуаро.

Патрик посмотрел в глаза маленькому человечку и просто ответил:

– Спасибо.

Полковник Вестон старательно прочистил горло.

– Вы можете быть уверены, мистер Редферн, что изо всей этой истории мы возьмем на заметку лишь то, что непосредственно касается нашего расследования. Если чувства, которые вы питали к миссис Маршалл, не играют в нашем деле никакой роли, мы оставим их в стороне и не будем заводить о них разговор. К сожалению, вы, кажется, не отдаете себе отчет в том, что... интимность ваших отношений с миссис Маршалл, видимо, оказала непосредственное влияние на ее судьбу. Может быть, в ней-то и кроется причина преступления.

– Причина?

– Ну да, мистер Редферн, причина. Вы утверждаете, что капитан Маршалл ничего не знал. А вообразите себе, что он знал?

– Не хотите же вы сказать, что узнав о моих отношениях с его женой, он ее убил?

– Это предположение не пришло вам в голову? – строгим голосом спросил Вестон.

Редферн опустил голову.

– Нет, – ответил он. – Это не пришло мне в голову. Маршалл такой необычайно спокойный человек, что... Нет, мне это кажется невозможным!

Вестон задал следующий вопрос:

– Какую позицию занимала миссис Маршалл по отношению к своему мужу? Опасалась ли она, что он узнает о вашей связи? Или это было ей безразлично?

– Она делала все, чтобы он ничего не знал.

– Боялась ли она его?

– Боялась?.. Я уверен, что нет!

Пуаро вмешался в разговор.

– Простите меня, мистер Редферн, если я задам вам нескромный вопрос, но он может оказаться нам полезен. Вы никогда не думали о разводе?

– Никогда. Я вам уже сказал, что я люблю Кристину. Что касается Арлены, то эта мысль, я уверен, никогда не приходила ей в голову. Ее брак давал ей преимущества от которых она никогда бы не отказалась. Ведь Маршалл... как бы выразиться... не просто кто-нибудь. Он благородный и богатый человек.

По его лицу скользнула горькая усмешка.

– Я же был для нее только развлечением, стоящим отнюдь не на первом месте... способом приятно провести время, не больше! Я понял это с самого начала, но, как ни странно, это ничего не изменило в моих чувствах...

Он умолк и задумался.

– Мистер Редферн, было ли у вас сегодня утром назначено свидание с миссис Маршалл? – вернул его к действительности Вестон.

– Нет, – ответил он, овладев собой. – Обычно мы встречались на пляже во время купания.

– Вы удивились, не увидев ее?

– Да, очень. Я не понимал, где она могла быть.

– Как вы объяснили себе ее отсутствие?

– Я не знал, что думать. Вот я и остался на пляже, надеясь, что она появится с минуты на минуту.

– Если у нее была назначена встреча с кем-то, вы можете представить себе, с кем?

Он отрицательно покачал головой.

– Где вы встречались с миссис Маршалл, когда у вас были свидания?

– Чаще всего у Чайкиной скалы. Это спокойный уголок, и после обеда там тень.

– И больше нигде? Например, в бухте Гномов?

– Нет. Пляж бухты Гномов очень открытое место, с лодки его видно, как на ладони. Мы же не хотели привлекать к себе внимание. По утрам мы никогда не встречались. После обеда – это другое дело: люди отдыхают, разбредаются кто куда, никто не знает, что делают остальные и где они. После ужина, если выдавался хороший вечер, мы ходили гулять по разным уголкам острова...

– Я знаю, – почти невольно вырвалось у Пуаро.

– Одним словом, – заключил Вестон, – вы ничего не можете сказать нам о том, что привело миссис Маршалл в бухту Гномов.

– Я не имею об этом ни малейшего представления. Столь ранее появление так на нее не похоже!

– Были ли у нее знакомые поблизости?

– Насколько мне известно, нет. Я даже уверен, что нет.

– А теперь, мистер Редферн, я попрошу вас напрячь память. Вы встречались с миссис Маршалл в Лондоне, значит, вы видели кое-каких ее знакомых. Был ли кто-нибудь из них ею обижен? Кто-нибудь, кого вы, например, вытеснили из ее сердца?

Патрик немного подумал.

– Честно говоря, я никого не помню.

Пальцы полковника постукивали по столу.

– Ну что ж! – сказал он. – По всей видимости, у нас есть три возможных варианта. Во-первых, неизвестный убийца, какой-нибудь маньяк, находившийся неподалеку... Конечно, это довольно маловероятное предположение...

– И тем не менее, – тотчас же откликнулся Редферн, – это самое правдоподобное объяснение!

– Я тоже не верю в убийство с целью ограбления. Место это труднодоступное. Преступнику пришлось бы перейти дамбу, пройти перед отелем, пересечь остров и спуститься на пляж по лестнице. Правда, он мог добраться туда и на лодке, но в обоих случаях он оказался там не случайно. Он сделал это преднамеренно.

– Вы говорили о трех возможностях, – напомнил Редферн.

– Гм... да. На острове ведь есть два человека, у которых могло быть основание убить Арлену Маршалл. Первый – это ее муж. А второй – ваша жена...

Патрик подскочил на стуле.

– Моя жена? Уж не хотите ли вы сказать, что моя жена замешана в этом деле?

Он встал и от волнения стал заикаться.

– Это... это безумие!.. Чтобы Кристина... Да это немыслимо! Невообразимо! Вернее, это просто смешно!

– Тем не менее, ревность может явиться серьезным поводом для такого поступка. Ревнивые женщины теряют над собой контроль...

Редферн горячо встал на защиту жены.

– Другие, может быть, но не Кристина! Какой бы несчастной она себя ни чувствовала, она не из тех, кто... Да она просто неспособна на насилие!

Эркюль Пуаро с удовольствием отметил про себя, что слово «насилие», недавно непроизвольно сорвавшееся с уст Линды в разговоре о Кристине, было на этот раз произнесено Редферном. И он опять подумал, что оно было удачно выбрано.

– Нет-нет, – продолжал Патрик свою пламенную речь, – это предположение абсурдно. Арлена была вдвое сильнее Кристины. Я не уверен, что у Кристины хватит сил, чтобы задушить котенка, и я совершенно убежден, что она никогда не одолела бы такую сильную и энергичную женщину, как Арлена! К тому же, Кристине ни за что не удалось бы спуститься по лестнице, ведущей в бухту. У нее со второго пролета закружилась бы голова. Нет, об этом и речи быть не может!

Полковник Вестон машинально дергал себя за мочку.

– Если рассматривать вещи под таким углом, то я согласен с вами: эта гипотеза наталкивается на серьезные препятствия. Но ведь первое, что мы должны принимать во внимание, это повод...

Он встал, чтобы проводить Редферна к двери, и добавил:

– Повод и материальную возможность...

Когда Редферн вышел, Вестон улыбнулся и сказал:

– Я не счел нужным сообщить ему, что у его жены есть алиби. Я хотел увидеть его реакцию. Его всего затрясло, а?

– Выставленные им аргументы кажутся мне более убедительными, чем самое надежное алиби, – откликнулся Пуаро.

– Я и так не верю в виновность его жены! Она не могла убить Арлену Маршалл. Физически не могла, как вы выразились. Маршалл мог бы быть виновным, но, по всей видимости, это не его рук дело.

Инспектор Колгейт кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

– Я думал над его алиби, – сказала он. – А не мог ли он, решив убить свою жену, заготовить письма заранее?

– Неплохая мысль, – согласился Вестон. – Надо будет этим заняться...

Он внезапно умолк: в комнату вошла Кристина Редферн.

Она выглядела, как всегда, очень спокойной, но держалась с легким налетом аффектации[8]. На ней были белая теннисная юбка и голубой пиджак, подчеркивающий ее бледный, присущий блондинкам цвет лица. Она казалась очень хрупкой, но ее черты выражали решительность, храбрость и здравый смысл.

«Какая милая женщина, – подумал полковник. – Может быть, немного блеклая, но, во всяком случае, слишком снисходительная к своему ловеласу-мужу. Впрочем, он еще молод и успеет исправиться. Можно же один раз в жизни свалять дурака!»

Он предложил миссис Редферн сесть и сказал:

– Миссис Редферн, мы вынуждены соблюдать заведенный порядок и, согласно требованиям расследования, спрашиваем у каждого, что он делал сегодня утром. Прошу меня извинить...

– Я прекрасно понимаю, – ответила Кристина Редферн мягким, хорошо поставленным голосом. – С чего следует начинать?

Слово взял Пуаро.

– С самого начала. Что вы сделали, встав сегодня утром?

– Дайте мне собраться с мыслями. Прежде чем спуститься завтракать, я зашла в номер к Линде Маршалл, и мы договорились встретиться в холле в пол-одиннадцатого и пойти на Чайкину скалу.

– Вы не купались до завтрака?

– Нет. Я делаю это очень редко. – Улыбнувшись, она пояснила: – Я люблю входить в хорошо прогретую воду.

– А ваш муж купается сразу же, как встает?

– Да, почти всегда.

– Было ли это в привычках у миссис Маршалл?

– О нет! Миссис Маршалл принадлежала к тем людям, которые появляются на всеобщее обозрение только поздно утром!

Ее голос стал холодным и резким.

Пуаро изобразил смущение и извинился.

– Простите меня за то, что я вас прервал, мадам. Итак, мы остановились на том, как вы зашли в номер Линды Маршалл. Который был час?

– Я думаю, в пол-восьмого... Нет, немного больше.

– Мадемуазель Маршалл была уже на ногах?

– Да. Она как раз в этот момент вернулась к себе.

– Как? Откуда? – спросил Вестон.

– Она сказала мне, что ходила купаться.

Эркюль Пуаро заметил, что, прежде чем ответить, она слегка заколебалась.

– Что было дальше?

– Я позавтракала.

– А потом?

– Потом я поднялась к себе в номер, собрала принадлежности для рисования и взяла альбом. А потом мы ушли.

– Вместе с Линдой Маршалл?

– Да.

– Который был час?

– Наверное, пол-одиннадцатого.

– Куда вы пошли?

– На Чайкину скалу. Это маленький пляж на берегу острова. Там мы и устроились. Я рисовала, а Линда загорала.

– Во сколько вы ушли оттуда?

– Без четверти двенадцать. В полдень я должна была играть в теннис, и мне нужно было переодеться.

– На вас были часы?

– Нет. Я спросила время у Линды.

– А потом?

– Я собрала свои вещи и вернулась в отель.

– А мадемуазель Линда? – спросил Пуаро.

– Линда? Она пошла купаться.

– Вы были далеко от моря?

– Да, довольно далеко от края воды, у подножия скал. Я устроилась в тени, а Линда на солнышке.

– Когда вы уходили с пляжа, мадемуазель Линда была в воде?

Кристина наморщила лоб, припоминая.

– Дайте вспомнить... Когда я закрывала коробку с рисовальным принадлежностями, она бегала по берегу... Да, я услышала, как она бросилась в волны в тот момент, когда я начала подниматься по тропинке, ведущей наверх.

– Вы в этом уверены, мадам? Вы видели ее в воде?

– Да.

Она удивилась Пуаро, который так настоятельно расспрашивал ее об этой детали. Вестон тоже был удивлен.

– Продолжайте, миссис Редферн, – попросил он.

– Я вернулась в отель, переоделась и присоединилась к остальным игрокам.

– К кому именно?

– Я играла с капитаном Маршаллом, мистером Гарднером и мисс Дарнли. Мы как раз закончили второй сет и начали третий, когда нам сообщили о... о смерти миссис Маршалл.

Пуаро опять вмешался.

– О чем вы подумали, мадам, узнав эту новость?

– О чем я подумала?

На ее лице проступило явное неудовлетворение.

– Да, о чем вы подумали? – настаивал Пуаро.

– Господи, – медленно сказала Кристина, – я подумала, что это ужасная смерть!

– Да-да, конечно... Но это реакция любого человека. Подобная смерть возмутит каждого! Я же хочу знать, какова была ваша личная реакция.

Она, казалось, не понимала его вопроса, и он добавил, глядя ей прямо в глаза:

– Мадам, я взываю к вашему уму, вашему здравому смыслу и способности суждения. За время вашего пребывания здесь, у вас наверняка сложилось определенное впечатление о миссис Маршалл, о том, какого рода женщиной она была.

Кристина осторожно ответила:

– Боже мой, когда живешь в одном отеле...

– Это вполне естественно, – сказал Пуаро. – Потому-то я и спрашиваю вас, мадам, действительно ли вас удивило то, как умерла Арлена Маршалл?

– Мне кажется, теперь я понимаю, что вы хотите узнать, – медленно проговорила Кристина. – Что ж, я не испытала того, что можно назвать удивлением. Скорее, это было чувство отвращения. Она была одной из таких женщин, у которых...

– У которых может так сложиться судьба, – закончил за нее Пуаро. – Мадам, это самые верные слова из всех тех, что сегодня были сказаны в этой комнате. А теперь, не изволите ли вы, забыв о ваших личных чувствах, рассказать нам, что вы думаете о миссис Маршалл?

– Есть ли в этом теперь необходимость?

– Может быть...

– Что же вам сказать...

Она оставалась спокойной, но ее щеки слегка порозовели, и во всем ее облике наступила перемена. Теперь в ней было меньше светской женщины и больше просто женщины.

– Что ж, для меня она была презренным существом, неизвестно зачем живущим на свете, бессердечным и глупым. Она не думала ни о чем, кроме своих туалетов, мужчин и поклонников, которым они ее окружали. Она была совершенно бесполезной... привлекательной, да, очень привлекательной, но живущей пустой, бесцельной жизнью, одной из тех, которые могут плохо кончиться... Вот почему ее смерть не удивила меня! Эта женщина пробуждала самые низменные инстинкты во всех, кто приближался к ней... Она была из тех, которым хорошо только в скверне и низости, которые всегда оказываются впутанными в гнусные истории шантажа, ревности и преступления...

Словно выдохнувшись, она умолкла, и ее губы сложились в жесткую презрительную складку.

Полковник Вестон подумал, что найти женщину, более непохожую на Кристину, было бы трудно, но заметил про себя и то, что будь он женат на ней или ей подобной, ему бы, рано или поздно, захотелось глотнуть свободы, и тогда Арлена Маршалл показалась бы ему крайне соблазнительной.

Из всего сказанного Кристиной его, тем не менее, поразило одно слово.

Он облокотился на стол.

– Миссис Редферн, почему, говоря об Арлене Маршалл, вы употребили слово «шантаж»?

Несколько удивившись, Кристина взглянула на полковника, словно не уловив с первого раза смысл его вопроса.

– Я полагаю, потому, что она была жертвой шантажа. В чем, впрочем, нет ничего удивительного.

– Уточните, пожалуйста, вашу мысль. Вы в этом уверены?

Она слегка покраснела и ответила с заметной неловкостью:

– Да, я в этом уверена. Видите ли, я... случайно услышала один разговор.

– Не расскажете ли вы нам о нем подробнее?

Щеки Кристины стали пунцовыми.

– Я не намеревалась подслушивать и оказалась свидетельницей этого разговора совершенно случайно. Это произошло два дня тому назад... Нет, три дня тому назад, вечером. Мы играли в бридж, вы помните, мосье Пуаро? Я играла с мужем, а вы были партнером мисс Дарнли. В комнате стояла удушающая жара, и, когда настала моя очередь пропустить ход, я вышла подышать свежим воздухом. Я сделала несколько шагов по направлению к пляжу и вдруг услышала голоса. Арлена Маршалл – я сразу же узнала ее голос – говорила: «Настаивать бесполезно. Я не могу сейчас достать большую сумму, иначе я вызову подозрения у мужа.» Другой голос – мужской – ответил: «Не рассказывайте мне сказок! Выкладывайте деньги!» Тогда Арлена сказала: «Вы гнусный шантажист!», а мужчина бросил ей в ответ: «Шантажист или нет, а платить-то надо!» Несколькими минутами позже Арлена обогнала меня. Она шла очень быстро и выглядела крайне взволнованной.

– Кто был этот мужчина?

– Я не знаю. Он говорил так тихо, что я его едва слышала.

– Его голос не показался вам знакомым?

– Нет. Это был грубый низкий голос, ничем другим не примечательный.

– Благодарю вас, – сказал полковник Вестон.

Когда дверь за Кристиной Редферн закрылась, инспектор Колгейт удовлетворенно произнес:

– Наконец-то мы сдвинулись с места!

– Вы так думаете?

– В этом нет никакого сомнения, – ответил инспектор. – Другого ничего не скажешь. Значит, эту милую даму кто-то шантажировал!

– Но ведь умер не шантажист, а его жертва, – негромко заметил Пуаро.

– Я согласен с вами. Это действительно осложняет дело, – кивнул Колгейт. – В привычки шантажистов не входит убивать тех, на ком они наживаются. Но как бы то ни было, теперь мы знаем, куда направлялась сегодня утром миссис Маршалл и почему она хотела скрыть это от своего мужа и Редферна. У нее было свидание с типом, который шантажировал ее.

– Я думаю, – отозвался Пуаро, – что мы можем быть в этом уверенными.

– К тому же, задумайтесь о месте этой встречи, – продолжал Колгейт. – Просто идеальный уголок для такого рода беседы! Арлена Маршалл уплывает на ялике. Здесь нет ничего подозрительного, она делает это каждый день. Она направляется в бухту Гномов, где по утрам никого нет. Лучше не придумаешь, можно спокойно поговорить...

– Да, мне это тоже бросилось в глаза, – сказал Пуаро. – Это действительно удобное место для разговора, который не нуждается в рекламе. По утрам там всегда ни души, со стороны суши туда попасть, только спустившись по отвесной железной лестнице, а на подобную гимнастику решится не каждый. К тому же, нависающий берег скрывает значительную часть пляжа. И, наконец, еще одно преимущество: там есть нечто вроде грота, вход в который трудно найти и где можно кого-то поджидать, не будучи увиденным.

– Да, – откликнулся Вестон, – я тоже слышал о гроте Гномов!

– И я, – присоединился к нему Колгейт, – но очень давно. Может быть, нам следует там побывать? Кто знает...

– Ваши рассуждения правильны, Колгейт, – одобрил полковника. – Мы решили половину проблемы: теперь мы знаем, почему миссис Маршалл отправилась в бухту Гномов. Нам остается другая половина: с кем она там встречалась? Возможно, с кем-то из отеля. Ее возлюбленным не мог быть никто, кроме Редферна. Но кто-то из постояльцев мог ее шантажировать. В этом надо разобраться!

Он вновь взялся за регистрационную книгу.

– Оставим в сторону слуг, которые, на мой взгляд, не могу быть замешаны в этом деле. Кого мы должны принять во внимание? Гарднера, майора Барри, мистера Хораса Блатта и пастора Стивена Лейна.

– Я думаю, что мы можем еще больше сократить подозреваемых. Оставим американца: он все утро пробыл на пляже, не так ли, мосье Пуаро?

– Совершенно верно. Он лишь ненадолго уходил за мотком ниток для своей жены.

– А трое остальных? – спросил Вестон.

– Майор Барри ушел в десять часов утра и вернулся только в пол-второго. Пастор Лейн встал рано, позавтракал в восемь часов и объявил, что он отправляется в длительную прогулку. Что до мистера Блатта, то он уплыл на своем паруснике, что он делает почти каждый день. Никто из них не вернулся.

– Вы говорите, – сказал Вестон после короткого раздумья, – что он уплыл на паруснике?

– Да. Может быть, это и его рук дело...

– Может быть. Что ж, мы должны все выяснить про этих людей!.. Кто у нас еще остается? А, Розамунда Дарнли! И мисс Брюстер, та, которая вместе с Редферном обнаружила тело... Что она из себя представляет, Колгейт?

– Она, похоже, умная женщина. Глупостей от нее не услышишь.

– Она высказала вам свое мнение об убийстве?

– Нет. Я не думаю, что мы узнаем от нее что-то существенно новое. Но в этом все же надо удостовериться... Мы можем начать с американцев, я знаю, что они уже ждут.

– Хорошо! – согласился Вестон. – Нам нужно быстрее всех опросить. Кто знает, может быть они расскажут нам что-то интересное, может быть, даже об этой истории с шантажом...

Мистер и миссис Гарднер вошли в кабинет вместе.

Миссис Гарднер начала говорить, едва успев присесть.

– Я надеюсь, полковник Вестон... Ваша фамилия Вестон, не так ли?

Получив подтверждение, она продолжала:

– Я надеюсь, полковник, что вы поймете, почему мой муж сопровождает меня. Эта история страшно меня разволновала, а мистер Гарднер печется о моем здоровье...

– Миссис Гарднер очень впечатлительна, – вставил мистер Гарднер.

– Мистер Гарднер сказал: «Конечно же, Кэрри, я пойду с тобой!» Не подумайте, что я недооцениваю английскую полицию, наоборот, я испытываю перед ней восхищение! Мне всегда говорили, что она действует с тактом и деликатностью, и я знаю, что это правда. Когда в «Савое» пропал мой браслет, молодой человек, который вел расследование, был просто очарователен. Заметьте, в итоге выяснилось, что браслет вовсе не был украден, а что это я сама его затеряла, но здесь нет ничего удивительного. Иногда на вас наваливаются столько дел, что о чем-то забыть не является большим прегрешением... – Она перевела дух и продолжала: – Я хочу вам сказать – мистер Гарднер полностью со мною согласится, – что мы сделаем все от нас зависящее, чтобы помочь английской полиции в решении задачи, которая перед ней стоит. Задавайте мне любые вопросы, и я охотно отвечу на них.

Полковник Вестон открыл было рот с намерением задать свой первый вопрос, но ему пришлось его отложить: миссис Гарднер повернулась к мужу, чтобы получить его одобрение:

– Мы ведь так и думаем, не правда ли, Оделл?

– Да, моя дорогая, – подтвердил мистер Гарднер.

Полковник Вестон поймал удобный момент:

– Насколько мне известно, миссис Гарднер, сегодня утром вы были на пляже с мистером Гарднером?

В порядке исключения мистер Гарднер ответил первым.

– Да, это так.

– Совершенно верно, – подхватила миссис Гарднер. – Была такая замечательная погода. В общем-то, это утро ничем не отличалось от других, и ничто не позволяло заподозрить, что совсем близко от нас разыгрывается такая страшная драма!

– Видели ли вы миссис Маршалл?

– Нет. Я даже сказала Оделлу: «А где же миссис Маршалл?» Тем более, что ее искал муж, а молодой Редферн, так тот просто не мог усидеть на месте! У него был невероятно огорченный вид, и я подумала, как жаль, что мужчина, у которого такая очаровательная жена, бегает за этой ужасной женщиной. Я ведь с первого же дня составила себе о ней мнение, не правда ли, Оделл?

– Да, дорогая.

– Я никогда не смогу понять, как такой приличный человек, как капитан Маршалл, мог жениться на ней! Тем более, что у него есть прелестная дочка, которая как раз в том возрасте, когда так важно попасть под хорошее влияние! У миссис Маршалл не было никакого воспитания, и капитан не должен был даже обращать внимания на столь вульгарную особу. Если бы он обладал хоть толикой здравого смысла, он женился бы на мисс Дарнли, она такая изумительно изящная и очаровательная женщина! Я должна сказать, что я восхищаюсь тем, с каким умением она собственными руками – именно сама! – создала такую превосходную фирму. Чтобы преуспеть в подобном деле, надо иметь голову на плечах... Но на мисс Дарнли стоит только один раз посмотреть, чтобы понять, что она безумно умна... Такая женщина может организовать что угодно!.. Я испытываю перед ней безграничное восхищение. И если я говорю, что мистер Маршалл должен был жениться на ней, то это потому, что как я уже недавно заметила мистеру Гарднеру, она питает к нему глубокую привязанность. Я скажу даже больше: она влюблена в него, это просто бросается в глаза! Не правда ли, Оделл?

– Да, моя дорогая.

– Кажется, они были знакомы еще детьми... Так что теперь, когда этой женщины больше нет, все может еще отлично устроиться! Вы понимаете, полковник Вестон, я человек широких взглядов и не имею ничего против театра. У меня есть хорошие подруги-актрисы. Но, как я все время говорила мистеру Гарднеру, в этой женщине было что-то плохое. И, как видите, события доказали, что я была права!

Она замолкла с победоносным видом.

Пуаро, который от души забавлялся, обменялся лукавой улыбкой с мистером Гарднером.

Несколько оглушенный, полковник Вестон поблагодарил миссис Гарднер.

– Я полагаю, что вы не заметили ничего, что могло бы нам быть полезным? А вы, мистер Гарднер?

– Нет, ничего, – отозвался американец. – Я знаю, что миссис Маршалл проводила все свое свободное время с молодым Редферном, но это всем известно.

– А что вы думаете о ее муже? Считаете ли вы, что он сознательно закрывал на все глаза?

– Капитан Маршалл очень сдержанный человек, – осмотрительно ответил мистер Гарднер.

Миссис Гарднер немедленно подтвердила суждение своего супруга:

– Да, капитан Маршалл – истинный англичанин.

На слегка апоплексическом лице майора Барри с легкостью читались разнообразные и противоречивые чувства. Он старался напустить на себя пресыщенный вид, но было ясно, что эта таинственная история доставляла ему тайную радость, которой он стыдился.

– Я буду счастлив вам помочь, – начал он своим хриплым голосом. – Не то, чтобы я много чего знал, как раз наоборот... Я ничего не знаю!.. Я незнаком с этими людьми. Но за свой век я всякого навидался... Я долго жил на Востоке и могу вам сказать, что за годы, проведенные в Индии, в затерянном среди холмов гарнизоне, можно столько узнать о людях, что пропадет всякое желание что-либо о них знать!

То, что здесь произошло, напоминает мне аналогичную историю, случившуюся в Шимле. Его звали Робинсон... А может быть, Фалконер... Во всяком случае, он был родом из Манчестера... Или из Белфаста, я уж не помню... Да это ничего и не меняет. Был он спокойным человеком, много читал. Лучше не бывает. Однажды вечером приходит он домой... Он жил в маленьком бунгало... Ну так он попытался задушить свою жену! Прослышал, что она гуляет налево и направо... еще чуть-чуть – и она отдала бы концы! Совсем за немногим дело стало!.. Мы все были крайне поражены! Никто не ожидал от этого тихони ничего подобного!

– Видите ли какую-либо аналогию между этой попыткой совершить убийство и смертью миссис Маршалл? – спросил Пуаро.

– Еще бы! Это же то же самое!.. Он ведь хотел ее удушить. Серьезно собирался... Представляете, кровь ударила ему в голову...

– Значит, вы думаете, что с капитаном Маршаллом было так же?

Красное лицо майора сделалось багровым.

– Я этого не говорил. Я не имел в виду Маршалла, которого я считаю очень порядочным человеком. Поймите меня хорошенько, я не хочу сказать против него ни одного слова!

– Pardon[9], но разве вы только что не говорили о естественных реакциях мужа?

– Я только рассказал вам, что эта женщина играла с огнем! – воскликнул майор с одинаковой дозой пыла и чистосердечия. – Она совершенно свела с ума Редферна! И не его первого, я полагаю! Странно то, что мужья никогда ничего не видят. Это даже поразительно, и я часто был тому свидетель. Они замечают мужчину, который влюблен в их жену, но никогда не замечают, что она тоже в него влюблена! Я наблюдал подобный случай в Пуне. Она была очень красива и постоянно обводила своего мужа вокруг пальца, и...

Полковник Вестон, постепенно раздражаясь, прервал его:

– Извините меня, майор Барри, но на данный момент нам нужно установить факты. Известно ли вам что-либо об интересующем нас деле? Видели ли вы что-либо, что может оказаться нам полезным?

Майор подмигнул и ухмыльнулся.

– Как-то раз во второй половине дня, я видел их обоих – Арлену Маршалл и молодого Редферна – у Чайкиной скалы. Не могу сказать, что на них было так уж неприятно смотреть, но вам, наверное, не об этом нужны показания?

– Вы не видели миссис Маршалл сегодня утром?

– Сегодня утром я никого не видел. Я ездил в Сент-Лу. Как не везет, так не везет! Сижу в этой дыре, где никогда ничего не происходит, а когда, наконец, что-то случается, так меня нет!

В его голосе звучало сожаление.

– Значит, вы уехали в Сент-Лу?

– Да, мне надо было кое-куда позвонить. В отеле нет телефона, а звонить из телефонной будки в Лезеркомбе невозможно: вас слышит вся округа!

– Ваши звонки были столь конфиденциальны?

– И да и нет, – добродушно ответил майор. – Я намеревался позвонить знакомому, чтобы попросить его поставить за меня деньги на одну лошадку. Мне не повезло, потому что я не смог до него дозвониться...

– Откуда вы ему звонили?

– Из почты Сент-Лу. На обратном пути я сбился с дороги, которые здесь без конца петляют, черт их возьми, и потерял добрый час времени. Не скоро я забуду местную дорожную сеть! Поэтому я и вернулся всего полчаса назад!

– Виделись ли вы в Сент-Лу с кем-нибудь? Или, может быть, с кем-нибудь разговаривали?

– Если я вас правильно понимаю, вы спрашиваете меня, имею ли я алиби, – деланно засмеялся майор. – Я в этом не уверен! Я видел в Сент-Лу пятьдесят тысяч человек, но это не означает, что они обо мне вспомнят!

Полковник извинился.

– Простите, но мы вынуждены задавать эти вопросы.

– Конечно, конечно, – ответил майор. – Я остаюсь в вашем распоряжении. Вы только дайте мне знать, и я буду счастлив чем-либо вам помочь! Миссис Маршалл была очень привлекательной женщиной, и я был бы рад посодействовать вам в поимке ее убийцы. Гарантирую вас, что газеты будут писать об этом происшествии под заголовком «Убийство в бухте»! Когда я был в Индии...

Инспектор Колгейт, в свою очередь, энергично прервал нить воспоминаний старого любителя поговорить и через две минуты сам закрыл дверь за майором Барри.

– В разгар сезона проверить что-либо в Сент-Лу нелегко, – сказал он, усаживаясь на свое место.

– К сожалению, это так, – отозвался Вестон. – Пока что мы не будем вычеркивать майора из нашего списка, хотя я не верю в его виновность!.. Таких старых крючков, как он, тринадцать на дюжину. Когда я служил в армии, я часто встречал подобных ему вояк. В них больше глупости, чем злобы. Но тем не менее, нам надо будет им заняться, Колгейт. Узнать, в котором часу он вывел машину из гаража, проверить, сколько потратил бензина и т.д. Он мог оставить машину где-то в безлюдном уголке и вернуться в бухту пешком. Материально это возможно, но маловероятно. Слишком уж на большой риск ему пришлось бы идти.

– Согласен, – кивнул Колгейт. – Надо не забывать, что погода сейчас хорошая, и здесь повсюду ходят автобусы с туристами. Они подъезжают сюда к половине двенадцатого. Прилив сегодня утром начался в семь часов. Значит, к часу дня был отлив. Надо полагать, что на дамбе и на пляже гуляло немало народа...

– Разумеется, в толпе риск был увиденным всегда меньше, – признал Вестон. – Но ему пришлось бы пройти перед отелем.

– Не обязательно. Если пойти по тропинке, которая ведет на верхнюю часть острова...

– Я не утверждаю, что он не смог бы вернуться, не будучи увиденным, – уточнил Вестон. – Ведь практически все постояльцы отеля за исключением миссис Редферн и Линды Маршалл, которые ушли на Чайкину скалу, находились на большом пляже. Тропинка начинается у отеля, но вряд ли кто-нибудь посмотрел в нужный момент в окно. Скажу даже больше: я думаю, что в интересующее нас время можно совершенно спокойно дойти до отеля, пересечь холл и никем не замеченным выйти с другой стороны. Но я имею в виду другое: рассчитывать быть неувиденным нельзя.

– А если майор добрался туда по морю? – спросил инспектор.

– Это уже более вероятно. Если у него где-то была приготовлена лодка, он мог бы оставить машину, добраться до бухты на веслах или под парусом, убить Арлену Маршалл, вернуться к машине, приехать сюда и рассказать нам, что он был в Сент-Лу и заблудился по дороге назад. В таком случае, он прекрасно знает, что нам будет очень трудно доказать обратное...

– Безусловно.

– Итак, Колгейт, – заключил начальник полиции, – вы этим серьезно займетесь. Прочешите весь сектор! Вы не хуже меня знаете, что надо делать! А пока мы выслушаем мисс Брюстер.

Эмили Брюстер повторила то, что она уже рассказала, добравшись до лезеркомбской полиции и не добавила ничего, чего бы они уже не знали.

– Вам больше не приходит в голову ничего, что могло бы оказаться нам полезным? – спросил Вестон, когда она закончила.

– Кажется, нет. Это скверное дело, и я надеюсь, что вы покончите с ним как можно быстрее.

– Поверьте, что я тоже на это надеюсь, – ответил Вестон.

– Не должно же это быть так трудно!

Услышав это утверждение, высказанное, как ему показалось, несколько суховатым тоном, полковник попросил уточнения:

– Что вы имеете в виду?

– Простите меня, полковник, – поправилась она. – Я вовсе не собиралась критиковать ваши методы и не намереваюсь учить вас вашему ремеслу! Я просто хотела сказать, что учитывая, какой женщиной была Арлена Маршалл, расследование не должно оказаться особенно трудным.

– Вы так думаете, мадемуазель? – спросил Пуаро.

– Конечно. De mortuis nil nisi bonum[10]. Но тем не менее, факты остаются фактами. Арлена Маршалл была полным ничтожеством. Я не думаю, что это будет приятным занятием, но ведь стоит только покопаться в ее прошлом!

– Вам она не нравится? – мягчайшим голосом осведомился Пуаро.

– Я слишком хорошо ее знала, – ответила она и, прочтя немой вопрос в трех парах глаз, объяснила: – Один из моих кузенов женился на девушке из семьи Эрскин. Вы, наверное, знаете, что этой особе удалось убедить старого сэра Роберта, который почти совсем впал в детство, оставить ей большую часть своего наследства в ущерб своей семье...

– Которая не пришла в восторг от этого поступка, – добавил Вестон.

– Естественно. Их связь уже вызывала скандал. И в придачу, он завещает ей пятьдесят тысяч фунтов! Вот и посудите о моральных качествах Арлены Маршалл! Может быть, мне не хватает христианского милосердия, но мне кажется, что подобные женщины не заслуживают, чтобы по ним плакали! – Она сделала короткую паузу и продолжала: – И это еще не все! Я знаю одного молодого человека – он немного сорвиголова, но не плохой мальчик, – которому она так вскружила голову, что он наделал кучу всяких глупостей. Для того, чтобы достать деньги на удовлетворение ее капризов, он затеял какие-то темные махинации на бирже и едва ушел от судебного преследования! Эта женщина оскверняла все, к чему она прикасалась, всех, кто попадался ей на пути! Смотрите, на что она толкала молодого Редферна! Нет, если говорить честно, то я не жалею о ее смерти. Единственное, что я могу допустить, это то, что пусть бы она лучше утонула или упала с обрыва! Смерть от удушения, это ужасно!

– Склонны ли вы предполагать, что она убита кем-то, кто знал ее раньше?

– Вполне.

– Кем-то, кто пробрался на остров незаметно для других?

– А кому было его замечать? Мы все отдыхали на пляже, за исключением маленькой Линды и Кристины Редферн, которые ходили на Чайкину скалу, и капитана Маршалла, сидевшего у себя в комнате. Никто и не мог ничего увидеть. Кроме, может быть, мисс Дарнли...

– А где она была?

– Она сидела у расщелины на Солнечном Карнизе. Мы с мистером Редферном видели ее, огибая остров.

– Может статься, вы и правы, мисс Брюстер, – не особенно уверенным голосом сказал полковник.

– Я без сомнения права, – поправила она категорическим тоном. – Когда речь идет о такой женщине, как миссис Маршалл, лучше всех даст вам объяснение смерти она сама!

Глаза Эркюля Пуаро встретились с серыми глазами Эмили Брюстер.

– Совершенно верно, – одобрил он. – Лучше всех нас наведет на след сама Арлена Маршалл.

Мисс Брюстер повернулась к Вестону.

– Вот видите!

– Будьте уверены, мисс, – отозвался полковник, – что мы внимательнейшим образом займемся прошлым миссис Маршалл.

Когда мисс Брюстер ушла, Колгейт задумчиво произнес:

– Эта дама знает, чего она хочет! К тому же, она терпеть не могла Арлену Маршалл!

После короткого раздумья, он добавил:

– Жаль, что у нее есть неоспоримое алиби! Вы обратили внимание на ее руки? Совершенно мужские руки!.. Да, телосложение у нее будь здоров! Покрепче, чем у некоторых мужчин!

Он устремил на Пуаро вопросительный взгляд.

– Вы и в самом деле уверены, мосье Пуаро, что она утром не покидала пляж?

Пуаро взмахнул руками.

– Увы, мой дорогой инспектор, она пришла на пляж задолго до того, как миссис Маршалл добралась до бухты Гномов, и она пробыла у меня на глазах все время до того, как она села в лодку с Редферном.

– Да, – признал Колгейт, – тогда ее ни в чем не обвинишь.

По всей видимости, он об этом сожалел.

Увидеть мисс Дарнли всегда для Пуаро большим удовольствием.

Она привносила в это расследование, где речь шла лишь об обстоятельствах ужасного убийства, приятную, особенно сейчас, ноту своего душевного благородства.

Она села напротив полковника Вестона и подняла к нему свое серьезное лицо.

– Вы хотите, чтобы я назвала вам свою фамилию и адрес? Меня зовут Розамунда Дарнли. Мне принадлежит фирма дамской одежды под названием «Роз Монд», и находится она по адресу: Брук-стрит, 622, Лондон.

– Благодарю вас, мисс Дарнли. Не сообщите ли вы нам что-нибудь, что сможет помочь нашему расследованию?

– Я не думаю.

– Мы увидим... Что вы делали сегодня утром?

– Около девяти часов я позавтракала, поднялась к себе в номер, взяла книги и зонтик и отправилась на Солнечный Карниз. Было, наверное, двадцать пять минут одиннадцатого. Без десяти двенадцать я вернулась в отель, зашла к себе за ракеткой и пошла на теннисный корт и играла там до обеда.

– Значит, вы пробыли у Солнечного Карниза примерно с половины одиннадцатого до без двадцати двенадцать?

– Да.

– Видели ли вы сегодня утром миссис Маршалл?

– Нет.

– Обратили ли вы внимание на ее ялик, направляющийся к бухте Гномов?

– Нет. Когда я пришла к Солнечному Карнизу, она, наверное, уже успела проплыть.

– Видели ли вы вообще чью-нибудь лодку?

– Я не могу этого утверждать. Я читала и поднимала глаза от книги только изредка. Насколько я помню, каждый раз, когда я смотрела на море, там ничего не было видно.

– Вы видели, как мимо вас проплыли на лодке мисс Брюстер и мистер Редферн?

– Нет.

– Вы были знакомы с миссис Маршалл?

– Капитан Маршалл – старый друг нашей семьи. Мы жили по соседству, и вот теперь неожиданно встретились здесь. Мы очень давно потеряли друг друга из вида, наверное, лет двенадцать.

– А миссис Маршалл?

– До того, как встретиться с ней здесь, мы и десятком слов не обменялись.

– Насколько вам известно, это была дружная пара?

– Я думаю, что они жили в добром согласии.

– Капитан любил свою жену?

– Вероятно, да, но здесь я ничего не могу сказать вам с точностью. Капитана нельзя назвать человеком современных идей... Для него брак – это вещь серьезная. Он выполняет взятые им на себя обязательства и держит слово, которое дал...

– Испытывали ли вы симпатию к миссис Маршалл?

– Ни малейшей, – ответила она без враждебности, твердым и спокойным тоном, словно констатируя этот факт и не больше.

– Почему?

На губах Розамунды появилась тень улыбки.

– Я полагаю, вы уже знаете, что женщины вообще не любили Арлену Маршалл. Она же, со своей стороны, ненавидела их и не скрывала этого. Тем не менее, я бы с удовольствием шила на нее, так как она была женщиной со вкусом и умела носить свои туалеты. Да, я бы не отказалась иметь ее в числе моих клиенток.

– Она тратила много денег на свои наряды?

– Вероятно, да. У нее были и собственные средства, а у капитана – большое состояние.

– Слышали ли вы или знаете ли вы, что миссис Маршалл была жертвой шантажа?

На лице молодой женщины появилось выражение изумления.

– Арлену шантажировали?

– Вас это удивляет?

– Господи, да!.. Это для меня так неожиданно!

– Но вам это представляется возможным?

– Все возможно, не правда ли? Этому учит нас жизнь. Но чем, хотела бы я знать, мог ей грозить шантажист?

– Может быть, в жизни миссис Маршалл было что-то, что она предпочитала не доводить до сведения своего мужа.

– Может быть, – ответила она без убеждения и с полуулыбкой объяснила: – Я отношусь к этому скептически, потому что Арлена не скрывала того, какая она. Она не строила из себя честную женщину.

– Вы считаете, что ее муж не был бы в неведении... о ее поведении?

Наступила тишина. Нахмурив брови, Розамунда думала. Наконец, она произнесла медленным и колеблющимся голосом:

– По правде говоря, я не знаю. Мне всегда казалось, что Кеннет Маршалл принимал свою жену такой, какой она была, не строя на ее счет никаких иллюзий. Но, может быть, все обстояло по-другому...

– Вы хотите сказать, что он полностью доверял ей?

Розамунда отреагировала с живостью.

– Мужчины бывают так глупы! – воскликнула она. – Каким бы Кеннет ни казался умудренным человеком, он ничего не знает о жизни! Я совсем не исключаю того, что он слепо доверял ей. Может быть, он думал, что поклонники его жены ограничивались лишь преклонением перед ней!

– Знаете ли вы кого-нибудь, кто питал бы вражду к Арлене Маршалл?

Она улыбнулась.

– Я могу назвать лишь ревнивых женщин. Но так как ее задушили, я полагаю, что ее убил мужчина.

– Вы не ошибаетесь.

Она еще немного подумала и сказала:

– Нет, мне никто не приходит в голову. Вам лучше обратиться к тем, кто ее знал лучше, чем я...

– Благодарю вас, мисс Дарнли.

Она слегка повернулась к Пуаро.

– У мосье Пуаро нет ко мне вопросов? – с легкой иронией спросила она и улыбнулась.

Он отрицательно покачал головой и улыбнулся ей в ответ.

Розамунда Дарнли встала и вышла.

Они были в бывшем номере Арлены Маршалл.

Черед две большие стеклянные двери, выходящие на балкон, виднелся большой пляж и за ним море. Солнце заливало комнату, и в его лучах поблескивал удивительный ассортимент предметов, загромождавших туалетный стол: всевозможных флаконов и баночек с кремами и румянами, благодаря которым процветают институты красоты. В этой типично женской комнате орудовали трое мужчин.

Инспектор Колгейт выдвинул и задвигал ящики. Найдя пачку писем, связанных ленточкой, он что-то буркнул и начал просматривать их вместе с полковником Вестоном.

Эркюль Пуаро осматривал содержимое платяного шкафа. Пересмотрев великое множество разнообразных платьев и спортивных костюмов, он потратил несколько минут на полки, где стопками лежало шелковое белье. Затем он перешел к части шкафа, отведенной под головные уборы. Там лежали две огромные пляжные шляпы из картона, одна лакированная, красивого красного цвета, другая – бледно-желтая, а также соломенная гавайская шляпа, синяя шляпа из фетра, три или четыре абсурдные маленькие шляпки, каждая из которых стоила внушительное количество гиней, нечто вроде темно-синего берета, сооружение, которое нельзя было назвать иначе, как подушечкой из фиолетового бархата и, наконец, тюрбан светло-серого цвета.

Пуаро тщательно осматривал весь этот арсенал; его губы раздвигались в легкой улыбке и он тихо шептал:

– Les femmes![11]

Полковник Вестон связывал найденные Колгейтом письма в пачку.

– Здесь есть три письма от Редферна, – объявил он. – Может быть, этот молодой вертопрах когда-нибудь поймет, что женщинам писать нельзя. Они клянутся, что сожгли ваши письма, а на самом деле хранят их на память! И еще я нашел письмо от, как мне кажется, другого юного кретина того же сорта!

Он протянул письмо Пуаро, и тот прочел вслух:

– Интересно будет узнать, – сказал инспектор Колгейт, – действительно ли «Дж.Н.» уехал в Китай, потому что, если нет, может быть, он как раз и есть тот, кого мы ищем. Он до безумия влюблен в эту женщину, она для него идеал, и вдруг, в один прекрасный день он понимает, что она смеялась над ним! Не тот ли это молодчик, о котором нам говорила мисс Брюстер? Да, у меня четкое впечатление, что это письмо окажется нам полезным.

– Это наверняка важное письмо, – отозвался Пуаро. – Очень важное.

Он опять окинул комнату взглядом, задерживаясь по очереди на флаконах туалетного столика, на открытом шкафу и на тряпичной кукле Пьеро, нахально развалившейся на кровати.

Затем они прошли в номер Маршалла, который не сообщался с номером его жены. Здесь выходящие в ту же сторону окна были поменьше и без балкона. В простенке между ними висело зеркало в позолоченной раме. У правого окна в углу стоял стол с набором щеток для волос с ручками из слоновой кости, платяной щеткой и лосьоном для волос. У второго окна находился письменный стол. Рядом с открытой пишущей машинкой лежали аккуратные стопки бумаг.

Колгейт быстро просмотрел их и сказал:

– Здесь нет ничего интересного. Вот письмо, о котором он говорил нам. Оно датировано 24-м числом, значит, вчерашним. А вот конверт с сегодняшним штемпелем Лезеркомба. Все это кажется мне вполне нормальным. Прочтя его, мы увидим, мог ли он приготовить ответ заранее...

– Мы ненадолго оставим вас за этим интересным занятием, – решил Вестон, – заглянем в другие номера. Я закрыл доступ в коридор, но эта мера не пользуется большой популярностью. Клиенты начинают протестовать...

Полковник и Пуаро вошли в номер Линды. Ее окна, выходящие на восток, находились над скалами, спускающимися в море.

– Я думаю, что ничего особенного мы здесь не найдем, – сказал Вестон, – но если Маршаллу понадобилось что-то спрятать, не исключено, что он сделал это в комнате своей дочери. Речь идет не об оружии, от которого надо было бы избавиться...

Пока Вестон быстро обыскивал номер, Пуаро принялся осматривать камин. Недавно в нем что-то сожгли. Пуаро опустился на колени и выложил свои находки на лист бумаги. В камине он обнаружил довольно большой кусок оплавленного свечного воска неправильной формы, обрезки бумаги и картона, не тронутые огнем и похожие на листки, вырванные из календаря – на одном из них стояла цифра «5», а на другом можно было прочесть слова «...благородные дела», – обыкновенную булавку и нечто, походившее на обугленные волосы.

Пуаро долго смотрел на эти предметы.

– «Верши благородные дела, а не только думай о них», – прошептал он. – Значит, вот оно что! C'est possible[12]. Но какой вывод можно сделать об этом необыкновенном ассортименте? C'est fantastique![13]

Он взял в руки булавку и внимательно осмотрел ее. Его глаза стали зелеными и заблестели.

– Pour l'amour de Dieu![14] – тихо сказал он. – Неужели это возможно?

Он встал. На его лице появилось серьезное и строгое выражение.

Слева от камина на стене была прикреплена полка, нагруженная книгами. Пуаро подошел к ней и начал читать названия:

Пуаро взял две книги – «Молодую мачеху» и «Свадьбу Вильяма Эша» – и проверил печати, стоящие на титульном листе. Он собирался поставить их на место, когда вдруг заметил спрятанную в глубине полки книгу. Это был маленький и довольно толстый квадратный томик, обтянутый коричневой кожей.

Он взял его в руки и, открыв, медленно покачал головой.

– Значит, я был прав, – прошептал он. – Я был прав. Но что же тогда получается с моим первым предложением? Получается, что оно тоже возможно? Нет, этого не может быть!.. Но если...

Он стоял неподвижно, подергивая себя за усы, а его мозг раскладывал на разные лады возникшую перед ним проблему.

Вполголоса он проговорил:

– Но если...

В проеме двери появился полковник Вестон.

– Ну что, Пуаро, вы все еще здесь?

– Иду! – крикнул Пуаро. – Я иду!

Он торопливо вышел в коридор и присоединился к Вестону, который был уже в соседнем номере, номере Редфернов.

Он оглядел его, почти бессознательно подмечая следы двух разных темпераментов: аккуратность, явно принадлежащую Кристине, и живописный беспорядок Патрика. За исключением этих оригинальных наглядных примеров, свидетельствовавших о характерах его обитателей, номер ничем его не заинтересовал.

В номере, куда они вошли потом, Эркюль Пуаро задержался из чистого удовольствия: это была комната Розамунды Дарнли, и там тоже вещи отражали характер живущей в нем женщины. Пуаро отметил книги, лежащие на ночном столике, строгую элегантность предметов туалета, а его ноздри затрепетали от приятного тонкого аромата духов.

Около номера молодой женщины, в северном конце коридора, открывалась дверь на балкон, откуда спускалась по скалам внешняя лестница.

– По этой лестнице постояльцы отеля спускаются к морю до завтрака, – сказал Вестон, – когда они ходят купаться туда, вниз, а делают это почти все.

Заинтересовавшись, Пуаро вышел на балкон и посмотрел вниз. У подножия лестницы начиналась тропинка, ведущая к высеченным в скале ступеням, которые зигзагами спускались к морю. Налево уходила другая тропинка, огибающая отель.

– По этой лестнице можно спуститься, – заметил Пуаро, – свернуть налево и выйти на дорогу, которая ведет от дамбы на остров.

Вестон согласился с ним.

– Можно даже попасть на остров, минуя отель, – добавил он. – Никакого риска, кроме того, что кто-то увидит вас из окна, нет.

– Из каких окон?

– Я говорю о двух окнах ванной комнаты для клиентов отеля – они выходят на север, – об окне ванной комнаты обслуживающего персонала и на первом этаже – окнах гардеробной и бильярдной.

– Да, – сказал Пуаро, – но за исключением последней, в окнах этих комнат матовое стекло.

– Согласен, – признался Вестон.

Он немного помолчал и потом сказал:

– Если это его рук дело, вот откуда он вышел.

– Кто? Маршалл?

– Да. Шантаж шантажом, а я продолжаю думать, что все свидетельствует против него. К тому же, его поведение... Нет, его поведение мне не нравится.

– Я допускаю это, – суховато ответил Пуаро. – Но можно вести себя странно и не быть преступником!

– Значит, вы верите в его невиновность?

– Я не хочу этого утверждать.

– Посмотрим, что останется от его алиби после того, как Колгейт проверит эти напечатанные страницы, – заключил Вестон. – А пока можем поговорить с горничной. От ее показаний зависит многое.

Горничная была расторопной тридцатилетней женщиной. На вопросы она отвечала с легкостью.

Капитан Маршалл поднялся к себе немногим позднее половины одиннадцатого. Она убирала у него в номере, и он попросил ее как можно быстрее закончить. Она не видела, как он вернулся, но чуть позже услышала стук пишущей машинки. Было примерно без пяти минут одиннадцать, и она находилась в это время в номере мистера и миссис Редферн. Затем она пошла убирать у мисс Дарнли, в конце коридора. Оттуда ей не было слышно машинку. Если ей не изменяет память, она вошла в номер мисс Дарнли сразу же после одиннадцати. Помнит, что на пороге ее комнаты она услышала, как колокола лезеркомбской церкви пробили одиннадцать часов. В четверть двенадцатого она спустилась выпить чашку чая и перекусить. Потом пошла убирать в другое крыло отеля.

По просьбе Вестона горничная рассказала, в каком порядке она убирала комнаты на втором этаже: сначала номер мисс Линды, потом две общие ванные, потом номер миссис Маршалл, номер капитана, номер мистера и миссис Редферн и, наконец, номер мисс Дарнли. Во всех номерах есть ванные, кроме комнат капитана Маршалла и его дочери. Разумеется, она убирала и ванные.

Нет, когда она находилась в номере мисс Дарнли, она не слышала, чтобы кто-нибудь прошел по коридору или спустился по наружной лестнице. Но она не думает, что услышала бы тихие шаги.

Затем Вестон стал задавать вопросы о миссис Маршалл.

Нет, обычно она рано не вставала, и Глэдис Нарракотт – так звали горничную – удивилась, найдя дверь открытой и увидев, что миссис Маршалл спустилась чуть позже десяти часов. Это был совершенно исключительный случай.

– Миссис Маршалл всегда завтракала в постели? – спросил Вестон.

– Да, сэр, всегда. Это был не очень плотный завтрак: чашка чая, немного апельсинового сока и сухарик. Как и большинство других дам, она соблюдала диету...

Нет, она не заметила ничего необычного в поведении миссис Маршалл. Она была такой же, как всегда.

– Что вы думаете о ней? – вкрадчиво спросил Пуаро.

Она смутилась и недоуменно взглянула на него.

– Да разве мне об этом судить, сэр? – застенчиво ответила она.

– Нет, вы должны об этом сказать. Нам очень интересно знать ваше мнение.

Глэдис обратила свои умоляющие глаза на начальника полиции, который старался сделать вид, что одобряет вопрос Пуаро, хотя в глубине души он находил методы своего иностранного коллеги довольно странными.

– Да-да, Глэдис, – подтвердил он. – Это нас интересует.

Пальцы горничной нервно теребили ткань набивного платья.

– Ну, если вам угодно... Миссис Маршалл... не была настоящей леди. Вы понимаете, что я хочу сказать? Она больше походила на актрису.

– Но ведь она и была актрисой, – заметил Вестон.

– Вот я тоже и говорю, сэр. Она всегда делала, что хотела. Если ей не хотелось быть вежливой, то она себя не утруждала. Это, правда, не мешало ей через две минуты опять начать улыбаться! Но если что-то было не так, если я запаздывала на ее звонок или если ее белье еще не вернулось из стирки, то она становилась злой и грубой. Нельзя сказать, что слуги любили ее. Но одевалась она в красивые туалеты, и сама она была очень красивая. Вот ею и восхищались...

– Мне бы не хотелось задавать вам этот вопрос, но он для нас важен: какие отношения были у нее с мужем?

Глэдис Нарракотт заколебалась и в свою очередь спросила:

– Вы же не думаете, сэр, что... это он ее убил?

– А вы? – живо спросил Пуаро.

– Никогда в жизни! Он такой воспитанный джентльмен! Да чтобы капитан Маршалл сделал подобную вещь? Ни за что в жизни! В чем, в чем, а в этом я уверена!

– Да, но вы не абсолютно уверены в этом! Я слышу это в вашем голосе...

– Я знаю, – смущенно произнесла она, – о таких вещах пишут в газетах. Это называется убийство из ревности... Конечно, между ней и мистером Редферном что-то было, об этом только и судачили! Миссис Редферн такая приятная леди... Вот уж верно, что ей не посчастливилось! Да и мистер Редферн тоже такой обходительный джентльмен!.. Только вот говорят, что мужчины сами на себя становятся непохожи, когда они встречают такую женщину, как миссис Маршалл!.. Она-то уж знала, чего хочет! Женщины ведь на многое закрывают глаза...

Она вздохнула, заколебалась и сказала:

– Вот если бы капитан Маршалл узнал, что тут происходит на самом деле...

– Так что же?

– Мне часто казалось, что миссис Маршалл боялась, как бы он не узнал все.

– Почему вы так думаете?

– Я ничего не могу сказать точно. Просто у меня было такое впечатление! Иногда мне казалось, что она... да, что она его боялась. Это очень добрый джентльмен, но, как говорят, на нем не поездишь!

– Ваше впечатление, надо полагать, не основано ни на каких конкретных фактах?

Она отрицательно покачала головой.

– Что ж, – вздохнул Вестон, – перейдем к письмам, которые миссис Маршалл получила сегодня утром. Сколько их было?

– Пять или шесть, сэр. Я точно не помню.

– Их отнесли ей вы?

– Да, сэр. Мне их дали, как обычно, внизу, и я положила их на поднос с завтраком.

– Что это были за письма?

– Да обыкновенные. Наверное, счета. И рекламные проспекты, потому что я нашла несколько скомканных проспектов на подносе.

– Что с ними стало?

– Я выбросила их в мусорный ящик. Один из господ полицейских там только что искал.

– А куда делось содержимое мусорной корзины?

– Оно тоже выбрасывается в мусорный ящик.

– Хорошо.

Он подумал и, бросив вопросительный взгляд на Пуаро, сказал:

– Так! Кажется, у меня больше нет к вам вопросов...

Пуаро сделал шаг вперед.

– Когда вы убирали номер мисс Линды, вы не обратили внимание на камин?

– Нет, сэр. Огонь ведь не разводили.

– Лежало в нем что-нибудь?

– Нет, сэр. Там было чисто.

– В котором часу вы убрали в этом номере?

– Примерно без двадцати десять, сэр, когда мисс Линда завтракала внизу.

– А потом она поднялась к себе?

– Да, сэр. Она пришла наверх примерно без четверти десять.

– И какое-то время она оставалась у себя в номере?

– Кажется, да, сэр. Во всяком случае, я видела, как она вышла оттуда чуть раньше половины одиннадцатого. Было видно, что она очень торопится!

– Вы не зашли к ней в номер?

– Нет, сэр. Мне нечего было больше делать.

Пуаро ненадолго задумался.

– Есть кое-что еще, о чем я хочу вас спросить. Кто из клиентов отеля купался сегодня утром до завтрака?

– О тех, кто живет в другом крыле и этажом выше, я не знаю. Я знаю только о тех, кто живет на этом этаже.

– Мне будет этого достаточно.

– Я думаю, сэр, что сегодня утром купались только двое: капитан Маршалл и мистер Редферн. Они никогда не пропускают этого купания...

– Вы их видели?

– Нет, сэр, но их купальные полотенца, как всегда, сохли на балконе.

– Мисс Линда сегодня утром не купалась?

– Нет, сэр. Я видела ее купальник, он не был мокрым.

– Так! – сказал Пуаро. – Это я и хотел знать.

– А ведь обычно, – продолжала Глэдис Нарракотт, – она всегда по утрам купается.

– А остальные? Мисс Дарнли, миссис Редферн и миссис Маршалл?

– Миссис Маршалл так рано никогда не купалась. Мисс Дарнли купалась раз или два. А миссис Редферн тоже большей частью до завтрака не купается. Она любит, чтобы было жарко. Во всяком случае, сегодня утром она не купалась.

Пуаро кивнул.

– И еще одна вещь. Не исчезла ли в одном из номеров, которые вы убираете в этом крыле отеля, какая-нибудь бутылка?

– Бутылка, сэр? Какая?

– К сожалению, я ничего о ней не знаю. Но если бы какой-либо бутылки не хватало, заметили бы вы ее отсутствие?

– Я думаю, да...

Но, желая быть полностью правдивой, она тут же добавила:

– Кроме, конечно, номера миссис Маршалл. Там так много всяких бутылочек и флаконов!

– А в других номерах?

– У мисс Дарнли я тоже не уверена, что заметила бы, потому что у нее их тоже немало. Но в других номерах я бы заметила обязательно. Если, конечно, посмотреть специально.

– Значит, на данный момент вы не заметили исчезновение никакой бутылки?

– Нет, сэр, но я не искала.

– Что ж, сходите посмотреть!

– Если вам будет угодно, сэр.

Как только она вышла, Вестон повернулся к Пуаро, спрашивая его, что все это значит.

– Мой дорогой друг, – ответил Пуаро, – вы знаете, что мой мозг любит порядок во всем и не терпит его нарушения. Сегодня утром до завтрака, мисс Брюстер купалась возле скал и сказала нам потом, что в нескольких сантиметрах от нее пролетела и упала в воду бутылка, брошенная сверху. Ну так вот, я хочу знать, кто бросил бутылку и почему.

– Мой милый Пуаро, ведь кто угодно способен выбросить пустую бутылку в окно!

– Я с вами совершенно не согласен! Прежде всего, ясно то, что бутылку могли выбросить только из окон, расположенных на восточной стороне отеля, значит, из одного из тех номеров, где мы только что были. Если у вас в ванной есть пустая, ненужная бутылка, что вы с ней сделаете? Отвечаю на вопрос: вы выбросите ее в корзину для бумаг. Вы не выйдите на балкон, чтобы швырнуть ее в море. Во-первых, потому что вы рискуете кого-нибудь задеть, а во-вторых, потому что вам незачем себя этим утруждать. Если же вы решили поступить иначе, значит, что у вас есть особая причина, чтобы эта бутылка бесследно исчезла.

Крайне удивленный, Вестон улыбнулся.

– Главный инспектор Джепп, с которым я не так давно вместе работал, часто повторяет, что вы любите все усложнять. Уж не хотите ли вы сказать, что Арлена Маршалл была не задушена, а отравлена каким-то таинственным ядом, хранившемся в какой-то не менее таинственной бутылке?

– Вовсе нет, так как я не думаю, что в этой бутылке был яд.

– А что же в ней было?

– Я не знаю, и как раз это я и хочу узнать.

К ним подошла слегка запыхавшаяся Глэдис Нарракотт.

– Простите меня, сэр, – начала она, – но мне кажется, что все на месте. Я ручаюсь за комнаты капитана Маршалла, мисс Линды и мистера и миссис Редферн. Насчет номера мисс Дарнли я тоже почти уверена. А вот о комнате миссис Маршалл я ничего не могу утверждать. Я уже говорила вам, их так много!

Пуаро пожал плечами.

– Что ж делать. Оставим это!

Глэдис Нарракотт, глядя попеременно то на Пуаро, то на Вестона, спросила, нужна ли она им еще. Сначала Вестон, потом Пуаро ответили отрицательно, но Пуаро тут же добавил:

– Вы уверены, вы совершенно уверены, что вы нам все, абсолютно все сказали? Вы ничего не забыли?

– Насчет миссис Маршалл, сэр?

– Насчет нее или кого-нибудь другого. Сегодня не произошло ничего, что показалось бы вам непривычным или необычным? Что-либо, что заставило вы вас подумать или сказать вашим коллегам: «Что за странность!»

Пуаро произнес эти слова с комической интонацией, которая заставила Вестона улыбнуться.

– Честно говоря, – ответила Глэдис, – есть один пустяк. Убирая внизу, я услышала, как кто-то выпускает воду из ванной. Я еще шепнула Элси, что кто-то принимал ванну около полудня, и что это странно.

– И кто же это был?

– Я не знаю, сэр. В этом крыле нам было слышно только, как вода спускается по трубам, и больше ничего я не могу сказать.

– Вы уверены, что речь шла именно о ванной? Может быть, вода текла по трубе от умывальника?

– Нет, сэр! Шум воды, вытекающей из ванной, ни с чем не перепутаешь.

Пуаро решил больше не задерживать Глэдис Нарракотт, и она получила разрешение идти.

Вестон повернулся к Пуаро.

– Я полагаю, что вы не придаете большого внимания этой истории с ванной. Она не может иметь отношения к нашему делу. Убийце, которого мы стараемся найди, не надо было смывать пятна крови. В этом и...

Он внезапно умолк, и Пуаро закончил начатую им фразу:

– В этом, как вы собирались сказать, и заключается преимущество удушения. Ни пятен крови, ни оружия скрывать не приходится. Для того, чтобы кого-нибудь задушить, нужно обладать лишь физической силой и желанием убить.

Пуаро заметил, что начал возбуждаться, и продолжил уже более спокойным тоном:

– Вы правы, эта история с ванной, наверное, не имеет никакого значения. Кто угодно может принять ванну, даже около двенадцати часов: миссис Редферн до того, как идти играть в теннис, капитан Маршалл, мисс Дарнли – кто угодно. Нет, это нам ничего не дает.

В дверь постучали и появился один из полицейских.

– Это мисс Дарнли, сэр. Она просит вас уделить ей несколько минут. Она говорит, что забыла что-то вам сказать.

– Хорошо, – ответил Вестон. – Мы и так идем вниз.

Первым, кого они встретили, был Колгейт. Выглядел он мрачно.

Он вошел вместе с ними в директорский кабинет и рассказал о полученных им результатах.

– Вместе с Хилдом я проверил историю с пишущей машинкой. Совершенно ясно, что он не мог напечатать все, что он напечатал, меньше, чем за час. Ему понадобилось наверняка даже больше времени, так как надо было иногда останавливаться и думать. Что касается меня, этот вопрос решен. К тому же, есть вот это письмо...

Он вынул из кармана письмо и начал читать его вслух.

– И т.д. и т.п. Письмо датировано 24-м числом, то есть вчерашним, на конверте – сегодняшний штамп утренней лезеркомбской почты. Конверт и письмо напечатаны на той же машинке, а из текста следует, что Маршалл не мог подготовить свой ответ заранее. К тому же, в своем письме он ссылается на цифры, которые сообщил ему его корреспондент. Речь идет о крайне запутанном деле...

– Так, – сказал несколько разочарованный Вестон. – Все это, кажется, выводит Маршалла из игры. Нам надо направить расследование по другому пути. Но прежде всего я приму мисс Дарнли, которую мы заставляем ждать...

Вошла Розамунда. Она, казалась, нервничала.

– Я прошу вас простить меня, полковник, – начала она с очаровательной улыбкой. – Тем более, что я беспокою вас по поводу, который этого не стоит.

– О чем идет речь, мисс Дарнли? – спросил Вестон, предлагая ей жестом сесть.

Она поблагодарила его, но осталась стоять.

– Садиться из-за такого пустяка не стоит. Мне хватит и минуты. Я вам только что сказала, что я провела все утро на Солнечном Карнизе. Но это не совсем точно. Я забыла уточнить, что я вернулась оттуда в отель, а потом опять ушла туда.

– Во сколько это было?

– Я думаю, примерно без четверти одиннадцать.

– Вы говорите, что вернулись в отель?

– Да. Я забыла взять с собой солнечные очки. Сначала я решила обойтись без них, но мои глаза быстро устали от солнца, и мне пришлось за ними вернуться.

– Вы поднялись к себе в комнату и тут же ушли назад?

– Да. Вернее, нет. Я зашла к Кену... к капитану Маршаллу. Я услышала стук его машинки и подумала, что сидеть у себя в номере в такое замечательное утро просто глупо. Я хотела предложить ему пойти со мной.

– И что же вам ответил капитан Маршалл?

Она досадливо поморщилась.

– Когда я открыла дверь, он печатал с таким жаром и казался настолько поглощенным своей работой, что я решила не беспокоить его и тихонько ушла. Я даже не думаю, что он меня видел.

– В котором часу это произошло, мисс Дарнли?

– Примерно без двадцати одиннадцать. Уходя, я посмотрела на настенные часы в холле...

– Вот что окончательно решает проблему, – сказал инспектор Колгейт после ухода молодой женщины. – Глэдис Нарракотт слышала, как он печатает до без пяти минут одиннадцать, а мисс Дарнли видела его за машинкой в одиннадцать двадцать. Без четверти двенадцать миссис Маршалл была уже мертвой. Он говорит, что провел час, печатая на машинке, и это похоже на правду. Теперь он мне кажется полностью вне подозрений...

Он повернулся к Пуаро и добавил:

– Похоже на то, что мосье Пуаро погружен в глубокие размышления.

– Да, я думал, – медленно ответил Пуаро, – почему мисс Дарнли по собственной инициативе пришла к нам с этим дополнительным свидетельством.

Инспектор выдвинул вперед подбородок.

– Вы полагаете, что здесь что-то не так? Что, может быть, речь не идет, как она говорит, о забывчивости?

Размышляя в свою очередь, он на несколько секунд умолк и потом опять заговорил:

– Вот как я себе представляю то, что могло случиться. Допустим, что вопреки тому, что она нам заявила, мисс Дарнли не ходила на Солнечный Карниз. Рассказав нам эту историю, в которой нет ни слова правды, она обнаруживает, что кто-то видел ее в другом месте или – вторая гипотеза – что кто-то ходил на Солнечный Карниз и там ее не встретил. Что ей остается делать? Она быстро придумывает новую версию и, опережая наше расследование, приходит к нам и рассказывает ее. Обратите внимание на то, что она предусмотрительно сообщила нам, что капитан Маршалл не видел ее, когда она заглянула к нему в номер...

– От меня это не ускользнуло, – откликнулся Пуаро.

Вестон отнесся к этой гипотезе скептически.

– Вы что, стараетесь меня убедить в виновности мисс Дарнли? Позвольте вам заметить, что это совершенно неприемлемо! Зачем ей было убивать Арлену Маршалл?

Колгейт, долго не раздумывая, отпарировал:

– Зачем? А вы вспомните то, что сказала нам миссис Гарднер. Она же совершенно недвусмысленно дала нам понять, что мисс Дарнли питает к капитану то, что я назову нежными чувствами. Разве это недостаточный повод?

– Арлена Маршалл была убита не женщиной, – нетерпеливо отозвался Вестон. – Мы ищем мужчину, и мужчинами нам и надо заниматься!

Инспектор Колгейт сдался.

– Вы правы. Мы все время приходим к одному и тому же выбору!

– Надо, чтобы кто-то из ваших людей прохронометрировал все, – продолжал Вестон. – Я хочу знать, сколько уходит на то, чтобы дойти, пересекая остров, от отеля до верха лестницы, ведущей в бухту Гномов. Пусть ваш человек один раз пройдет этот путь нормальным шагом, а второй раз – бегом. Пусть он замерит, сколько времени уходит на спуск по лестнице к пляжу. Надо будет узнать и сколько времени нужно, чтобы доплыть на лодке от большого пляжа до бухты.

– Я поручу это одному из моих полицейских, – отозвался Колгейт.

– А теперь, – сказал начальник полиции, – я предлагаю вам отправиться туда. Я хочу знать, нашел ли что-нибудь Филлипс, и побывать в гроте, о котором нам говорили. Если убийца ждал там, он мог оставить следы. Что вы об этом думаете, Пуаро?

– Это отнюдь не исключено.

– Конечно. Для человека, прибывшего с суши, это идеальное убежище. Разумеется, о существовании грота надо было знать. Но местным жителям это известно...

– Я в этом не убежден, – возразил Колгейт. – Особенно молодым. С момента открытия отеля пляжи стали частной собственностью. С побережья сюда никто не приезжает. Рыбаки больше не причаливают к острову. Что до обслуживающего персонала отеля, то они не местные люди. Миссис Касл сама из Лондона.

– Я, пожалуй, возьму с собой Редферна, – сказал Вестон. – Он нам говорил об этом гроте. Пуаро, вы, конечно, идете с нами?

Эркюль Пуаро, казалось, был в нерешительности.

– Вы знаете, я, как мисс Брюстер и миссис Редферн, не большой любитель заниматься альпинизмом на вертикальной лестнице!

– Тогда поедем туда на лодке.

Пуаро вздохнул.

– А лодку не переносит мой желудок!

– Да вы шутите! Сейчас такая прекрасная погода, и море совершенно спокойно. Вы не имеете морального права нас бросить!

Эркюль Пуаро все еще колебался, не зная, каким образом ему лучше отправиться в эту экспедицию, когда, осторожно стукнув три раза в дверь и приоткрыв ее, миссис Касл сначала просунула в образовавшийся проем сложное сооружение своей прически, а затем и свое лицо до предела «комильфо».

– Умоляю вас простить меня за беспокойство, – сказала она, – но мистер Лейн, пастор, только что вернулся, и я думаю, что вам захочется это узнать.

– Благодарю вас, миссис Касл. Мы сейчас же примем его.

Миссис Касл сделала шаг вперед.

– И еще одно, – продолжила она. – Я не знаю, стоит ли об этом говорить, но я слышала, что вас интересуют самые незначительные с виду факты...

– Да, – досадливо обронил Вестон. – И что же?

– А вот что. К часу дня в отель приехали джентльмен и дама. Они были на побережье и решили у нас пообедать. Я им сказала, что сегодня у нас случилось происшествие и что ресторан закрыт...

– Кто были эти джентльмен и дама?

– Я не знаю, потому что они, естественно, своего имени не назвали, а я не стала спрашивать. Они были разочарованы и проявили определенное любопытство насчет характера происшествия. Я, разумеется, ничего им не сказала. Я думаю, что эта пара принадлежит к самому лучшему обществу...

Вестон резко положил конец повествованию миссис Касл.

– Очень хорошо, – сказал он. – Благодарю вас. Вероятно, это не имеет большого значения, но вы совершенно правильно делаете, на всё обращая внимание.

– В этом нет ничего удивительного. Я принадлежу к тем людям, которые выполняют свой долг.

– Конечно, миссис Касл, и я вас с этим поздравляю. Не попросите ли вы мистера Лейна зайти сюда?

Стивен Лейн вошел в комнату решительным шагом.

– Мистер Лейн, – сказал Вестон, – я начальник полиции графства. Я думаю, вам уже сообщили, что...

– Да. Мне все рассказали сразу же по моему возвращению... Это ужасно! – Время от времени содрогаясь всем телом, он продолжал глухим голосом: – Это ужасно, но, по правде говоря, с моего приезда сюда... у меня ощущение... я чувствую в глубине своей души... что мы окружены силами зла...

В его глазах горел огонь. Устремив свой пронзительный взгляд на Пуаро, он добавил:

– Вы помните, мосье Пуаро?.. Мы с вами на днях разговаривали... Вы помните, что я вам говорил о реальности зла?

Вестон внимательно смотрел на мистера Лейна. Его длинное тощее тело и страстное исхудалое лицо озадачивали.

Лейн обратил свой взгляд на полковника и сказал со странной улыбкой:

– Я знаю, что мои слова покажутся вам фантастическими, но это так. В нашу эпоху никто больше не верит во зло! Наша эпоха отрицает огни геенны! Она отрицает существование Лукавого! А ведь Сатана и его демоны никогда еще не были так могущественны и страшны, как теперь!

– Гм... да, может быть, – ответил Вестон. – Но это, мистер Лейн, если вы мне позволите, ваша сфера. Моя же задача намного более низменна: мне нужно разобраться в убийстве!

Лейн вздрогнул.

– Какое страшное слово! Убийство!.. Один из первых грехов, совершившихся на земле!.. Безжалостно пролитая невинная кровь брата!

Он умолк, закрыл глаза и спросил голосом, совершенно непохожим на тот, каким обычно говорил:

– Чем я могу быть вам полезен?

– Прежде всего, мистер Лейн, расскажите нам о том, что вы сегодня делали.

– Охотно. Сегодня утром я ушел очень рано на одну из тех длинных прогулок, которые я обычно совершаю. Я обожаю ходить пешком, и я уже обошел все здешние окрестности. Сегодня я ходил в Сент-Петрок. Это примерно в семи милях отсюда. Прекрасная прогулка по тропинкам, вьющимся по холмам и долинам Девона. Я взял с собой запас съестного и с аппетитом все съел, устроившись под деревом в лесу. В Сент-Петроке я осмотрел церковь с интереснейшими фрагментами – увы, только фрагментами! – витражей и довольно любопытной фреской.

– Благодарю вас, мистер Лейн. Встретили ли вы кого-нибудь на своем пути?

– Никого, с кем я мог бы поговорить. Меня обогнала какая-то телега, я разминулся с двумя мальчиками на велосипедах и видел стадо коров... Если вы хотите проверить мои слова, то я оставил свою подпись в церковной книге посетителей. Вы можете прочесть там мое имя.

– А в самой церкви вы никого не видели? Может быть, священника? Или церковного сторожа?

– Нет, кроме меня, там никого не было. Дело в том, что Сент-Петрок – совсем затерянное в глуши местечко, а сама деревня находится в пятистах метрах от церкви.

– Не подумайте, что мы не верим вашим словам, – добродушно сказал полковник. – Просто мы проверяем все свидетельские показания без исключения. Такие уж в полиции порядки, и нам надо им следовать, особенно в важных делах!

– Это вполне понятно, – любезно отозвался Стивен Лейн.

– Перейдем к другому пункту, – продолжал Вестон. – Знаете ли вы что-нибудь о жертве? Есть ли у вас какие-либо соображения, которые могут нам помочь встать на правильный путь? Слышали ли вы что-нибудь, имеющее к этому делу?

– Нет, – покачал головой Стивен Лейн. – Но я могу сказать вам следующее: как только я увидел Арлену Маршалл, я сразу же инстинктивно понял, что нахожусь в присутствии исчадия ада! Она воплощала в себе Грех и Зло! Женщина может быть добрым гением человека, которому она помогает и которого она вдохновляет, но она может также служить причиной его падения и гибели. Она может низвергнуть человека, сотворенного Богом, до уровня животного! Арлена Маршалл принадлежала к тем женщинам, которые пробуждают в мужчине самые низменные его инстинкты. Она была второй Иезавелью, и Божья молния поразила ее за бесчисленные грехи, ею свершенные!

– Ее убила не молния, – поправил Пуаро. – Ее задушили! Она была задушена парой человеческих рук, мистер Лейн.

Руки пастора дрожали, и пальцы его сжимались и разжимались, словно в судороге.

– Я это знаю, – ответил он искаженным голосом. – Это чудовищно! Почему нужно так прямо об этом говорить?

– Да просто потому, что это правда, – ответил Пуаро. – Чьи руки могли ее задушить? Есть ли у вас какие-либо соображения на этот счет?

Лейн опустил голову.

– Нет, я ничего об этом не знаю...

Вестон молча взглянул на Колгейта, и тот тоже ответил ему взглядом.

– А теперь в бухту Гномов! – воскликнул полковник.

Лейн повернулся к нему и спросил:

– Это произошло там?

Вестон кивнул головой.

– Можно мне пойти вместе с вами?

Полковник открыл было рот, чтобы отказать пастору, но Пуаро опередил его:

– Конечно, мистер Лейн. Вы составите мне компанию в лодке. Идемте!

Патрик Редферн опять греб к бухте Гномов. Его пассажирами были очень бледный Эркюль Пуаро, держащийся за живот, и Стивен Лейн. Полковник Вестон направился к бухте через остров. Задержавшись в дороге, он добрался до пляжа в тот момент, когда днище лодки заскребло по прибрежной гальке. Полицейский в форменной одежде и другой полицейский в штатском двинулись навстречу начальнику полиции, как только увидели его. Вестон уже начал расспрашивать их, когда пассажиры, высадившиеся из лодки, присоединились к маленькой группе.

– Я думаю, что здесь не осталось ни одного квадратного сантиметра, который я бы не обследовал, – сказал полицейский Филлипс.

– Отлично. И что же вы нашли?

– Все вот здесь, сэр. Извольте посмотреть.

Находки были аккуратно разложены на большом плоском камне. В коллекцию входили ножницы, пустая пачка сигарет, пять жестяных крышечек, три обрывка веревки, несколько обгорелых спичек, старая газета, кусок курительной трубки, четыре пуговицы, кость от куриной ноги и флакон из-под масла для загара.

Вестон взглянул на этот набор и сказал:

– Учитывая, что в наше время люди принимают пляжи за мусорную свалку, улов у нас бедный! Судя по этикетке, этот пустой флакон лежит здесь давно... да и все остальное тоже! Хотя, ножницы, похоже, совсем новые. Они блестят, значит, под вчерашний дождь они не попали. Где вы их нашли?

– Внизу у лестницы, сэр... И кусок трубки там же...

– Она, наверное, выпала из кармана у кого-то, кто спускался или поднимался по лестнице. Это вересковая трубка хорошего качества. Дорогая...

– Если память мне не изменяет, – вмешался Пуаро, – капитан Маршалл сказал нам, что он потерял свою.

– Маршалл здесь не при чем, – возразил Вестон. – Не один он на свете курит трубку!

Искоса Пуаро наблюдал за пастором Лейном, который дважды сунул руки в карман и дважды вынул ее пустой.

– Вы ведь тоже курите трубку, не так ли, мистер Лейн? – спросил он.

В его тоне не было ничего агрессивного, но тем не менее, этот вопрос не понравился пастору, который ответил:

– Да. Моя трубка – мой старый верный товарищ...

Одновременно с этими словами, пастор опять сунул руку в карман, на этот раз вытащил трубку, набил ее и закурил.

Эркюль Пуаро подошел к Редферну, который стоял неподвижно с застывшим взглядом и отсутствующим видом.

– Я доволен, – тихо проговорил Пуаро, – что ее унесли отсюда.

Молодой человек, казалось, не слышал его.

– Где было обнаружено тело? – спросил Стивен Лейн.

– Прямо там, где вы стоите, сэр, – бодрым голосом ответил полицейский.

Лейн отпрыгнул в сторону.

– Учитывая прилив, – сказал полицейский, – след, который оставил ялик, подтверждает то, что миссис Маршалл приплыла сюда к без четверти одиннадцать.

Вестон удостоверился, что перед тем, как унести тело, его сфотографировали и позвали Редферна.

– А теперь, молодой человек, не покажете ли вы нам вход в грот?

Тот вздрогнул.

– Он здесь...

Показывая дорогу, он направился к живописному нагромождению скал у подножия отвесного берега и остановился у узкой расщелины между двумя огромными валунами.

– Вот вход, – сказал он.

– И не подумаешь, что здесь можно пройти, – заметил Вестон.

– Это впечатление обманчиво. Пролезть туда можно без труда.

Повернувшись боком, Вестон протиснулся в щель. Она действительно была не такой узкой, как казалась, и почти немедленно расширялась, превращаясь в достаточно просторное углубление, в котором можно было стоять во весь рост и ходить.

Эркюль Пуаро и Стивен Лейн последовали за полковником, а полицейские остались на берегу. В гроте было темно. Вестон зажег электрический фонарь с мощной лампой и стал водить им вокруг себя.

– Места здесь достаточно, – констатировал он. – А снаружи ведь даже не подумаешь...

Кружок света метался по полу. Эркюль Пуаро принюхивался. Вестон заметил это и сказал:

– Воздух здесь почти приличный, не пахнет ни рыбой, ни водорослями.

Для тонкого обоняния Пуаро воздух был не только чист, но и слегка надушен. Он хорошо знал этот деликатный аромат: этими духами пользовались две знакомые ему женщины...

Фонарь больше не двигался.

– Мне кажется, что ничего ненормального здесь нет, – сказал Вестон.

Пуаро указал ему пальцем на нечто вроде карниза, находящегося высоко на стене грота.

– Надо бы проверить, нет ли там чего-нибудь.

– Если там что-то есть, то только потому, что кто-то это туда положил. Но мы можем посмотреть...

Получив это разрешение, Пуаро обратился к Лейну:

– Мистер Лейн, вы высокого роста. Не согласитесь ли вы убедиться, что на этом карнизе ничего нет?

Лейн повиновался, зацепившись одной рукой за край карниза и поставив ногу на выступ в скале. Вскоре его рука наткнулась на какой-то твердый предмет: эта была коробка...

Выйдя из грота, они разглядывали свою находку.

– Обращайтесь с ней осторожно, – предупредил их Лейн. – На ней могут быть отпечатки пальцев.

Это была зеленая жестяная коробка с надписью «Сэндвичи».

– Наверное, осталась после какого-нибудь пикника, – сказал Филлипс.

Прикрыв коробку своим носовым платком, он осторожно поднял крышку.

Внутри лежали две плоские коробки поменьше, тоже из жести, явно для бутербродов, и три другие с надписями «Соль», «Перец» и «Горчица».

Филлипс открыл коробочку с надписью «Соль». Она была полна до краев белым кристаллическим порошком.

Он открыл следующую и удивился.

– Смотрите-ка, они и в перечницу насыпали соль!

Он снял крышку с плоских коробок и больше не стал называть их содержимое солью. Взяв немного порошка на кончик пальца, он слегка лизнул его и повернулся к Вестону.

– Это совсем не соль, сэр. На вкус порошок горький, и я скорее скажу, что это какой-то наркотик!

Полковник проворчал, красноречиво выражая одолевавшие его чувства:

– Это не упрощает наше дело!

Они уже были в отеле.

– Если выяснится, что в эту историю замешана шайка торговцев наркотиками, – продолжал он, – перед нами открывается несколько возможностей. Первая, это что миссис Маршалл входила в состав их банды. Что вы об этом думаете, Пуаро?

– Может быть, – осторожно ответил Пуаро.

– Вторая – это то, что она сама употребляла наркотики.

Пуаро покачал головой в знак несогласия.

– Это совершенно неправдоподобно, – объяснил он. – Арлена Маршалл была уравновешенной женщиной, пышущей здоровьем, и вы не обнаружили ни малейшего следа уколов на ее теле. Я знаю, что это ничего не доказывает, так как она могла вдыхать наркотики. Но, поверьте мне, она ими не пользовалась.

– Тогда может быть, – сказал Вестон, – что она случайно вступила в контакт с какой-нибудь бандой торговцев наркотиками и что они решили заставить ее молчать. Мы скоро узнаем, о каком наркотике идет речь. Нисден выясняет это. Очевидно, что если мы имеем дело с бандой, нам придется нелегко. Эти люди пренебрегают тем, что они называют предрассудками...

Он замолчал, так как дверь открылась, и в комнату вошел мистер Хорас Блатт. Он был мокрый от пота и вытирал свое лицо платком, но его мощный голос звучал по-прежнему громко.

– Я только что вернулся, – заявил он до того, как кто-либо успел открыть рот, – и мне сообщили о случившемся. Это вы начальник полиции? Мне сказали, что я найду вас здесь. Меня зовут Блатт, Хорас Блатт. Могу ли я быть вам полезен?

И, не дожидаясь ответа, добавил:

– Я лично этого не думал. С самого утра я весь день пробыл в море на своем паруснике. Я покинул отель очень рано и, естественно, все пропустил. Вот уж не повезло...

Он заметил в числе присутствующих Пуаро.

– А, Пуаро! Я вас сразу не увидел! Значит, вы тоже участвуете в расследовании. Этого было не избежать! Шерлок Холмс против местной полиции, как и полагается! А полковник у нас за Лестрейда. Что ж, мне это по душе! Я буду счастлив увидеть, Пуаро, ваш номер детектива любителя!

Он плюхнулся в кресло, вытащил портсигар, открыл его и предложил сигарету Вестону.

С легкой улыбкой полковник отказался:

– Спасибо, нет! Я неисправимый курильщик трубки.

– Я тоже! При случае не откажусь от сигареты, но ничто не сравнится с хорошей трубкой!

– Ну так курите, не стесняйтесь! – любезно предложил Вестон.

– У меня нет с собой трубки.

Он закурил сигарету и продолжал:

– Но речь не об этом! Расскажите мне, что произошло! Единственное, что я знаю, это то, что миссис Маршалл нашли убитой на одном из пляжей острова.

– В бухте Гномов, – уточнил Вестон.

Он поджидал реакцию Блатта, но оказался разочарован.

– Ее, говорят, задушили?

– Да, задушили.

– Это скверное дело, ужасно скверное! Заметьте, что она сама нарывалась на неприятности. Любила повеселиться, ничего не скажешь, а, Пуаро? А кто ее убил? Вы сами не знаете, или нельзя спрашивать?

Вестон улыбнулся.

– Видите ли, в принципе вопросы здесь задаем мы, – мягко проговорил он.

– Простите меня. Давайте ваши вопросы! – с жестом извинения сказал Блатт.

– Сегодня вы выходили в море. Во сколько вы ушли из отеля?

– Без четверти десять.

– Вы были с кем-нибудь?

– Нет, один! На борту лишь я составлял компанию мистеру Блатту.

– Где вы были?

– Я отправился вдоль берега по направлению к Плимуту. Обед я взял с собой. Ветра не было, и далеко я не уплыл.

Вестон задал еще два или три вопроса на эту тему и затем сменил ее.

– Вы были знакомы с Маршаллами. Можете ли вы сообщить нам о них что-нибудь полезное?

– Я вам уже высказал свое мнение: это crime passionnel! Все, что я могу добавить, это то, что убил ее не я! У прекрасной Арлены не нашлось для меня роли в ее труппе. Герой-любовник с большими голубыми глазами у нее уже был... И, если вам угодно знать мое мнение, Маршаллу это не нравилось!

– Вы можете это доказать?

– Я видел пару раз, как он исподлобья смотрел на Редферна, вот и все. Любопытный экземпляр, этот Маршалл! С виду такой тихий и спокойный, большую часть времени полусонный, но в это поверит только тот, кто не знает, какая у него репутация на бирже! Мне рассказывали о нем две-три истории, которые что-нибудь да значат. Один раз дело просто кончилось настоящей дракой. Надо сказать, что тот тип действительно подложил ему свинью. Маршалл доверял ему, а он его обманул. Скверное дело, говорили. Ну так Маршалл к нему явился и избил его до полусмерти! Тот тип не подал жалобы в суд, как мне сказали, потому, что не захотел, чтобы полиция совала нос в его дела. Я вам просто передаю то, что мне рассказали...

– Значит, – проговорил Пуаро, – вы считаете возможным, что капитан Маршалл задушил свою жену?

– Секундочку! Я этого не говорил! Я просто сказал, что Маршалл из тех людей, с которыми шутки плохи, а это совсем не то же самое!

Наступила тишина.

– У нас есть основания полагать, – продолжал Пуаро, – что миссис Маршалл отправилась сегодня в бухту Гномов для того, чтобы встретиться там с кем-то. По вашему мнению, с кем?

Мистер Блатт подмигнул.

– Это не только мое мнение, это факт: с Редферном.

– Нет, это был не Редферн.

Мистер Блатт очень удивился.

– Ну, в таком случае, я не знаю, – заколебался он. – Я, правда, не знаю...

Потом уже уверенным тоном он добавил:

– Единственное, что я могу утверждать, как я вам уже говорил, это то, что встретиться она собиралась не со мной! Счастливчиком был не я! Я не думаю, что это был Гарднер. Его жена не спускает с него глаз! Тогда кто же? Этот старый дурак Барри? Ну так это просто было бы обидно! Остается один пастор... Вот смех-то, если это он!

И он громко расхохотался.

Затем, отвечая на вопрос Вестона, который невозмутимо и несколько холодно спросил его, не видел ли он кого-либо еще, добавил:

– Нет, как я ни стараюсь, мне никто не приходит в голову. У меня впечатление, что эта история наделает много шума. Пресса бросится на нее, как мухи на варенье, и достопочтенным постояльцам «Веселого Роджера» придется сбавить гонор. Им это пойдет на пользу! Ведь они куда как больше воображают и меньше веселятся, чем это обещает вывеска отеля!

– Вы недовольны вашим пребыванием здесь? – мягко спросил Пуаро.

– И да, и нет. Что касается моря, пейзажа, обслуживания и пищи – ничего не скажешь! Но вот клиентура – полный нуль! Им не хватает сердечности! Вы меня понимаете? Мои деньги не хуже их, и мы здесь для того, чтобы поразвлечься и повеселиться... Так почему же не делать этого? Люди, которые делятся на кланы, которым нечего сказать, кроме как «здравствуйте», «до свидания» и «какая хорошая погода» все эти чучела, которым, похоже, не нравится жить на земле... Я их не переношу!

И, еще более красный, чем всегда, он умолк. Потом вытер лоб и произнес, словно извиняясь:

– Не обращайте внимание на то, что я говорю! Сегодня я устал, как черт!

– Какого вы мнения о мистере Блатте? – начал разговор Пуаро.

– Прежде всего хотелось бы узнать ваше мнение? – усмехнулся полковник Вестон. – Вы его знаете лучше, чем мы.

– У вас, у англичан, есть много разных довольно обтекаемых выражений, – ответил Пуаро. – Прирожденный бизнесмен. Самобытная личность. Яркая индивидуальность... Мне лично он просто смешон: жалкий и чересчур крикливый субъект. Но мои суждения, в конце концов, очень пристрастны. Однако я упомянул бы еще об одной его особенности...

– О какой именно?

– Мне кажется... – Пуаро с задумчивым видом уставился в потолок. – Мне кажется, что он очень нервничает.

– Мы замерили время, – сказал инспектор Колгейт. – Дойти от отеля до лестницы, которая спускается к бухте, три минуты, если идти, пока вас видно из отеля, а потом бежать во всю прыть.

– Это меньше, чем я думал, – ответил Вестон.

– От верха лестницы до пляжа – одна минута пятнадцать секунд. Чтобы подняться – две минуты. Это цифры полицейского Флинта, который в своем роде атлет. Чтобы добраться до бухты не торопясь, нужно около четверти часа.

– Нам надо заняться выяснением еще одного момента, – продолжал Вестон. – Я имею в виду трубку...

– Это уже сделано, – отозвался Колгейт. – Блатт курит трубку. Мистер Маршалл и мистер Лейн тоже. Редферн курит сигареты, американец предпочитает сигары. В номере Маршалла есть трубка, в номере Блатта – две, в номере Лейна – одна. Глэдис Нарракотт говорит, что у Маршалла две трубки; другая горничная, которая не особенно памятлива, не знает, сколько трубок у остальных. Она только помнит, что видела две или три трубки у них в номерах...

– Так. Больше у вас ничего?

– Я поинтересовался, чем был занят сегодня утром обслуживающий персонал. Ничего подозрительного я не обнаружил. Генри, бармен, не покидал своей стойки. Его показания подтверждают слова Маршалла: он видел капитана примерно без десяти одиннадцать. Вильям провел почти все утро за починкой лестницы. Джордж подкрашивал белые полосы на теннисном корте, а потом ухаживал за зелеными растениями и цветами в столовой. Ни тот, ни другой не могли видеть, шел ли кто-нибудь по направлению к острову.

– Во сколько вода схлынула с дамбы?

– Примерно в пол-десятого.

Вестон погладил большим пальцем свои усы.

– Может быть, кто-то и пришел оттуда, – сказал он. – Нам ведь теперь надо рассматривать вещи под другим углом...

И он рассказал о том, что они обнаружили в гроте Гномов.

В дверь постучали.

– Войдите! – сказал Вестон.

Это был капитан Маршалл.

Он хотел узнать, можно ли приступать к подготовке похорон.

– Разумеется, – ответил Вестон. – Судебное следствие состоится послезавтра.

Инспектор Колгейт подошел к ним, держа в руках три письма, доверенных ему Маршаллом.

– Разрешите мне вернуть вам это.

Капитан Маршалл взял письма и поблагодарил Колгейта с многозначительной улыбкой.

– Я полагаю, что вы проверили скорость моего печатания на машинке и надеюсь, что получили нужные вам сведения.

– Да, и я могу выдать вам справку о том, что вы совершенно здоровы, – пошутил полковник. – Нам понадобился почти час, чтобы перепечатать ваши письма. К тому же, горничная слышала стук вашей машинки до без пяти одиннадцать. И наконец, еще один свидетель видел вас за работой в двадцать минут двенадцатого.

– Что ж! – ответил Маршалл. – Все это действительно приятно слышать.

– Да-да. Мисс Дарнли открыла дверь в ваш номер в двадцать минут двенадцатого. Вы были настолько поглощены своей работой, что даже не слышали, как она вошла.

На лице Маршалла не дрогнул ни один мускул.

– Это мисс Дарнли вам сказала? – спокойным голосом спросил он. – Она ошибается. Я ее прекрасно видел, хоть она этого и не заметила. Я видел ее отражение в зеркале.

– И тем не менее, – заметил Пуаро, – вы не перестали печатать?

– Нет. Я хотел побыстрее все закончить.

Он осведомился, есть ли к нему еще вопросы и, услышав отрицательный ответ Вестона, слегка наклонил голову в вежливом поклоне и вышел.

Вестон огорченно вздохнул.

– Ну вот! Уходит наш подозреваемый номер один! Он невиновен!

Чуть позже к ним зашел доктор Нисден. Он выглядел крайне возбужденным.

– С тем, что вы мне прислали, можно отправить на тот свет порядочное количество людей!

– Что же это?

– Что? Это хлоргидрат диацетилморфина. То, что обыкновенно называют героином.

Инспектор Колгейт обрадованно присвистнул.

– На этот раз мы на верном пути! Поверьте мне, эта история с наркотиками – ключ ко всему делу!

Из таверны «Пурпурный бык», в зале которой только что закончилось судебное заседание, вышла небольшая толпа людей.

Розамунда Дарнли подошла к капитану Маршаллу.

– Ну что, Кен? – сказала она. – Все довольно хорошо кончилось...

Он не ответил, возможно, потому, что чувствовал на себе взгляды деревенских жителей, которые смотрели на него во все глаза и с великим трудом удерживали себя от того, чтобы показать на него пальцем и громко заявить «Это он! Это муж убитой!» Они говорили так тихо, что их голоса не доносились до него, но все-таки он их слышал. Это был современный вариант позорного столба. С прессой у него тоже возникли проблемы: молодые люди, ведущие себя самоуверенно и дерзко, оказались способными пробить стены молчания, за которыми он пытался укрыться. Он ответил на их вопросы односложными репликами в духе «Мне нечего вам сказать», убежденный таким образом, что его слов никто не исказит, и, тем не менее, обнаружил в утренних газетах длинные высказывания, которые он якобы сделал и где не было ничего похожего на правду. «На вопрос, считает ли он, что таинственная смерть его жены может иметь другое объяснение, чем то, согласно которому на остров специально с целью убийства проник преступник, капитан Маршалл заявил, что...»

Фотографы щелкали своими аппаратами без устали. Один из щелчков затвора заставил его повернуть голову. Молодой блондин, довольный сделанным снимком, поблагодарил его улыбкой.

Мисс Дарнли шепнула:

– Подпись под фотографией: «После следствия капитан Маршалл вышел из «Пурпурного быка» в сопровождении своей знакомой.»

Маршалл нахмурил брови.

– Зачем сердиться, Кен? – сказала она. – Надо с этим смириться. Я имею в виду не только смерть Арлены, но и все, что из нее следует: устремленные на вас взгляды, шепот у вас за спиной, нелепые интервью в газетах и так далее. Чтобы пройти через это, нужно относиться ко всему с юмором. Не поддавайтесь унынию из-за этих глупостей и отвечайте на все иронической улыбкой!

– Такое поведение в вашем стиле, не правда ли?

– Да. Я знаю, что оно не в вашем. Вы надеетесь защититься напускной холодностью. Не реагировать, оставаться невозмутимым и быть выше молвы... Это все отлично, но к вашей ситуации не подходит! Вознестись над толпой вы сейчас не можете. Вы находитесь в центре сцены, у всех на виду, в свете прожекторов. Как полосатый тигр на белом фоне! Вы муж убитой!

– Розамунда, я прошу вас!

– Но, мой дорогой Кен, я ведь желаю вам только добра!

Они сделали несколько шагов молча, потом он сказал с глубокой искренностью:

– Я знаю это и беспредельно вам за все благодарен.

Они вышли из деревни. Любопытствующие еще смотрели на них, но уже издалека. Розамунда вернулась к тому, о чем она только что говорила.

– В общем, все не так уж плохо. А как вы думаете?

Он ответил не сразу:

– У меня нет на этот счет никакого мнения.

– А что говорит полиция?

– Она ведет себя очень сдержанно.

Они помолчали, потом она сказала:

– Этот маленький человечек, Пуаро... Он активно принимает во всем участие!

– Он как будто выбрал местожительство карман начальника полиции и не отходит от него ни на шаг.

– Я знаю. Но чем-нибудь он занимается?

– Откуда же мне знать?

Она задумалась.

– Он уже стар, – сказала она после паузы. – И, наверное, начинает выживать из ума...

– Возможно.

Они подошли к дамбе. Остров перед ними, казалось, спал в лучах солнца.

– Странно, – начала Розамунда, – как иногда вещи выглядят нереальными. Мне сейчас кажется, что все это только приснилось, а на самом деле ничего не было...

– Я понимаю вас, – ответил он. – Природа безразлична. Что изменилось, если стало одним муравьем меньше?

– Да. И именно так на это надо смотреть.

Он бросил на нее быстрый взгляд и очень тихо проговорил:

– Не волнуйтесь, Розамунда. Ведь для этого нет никаких причин... Никаких!

Навстречу им по дамбе бежала Линда.

Добежав до них, она остановилась, тяжело переводя дух. Розамунде показалось, что она нервничает. Даже слишком. Ее губы были сухими, а темные круги под глазами портили ее детское лицо.

– Ну что? – спросила она.

– Дело отложили на две недели, – ответил Маршалл.

– Это значит, что они ничего не решили?

– Нет. Им нужны новые данные.

– Но... что они думают?

Маршалл непроизвольно улыбнулся.

– Моя бедная малышка, – сказал он. – Откуда мне знать? И кого ты подразумеваешь под словом «они»? Королевского прокурора, присяжных заседателей, полицию, журналистов или лезеркомбских рыбаков?

– Полицию.

– Полицию! Ты же понимаешь, что она не станет кричать на всех перекрестках, о чем она думает!

Они подошли к отелю, и он вошел в него, не добавив больше ни слова. Розамунда пошла за ним следом, но Линда окликнула ее.

Молодая женщина повернулась. Она увидела такое несчастное маленькое личико и прочла в глазах Линды столько отчаяния, что направилась обратно и подошла к девочке. Она взяла Линду под руку и потянула ее за собой в сторону от отеля на маленькую тропинку, ведущую на другой конец острова.

– Самое главное, Линда, – сказала она с почти материнской нежностью, – это больше ни о чем не думать! То, что случилось, ужасно, я знаю, что ты перенесла тяжелый шок, и догадываюсь, о чем ты хочешь мне сказать. Но зачем все время думать о таких страшных вещах? Почему ты только об этом и думаешь, раз уж, если говорить правду, ты не любила Арлену?

– Да, это так, – дрожащим голосом воскликнула Линда. – Я не любила ее!

– Вот именно! Горевать о ком-то, кого ты любила, это понятно! Тогда сам себе не прикажешь: «Я больше не хочу переживать!» Но в других случаях, как бы ужасно все ни казалось, достаточно по-настоящему захотеть, чтобы больше об этом не думать!

– Вы не понимаете меня, – сказала Линда.

– Я как раз, наоборот, отлично тебя понимаю.

Линда покачала головой.

– Нет, вы меня не понимаете... Даже совсем не понимаете! И Кристина тоже! Вы обе очень добры ко мне, но вы меня не понимаете! Вы считаете, что я просто забиваю себе голову бог знает чем, что все это игра воображения... Но это не так... Если бы вы знали то, что знаю я!

Молодая женщина вздрогнула и резко остановилась. Она высвободила свою руку из-под руки Линды и, напрягаясь, чтобы сохранить спокойствие, спросила:

– Что же ты знаешь?

Линда отвела глаза.

– Ничего, – прошептала она, опустив голову.

Розамунда сжала ее локти в своих руках и, глядя ей прямо в глаза, медленно произнесла:

– Будь осторожна, Линда! Я тебя умоляю, будь осторожна!

Девочка смертельно побледнела.

– Я и так осторожна, – прошептала она. – Я все время осторожна!

– Послушай меня, – начала Розамунда голосом, в котором звучала страстная мольба. – Я повторяю тебе то, что только сказала... Но оказывается, это еще более необходимо, чем я думала! Выброси всю эту историю из головы и больше не думай об этом!.. Забудь о ней!.. Если ты захочешь, ты сможешь... и это надо сделать!.. Арлена умерла, и к жизни ее ничто не вернет!.. Ну так забудь... и думай о будущем! А самое главное, держи язык за зубами!

Линда дрожала.

– Похоже на то, что вы все знаете, – выдохнула она.

– Я ничего не знаю, – ответила Розамунда голосом, полным отчаянной решимости. – Ничего, слышишь? Я считаю, что убийца просто неизвестно откуда взявшийся маньяк, сумасшедший!.. Это самая правдоподобная гипотеза, и рано или поздно полиции придется с ней согласиться! Так, наверное, должно было случиться, и так оно и случилось!

– Если папа...

– Молчи!

– Я хотела вам что-то сказать. Мама...

– Что мама?

– Маму обвинили в убийстве?

– Да.

– А потом папа на ней женился. Значит, папа считает, что убивать – это не плохо?.. То есть, не всегда плохо...

– Не говори таких вещей, Линда! Даже мне... У полиции нет никаких улик против твоего отца. У него есть алиби... Неопровержимое алиби. Он ничем не рискует...

– Значит, они думали, что папа...

– Откуда мне знать, что они думали? Главное, теперь они знают, что он не мог ее убить! Ты понимаешь? Он не мог ее убить!

В ее голосе звучала необычайная сила, нота полной убежденности, которую она настойчиво старалась передать девочке.

Линда была глубоко взволнована. Ее тело содрогалось от нервной дрожи.

– Не бойся! – продолжала Розамунда. – Скоро ты сможешь уехать отсюда и забыть обо всем плохом!

С неожиданной яростью Линда крикнула:

– Нет! Я никогда этого не забуду!

Она вырвалась из объятий молодой женщины и со всех ног ринулась к отелю. Изумленная Розамунда осталась стоять, как вкопанная.

– Дорогая миссис Редферн, я бы хотел кое-что у вас спросить.

Кристина Редферн взглянула на Пуаро, но мысли ее были явно далеки от него.

– Да?

От Эркюля Пуаро не ускользнуло, что она думала о чем-то другом. Он заметил, что молодая женщина уже давно не сводила глаз со своего мужа, который ходил взад и вперед по террасе перед баром. Но на данный момент его не интересовали проблемы их супружеской жизни. Ему нужно было получить от нее информацию.

– Речь идет о фразе, которую вы на днях произнесли и которая привлекла мое внимание.

Кристина с отсутствующим видом опять следила за Патриком.

Несмотря на это, Пуаро продолжал:

– Это было в тот момент, когда вы отвечали на вопрос начальника полиции. Вы рассказали, как в то утро, когда было совершено преступление, вы вошли в номер к Линде Маршалл. Там никого не было, и по вашим словам, Линда, вернулась в тот момент, когда вы находились у нее. Вестон спросил вас, где была Линда.

Кристина ответила с легким нетерпением в голосе:

– Я ответила, что она ходила купаться.

– Вы сказали не совсем это. Вы не сказали: «Она ходила купаться», а «Она сказала мне, что ходила купаться.»

– Это одно и то же.

– Нет, и здесь есть одна очень существенная разница! Сама форма вашего ответа дает некоторые интересные указания о ходе ваших мыслей. Линда Маршалл входит к себе в пляжном халате и, тем не менее, по какой-то причине вам не сразу приходит в голову, что она ходила купаться. Что и доказывает произнесенные вами слова: «Она сказала мне, что ходила купаться.» Я хотел бы знать, почему вас удивило то, что она вам сказала. Потому ли, что в поведении ее что-то говорило об обратном? Потому ли, что на ней было что-то надето? Можете ли вы мне это объяснить?

Кристина больше не смотрела на Патрика. Слова Пуаро, видимо, заинтересовали ее.

– Ну, мосье Пуаро, – ответила она, – вы действительно очень сильны! Ведь вы правы!.. Как вы говорите, я и вправду слегка удивилась – я теперь это хорошо помню, – когда Линда сказала мне, что она ходила купаться.

– Почему вы удивились?

– Я стараюсь вспомнить... Наверное... Да, наверное, из-за пакета, который она держала в руках.

– У нее был пакет?

– Да.

– Знаете ли вы, что в нем находилось?

– Да, знаю, потому что бечевка, которой он был связан, порвалась и потому еще, что, как это обычно случается в деревнях, пакет был завернут плохо. Упав на пол, он развернулся. Там были свечи, и мы вместе собрали их.

– Вот как... – промолвил Пуаро. – Свечи...

Кристина удивленно посмотрела на него.

– Похоже, что это интересует вас, мосье Пуаро. Можно ли узнать, почему?

Он ответил на ее вопрос тоже вопросом:

– Сказала ли вам Линда, зачем она купила эти свечи?

– Мне кажется, что нет, – ответила она, немного подумав. – Может быть, ей было мало электрического света, чтобы читать в кровати...

– Я уверен, что дело не в этом. В изголовье ее кровати есть лампа, и она отлично работает.

– В таком случае я не знаю, зачем они ей понадобились!

Помолчав, Пуаро спросил:

– Как она повела себя, когда ее пакет раскрылся на полу?

– Она выглядела смущенной...

– А теперь другой вопрос, – сказал Пуаро. – Заметили ли вы у нее в комнате календарь?

– Календарь? Какой календарь?

– Настенный, отрывной. Думаю, что он был зеленого цвета...

Стараясь вспомнить, Кристина наморщила лоб.

– Мне кажется, что я недавно где-то видела зеленый календарь. Но где? Не могу вспомнить. Он был бледно-зеленый... Может быть, и в номере Линды, но я в этом не уверена.

– Во всяком случае, вы календарь где-то видели?

– Да, я точно где-то его видела!

Она немного помолчала и сказала:

– А теперь, мосье Пуаро, объясните мне, что все это значит? Куда вы клоните?

Пуаро вынул из кармана маленький томик в кожаном переплете.

– Вы уже видели эту книгу? – спросил он.

– Кажется, да... Подождите... Да-да, теперь я помню... Я видела ее в книжном магазинчике в деревне... Линда держала ее в руках. Когда она увидела меня, она тут же захлопнула ее и поставила на место. Мне захотелось узнать, что это за книга, но потом я о ней забыла!

Пуаро показал ей название: «История колдунов и колдовства с последующим трактатом об изготовлении ядов».

Кристина с удивлением взглянула на Пуаро.

– Что это значит?

– Дорогая миссис Редферн, – строго произнес Пуаро, – это может значить очень многое!

Она собиралась еще что-то спросить, но он не дал ей этой возможности.

– Последний вопрос. Принимали ли вы в то утро ванну до того, как идти играть в теннис?

Она изумленно посмотрела на него.

– Ванну?

– Да, ванну.

– Нет... Я бы не успела. И потом, я бы не стала принимать ванну до игры в теннис. После, может быть, но наверняка не до.

– Вернувшись с тенниса, вы зашли к себе в ванную?

– Да. Просто, чтобы сполоснуть руки и лицо.

– Ванной вы не пользовались?

– Я совершенно точно помню, что нет.

– Спасибо, – сказал Пуаро и добавил с любезной улыбкой: – Впрочем, это не имеет значения.

Эркюль Пуаро стоял возле стола, на котором миссис Гарднер разложила свою мозаику-головоломку.

Увидев его, она вздрогнула.

– А, это вы, мосье Пуаро? Вы так тихо подошли, что я вас не слышала. Вы, вероятно, пришли со следствия?.. Одна мысль, что оно состоится сегодня, так взволновало меня, что я оказалась ни к чему не пригодной, вот и взялась за эту головоломку. Мне даже не захотелось пойти посидеть на пляже. Мистер Гарднер вам скажет, что когда мои нервы в таком состоянии, единственный способ их успокоить – это складывать мозаику... Но куда же мне положить этот кусочек? Он явно часть ковра, но он никуда не подходит!

Пуаро деликатно взял двумя пальцами маленький кусочек дерева и сказал, разглядывая его:

– Этот кусочек имеет свое место, дорогая миссис Гарднер, но не то, которое вы ему определили. Это кусочек кошки!

– Да это же невозможно! Кошка ведь черная!

– Это действительно кошка черная, но кончик хвоста у нее белый. Взгляните!

– А ведь вы правы!.. Какой вы молодец, мосье Пуаро! Но согласитесь с тем, что люди, которые придумывают эти головоломки, просто злодеи. Можно подумать, что они нарочно подстраивают ловушки, чтобы ввести других в заблуждение!

Она положила другой кусочек и продолжала:

– Вы знаете, мосье Пуаро, что я вот уже дня два как за вами наблюдаю? Со дня моего приезда сюда мне хочется увидеть, как вы распутываете уголовное дело. Не подумайте, что я бессердечная и что мне не жалко этой бедной женщины, которая умерла. Наоборот, каждый раз, когда я о ней думаю, я вся дрожу... Я как раз сегодня утром говорила мистеру Гарднеру, что нам надо уехать отсюда, не то я заболею... Он мне ответил, что теперь, когда расследование закончено, это возможно. Так что мы наверняка завтра уедем... Поверьте мне, я ни о чем не жалею!.. Но мне хотелось знать, как полиция определяет, кто виновен. Вы бы мне доставили такое удовольствие, мосье Пуаро, если бы вы согласились объяснить мне ваши методы!

– Что вам сказать? Всякое расследование похоже на вашу головоломку. У вас есть куски, которые надо сложить в определенном порядке. Нечто вроде мозаики... Перед вами лежат маленькие кусочки разных цветов и форм, и как бы причудливо ни выглядел каждый кусочек, ему надо найти место среди других!

– Это просто потрясающе, мосье Пуаро, вы так прекрасно объясняете.

– Иногда, – продолжал он, – вам попадается кусочек вроде того, который только что вызвал у вас затруднения. Вы разложили все элементы головоломки, все подобрали по цветам, а один кусочек остается не у дел и никуда не подходит. А все потому, что вы думали, будто это часть ковра из белого меха, а на самом деле это часть черной кошки!

– Как это необыкновенно интересно! Вы собрали уже много кусочков, мосье Пуаро?

– Немало. Каждый человек в этом отеле дал мне свой. Даже вы, дорогая миссис Гарднер...

– Я? – слабо вскрикнула миссис Гарднер.

– Да, вы. Одно из ваших замечаний сыграло для меня большую роль. Можно сказать, что оно явилось для меня лучом света, озарившим тьму.

– Как это невероятно! Я вас прошу, мосье Пуаро, продолжайте!

– Извините меня, дорогая миссис Гарднер, но остальное я приберегаю для последней главы.

– Какая жалость! – искренне вздохнула миссис Гарднер.

Эркюль Пуаро тихонько постучал в дверь капитана Маршалла, через которую доносился стук пишущей машинки.

В ответ раздался короткий возглас, и Пуаро вошел.

Сидя за маленьким столиком, стоящим между окнами, капитан печатал на машинке. Он сидел спиной к своему посетителю, и его глаза встретились с глазами Пуаро в зеркале, находившемся прямо напротив него.

– Что вам угодно? – ворчливо спросил он.

– Простите меня за то, что я беспокою вас, капитан. Вы заняты?

– А разве это не видно?

– У меня есть к вам совсем маленький вопрос.

– Я устал отвечать на вопросы! – воскликнул Маршалл. – Я уже ответил на вопросы полиции, и я совершенно не расположен отвечать еще и на ваши!

– Мне надо спросить у вас только одну вещь, очень простую!.. Когда в то утро вы кончили печатать на машинке, приняли ли вы ванну до того, как идти играть в теннис?

– Принял ли я ванну? Конечно, нет! Я же за час до этого искупался!

– Благодарю вас. Это все, что мне нужно было знать.

– Но почему вы...

Маршалл передумал, пожал плечами и не стал задавать вопрос.

Пуаро вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

– Он совершенно свихнулся, – буркнул капитан Маршалл, вновь поворачиваясь к своей машинке.

Пуаро встретил мистера Гарднера у бара. Держа в каждой руке по коктейлю, американец явно намеревался направиться к своей супруге, все еще не сложившей своей головоломки.

Он любезно улыбнулся Пуаро и предложил ему коктейль. Детектив поблагодарил его и отказался.

– Что вы думаете о расследовании? – спросил он.

Мистер Гарднер поставил бокалы на стол и понизил голос.

– У меня впечатление, что эти люди сами не знают, что им нужно. Но тем не менее мне кажется, что у полиции есть в руках козырь.

Пуаро согласился.

Мистер Гарднер добавил еще более конфиденциальным тоном:

– Между нами говоря, я рад тому, что могу увезти миссис Гарднер. Она крайне впечатлительная женщина, и события последних дней очень плохо повлияли на нее. Она просто превратилась в клубок нервов...

Пуаро слушал, но не терял свою мысль.

– Могу ли я задать вам один вопрос? – спросил он.

– Хоть десять, если вам угодно. Я буду счастлив оказаться вам полезным.

– Благодарю вас. Мистер Гарднер, вы опытный человек, и я знаю, что у вас верные суждения. Не поведаете ли вы мне с полной откровенностью, что вы думаете о покойной миссис Маршалл?

Крайне удивленный, американец, прежде чем ответить, огляделся по сторонам. Затем он едва слышно прошептал:

– Я слышал многое из того, что о ней рассказывают. В основном, это дамские сплетни. Но если вы хотите знать мое личное мнение, то я скажу вам, что она была глупой женщиной...

– Спасибо. Это чрезвычайно интересное замечание.

– Что, наступила моя очередь? – смеясь спросила Розамунда Дарнли.

– Простите?

– Несколько дней назад меня допрашивал начальник полиции, – объяснила молодая женщина. – Вы же ему ассистировали. А сегодня вы действуете самостоятельно. Личное расследование, вне официальной полиции. Я за вами уже давно наблюдаю. Вы начали с миссис Редферн. Потом вы взялись за миссис Гарднер. Из окна холла я видела, как вы исповедовали ее над этой чудовищной мозаикой. Вот я и подумала: «Сейчас настанет моя очередь!»

Они сидели на Солнечном Карнизе. У их ног море было сине-зеленого цвета. Вдали оно казалось ослепительно голубым.

– Вы очень умны, мадам, – сказал Пуаро, – и я заметил это еще в день моего прибытия. Поэтому мне и хотелось бы поговорить с вами о нашем деле.

– Вам интересно узнать, что я обо всем этом думаю?

– Да.

Она выждала несколько секунд и ответила:

– Что ж, мне это кажется довольно просто. Разгадка кроется в прошлом этой женщины.

– Вы так считаете?

– О, речь не идет обязательно об очень далеком прошлом!.. Вот как я это себе представляю. Арлена была красива, очень красива и очень привлекательна. Но мне кажется, что мужчины быстро ей надоедали. В числе ее... скажем, «поклонников», нашелся один, который не смирился со своей отставкой. Поймите меня правильно, я не хочу сказать, что вы найдете его в радиусе одной мили отсюда. Возможно, это претенциозный и честолюбивый человек, который считает, что лучше него нет на свете. Я думаю, что он выследил ее здесь, выждал удобный момент и убил ее.

– По-вашему, это кто-то, пришедший с побережья? – спросил Пуаро.

– Да. И он поджидал ее, спрятавшись в гроте.

Пуаро покачал головой.

– Пошла бы она на свидание с человеком, которого вы только что описали? Я в этом сомневаюсь. Она бы посмеялась над его претензиями и никуда бы не пошла.

– Она могла не знать, что это он. Он мог поставить под письмом чужую подпись.

– Это возможно. Но вы забываете одну вещь: человек собиравшийся кого-то убить, не пойдет на риск пройти у всех на виду по дамбе и мимо отеля. Его могли увидеть.

– На этот риск надо было пойти. Мне кажется вполне вероятным, что он пробрался на остров, никем не увиденный.

– Это действительно не исключено, я с вами согласен. Но он не мог знать заранее, что его не увидят. Он не мог на это рассчитывать.

– А не забываете ли вы о погоде, мосье Пуаро?

– О погоде?

– Да. В тот день была великолепная погода, но накануне сначала был туман, а потом пошел дождь. Кто угодно мог незаметно проникнуть на остров! Ему надо было лишь добраться до пляжа и провести ночь в гроте.

Пуаро долго смотрел на нее и потом сказал:

– Вы знаете, что за вашими словами скрывается очень много возможностей?

Она покраснела и ответила:

– Это просто предположение и больше ничего. А теперь поделитесь со мной вашими мыслями!

Он задумался, устремив взгляд в морскую даль.

– Будь по-вашему, – произнес он наконец. – У меня несложная манера мышления, и я всегда считаю, что виновен тот, у кого есть, по всей видимости, наибольшая возможность совершить преступление. С самого начала у меня сложилось впечатление, что всё, предстающее моим глазам, указывало на одно и то же лицо.

– Продолжайте, – сказала она, и беспокойство засквозило у нее в голосе.

– Но здесь есть одно осложнение: тот, о ком я думал, физически не мог этого сделать!

Она почувствовала легкое облегчение.

– И что же?

Он пожал плечами.

– Как нам быть в таком случае? В этом и заключается проблема!

Воцарилось длительное молчание.

– Позвольте мне задать вам один вопрос, мадемуазель.

– Пожалуйста!

Она заняла оборонительную позицию и напряженно смотрела на него. Но вопрос оказался не тем, которого она ожидала.

– Можете ли вы мне сказать, приняли ли вы ванну, вернувшись в отель до игры в теннис? – спросил Пуаро.

– Ванну? – непонимающе переспросила она. – Что вы имеете в виду?

– По-моему, я до предела ясен! Ванну. У вас в номере имеется некий эмалированный предмет. Если повернуть кран, туда начнет наливаться вода. Вы погружаетесь в нее, потом выходите, вынимаете пробку и – буль-буль-буль! – вода утекает в канализационные трубы...

– Мосье Пуаро, да не сошли ли вы с ума?

– Я? Нет, я остаюсь в здравом уме.

– Ну, если вы в этом уверены... Нет, я не принимала ванны.

– А! В таком случае, никто не принимал ванны. Это очень интересно.

– А зачем кто-либо должен был ее принимать?

– Действительно, зачем?

Слегка раздражаясь, она сказала:

– Я полагаю, что это и есть нотка Шерлока Холмса в вашем поведении?

Он улыбнулся и нарочито потянул носом.

– Позволите ли вы мне маленькую нескромность?

– Я не думаю, что вы на это способны, мосье Пуаро.

– Я очень польщен тем, что вы мне так доверяете, мадемуазель Дарнли. Разрешите мне вам сказать, что у вас прелестные духи... Они так тонко и пьяняще пахнут...

Его руки рисовали в воздухе причудливые арабески.

– Я добавлю, что это «Габриэль №8».

– Я вижу, вы знаток. Я уже многие годы пользуюсь этими духами.

– Как и покойная миссис Маршалл. Это дорогие духи отличного качества.

Розамунда улыбалась.

– В то утро, когда было совершено убийство, вы сидели на этом месте, где мы с вами сидим сейчас. Вы были здесь... или, вернее, ваш зонтик был здесь. Мисс Брюстер и мистер Редферн увидели его с лодки. Вы уверены, что в то утро вы не ходили в бухту Гномов и не зашли там в грот, в знаменитый грот Гномов?

– Я даже не знаю, где он находится! И что бы я там делала?

– В день убийства, – медленно проговорил Пуаро, – кто-то, надушенный «Габриэль №8», был в этом гроте.

– Вы же сами только что сказали, что Арлена Маршалл тоже душилась этими духами. В тот день она была там на пляже... Вполне можно предположить, что она заходила в грот.

– А что ей было там делать? Там темно, тесно, неудобно.

– Не спрашивайте меня, что ей там понадобилось, – нетерпеливо ответила она. – Если Арлена была на этом пляже, она скорее всего могла туда зайти! Что касается меня, то, как я вам уже сказала, я никуда отсюда не уходила.

– Вы только вернулись в отель за очками и зашли в номер к Маршаллу.

– Да. Я совсем об этом забыла.

– Кстати, я должен вам сказать, что вы ошиблись, думая, что он вас не видел.

Она недоверчиво взглянула на него.

– Он меня видел?.. Это он вам сказал?

– Да, – ответил Пуаро. – Он увидел вас в зеркале, которое висит на стене прямо над его рабочим столом.

По лицу молодой женщины скользнула тень.

Пуаро больше не смотрел на море. Его взгляд не отрывался от рук Розамунды Дарнли, красивых рук с длинными тонкими пальцами.

Заметив, куда он смотрит, она сухо спросила:

– Мои руки интересуют вас? Может быть, вы думаете, что... что...

– Что я думаю?

– Ничего, – ответила она.

Часом позже Эркюль Пуаро добрался до тропинки, ведущей по верху берега к Чайкиной скале. На пляже кто-то был. Пуаро видел маленькую фигурку в красной блузке и синих шортах.

Он спустился по каменной тропинке очень медленно: его туфли из тонкой кожи, как всегда, были для него немного узки.

Услышав шаги, Линда повернула голову. Она узнала его и вздрогнула.

Он присел рядом с ней на гальку.

Она смотрела на него бегающими испуганными глазами затравленного животного. Его растрогало это проявление слабости его противника. Она еще ребенок. Она так легко ранима и ее так легко можно обмануть.

– Что вам от меня нужно? – спросила она.

– В тот день вы сказали начальнику полиции, что вы любили вашу мачеху и что она была к вам добра.

– Да. Ну и что?

– А то, что это неправда.

– Нет, правда!

– Ее поведение с вами нельзя назвать откровенно злым, я с вами согласен. Но вы ее не любили. Я скажу даже, что вы ее ненавидели. Это бросалось в глаза.

– Может быть, я ее особенно и не любила, – ответила Линда, – но когда человек умер, о нем так говорить нельзя. Память мертвых нужно уважать.

– Вы это, видимо, выучили в школе?

– Может быть.

– Когда кого-нибудь убивают, лучше говорить правду, чем чтить память покойного.

– Я так и думала, что вы скажите что-нибудь в этом роде!

– А как же иначе?.. Видите ли, мне совершенно необходимо узнать, кто убил Арлену Маршалл.

– А я хочу обо всем этом забыть, – совсем тихо произнесла она. – Это слишком ужасно!

Он продолжал своим самым мягким голосом:

– Да. Только вы не можете забыть, не так ли?

– Ее наверняка убил какой-то сумасшедший.

– Я думаю, что это не совсем так...

Линда тяжело задышала.

– Вы говорите так, будто все знаете, – с трудом выговорила она.

– Может быть, я так говорю потому, что я действительно знаю.

Прошло несколько секунд.

– Дитя мое, – продолжал он. – Я знаю, что у вас большие трудности. Хотите ли вы довериться мне и позвольте мне вам помочь?

Она вскочила на ноги.

– Нет! – почти крикнула она. – У меня нет никаких трудностей и вы ничего не можете для меня сделать! И потом, я даже не знаю, о чем вы говорите!

– Я говорю о свечах! – тихо сказал он.

Ужас исказил лицо девушки.

– Я не хочу вас слушать! – закричала она. – Не хочу!

И, резко повернувшись к нему спиной, она побежала по тропинке.

Пуаро закачал головой. Лицо у него было строгое и взволнованное.

Инспектор Колгейт докладывал собранную им информацию внимательно слушающему его начальнику полиции.

– Мне кажется, сэр, – начал он, – что я напал на кое-что совершенно сенсационное. Речь идет о состоянии миссис Маршалл. Я видел ее поверенных в делах, которых ее трагическая кончина крайне удивила, и мне кажется, что у меня есть в руках доказательство, что она действительно была жертвой шантажа. Вы помните, что старый Эрскин оставил ей пятьдесят тысяч фунтов? Ну так вот, от этих пятидесяти тысяч осталось только пятнадцать!

Вестон присвистнул.

– Черт возьми! А куда делись остальные деньги?

– В этом и заключается самое интересное. Она постепенно, одну за другой, продавала свои ценные бумаги и каждый раз просила выплатить ей сумму наличными. Это значит, что каждый раз деньги попадали в руки кому-то, чье существование она старательно скрывала. Это прямое доказательство шантажа.

– Я придерживаюсь того же мнения, – сказал Вестон. – И я добавлю, что шантажист находится здесь, в отеле. Другими словами, это один из трех мужчин, которых мы взяли на заметку. О них нет ничего нового?

– Я не нашел ничего существенного. Майор Барри, как он и говорил, вышедший в отставку офицер. Он живет в маленькой квартирке, имеет пенсию и небольшое количество ценных бумаг. Но, – странная вещь, – в течение прошлого года он не раз вносил в банк довольно крупные суммы.

– Любопытно. И как он это объясняет?

– Он говорит, что он выигрывал на бегах. Он и вправду завсегдатай ипподромов. Правда и то, что он делает ставки на лошадей. А такие доходы проверить трудно!

– Верно. Что ж, будем иметь это в виду.

Колгейт продолжал:

– Затем я занялся пастором Лейном. Репутация у него хорошая. Раньше он жил в Уайтридже, графство Суррей, но больше года тому назад уехал оттуда по причинам здоровья. Он провел год в клинике для душевнобольных и вышел оттуда только сейчас.

– Полезная информация, – одобрил Вестон.

– Я попытался узнать мнение врачей на его счет, но вы знаете, что это за народ: добиться от них толковых сведений очень трудно. Судя по тому, что мне все-таки удалось из них вытянуть, он страдал навязчивыми идеями. Ему везде мерещился дьявол под личиной фатальной женщины, «вавилонской блудницы»!

– Это нам тоже надо учесть. Навязчивые идеи такого характера могут довести до преступления. Прецеденты уже были.

– Возможно, что это Стивен Лейн убил Арлену Маршалл. Со своими рыжими волосами она была именно такой женщиной, кого он мог считать «вавилонской блудницей», павшим созданием. Не исключено, что он решил, будто его роль на земле как раз и состоит в том, чтобы ее убить. Наше предположение может быть вероятным, только если мы допускаем, что он действительно тронутый.

– Ничто не указывает на то, что он мог шантажировать ее?

– Нет. В этом смысле он совершенно чист. Доходы у него маленькие, и никаких подозрительных вкладов на его счете в банке за это время не появились.

– Вы проверили то, что он рассказал нам о своей прогулке в день убийства?

– Я пытался это сделать, но безрезультатно. В лесу пастора никто не видел, а что касается книги церковных посетителей, то ее уже две недели никто не проверял, и последний турист расписался в ней три дня назад. Лейн мог побывать в Сент-Петроке за день или даже за два дня до 25-го числа.

– Это верно. Перейдем к Хорасу Блатту.

– О чем я сразу же скажу вам, что здесь что-то не чисто. Суммы, которые он платит в качестве подоходного налога, намного больше тех, которые он зарабатывает, торгуя скобяными товарами. Его так просто не поймаешь. Он говорит, что играет на бирже – что так и есть, – и что у него вложены деньги в еще два или три дела. Может быть, это все и правда, но тем не менее, он за последние годы заработал много денег, и никто не знает с точностью, каким образом.

– Значит, – сказал Вестон, – у вас впечатление, что мистер Хорас Блатт профессиональный шантажист, дела которого процветают?

– Да, сэр. Или же он замешан в торговле наркотиками. Я встретился с главным инспектором Риджвеем, который занимается торговцами наркотиков, и то, что я ему рассказал, очень заинтересовало его. Последнее время на рынке появилось довольно большое количество героина. Бригада Риджвея следит за мелкими торговцами и более или менее знает, на кого они работают, но она не имеет никакого понятия о том, каким образом наркотики поступают в Англию.

– Если смерть миссис Маршалл является результатом ее отношений – преступных или нет – с бандой торговцев наркотиками, лучшее, что мы можем сделать – это передать дело в Скотленд-Ярд. Это их зверь, а не наш. Что вы об этом думаете?

– Я боюсь, что вы правы, – с сожалением произнес инспектор. – Наркотиками занимается непосредственно Скотленд-Ярд.

Вестон немного подумал.

– Мне кажется, что это и есть объяснение всему нашему делу, – сказал он. – В невиновности Маршалла сомнения нет, хоть я и обнаружил кое-что, что могло бы оказаться нам полезным, если бы у него не было твердого алиби. Его финансовое положение очень скверно. Ни он, ни его компаньон в этом не виноваты. Это просто результат прошлогоднего кризиса и теперешнего застоя в делах. Он действительно мог рассчитывать на то, что смерть его жены принесет ему пятьдесят тысяч фунтов. Пятьдесят тысяч фунтов – это большие деньги, и они бы ему пришлись как нельзя кстати!

Он вздохнул.

– Прямо досадно, – продолжал он, – видеть человека, у которого есть две прекрасные причины убить свою жену, и быть вынужденным признать, что он здесь ни при чем!

– Не переживайте, Колгейт, – улыбнулся Вестон. – У нас еще есть шанс отличиться. Я имею в виду шантаж и сумасшедшего пастора. Но я должен признаться, что склоняюсь к другому объяснению. Это наверняка история с наркотиками...

Он помолчал и добавил:

– И даже если ее убили торговцы наркотиками, мы все же здорово помогли Скотленд-Ярду. Что бы вы ни говорили, Колгейт, но проделанную нами работу отрицать нельзя!

Колгейт заставил себя улыбнуться и сказал:

– По-моему, я ничего не забыл.

Он задумался.

– Ах да, еще одно. Я разузнал насчет письма, которое мы нашли в номере миссис Маршалл. То, что подписано «Дж.Н.». Это нам ничего не дало. Молодчик сейчас действительно в Китае. Это тот, о ком нам говорила мисс Брюстер. Полный вертопрах. Я навел справки и о других знакомых миссис Маршалл, но ничего интересного не нашел. На этот раз мне кажется, что мы ничего не оставили без внимания.

– Так! – воскликнул Вестон. – Теперь дело за нами!.. Кстати, что слышно о нашем бельгийском коллеге? Знает ли он то, что вы мне сейчас рассказали?

Колгейт состроил гримасу.

– Он забавный маленький человечек. Угадайте, что он у меня вчера попросил! Ему понадобились материалы по всем делам об удушениях за последние три года!

– Ну да? – удивился Вестон. – Хотелось бы мне знать...

Он замолчал и, подумав минуту, спросил:

– Когда пастор Лейн поступил в эту клинику?

– В прошлом году на Пасху, сэр.

Полковник опять погрузился в размышления.

– Вы помните, Колгейт, эту молодую женщину, которую нашли мертвой в лесу неподалеку от Багшота? Она ехала к своему мужу, и он больше так и не увидел ее в живых. Газеты писали еще и о другом деле, которое они назвали «Тайна глубокой чащи». И то и другое убийство были совершены в графстве Суррей.

Его глаза встретились с глазами инспектора.

– А ведь верно! – воскликнул Колгейт. – Клянусь, что Пуаро может быть на правильном пути! Хотел бы я знать...

Эркюль Пуаро сидел на лужайке в самой верхней части острова.

Слева от него виднелся верх лестницы, спускающейся к бухте Гномов. Но чтобы увидеть ее, нужно было знать, что она там, так как огромные валуны громоздились вокруг ее последних ступенек. Пуаро почти не было видно пляжа, так как берег нависал над ним.

Он сидел со строгим лицом. Кусочки его «головоломки» постепенно располагались по своим местам. Он мысленно перебирал их, внимательно рассматривая каждый.

Для начала, то утро, проведенное на большом пляже, за несколько дней до смерти Арлены Маршалл. В тот день он обратил внимание на одну... две... три... четыре... пять фраз.

Затем тот вечер, когда он играл в бридж. Патрик Редферн и Розамунда Дарнли не вставали из-за стола, но Кристина Редферн, открыв свои карты, вышла из отеля и услышала некий разговор.

Короткая сцена, свидетелем которой он был, возвращаясь после прогулки в отель...

И много других элементов:

Все эти кусочки должны были найти свое место в головоломке. Все без исключения. А потом, когда все встанет на место, надо будет перейти от конкретного к абстрактному – к объяснению.

Да, он был уверен, что над островом потянуло злым ветром.

Он взглянул на листки бумаги, которые он держал в руках. Это был напечатанный на машинке текст.

Нелли Парсонс?

Эркюль Пуаро с большим вниманием прочел об обстоятельствах смерти Элис Корриган.

Когда инспектор Колгейт подошел к нему, Эркюль Пуаро все еще сидел на лужайке.

Пуаро испытывал симпатию к инспектору. Ему нравилось его жесткое лицо, маленькие сверлящие глаза, невозмутимые манеры.

Инспектор сел и, взглянув на напечатанные листки, сказал:

– Ну как, удалось вам что-нибудь обнаружить?

– Я внимательно изучил эти отчеты, – ответил Пуаро, – и я могу сказать вам: да.

Колгейт встал, огляделся по сторонам и опять сел.

– На этих скалах нужно быть осторожным...

– Вы мудрый человек, – сказал Пуаро.

– Я не скрою от вас, мосье Пуаро, – заявил Колгейт, – что эти два дела вызвали у меня большой интерес, хоть я бы никогда и не вспомнил о них, если бы вы у меня о них не спросили. Одно из них кажется мне особенно достойным внимания.

– Дело Корриган?

– Да. Я даже обратился за справками в полицию Суррея, чтобы узнать все, что известно об этом происшествии.

– Расскажите мне, что вы узнали. Меня это очень интересует.

– Я вас понимаю!.. Элис Корриган нашли задушенной в лесных зарослях Блэкриджа, меньше чем в десяти милях от рощи Марли, где было обнаружено тело Нелли Парсонс, которую тоже задушили. Оба места находятся в двенадцати милях от Уайтриджа, где мистер Лейн был викарием.

– Расскажите мне о смерти Элис Корриган, – попросил Пуаро.

– Полиции Суррея не сразу пришло в голову провести параллель между ее убийством и убийством Нелли Парсонс. Сначала было решено, что убил ее муж. Почему полиция пошла по неверному пути, неизвестно. Возможно, потому, что ее муж был, как говорят журналисты, «темной личностью». Никто толком не знал, ни кем он был, ни откуда он взялся. Элис вышла за него замуж против воли своих родителей. Она сэкономила немного денег и не придумала ничего лучшего, чем застраховать жизнь в пользу своего мужа. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы его стали подозревать в ее убийстве. Так ведь часто бывает, не правда ли?

Пуаро кивнул головой в знак согласия.

– Но, – продолжал Колгейт, – когда дело дошло до расследования, эти подозрения улетучились. Тело было найдено одной туристкой, которая оказалась отличным свидетелем, тем, который точно помнит время происшествия и его детали. Она запомнила, когда она обнаружила труп – в четверть пятого – и заявила, что, на ее взгляд, смерть наступила десять минут назад, что и подтвердил в своем заключении эксперт, осмотревший тело без четверти шесть. Она ни к чему не притронулась и через поля добралась до полицейского комиссариата в Багшоте. Вскоре выяснилось, что от трех часов до десяти минут пятого муж покойной, Эдвард Корриган, находился в поезде, возвращаясь из Лондона, куда он ездил днем по делам. В его купе сидело еще четверо пассажиров. На вокзале, вместе с двумя своими попутчиками, он сел в автобус, который довез его до таверны «Большая сосна», где он должен был встретиться к чаю со своей женой. Было без четверти пять. Он заказал чаю на двоих, попросив подавать, только когда появится его жена, и вышел подождать ее снаружи. Так как в пять часов ее все еще не было, он забеспокоился, не подвернула ли она себе ногу или не случилось ли с ней чего-либо еще. Они договорились, что она придет лесом из деревни, где они отдыхали, в «Большую сосну» и они вместе вернуться на автобусе. Было высказано предположение, что, выйдя из дома слишком рано, она присела отдохнуть в лесу, где на нее и напал какой-то сумасшедший или бродяга. Так как муж оказался вне подозрений, полиция провела параллель между этим делом и делом Нелли Парсонс, не очень серьезного поведения прислуги в одной таверне, которую нашли задушенной в роще Марли. Было решено, что оба эти преступления совершил один и тот же человек, но поймать его не удалось. Можно сказать, что ни в одном из этих дел полиция даже не напала на след...

Он помолчал и добавил:

– А теперь задушили еще одну женщину... И у нас в поле зрения есть некий джентльмен, имени которого я не стану называть...

Его маленькие глазки-буравчики вопросительно смотрели на Пуаро.

Губы Пуаро зашевелились. Колгейт наклонился к нему, чтобы лучше услышать, так как Пуаро говорил шепотом.

– Самое трудное – это отличить кусочки, которые нужны для ковра из меха от тех, что нужны для хвоста кошки!

Колгейт нахмурил брови.

– Простите?

– Извините меня, – сказал Пуаро. – Я предавался собственным мыслям...

– Причем здесь ковер из меха и хвост кошки?

– Ни при чем, – ответил Пуаро. – Совершенно ни при чем.

Он задумался.

– Скажите мне, инспектор, – начал Пуаро спустя некоторое время, – если вы подозреваете, что кто-то вам часто лжет и если вы не можете этого доказать, то каким образом вы уличите этого человека во лжи?

Инспектор помолчал.

– Это нелегко, – произнес он наконец. – Тем не менее, мне кажется, что если кто-то часто лжет, рано или поздно он выдаст себя.

– Я придерживаюсь того же мнения, – отозвался Пуаро. – Беда в том, что та ложь, о которой я говорю, может быть, существует только в моем воображении. Мне кажется, что это ложь, но я в этом не уверен. А что, если мы подвергнем опыту одно из этих ложных заявлений? Если мы получим нужное нам доказательство в этом плане, мы будем уверены и во всем остальном.

Инспектор слушал с нескрываемым интересом.

– Ваш мозг работает очень своеобразно, не так ли, мосье Пуаро? Ваша манера подходить к делу, может быть, и не всем кажется привычной, но результаты, которые вы получаете, верны. Кстати, я хотел бы узнать, что вас навело на мысль попросить у меня материалы по делам об удушениях последних лет...

– Это объясняется очень просто, – ответил Пуаро. – Раздумывая над этим преступлением, я подумал, что это дело рук не случайного убийцы, а что он не в первый раз совершает подобный поступок...

– Понятно...

– Вот мне и пришло в голову, что если просмотреть все преступления такого рода за последние годы, можно наткнуться на то, которое будет похоже на это... и что тогда мы нападем на интересный след.

– Под преступлениями такого рода вы подразумеваете те, что были совершены одинаковым образом?

– Нет! Нет! Я придаю этим словам намного более широкий смысл. Смерть Нелли Парсонс, например, ни о чем мне не говорит. А смерть Элис Корриган – наоборот... Скажите мне, инспектор, заметили ли вы удивительную аналогию между ее убийством и убийством миссис Маршалл?

Колгейт со всех сторон обдумал поставленную перед ним проблему.

– Нет, – в конце концов ответил он, – я не вижу здесь ничего общего, кроме того, что в обоих случаях у мужа есть неоспоримое алиби.

– А! – сказал Пуаро. – Вы заметили это!

– А вот и тот, кого я ждал! Входите! Я очень рад вас видеть!

Пуаро сел напротив начальника полиции, который предложил ему сигарету, прежде чем закурить самому.

– Мой дорогой друг, – сказал Вестон между двумя затяжками, – я принял решение. Но прежде чем претворить его в действие, мне бы хотелось услышать ваше мнение.

– Я к вашим услугам.

– Я решил позвонить в Скотленд-Ярд и передать им это дело. У нас есть серьезные основания подозревать двух или трех людей, но в конечном счете у меня складывается впечатление, что дело, которым мы занимаемся, полностью связано с торговлей наркотиками. Мне кажется совершенно ясным, что грот Гномов служит им временным складом.

– В этом нет никакого сомнения.

– И я почти уверен, что знаю одного из замешанных в эту историю торговцев: это Хорас Блатт.

– Я с вами согласен.

– Я вижу, что наши с вами рассуждения шли параллельными путями. Блатт часто выходит в море на своем паруснике. Случается, что он приглашает кого-нибудь на прогулку, но большую часть времени он на паруснике один. У него очень заметные красные паруса, но мы обнаружили у него на борту запасные белые паруса. Я думаю, что в определенные дни он отправляется в условленное место, где он встречается с другим кораблем – парусником или пароходом, я не знаю – и таким образом получает свой товар. После этого он направляется в бухту Гномов, стараясь попасть туда, когда там никого нет.

– Вы можете уточнить, – сказал, улыбаясь, Пуаро, – что это происходит примерно в пол-второго. Это священное время обеда, и в этот час вся Англия сидит за столом. Остров является частной собственностью. Значит, нет никакого риска натолкнуться на любителей пикников. Постояльцы отеля иногда бывают в бухте, но обычно это происходит после обеда, когда она освещена солнцем. Когда же они хотят пообедать на траве, они не остаются на острове, а отправляются на побережье, которое находится в нескольких милях отсюда...

– Я полностью разделяю ваше мнение, – отозвался Вестон. – Итак, Блатт причаливает в бухте и оставляет свой товар на том карнизе, который мы видели в гроте. Кто-то из банды потом приходил за ним...

– Вы помните эту пару, которая зашла в отель пообедать в тот день, когда было совершено преступление? – спросил Пуаро. – Я вполне могу представить себе этих людей в роли «сборщиков». Они наверняка живут где-то неподалеку и приезжают на остров Контрабандистов из Сент-Лу или еще откуда-нибудь. Они заходят в отель, чтобы предупредить, что они собираются там обедать, а перед этим отправляются на прогулку по острову. Они спускаются в бухту, забирают коробку из-под бутербродов, кладут ее, например, в сумку дамы и возвращаются в отель обедать. Они, конечно, запаздывают и приходят, скажем, без десяти минут два... Но ведь им так понравилась прогулка, что они забыли посмотреть на часы, вот они и пришли, когда все уже сидят за столом!

– Все действительно могло именно так и происходить, – сказал Вестон. – Что касается остального, то нам известно, что в среде торговцев наркотиками шутить не любят. Если кто-то случайно обнаруживает то, что знать не полагается, ему конец! Это, по-видимому, и произошло с миссис Маршалл. Очень может быть, что Блатт отправился в то утро в бухту с целью оставить там товар. И вот на ялике приплывает Арлена и видит, как он входит в грот с пакетом в руке. Она начинает задавать ему вопросы. И, чтобы она не проговорилась, он убивает ее, после чего уплывает на своем паруснике...

– Вы считаете, что убийца Блатт?

– Это единственная удовлетворяющая меня гипотеза. Разумеется, не исключено и то, что Арлена уже была в курсе махинаций Блатта, что она ему это сказала и что ее убил один из его сообщников, предварительно договорившись с ней о встрече под каким-то предлогом. Об этом надо подумать. Поэтому я и хочу передать это дело моим коллегам из Скотленд-Ярда. У них намного больше возможностей установить связи Блатта с этой бандой...

Эркюль Пуаро молчал.

– Это разумное решение, не так ли? – спросил начальник полиции.

– Может быть, – задумчиво отозвался Пуаро.

Вестон хорошо знал Пуаро.

– Пуаро, – сказал он, – у вас есть что-то на уме!

– Даже если это так, мне это ничего не дает: я ничего не могу доказать.

– Я знаю, что у вас с Колгейтом другие взгляды на решение этой проблемы. Они кажутся мне нереальными, хотя я и признаю, что доля истины в них есть. Но будь хоть сто раз вы правы, это дело все же надо передать в Скотленд-Ярд! Ниточки от него тянутся слишком далеко, чтобы местная полиция могла справиться с ним. Какого вы мнения на этот счет, Пуаро?

Пуаро казался глубоко погруженным в свои мысли.

– Так что же следует делать?

– Я знаю, чего бы мне хотелось, – медленно произнес Пуаро.

– Чего же?

– Мне бы хотелось организовать пикник.

Вестон изумленно посмотрел на него.

Эркюль Пуаро улыбнулся...

– Пикник, мосье Пуаро? Да что вы такое придумали?

Эмили Брюстер смотрела на Пуаро, словно спрашивая себя, не потерял ли он голову.

Ничуть не обидевшись, он стал защищать свою идею.

– Вам мое предложение кажется абсурдным, а я, наоборот, нахожу его отличным. Если мы хотим, чтобы наша жизнь вновь потекла по своему нормальному руслу, нам нужно заняться нормальным, банальным, обыкновенным времяпрепровождением. С другой стороны, я с удовольствием побываю в Дартмуре. Погода стоит отличная, и эта прогулка вселит нам в сердце немного солнца. Так помогите же мне уговорить остальных!

План Пуаро встретил неожиданный успех. Никто долго не колебался, а многие сразу же пришли к выводу, что эта идея действительно была не так уж плоха.

Мистеру Маршаллу ехать на пикник не предложили, так как он уже давно собирался отправиться в этот день в Плимут. Мистер Блатт с воодушевлением согласился и серьезно намеревался стать душой этой веселой прогулки. Эмили Брюстер, Редферны, Стивен Лейн, Гарднеры, которые отложили свой отъезд на один день, чтобы принять участие в пикнике, Розамунда Дарнли и Линда входили в число отправляющихся в путь.

С мисс Дарнли Пуаро был особенно красноречив. Он долго настаивал на том, что Линде надо рассеяться, и под конец Розамунда дала себя уговорить.

– Вы правы, – сказал она. – Эта ужасная история явилась страшным ударом для бедной девочки, и она стала невероятно нервной!

– Это очень легко можно понять, – ответил Пуаро. – Но в ее возрасте все быстро забывается. Уговорите ее поехать с нами. Я знаю, что вы на это способны...

Майор Барри не поддался ни на какие уговоры: он не переносил пикников.

– Я ненавижу таскать корзины, – заявил он, – и я отказываюсь есть, сидя на земле. Вот если бы предложили мне хорошо накрытый стол, тогда да!

В десять часов все собрались у трех заказанных машин. Шумливый и любезный мистер Блатт смешно подражал гиду.

– Сюда, леди и джентльмены, сюда! Мы отправляемся в Дартмур! Вереск и черника, деревенская сметана и каторжники! Джентльмены, берите с собой ваших супруг и тех, кто у вас занимает их место! Добро пожаловать всем присутствующим! Красота пейзажей гарантирована! В дорогу! В дорогу!

В последний момент появилась Розамунда Дарнли. Она выглядела удрученной.

– Линда не едет, – объявила она. – У нее страшно болит голова.

Раздался хор протеста.

– На свежем воздухе ей станет лучше, – сказал Пуаро. – Сходите за ней!

– Это бесполезно, – ответила молодая женщина. – Она легла в постель и не изменит своего решения. Я дала ей таблетку аспирина.

Поколебавшись, она добавила:

– Я думаю, что мне лучше тоже остаться здесь!

– А вот этого, мадам, мы не потерпим! – вскричал мистер Блатт, шутливо хватая ее под руку. – Такой знаменитый модельер, как вы, должен входить в состав праздничной процессии. Вы не имеете права не принять в ней участия. Я беру вас под арест и везу в Дартмур!

И он увлек ее к первой машине. Проходя мимо Пуаро, она бросила на него недовольный взгляд...

– Я остаюсь с Линдой, – сказала Кристина Редферн.

Патрик слабо запротестовал, и Пуаро пришел ему на помощь.

– Нет-нет, мадам! Вы едете с нами. Когда у человека болит голова, единственное, что ему нужно, это одиночество!

Кристина повиновалась, и они отправились в путь. Сначала они поехали в настоящий грот Гномов, тот, который находится в Шипсторе. Вход в него оказалось так трудно найти, что им пришлось прибегнуть к помощи открытки, на которой он был сфотографирован.

Чтобы попасть в него, им пришлось карабкаться по скалам. Эркюль Пуаро отказался от этого восхождения. Улыбаясь, он следил за продвижением остальных. Кристина, от которой ее муж не отходил ни на шаг, прыгала с камня на камень с грацией молодого животного. Розамунда Дарнли искала вход в грот вместе с Эмили Брюстер, которая поскользнулась и чуть было не подвернула себе ногу. Стивен Лейн оказался очень ловким и неутомимым человеком. Мистер Блатт, задержавшийся на полдороге, наделял всех поощрениями и фотографировал новоиспеченных альпинистов.

Гарднеры и Пуаро спокойно сидели на обочине. Миссис Гарднер вновь пустилась в один из своих нескончаемых монологов, в которых мистер Гарднер принимал обязательное участие своими «да, моя дорогая».

– Я всегда думала, мосье Пуаро, – мистер Гарднер разделяет мое мнение, – что нет ничего хуже моментальных снимков... Если вас фотографируют друзья, то это еще куда ни шло, но мистер Блатт совершенно бестактный человек. Он ходит у вас по ногам, заводит с вами разговоры и снимает вас. Как я уже заметила мистеру Гарднеру, он ужасно невоспитан. Ведь я так и сказала тебе, Оделл, не правда ли?

– Да, моя дорогая.

– Ты помнишь, как он нас тогда сфотографировал на пляже? Может быть, он и руководствовался хорошими побуждениями, но он должен был сначала спросить у нас разрешения. Мисс Брюстер как раз в этот момент вставала. Взгляните на этот снимок! У нее получилась совершенно нелепая фигура!

– Вот это верно, – сказал мистер Гарднер не дождавшись того, чтобы к нему обратились.

– И это не мешает мистеру Блатту раздавать снимки всем подряд, не спросив у вас разрешения. Я заметила, мосье Пуаро, что он дал одну фотографию и вам...

– Да, и я очень дорожу ею...

– А что касается его сегодняшнего поведения, так у меня просто слов нет! Его одного только и слышно! Он невероятно вульгарен! Скажу одно: меня от него тошнит. Вам бы, мосье Пуаро, надо оставить его под каким-нибудь предлогом в отеле.

– Ах, дорогая миссис Гарднер, это было бы отнюдь не легко!

– Я знаю. Этот человек всем навязывает свое присутствие. Я вам говорю, у него нет ни малейшего такта!

До них донеслись радостные крики: путешественники обнаружили вход в грот.

Спустя некоторое время маленький караван вновь тронулся в путь, спустился по заросшему вереском и дроком холму и остановился, следуя совету Пуаро, в прелестном уголке на берегу маленькой речки.

Узкие деревянные мостки вели на другой берег, где виднелась тенистая полянка, казавшаяся идеальным местом для пикника: приближался обеденный час.

Миссис Гарднер благополучно прошла по мостику и начала ретроспективный анализ только что испытанных ею ощущений, как вдруг раздался крик... Всем удалось благополучно перебраться на другой берег, и только Эмили Брюстер, остановившись на середине мостков, оказалась неспособной идти дальше. Закрыв глаза, она стояла и покачивалась...

Пуаро и Патрик Редферн устремились к ней и помогли ей добраться до берега.

– Благодарю вас, – сказала она, покраснев от смущения. – Как это глупо с моей стороны... От воды, которая течет вниз, у меня закружилась голова... Это и впрямь глупо!

Они достали из сумок продукты, и у них получился отличный пикник.

Никто в этом не признался, но все они с удивлением обнаружили, что прогулка пришлась им по душе. Может быть, это случилось потому, что благодаря ей им удалось вырваться из гнетущей атмосферы подозрений и страхов, в которой они жили уже много дней. Весело журчащая вода, прозрачный душистый воздух, красно-желтый ковер вереска, устилавший своими яркими переливами все вокруг, заставляли забыть, что где-то в мире совершались убийства и полиция искала преступников. Они даже сомневались в их существовании. Мистер Блатт и тот забыл о роли массовика-затейника, которую он на себя взял. Плотно закусив, он сел в стороне от остальных, чтобы подремать, и вскоре раздался его громкий храп, свидетельствующий о том, что он погрузился в полный счастливых видений сон.

На обратном пути солнце уже склонялось над горизонтом. С вершины холма их взглядам на секунду предстал остров с возвышавшимся над ним белоснежным зданием отеля.

Он, казалось, спокойно отдыхал в лучах заходящего солнца на берегу тихой и безмятежной бухты.

Притихшая миссис Гарднер сказала Пуаро:

– Мосье Пуаро, я должна выразить вам свою благодарность. Никогда еще я себя так хорошо не чувствовала. Мы прекрасно провели время!

Навстречу им вышел майор Барри.

– Ну как, – спросил он у миссис Гарднер, – вы хорошо прогулялись?

– Замечательно! Пейзаж там просто изумительный, настоящий английский пейзаж. Вам должно быть стыдно, лентяй вы этакий, что вы с нами не поехали!

– Благодарю покорно! Сидеть на болоте и питаться бутербродами – увольте меня от таких развлечений!

Из отеля выбежала женщина, в которой Пуаро узнал Глэдис Нарракотт. Поколебавшись, она направилась к Кристине Редферн.

– Извините меня, мадам, – сказала она так быстро, как позволяло ее прерывистое дыхание, – но я очень беспокоюсь за молодую мисс... мисс Маршалл... Я принесла ей в номер чаю и не смогла ее разбудить. Похоже, что она... Мне это кажется странным...

Кристина растерялась. Стоящий рядом с ней Пуаро взял ее под руку.

– Пойдемте посмотрим, что случилось.

И они быстро поднялись в номер Линды.

С первого взгляда им стало ясно, что горничная беспокоилась не зря. Линда была смертельно бледной и еле дышала. Пуаро пощупал ей пульс. На ночном столике он заметил конверт. Письмо было адресовано ему.

Кеннет Маршалл стремительно вошел в номер.

– Что случилось? Линда больна?

Кристина Редферн подавила рыдание.

– Бегите за врачом! – сказал Пуаро Маршаллу. – Не теряйте ни одной секунды! Я боюсь, что уже слишком поздно!

Маршалл вышел.

Пуаро взял письмо и открыл конверт. На листе бумаги были написаны неловкой рукой школьницы всего несколько строк:

Маршалл, Редферны, Розамунда Дарнли и Эркюль Пуаро молча сидели и ждали.

Наконец, в дверях появился доктор Нисден.

– Я сделал все, что мог, – сказал он. – Она может выжить, но признаюсь, что надежды на это у меня мало.

– Откуда у нее эти таблетки? – спросил Маршалл с неподвижным лицом. Его жесткие голубые глаза смотрели прямо на врача.

Нисден приоткрыл дверь и знаком позвал кого-то из коридора. Вошла заплаканная горничная.

– Расскажите нам все, что вы знаете, – приказал Нисден.

Девушка всхлипнула.

– Мне никогда такое не пришло бы в голову... Я о таком и не помышляла... Молодая мисс показалась мне странной, но...

Нетерпеливый жест врача заставил ее начать свой рассказ заново.

– Ну так вот. Я увидела молодую мисс в номере миссис Редферн. Она стояла у умывальника и держала в руках маленькую коробочку. Завидев меня, она очень удивилась. Я тоже, потому что мне показалось странным, что она зашла к вам в комнату, мадам, когда вас там не было... Но я решила, что она вернулась за чем-то, что она вам одолжила... Она сказала: «Я пришла за этим!» и вышла...

Кристина еле слышно прошептала:

– Мое снотворное...

Врач резко повернулся к ней.

– Откуда она знала, что оно у вас есть?

– Я ей однажды дала одну таблетку. Это было на другой день после убийства. Она пожаловалась мне, что у нее бессонница... Я помню она меня спросила, хватит ли одной таблетки. Я ответила: «Да, вполне. Это очень сильное средство», – и посоветовала ей никогда не брать больше двух!

– А она выпила шесть! – воскликнул Нисден.

Кристина утерла слезу.

– Это моя вина! Мне следовало запереть таблетки на ключ!

– Это было бы более разумно, – бросил Нисден, пожимая плечами.

Не сдержав слез, Кристина в отчаянии расплакалась.

– По моей вине она умирает...

– Нет, – жестко произнес капитан Маршалл, – вам не в чем себя винить. Линда знала, что она делает. Она сознательно выпила шесть таблеток. И может быть... может быть, так даже лучше!

Его взгляд устремился на листок бумаги, который он держал в руках, тот самый листок, что Пуаро без слов протянул ему чуть раньше.

Розамунда Дарнли отчаянно запротестовала:

– Я в это не верю! Я никогда не поверю в то, что Линда убила Арлену!.. Это невозможно!.. Это доказывают свидетельские показания!

– Да, она не может быть виновной! – присоединилась к ней Кристина. – Она была в глубокой депрессии, и ее воображение...

В дверь вошел полковник Вестон.

– Что происходит? – спросил он с порога.

Нисден взял письмо Линды из рук Маршалла и протянул его начальнику полиции.

Тот прочел его и вскричал с выражением недоверия на лице:

– Что это значит? Здесь нет и слова правды! Это совершенно невозможно!

И, уверенным голосом, он еще раз повторил:

– Это невозможно! Вы согласны со мной, Пуаро?

– Я боюсь, – сказал Пуаро, – что это все же возможно.

Он говорил медленно, и в его голосе звучала грусть.

– Но, мосье Пуаро, – вмешалась Кристина Редферн, – я же все это время была с ней. Я была с ней до без четверти двенадцать. Я заявила об этом полиции.

– Да, мадам, – ответил Пуаро. – Ваше показание, мадам, как раз и являлось ее алиби. Но на чем оно было основано? На том времени, которое показывали часы самой Линды Маршалл. Расставаясь с ней, вы думали, что было без четверти двенадцать только потому, что она сама вам это сказала. Вы даже удивились, что время прошло так быстро.

Она изумленно смотрела на него.

– А теперь, пожалуйста, постарайтесь вспомнить, мадам, – продолжал он. – Вы вернулись в отель быстрым или медленным шагом?

– Пожалуй, медленным.

– Заметили ли вы что-нибудь на дороге?

– Боюсь, что нет. Я была погружена в свои мысли.

– Извините меня за то, что я задаю вам этот вопрос, не можете ли вы нам сказать, о чем вы думали?

Кристина покраснела.

– Я полагаю, – смущенно ответила она, – что вам необходимо знать это... Я думала, не уехать ли мне отсюда. Уехать, ничего не сказав моему мужу. Я чувствовала себя такой несчастной!

– Кристина! – воскликнул Патрик.

– Верно, – продолжал Пуаро своим спокойным голосом. – Вы были поглощены вашими мыслями и не обращали внимание на то, что происходило вокруг вас. Вы шли очень медленным шагом и, вероятно, даже часто останавливались в задумчивости.

Кристина кивнула головой.

– Вы угадали, мосье Пуаро. Именно так все и было. Придя в отель, я словно пробудилась ото сна! Боясь опоздать, я бросилась в холл и, лишь увидев настенные часы, поняла, что времени у меня было достаточно!

– Так оно и было, – подтвердил Пуаро.

Он повернулся к Маршаллу.

– А теперь надо вам рассказать о предметах, которые я обнаружил после убийства в номере вашей дочери. Я подобрал в камине большой кусок оплавленного воска, наполовину сгоревшие волосы, кусочки картона и бумаги и обыкновенную булавку. Бумага и картон, может быть, и не имели большого значения, но об остальном этого сказать было нельзя, особенно если я добавлю, что среди книг вашей дочери я обнаружил взятую в деревенской библиотеке книжку о колдовстве и черной магии. Она легко раскрылась на начале главы, описывающей, как можно кого-нибудь околдовать. Надо вылепить из воска маленькую фигурку, представляющую собой вашего врага, а потом ее нужно медленно растопить или вонзить туда, где у нее условно находится сердце, булавку. Таким образом человек, по чьему образу вылеплена фигурка, умирает. Позднее я узнал от миссис Редферн, что в то утро Линда Маршалл рано вышла из отеля, что она купила свечи и что она смутилась, когда из-за непредвиденных обстоятельств истинная цель ее отсутствия стала известна. Зная все это, я пришел к неоспоримому выводу: из свечного воска Линда вылепила маленькую фигурку, приделала ей волосы, взяв для этого несколько волос со щетки своей мачехи, чтобы усугубить влияние оккультных сил, пронзила ей сердце булавкой и растопила ее на листках бумаги и картона. Суеверие, детская глупость... Но и желание убить.

Можно ли предположить, что было только желание? Могла ли Линда на самом деле убить свою мачеху?

На первый взгляд, у нее было прочное алиби. Но, как я вам только что объяснил, она сама сказала, который был час. Она могла с успехом заявить миссис Редферн, что было без четверти двенадцать, тогда как на самом деле было только пол-двенадцатого.

Когда миссис Редферн ушла, Линда могла в свою очередь уйти с Чайкиной скалы по тропинке, пересечь узкую полоску земли, которая отделяет ее от бухты Гномов, спуститься по лестнице, подойти к мачехе, задушить ее и вернуться назад тем же путем до появления мисс Брюстер и мистера Редферна. После этого ей оставалось только опять пойти на Чайкину скалу, искупаться и спокойно вернуться в отель.

Все это возможно, но только при двух условиях: ей было необходимо точно знать, что Арлена Маршалл находится в бухте Гномов, и обладать достаточной физической силой, чтобы задушить ее.

Первое условие легко выполнимо. Линда могла, использовав чье-то имя, сама написать Арлене записку с просьбой прийти в бухту Гномов. Второе тоже соблюдается. У Линды большие и сильные руки, ее возраст отличается психической неуравновешенностью, что всегда сопровождается аномальным развитием физической силы. И наконец, ее мать была обвинена в убийстве, и против нее было возбуждено судебное преследование.

Кеннет Маршалл поднял голову.

– Надо сказать и то, что ее оправдали! – гневно произнес он.

– Да, ее оправдали, – подтвердил Пуаро.

– И я добавлю вот еще что, – продолжал Маршалл. – Моя жена Рут была невиновна. Я в этом абсолютно уверен. Когда живешь с кем-то под одной крышей, безошибочно узнаешь внутренний мир человека. Рут оказалась жертвой рокового стечения обстоятельств, не больше!.. Что касается Линды, то она не убивала Арлену! Я никогда в это не поверю!.. Это нелепо! Это абсурдно!

– Значит, вы думаете, что письмо подделано?

Маршалл взял протянутый Вестоном листок, внимательно посмотрел на почерк, покачал головой и с сожалением произнес:

– Нет. Оно написано рукой Линды.

– Если это письмо написала она, – сказал Пуаро, – у нас есть только два объяснения ее поступку. Либо она действительно совершила преступление и призналась в этом, зная, что она убийца, либо она написала это письмо с целью взять вину кого-то другого на себя, опасаясь, что этого человека заподозрят в убийстве.

– Вы намекаете на меня? – спросил Маршалл.

– Вы считаете это невозможным?

Маршалл подумал и произнес очень спокойным голосом:

– Да. Оба эти предположения абсурдны. Сначала Линда действительно могла подумать, что подозрение падает на меня. Но впоследствии она поняла, что этого не может быть, так как полиция согласилась с моим алиби и начала искать в другом направлении.

– Хорошо, – отозвался Пуаро, – а что, если ее мучило не то, что вас подозревают или подозревали, а уверенность, что автор преступления – вы?

Переборов изумление, Маршалл рассмеялся:

– Еще одна нелепость!

– Я в этом не уверен, – возразил Пуаро. – Видите ли, смерть миссис Маршалл дает пищу нескольким версиям. Согласно одной из них, мы предполагаем, что она была жертвой шантажиста и что убил ее он. Согласно другой, грот Гномов служит передаточным пунктом торговцев наркотиками, и миссис Маршалл умерла, так как нечаянно раскрыла их секрет. Следуя третьей гипотезе, можно предположить, что преступление было совершено сумасшедшим, которого толкнул на этот поступок приступ религиозного безумия. И, наконец, есть еще четвертая и последняя гипотеза. После смерти вашей жены, капитан Маршалл, вы становитесь обладателем большого состояния.

– Я же только что вам сказал...

– Знаю, и в этом плане я согласен с вами: действуя один, вы не могли убить вашу жену. А если у вас был сообщник?

– Что вы хотите этим сказать?

Капитан Маршалл не сдавался, но от его спокойствия не осталось и следа. Его голос звучал угрожающе, глаза сверкали.

– Я хочу сказать, – ответил Пуаро, – что это преступление совершено не одним человеком, а двумя. Никто не утверждает, что вы сидели у себя в номере за работой и одновременно находились в бухте. Но у вас было достаточно времени, чтобы застенографировать ответы на полученные вами утром письма и сделать свои темные дела, пока ваш сообщник печатал их за вас в вашем номере.

Он повернулся к Розамунде Дарнли.

– Мисс Дарнли сказала нам, что она ушла с Солнечного Карниза без десяти минут одиннадцать и что потом она видела вас, сидящего за машинкой. Но мистер Гарднер именно в этот момент вернулся в отель за мотком ниток для своей жены и он не встретился с мисс Дарнли. Он не видел ее. Это довольно примечательный факт. Значит, либо мисс Дарнли вообще не уходила с Солнечного Карниза, либо она пришла оттуда намного раньше, чтобы сесть за пишущую машинку в вашем номере.

И еще одно. Вы нам сказали, что когда, в четверть двенадцатого, мисс Дарнли открыла дверь в ваш номер, вы увидели ее в зеркале. Примем во внимание, что в день преступления пишущая машинка и бумаги находились на том столе, который стоит в левом углу комнаты, тогда как зеркало висит между двумя окнами. Из этого я делаю вывод, что вы нам солгали и солгали нарочно. Позднее, чтобы сделать придуманную вами историю более правдоподобной, вы переставили машинку на стол, стоящий перед зеркалом, но было слишком поздно. Я уже знал, что вы и мисс Дарнли солгали!

Он умолк.

Розамунда Дарнли произнесла тихо, но очень четко:

– Вы и впрямь дьявольски хитры!

Пуаро ответил на этот комплимент улыбкой и продолжал, слегка повысив голос:

– Я не так уж хитер, а по сравнению с тем, кто убил Арлену Маршалл, дьявольского во мне совсем мало, и я прошу вас об этом не забыть! Все мы задавали себе в тот день один и тот же вопрос: с кем должна была встретиться Арлена Маршалл на пляже в бухте Гномов? И всем нам немедленно пришел в голову один и тот же ответ. С Патриком Редферном! В то утро она не отправлялась на встречу с человеком, который ее шантажировал. Она рассчитывала встретиться со своим возлюбленным. Это было написано у нее на лице.

Видя, как она отплывает в ялике, я был совершенно убежден в том, что у Арлены Маршалл было назначено свидание с Патриком Редферном. Но спустя две минуты, он появился на пляже, явно в поисках Арлены. Так что же из этого следовало заключить?

– Какой-то негодяй написал ей, выдавая себя за меня, – произнес Патрик Редферн голосом, в котором звучало легкое беспокойство.

– Было очевидно, – продолжал Пуаро, – что, не видя ее на пляже, вы удивились и испытали разочарование. Это было даже немного слишком очевидно. Дело в том, мистер Редферн, что я придерживаюсь моей собственной гипотезы, согласно которой Арлена Маршалл должна была встретиться в бухте Гномов с вами, что она вас там действительно встретила и что вы ее там убили, как вы и намеревались это сделать.

Патрик Редферн на секунду потерял дар речи. Потом он насмешливо сказал:

– Да вы что, совершенно спятили? Я же все время был на пляже, до того самого момента, как я уехал на лодке с мисс Брюстер и нашел Арлену уже мертвой!

Пуаро незамедлительно ответил:

– Вы убили ее после того, как мисс Брюстер опять села в лодку и отправилась за полицией. Когда вы причалили к берегу, Арлена Маршалл была жива. Спрятавшись в гроте, она ждала того момента, когда вы останетесь один на пляже!

– А тело? Мисс Брюстер видела его вместе со мной!

– Она видела именно чье-то тело, а не труп! Она видела тело вашей живой сообщницы с выкрашенными в цвет загара руками и ногами, со спрятанным под огромной шляпой лицом. Вашей сообщницей была Кристина. Я не уверен в том, что она ваша жена, но во всяком случае, ваша напарница, которая помогла вам совершить это преступление точно так же, как она помогла вам совершить другое, в тот день, когда она якобы обнаружила тело Элис Корриган по меньшей мере за двадцать минут до того, как та была убита своим мужем, Эдвардом Корриганом... Другими словами, вами!

В ответ ему прозвучал холодный и четкий голос Кристины:

– Пусть он говорит, что хочет, Патрик! Не выходи из себя!

Пуаро продолжал:

– Вам, может быть будет интересно узнать, что полиция Суррея опознала вас и вашу жену по групповой фотографии, снятой на пляже. В вас немедленно узнали Эдварда Корригана и Кристину Деверилл, молодую женщину, которая обнаружила тело Элис Корриган.

Патрик встал. Ярость исказила его красивое лицо, оно налилось кровью и побагровело. Патрик стал, наконец, похож на того, кем он был: убийцей.

С его губ в адрес Пуаро слетели ругательства.

И вдруг он бросился на него, выставив вперед руки.

Его пальцы сомкнулись на горле Пуаро.

– Вы, конечно, помните, – сказал Пуаро, – что как-то утром мы все сидели на террасе, и я сравнивал загорелые тела, лежащие на пляже, с кусками мяса, выставленными в мясной лавке. В тот день я впервые заметил, как мало разницы между одним телом и другим. Конечно, если присмотреться внимательно, разница есть, но если ограничиться поверхностным взглядом, ее нет. Кто больше похож на хорошо сложенную молодую женщину, чем другая хорошо сложенная молодая женщина? Загорелые руки и ноги, купальник – вот вам любое тело, которое можно увидеть на пляже! Совершенно анонимное тело! Когда женщина ходит, говорит, смеется, поворачивает голову, делает свойственные ей жесты – она индивидуальна. Но когда она лежит на пляже, чтобы приобрести модный загар, она утрачивает индивидуальность.

В тот же день, вместе с пастором Лейном, мы рассуждали о зле и о грехе. Мистер Лейн на редкость чувствительный человек. Присутствие зла причиняет ему буквально физические страдания, и он улавливает его с удивительной чуткостью. Но, обладая повышенной чувствительностью, мистер Лейн не всегда видит зло именно там, где оно находится. Для него на этом пляже воплощением зла была Арлена Маршалл, и я должен сказать, что практически все согласились с ним в этом.

Я тоже был убежден в том, что как выражался мистер Лейн, зло бродило между нами. Но я не думал, что оно приняло обличье Арлены Маршалл и вот почему. В Арлене я с самого начала увидел жертву. Отмеченную судьбой жертву. Все были склонны видеть в ней тип женщины, которая приносит несчастье тем, кто к ней приближается, потому что она была красива и очень обаятельна и потому что мужчины оборачивались ей вслед. Мне же она представлялась совсем другой. Не она привлекала мужчин, а они ее привлекали. Она была из тех женщин, в которых легко влюбляются и которые очень быстро надоедают. Все, что мне о ней говорили, все, что я о ней узнал, утвердило меня в моем мнении о ней. Сначала мне рассказали, что человек, о котором она имела все основания думать, что он развелся из-за нее, отказался жениться на ней. Тогда на сцене появился мужчина рыцарского – неизлечимо рыцарского – склада, капитан Маршалл, и попросил ее стать его женой. Для такого человека, как он, с гордым и скрытым характером, судебный процесс, где личная жизнь выставляется на всеобщее обозрение, худшая из пыток. Свою первую жену, обвиненную в преступлении, которое она не совершала, он полюбил любовью сострадания. Их брак доказал ему, что он не ошибся и что он правильно оценил достоинства той, на ком женился. После ее смерти, другая женщина, видимо, похожая на покойную, – рыжие волосы Линда, по всей вероятности, получила от матери по наследству – невольно оказывается героиней незаслуженного разразившегося вокруг нее скандала. И вновь он предпринимает свой номер по спасению. Но на этот раз его любовь не будет вознаграждена. Арлена – неумная, взбалмошная женщина, которая не заслуживает того, чтобы ее любили и защищали от людской молвы. Я думаю, что Маршалл довольно быстро это заметил, и его горе пережило его любовь. В его глазах она была ребенком, который не может зайти в книге дальше определенной страницы.

Арлена любила любовь, являясь желанной добычей для мужчин, лишенных совести, для мужчин того типа, прекрасным представителем которого был Патрик Редферн с его великолепной осанкой, шармом и самоуверенностью. Он один из тех авантюристов, которые так или иначе живут за счет женщин. Я предчувствовал, что Арлена станет жертвой Патрика, а не Патрик жертвой Арлены. Если кто-то на этом пляже олицетворял собой зло, это был Патрик Редферн, а не Арлена Маршалл.

Арлена только что вступила во владение крупным состоянием, оставленным ей ее старым почитателем, которому она не успела надоесть. За счет таких женщин, как она, всегда наживаются мужчины определенного типа. Мисс Брюстер как-то рассказала мне о неком молодом человеке, «разоренном» Арленой. После убийства миссис Маршалл мы нашли у нее в номере его письмо. Он выражал в нем пожелания – это так недорого стоит! – осыпать ее драгоценностями, но одновременно и сообщал о получении чека, который она ему послала и который помог ему уйти от судебного преследования. Это типичный пример современного «блудного сына», который выудил у нее деньги. Я думаю, что Патрику Редферну удалось найти способ время от времени получать от нее крупные суммы под предлогом того, что он «выгодно вкладывал их для нее». Он, видимо, обещал ей баснословные прибыли, которые должны были удесятерять ее состояние. Одинокие женщины часто оказываются жертвами такого рода проходимцев, которые, в один прекрасный день, исчезают вместе со всеми их деньгами. Когда же у этих женщин есть муж, брат или отец, дело может обернуться для мошенника плохо, и Патрик Редферн отлично знал, в тот день, когда капитан Маршалл обнаружит истинное состояние дел своей жены, ему несдобровать.

Впрочем, эта перспектива не очень беспокоила его, так как он хладнокровно вынашивал план убить Арлену, когда это станет необходимым. В этом решении его укрепляла блестящая удача его первого преступления: убийства молодой женщины, на которой он женился под фамилией Корриган и которую он убедил подписать страховку на его имя, что и принесло ему весьма круглую сумму.

Ему помогла – и подталкивала на эти деяния – та, которая выдавала себя здесь за его жену и к кому он был искренне привязан. Настолько же непохожая на свою будущую жертву, насколько это можно себе вообразить, холодная, спокойная, расчетливая, обожающая того, чью судьбу она разделяла, она была – и это очень важно – безусловно талантливой актрисой. С самого первого дня своего пребывания здесь Кристина Редферн начала играть свою роль: роль бедной забытой жены. Она постепенно и очень ловко ввела в нее дополнительные штрихи: она не переносила солнца, что объясняло белизну ее кожи; она страдала головокружениями – вспомните хотя бы историю о Миланском соборе! – она была хрупкой и деликатной... и давала это понять. Мы говорили о ней, как о маленькой женщине. На самом же деле, если у нее были маленькие ноги и руки, она была одинакового роста с Арленой. Она рассказала, что преподает в колледже, что позволяло ей изображать из себя интеллектуалку и избегать каких-либо физических упражнений. Она действительно работала в одном учебном заведении, но преподавала там гимнастику. Отлично натренированная женщина, она была быстра, как атлет и ловка, как кошка.

Само убийство было замечательно тонко задумано и выполнено с точностью до секунды. Как я уже говорил, оно было сделано профессионалами, и вопрос времени был в нем решен просто гениально.

Преступлению предшествовало несколько предварительных сцен. Одна из них была разыграна специально для меня на скамейке над обрывом в тот вечер, когда сообщники знали, что их голоса донесутся до меня. Они сыграли для меня типичную ссору, которая может возникнуть между ревнивой женой и неверным мужем. Позднее, Кристина еще раз сыграла эту роль в сцене, где участвовал непосредственно я. Ее реплики казались мне хорошо знакомыми, сошедшими со страниц какой-то книги. Они звучали искусственно, а не естественно. Ну, так естественными они и не были!

Наступил день преступления. Стояла прекрасная погода, что было необходимым условием. Очень рано утром Редферн незаметно выскользнул из отеля. Выйдя через балконную дверь, он не закрыл ее за собой на защелку. Если бы кто-нибудь заметил эту открытую дверь, то решил бы, что один из отдыхающих спустился искупаться у скал. Под пляжным халатом, надетым на нем, у него была спрятана огромная зеленая шляпа, точная копия шляпы Арлены. Он пересек остров, быстро спустился по лестнице, ведущей в бухту Гномов, спрятал шляпу где-то среди камней и вернулся в отель. Конец первого действия.

Накануне он договорился о встрече с Арленой. Так как миссис Маршалл побаивалась своего мужа, они всегда предпринимали ряд предосторожностей, и она не удивилась, когда он предложил ей встретиться с ним рано утром в бухте Гномов. По утрам там никого не бывает. Они условились, что она приплывает туда на ялике первой, а он присоединится к ней, как только сможет вырваться. Если кто-нибудь заглянет в бухту или проплывет мимо пляжа на лодке, ее не увидят, так как она спрячется в грот, который он ей показал, и будет ждать там, пока всё опять не станет спокойно. Здесь заканчивается второе действие.

В это время Кристина зашла в номер к Линде Маршалл как раз тогда, когда, по ее предположениям, молодая девушка ушла на утреннее купание. У нее была только одна цель: перевести часы Линды на двадцать минут вперед. Разумеется, это было рискованно: Линда могла заметить, что часы вдруг стали спешить. Но это не имело большого значения: настоящим алиби Кристины явились ее руки, слишком маленькие для того, чтобы совершить это убийство. Впрочем, дополнительное алиби ей не мешало...

Находясь в номере Линды, Кристина заметила открытый на определенной странице трактат о колдовстве. Она прочла эту страницу и когда, вернувшись, Линда уронила пакет со свечами, Кристина немедленно поняла, что было на уме у молодой девушки. Это открыло ей новые перспективы. Изначально сообщники хотели представить дело так, чтобы подозрения пали на капитана Маршалла. Отсюда и исчезновение одной из его трубок, кусок который был оставлен внизу у лестницы, спускающейся в бухту Гномов.

Без труда уговорив Линду пойти с ней на Чайкину скалу, Кристина вернулась в свой номер, вынула из запертого на ключ чемодана бутылку с коричневой жидкостью, придающей коже цвет загара, намазала ею руки и ноги и избавилась от пустой бутылки, выбросив ее через окно. Она-то чуть и не попала мисс Брюстер по голове. Занавес третьего действия.

Все идет по намеченному плану. Отметим еще и то, что Кристина надела белый купальник и, чтобы спрятать свои «загорелые» руки и ноги, появилась в холле в пляжной пижаме с очень широкими брюками и рукавами.

В четверть одиннадцатого Арлена отправляется на свидание. Затем на пляже появляется Патрик Редферн и разыгрывает комедию, давая понять, что он удивлен, расстроен и так далее. Кристина же продолжает играть собственную роль. Спрятав свои часы, в двадцать минут двенадцатого она спрашивает у Линды, который час. Та, взглянув на свои часы, отвечает: «Без четверти двенадцать!» Затем молодая девушка идет в воду, а Кристина собирает свои рисовальные принадлежности. Как только Линда поворачивается к ней спиной, Кристина берет ее часы – Линда, естественно, сняла их, идя купаться, – и переводит стрелки на правильное время, сверяясь со своими часами. Затем она очень быстро поднимается по тропинке, бежит через остров к лестнице, снимает свою пижаму, прячет ее и свои рисовальные принадлежности среди камней и спускается в бухту. Она хорошая гимнастка, и времени она не теряет.

Арлена сидит внизу на пляже и удивляется отсутствию Патрика. Вдруг она слышит чьи-то шаги на лестнице. Она оборачивается... и – вообразите себе ее недовольство – видит жену своего возлюбленного! Она бегом прячется в грот.

Кристина берет спрятанную Патриком шляпу, надевает ее и ложится на гальку в хорошо продуманной позе. Шляпа, к которой прикреплены прядки рыжих волос, закрывает ей голову и затылок. Время было рассчитано исключительно точно. Не прошло и двух минут, как появляется лодка с Патриком и мисс Брюстер. А теперь вспомните! Патрик опускается на колени, чтобы осмотреть тело; изумленный, потрясенный, пораженный Патрик объявляет, что обожаемая им женщина мертва. Он выбрал себе хорошего свидетеля. Мисс Брюстер страдает головокружением. Она не станет подниматься по лестнице, а предпочтет сесть за весла. «Так как убийца может находиться где-то по близости», у тела останется, естественно, Патрик. Итак, мисс Брюстер садится в лодку и уплывает за полицией. Как только лодка исчезает из вида, Кристина встает, разрезает шляпу на куски ножницами, принесенными Редферном, сует куски в свой купальник и быстро покидает пляж. Добравшись до верха лестницы, она надевает пижаму и бежит в отель. Быстро приняв ванну, чтобы смыть коричневую краску, она переодевается для игры в теннис. До того, как пойти на корт, она заходит в номер к Линде и сжигает в камине куски зеленого картона с прикрепленными к ним прядками волос, а также календарный листок, которому она предусмотрительно не дает догореть до конца. Линда, как и предполагала Кристина, совершила «колдовской ритуал» – об этом свидетельствуют кусок оплавленного воска и булавка – и сожгла календарь. Кристине надо, чтобы куски картона навели на мысль о календаре, а не о шляпе.

После этого она идет на теннисный корт и приходит туда последней, но ничто в ее поведении не кажется подозрительным.

К этому времени Патрик уже был в гроте. Арлена ничего не видела. Она слышала чьи-то шаги, но из осторожности не вышла из своего убежища. И вот Патрик зовет ее. Она выходит из грота. Его руки сжимают ее горло. Бедная Арлена Маршалл – глупая и красивая Арлена Маршалл – умерла!

Эркюль Пуаро умолк.

Наступила долгая тишина, потом Розамунда Дарнли сказала:

– Вы действительно дали нам пережить эту драму, мосье Пуаро, и меня еще бьет дрожь. Вы рассказали нам, что произошло. Но вы не объяснили, каким образом вы про все это узнали.

Пуаро не заставил себя уговаривать.

– Я заметил вам на днях, что я не мыслю сложными категориями. С самого начала у меня создалось впечатление, что убийцей был тот, кто, по всей видимости, был наиболее способен совершить это преступление. На мой взгляд, этим человеком безусловно являлся Патрик Редферн. Он был прототипом убийцы в такого рода случае. Он казался мне не только одним из тех мужчин, которые наживаются на женщинах, подобных Арлене Маршалл, но и тем проходимцем, который может легко стать убийцей, тем, кто не только присваивает сбережения какой-либо доверчивой женщины, но и убивает ее. С другой стороны, с кем Арлена собиралась встретиться в то утро? Достаточно было увидеть ее лицо, ее улыбку и походку, услышать ее веселый голос, чтобы ответить на этот вопрос: с Патриком Редферном. Я не сомневался ни секунды: убийцей был Патрик Редферн.

Но я незамедлительно понял, что это невозможно. Я уже упоминал об этом. Патрик Редферн не мог убить Арлену, так как до момента обнаружения ее тела он все время был или на моих глазах на пляже, или в лодке вместе с мисс Брюстер. Тогда я стал рассматривать другие гипотезы, а их было предостаточно. Арлену мог убить ее собственный муж, действующий сообща с мисс Дарнли. Оба они солгали мне и, таким образом, попали под подозрение. Она могла также быть убитой орудующими на острове торговцами наркотиками, так как она проникла в их тайну. Или же, как я уже говорил, ее мог убить маньяк-мистик, страдающий навязчивой идеей. Или, наконец, ее собственная падчерица. Долгое время эта последняя гипотеза казалась мне самой серьезной. Поведение Линды во время того, как ее допрашивал Вестон, заставило меня задуматься. Позднее, из второго разговора с ней я понял, что она считает себя виновной.

– Вы хотите сказать, что Линда думала, будто Арлену убила она? – недоверчиво воскликнула Розамунда Дарнли.

– Безусловно. Не забывайте о том, что она еще ребенок очень во многом. Она поверила в небылицы, прочтенные ею в трактате по колдовству. Она ненавидела Арлену. Она вылепила фигурку из воска и растопила ее с вполне определенной целью. И в тот же день Арлена умерла. Колдовство туманило голову людям куда старше и опытнее, чем Линда. Да, я уверен, что она объясняла смерть своей мачехи совершённым ею колдовским ритуалом.

– Бедная девочка! – воскликнула Розамунда Дарнли. – А я-то думала, что дело совсем не в том. Я думала, что она...

– Я знаю, что вы думали, – сказал Пуаро. – Кстати, ваше поведение еще больше усилило тревогу Линды. Она вообразила, что убила свою мачеху и была убеждена, что вы считаете ее виновной. Кристина Редферн, со своей стороны, подливала масло в огонь. Это она подсказала Линде, что снотворное поможет ей быстро и безболезненно искупить свою вину. Так как у капитана Маршалла оказалось алиби, им нужно было найти другого виновника. Если бы Редферн и Кристина были в курсе махинации торговцев наркотиками, они придумали бы что-то другое, но они об этом не знали, и их выбор пал на Линду.

– Какая подлость!

– Да, Кристина – это жестокое, безжалостное чудовище. Она способна на все...

Он помолчал и продолжал:

– Итак, я попал в очень затруднительное положение. Ограничилась ли Линда своей абсурдной попыткой околдовать Арлену или же ненависть толкнула ее еще дальше, на настоящее убийство? В этом и был весь вопрос. Я попытался поговорить с Линдой по душам. Из этого ничего не вышло. Наступил момент, когда я не знал, что мне делать. Вестон склонялся к гипотезе, согласно которой преступление было делом рук торговцев наркотиками. Прежде чем присоединиться к нему, я решил еще раз проверить все имеющиеся у меня данные.

Мне нужно было собрать все кусочки моей «головоломки» – разрозненные, но конкретные мелкие детали – в целую картину. В их число входили найденные на пляже ножницы, выброшенная в окно бутылка, ванна, которую никто не принимал, – все эти вещи и события, невинные сами по себе, но подозрительные в контексте. Никто не признавался в том, что он принял ванну! Никто не признавался в том, что он выбросил бутылку! Значит, эти события имели свое скрытое значение. Теория, согласно которой преступление было совершено капитаном Маршаллом, Линдой или кем-то из банды торговцев наркотиками, не объясняла этих фактов. А их надо было объяснить. Я не мог допустить, что эти детали ничего не значат. Вот я и вернулся к своей первой гипотезе, согласно которой виновником был Патрик Редферн. Существовал ли какой-либо элемент, который мог обосновать эту гипотезу? Да. Банковский счет Арлены буквально растаял. Так куда же делись эти деньги? Они, разумеется, попали в карман Патрику. Арлена принадлежала к тем женщинам, у которых красивый молодой человек всегда может вытянуть деньги, если оставить возможность шантажа в стороне. Скрытность же не была в ее характере, поэтому я никогда серьезно не верил в то, что ее шантажировали. Тем не менее, оставался подслушанный разговор... Кстати, а кто его подслушал? Жена Патрика! Мы узнали об этом разговоре только благодаря ее показаниям. А не придумала ли она его, и если да, то зачем? И вдруг на меня нашло просветление: она придумала его, чтобы объяснить исчезновение денег Арлены.

Значит, Патрик и Кристина были замешаны в этом деле оба. У Кристины не хватало физических сил и решимости для того, чтобы совершить подобный поступок. Следовательно, убил Арлену Патрик... Но это было исключено, так как он мог дать отчет о каждой минуте времени, проведенного до того, как было обнаружено тело.

До того, как было обнаружено тело... Тело... На какие мысли наводило меня это слово? На мысли о разговоре, который мы вели несколько дней назад... Тела на пляже... Все одинаковые... Патрик Редферн и Эмили Брюстер увидели лежащее тело. Тело. Но обязательно ли это было тело Арлены?.. Огромная картонная шляпа скрывала ей голову...

Да, это мог быть кто-то другой... А нет, ведь у нас был в наличии труп! Труп Арлены. Так что же? Могла ли это быть Арлена, которую Патрик уговорил устроить какую-нибудь мистификацию. Эта идея сразу же пришла мне в голову, но я ее отклонил, так как она показалась мне слишком рискованной. Так какая же женщина могла согласиться помочь Редферну? Ответ на этот вопрос возник сам собой: конечно же его жена. Правда, кожа у его жены была белой... Но ведь существуют специальные растворы, от которых тело кажется загорелым. Они продаются во флаконах... в бутылках. Итак, один кусочек моей «головоломки» стал на место. Да... А потом, до того, как идти играть в теннис – ванна, чтобы смыть коричневую краску... А ножницы?.. Они нужны для того, чтобы разрезать на куски огромную картонную шляпу, громоздкий аксессуар, избавиться от которого иначе было невозможно. В спешке ножницы оказались забытыми на пляже. Это единственное, что упустили преступники.

Но где же все это время была Арлена? Об этом я имел довольно четкое представление. Уловив в гроте запах знакомых духов, я понял, что в нем побывала Розамунда Дарнли, или Арлена Маршалл. Так как это не могла быть Розамунда Дарнли, оставалась только Арлена. Она пряталась там в ожидании ухода, как она думала, посторонних.

Ситуация постепенно прояснялась. Как только Эмили Брюстер уплыла на лодке, Патрик Редферн мог спокойно совершить свое преступление. Арлена была убита. Эксперт сделал заключение относительно самого позднего момента, когда убийство могло быть совершено. Нисден допустил, что Арлена умерла без четверти двенадцать, потому что ему это сказали. Тем не менее, он сделал Вестону соответствующие оговорки.

Мне оставалось уточнить два момента. Согласно показаниям Линды Маршалл, у Кристины Редферн было алиби. Но на это алиби можно было положиться только в пределах времени, которое показывали часы Линды. Если бы удалось доказать, что Кристина два раза имела доступ к часам Линды, ее алиби больше не существовало бы. Я доказал это без труда. Утром Кристина оказалась одна в номере Линды и перевела часы девушки вперед. У меня было тому косвенное доказательство. Рассказывая о своей встрече с Кристиной Редферн, Линда заявила, что она боялась опоздать, но взглянув на стенные часы в холле, заметила, что она вовсе не опаздывала, так как на них было всего лишь двадцать пять минут одиннадцатого. Вторая возможность перевести часы Линды представилась Кристине, конечно же, в тот момент, когда Линда пошла купаться.

Мне оставалось еще уяснить себе момент с лестницей. Кристина всегда говорила, что она страдает головокружениями. Это была еще одна тщательно подготовленная ложь. Я вернусь к этому чуть позже...

Моя «мозаика» была закончена: все кусочки «головоломки» встали на свое место. Но к несчастью, у меня не было и следа доказательств. Я угадал все, что произошло, но выводы мои были чисто умозрительными.

Тогда мне пришла в голову следующая мысль. Это преступление было совершено с поразительной самоуверенностью. Убийца ни секунды не колебался. И я задумался над его прошлым. Возможно, это было не первое его преступление. Сам способ – удушение – соответствовал характеру Патрика, о котором я сразу же подумал, что он принадлежит к тем преступникам, которые убивают одновременно из удовольствия и из надобности. Я был уверен, что это не первое убийство. Это и побудило меня попросить Колгейта предоставить мне материал по задушенным за последние годы женщинам. Полученные мною сведения обрадовали меня. Смерть Нелли Парсонс не обязательно могла быть делом рук Патрика Редферна, но смерть Элис Корриган дала мне то, что я искал. По замыслу это было одно и то же преступление. Убийца «жонглировал» со временем, устраивая так, чтобы убийство казалось совершенным не до того, как оно было действительно совершено, а после: труп был найден в четверть пятого, а у мужа Элис было алиби до двадцати пяти минут пятого и позже...

Что же произошло на самом деле? Было установлено, что ожидая свою жену в таверне «Большая сосна», Корриган прогуливался около нее. На самом же деле, он со всех ног бросился бежать к тому месту, где он договорился встретиться со своей женой – в чаще леса, – убил ее и вернулся в таверну. Туристка, обнаружившая труп и сообщившая в полицию, была добропорядочной молодой женщиной, преподающей в известном колледже. Между ней и Эдвардом Корриганом не существовало никакой видимой связи. Чтобы добраться до комиссариата, ей пришлось совершить долгий путь, и эксперту удалось осмотреть труп только без четверти шесть. Как обычно и бывает в подобных случаях, он, не колеблясь, установил, что смерть наступила до того момента, когда молодая преподавательница обнаружила труп.

Мне оставалось совершить еще один эксперимент, который должен был явиться последним доказательством того, что миссис Редферн лжет. Я организовал маленькую экскурсию в Дартмур. Люди, у которых кружится голова при подъеме по скалам, чувствуют себя еще хуже, когда им приходится пройти по мостику, переброшенному через речку. Мисс Брюстер, которая страдает головокружениями, посередине перехода зашаталась. Кристина же спокойно переправилась на другой берег. Эта маленькая деталь о многом говорила. Из нее можно было заключить, что если она оказалась способной солгать один раз, то она могла лгать и во всем остальном. За это время Колгейт успел показать своим коллегам из Суррея знакомую вам фотографию. Таким образом, мы пришли к выводу, что наши предположения были правильными. Далее я пошел тем путем, который мог привести нас к конкретным результатам. Дав Редферну понять, что он вне подозрений, я неожиданно обрушился на него, чтобы заставить его потерять свое самообладание. Видя, что мы знаем, кто он на самом деле, он отреагировал именно так, как я и рассчитывал!

Пуаро погладил свою еще болезненную шею и строго произнес:

– То, что я сделал, было очень опасно, но я об этом не жалею, так как мой поступок принес мне победу. Мои страдания не были напрасными.

Миссис Гарднер глубоко вздохнула.

– Мосье Пуаро, я слушала вас с восторгом! – воскликнула она. – Вы добиваетесь результатов таким оригинальным способом... Я слушала вас с таким же интересом, как если бы это была лекция в институте криминалистики... Подумать только, что моток моих красных ниток и ваш разговор о солнечных ваннах сыграли такую роль в этом деле! Нет, то, что я чувствую, нельзя передать словами, и я уверена, что мистер Гарднер разделяет мое мнение. Не правда ли, Оделл?

– Да, моя дорогая.

– Мистер Гарднер тоже оказался мне полезным, – сказал Пуаро. – Мне хотелось знать, что думает о миссис Маршалл разумный человек. Поэтому я и обратился к мистеру Гарднеру.

– Неужели? И что же ты ответил, Оделл?

– Боже мой, моя дорогая! – смущенно произнес мистер Гарднер. – Ты же знаешь, что я не думал о ней ничего хорошего...

– Мужья всегда говорят это своим женам, – заявила миссис Гарднер. – Сам мосье Пуаро относился к ней довольно снисходительно, он даже говорит, что ей, бедняжке, была уготована такая участь! Но надо все-таки не забывать, что она не была женщиной из хорошего круга, а так как мистера Маршалла здесь нет, то я добавлю, что я всегда считала ее глупой. Я не раз повторяла это мистеру Гарднеру. Не правда ли, Оделл?

– Да, моя дорогая, – ответствовал мистер Гарднер.

Линда Маршалл сидела рядом с Эркюлем Пуаро на Чайкиной горе.

– Конечно, я рада тому, что осталась в живых. Но, мосье Пуаро, раз я хотела убить ее, то получается, что я вроде это и сделала.

– Нет, это совершенно разные вещи, – запротестовал Пуаро. – Намерение – это одно, а действие – совсем другое! Если бы в вашей комнате оказалась не восковая фигурка, а ваша мачеха, связанная и беззащитная, и если бы у вас в руках была не булавка, а кинжал, неужели вы смогли бы вонзить его ей в сердце? Да никогда в жизни! Что-то в вас сказало бы: «Нет!» Так бывает со всеми людьми. Допустим, я зол на какого-нибудь глупца и говорю сам себе: «Я бы сейчас как двинул его ногой!» Но так как его рядом со мной нет, я ударяю ногой стол, и мысль моя следует вот каким путем: «Этот стол является тем самым глупцом, вот он получил по заслугам!» Если я не очень ушибся, мой жест приносит мне облегчение, а стол от этого хуже не становится. Но если бы этот глупец был здесь, я бы его ногой не ударил. Вылепить из воска маленькую фигурку и пронзить ей сердце – поступок неумный, ребяческий, но он может оказаться полезным. Вы были полны ненависти. Вы передали ее этой маленькой кукле, и булавкой вы пронзили не вашу мачеху, а ненависть, которую вы к ней испытывали. И вы почувствовали облегчение еще до того, как вы узнали о ее смерти... Разве я не прав? Не стало ли вам от этого сразу же легче?

– Да, но откуда вы это знаете?

– Я знаю, вот и все. И раз я правильно угадал, выбросьте из вашей головы все эти мысли... Вам еще предстоит смириться с вашей новой мачехой!

Девочка широко раскрыла глаза.

– Откуда вы знаете, что у меня будет новая мачеха?.. Вы имеете в виду Розамунду?.. Что ж, тем лучше!

Она на несколько минут задумалась и потом сказала:

– Она, по крайней мере, разумная женщина!

Пуаро выбрал бы другой эпитет. Но в устах Линды это слово звучало, как большой комплимент.

– Признайтесь мне, Розамунда, – сказал Кеннет Маршалл, – уж не вообразили ли вы, что это я убил Арлену?

Розамунда Дарнли опустила голову.

– Я действительно имела глупость так думать!

– Так я и знал!

– Но вы сами в этом виноваты, Кен! Вы похожи на устрицу, которая не размыкает своих створок! Я не имела понятия, как вы на самом деле относитесь к Арлене. Я не знала, принимали ли вы ее такой, какой она была, только из-за корректного к ней отношения или же, наоборот, слепо доверяли ей. Вот я и решила, что если мое второе предположение правильно, узнав правду, вы могли потерять голову от бешенства! До меня доходили слухи, в какую ярость вы иногда приходите. У вас всегда был флегматичный характер, но случались и приступы полного бешенства.

– Значит, вы подумали, что я мог схватить ее за горло и задушить?

– Честно говоря, да. К тому же, ваше алиби не казалось мне очень надежным. Поэтому я решила вам помочь и придумала эту глупую историю, что я, якобы, видела вас за машинкой в вашем номере. Ну, а когда вы заявили, что вы меня тоже видели, я решила, что я была права! Тем более, что Линда вела себя так странно...

Кеннет вздохнул.

– А вы представляете, что я в свою очередь придумал, будто видел вас в зеркале, чтобы придать вес вашим словам? Я ведь тоже думал, что вы нуждаетесь в этом...

Она изумленно посмотрела на него.

– Вы что же, считали, что я убила вашу жену?

Он смутился.

– Разве вы забыли, Розамунда, как вы чуть не убили одного мальчишку из-за того, что он обидел вашу собаку? Вы схватили его за горло, и его пришлось буквально вырывать из ваших рук?

– Это было так давно!

– Я знаю.

– И зачем бы я стала убивать Арлену?

Он пробормотал что-то неразборчивое.

– До чего же у вас большое самомнение! Значит, вы подумали, что я убила ее по доброте душевной, чтобы избавить вас от необходимости это сделать? Или потому, что я хотела выйти за вас замуж?

– Никогда в жизни! – энергично запротестовал он. – Но вы должны помнить то, что вы мне однажды сказали насчет Линды... и всего остального. Мне тогда показалось, что моя судьба не оставляет вас равнодушной...

– Я и не утверждаю обратного.

– Я знаю, – серьезно произнес он.

– Видите ли, Розамунда, – продолжил он после короткого молчания, – я не оратор и не умею красиво говорить, но мне бы хотелось, чтобы вы уяснили себе некоторые вещи. Я полагаю, что вначале я действительно любил Арлену, но потом я ее разлюбил. Совместная жизнь с ней была тяжелым испытанием для моих нервов. Можно сказать, что это был сущий ад! Винить ее в этом нельзя. Она была глупым созданием, увлекающимся то одним мужчиной, то другим – с этим она ничего не могла поделать, – и большинство из них просто смеялись над ней и причиняли ей горе. Я не считал себя вправе нанести ей последний удар. Раз я женился на ней, я был обязан окружить ее максимумом заботы и хорошего отношения. Мне кажется, что она отдавала себе в этом отчет и испытывала ко мне благодарность за это. В ее жизни было что-то патетическое...

Он замолчал.

– Спасибо, – мягко произнесла молодая женщина. – Теперь я все поняла.

Не глядя на нее, он сказал вполголоса:

– Вы всегда умели все понимать!

Она улыбнулась с легкой иронией.

– Вы сразу же предложите мне выйти за вас замуж или выждете полгода?

Трубка выпала у него изо рта, упала с обрыва на камни и разбилась.

– Черт побери! – воскликнул он. – Я уже потерял здесь одну свою трубку, а третьей я с собой не взял!.. Как вы догадались, что я решил выждать полгода?

– Потому что это – требуемый приличиями срок. Но мне бы хотелось, чтобы мы сейчас же приняли решение, а то за эти полгода вы можете встретить еще какую-нибудь преследуемую особу и опять взять на себя роль Дон Кихота!

Он рассмеялся.

– На этот раз «преследуемой особой» будете вы, Розамунда! Вы оставите ваш дом моделей, и мы уедем жить в деревню!

– А вы знаете, что мой дом моделей приносит мне каждый год весьма приличный доход? К тому же, не забывайте, что я создала его своими собственными руками и очень горжусь им!.. А вы мне самоуверенно заявляете: «Моя дорогая, вы должны бросить им заниматься!»

– Да, я это вам заявляю.

– И вы думаете, что из-за вас я все брошу?

– Ни на что другое я не соглашусь.

– Мой дорогой, – тихо ответила она, – всю свою жизнь я мечтала жить с вами в деревне. И теперь моя мечта наконец сбудется!..

Эркюль Пуаро с интересом смотрел на молодую женщину, вошедшую в его кабинет.

Ее письмо не содержало ничего особенного. Это была самая обычная просьба о встрече, без какого-либо намека на причину. Краткое деловое письмо. Разве лишь четкость почерка наводила на мысль: его автор, Карла Лемаршан, еще очень молода.

И теперь она перед ним – высокая, стройная молодая женщина, немногим старше двадцати лет. Женщина, на которой невольно остановишь взгляд. Одета со вкусом – красивое, хорошо сшитое платье с дорогим мехом. Изящно посаженная голова, высокий лоб, тонкий нос, волевой подбородок. Она была полна жизни, и именно это, а не ее красота, прежде всего обращало на себя внимание.

Перед ее приходом Эркюль Пуаро чувствовал себя стариком, а теперь он как бы вновь родился.

Поднимаясь навстречу девушке, Пуаро заметил, что ее темно-серые глаза внимательно изучают его. Она была очень серьезной и сосредоточенной.

Присев на стул, Карла взяла предложенную сигарету. Некоторое время молча курила, продолжая изучающе рассматривать его.

Пуаро приветливо сказал:

– Итак, необходимо кое-что выяснить, не так ли?

Она вздрогнула:

– Простите, вы что-то сказали?

У нее был приятный, с легкой хрипотцой голос.

– Вы пытаетесь установить, шарлатан я или человек, в котором вы нуждаетесь. Разве не так?

Она улыбнулась:

– Да, что-то в этом роде. Видите ли, мосье Пуаро, вы совсем не такой, каким я вас представляла.

– Старше, чем вы думали?

– И это тоже. – Она колебалась. – Видите, я говорю откровенно. Мне нужен – очень нужен – самый лучший сыщик.

– Можете быть спокойны, – сказал Пуаро. – Я и есть самый лучший.

– От скромности вы не умрете, – заметила Карла. – И все же я склоняюсь к тому, чтобы поверить вам.

Пуаро спокойно сказал:

– Видите ли, в нашем деле важны не только мускулы. Мне необязательно наклоняться и измерять следы, собирать окурки или исследовать примятую траву. Мне достаточно удобно устроиться в кресле и думать. Это находится здесь, – он слегка постучал себя по яйцеобразной голове, – здесь то, что работает.

– Знаю, – сказала Карла Лемаршан. – Поэтому и пришла к вам. Понимаете, я хочу, чтобы вы совершили нечто фантастическое!

– Что ж, обещаю вам это! – Эркюль Пуаро бодро посмотрел на собеседницу.

Карла Лемаршан глубоко вздохнула.

– Мое имя, – сказала она, – не Карла. Меня зовут Кэролайн, как и мою мать. – Она сделала паузу. – И фамилия Лемаршан, которую я ношу с тех пор, как себя помню, тоже не моя. Моя настоящая фамилия Крейл.

Он пробормотал:

– Крейл... Как будто припоминаю...

Она сказала:

– Отец был художник, довольно известный художник. Кое-кто утверждает, что он был великий художник. Я думаю, это так.

Пуаро спросил:

– Эмиас Крейл?

– Да. – И после небольшой паузы: – А моя мать, Кэролайн Крейл, была осуждена за его убийство!

– Ага! Теперь я припоминаю, хотя и довольно смутно. В то время я был за границей. Это было так давно...

– Шестнадцать лет назад, – уточнила девушка.

Она побледнела, а глаза стали словно два пылающих угля.

– Вы понимаете... Ее судили и вынесли приговор... Ее не повесили – нашли смягчающие обстоятельства – и осудили на пожизненное тюремное заключение. После процесса она прожила всего год. Понимаете? Все как бы завершено, окончено, похоронено...

Пуаро спокойно сказал:

– Итак?

Девушка, назвавшаяся Карлой Лемаршан, молчала, сцепив пальцы. Вдруг она заговорила. Спокойно, с паузами, с какой-то удивительной внутренней энергией:

– Представьте себе мою роль во всем этом деле. Мне было пять лет, когда... Я была слишком мала, чтобы что-то понять. Конечно, я помню мать и отца, помню, как меня поспешно вывезли куда-то в деревню. Припоминаю поросят, а также полную, симпатичную жену фермера и всех других, которые относились ко мне с любовью. Особенно запомнились какие-то удивительные взгляды – ими встречали и провожали меня крестьяне. Конечно, я знала – дети всегда это чувствуют, – здесь что-то не так, но я не ведала, что именно... Затем было захватывающее путешествие на пароходе – оно длилось много-много дней, и я вместе с дядей Симоном и тетей Луизой очутилась в Канаде, в Монреале. На мои вопросы о маме и папе они отвечали, что те скоро приедут. Потом – не помню, как это случилось, – но я вдруг поняла, что они умерли, хотя никто об этом мне не говорил. Со временем я все меньше и меньше думала о них, чувствовала себя очень счастливой. Дядя Симон и тетя Луиза относились ко мне весьма внимательно. Они послали меня в школу, где я вскоре нашла много друзей. Я совсем забыла, что у меня было когда-то другое имя, другая фамилия, не Лемаршан. Тетя Луиза сказала, что так мое имя произносится в Канаде, и это мне показалось совершенно естественным, а со временем я и вовсе забыла, что у меня когда-то было иное имя...

Вскинув голову, Карла сказала с вызовом:

– Посмотрите на меня! Ведь, встретив меня, вы сказали бы: вот девушка, которой нечего желать. Хорошо обеспечена, крепкое здоровье, приятная внешность... Только и наслаждайся жизнью. В двадцать лет я и не думала, что где-то найдется человек, с которым я хотела бы поменяться судьбой. Но тут как раз и случилось: я начала задавать вопросы. О матери, об отце. Кем они были, чем занимались? Наконец – и это было неизбежно – я обо всем узнала. Мне сказали всю правду. Они были вынуждены это сделать, хотя бы потому, что я достигла совершеннолетия... А потом пришло это письмо. Письмо, оставленное моей матерью перед смертью...

Выражение ее лица изменилось, взгляд потух, глаза уже казались не двумя пылающими угольками, а темными, печальными озерами.

– И вот я узнала правду: мать осуждена за убийство. Это кошмар.

Она помолчала.

– Должна вам рассказать еще кое-что. Я была обручена. Дядя и тетя убеждали, что я должна подождать, не выходить замуж до тех пор, пока мне не исполнится двадцать один год. Когда я узнала правду, поняла, почему они так говорили.

Пуаро, который до сих пор слушал молча, прервал ее:

– А как воспринял все это ваш жених?

– Джон?.. Джон говорил, что это его совсем не беспокоит, что все это не имеет решительно никакого значения, по крайней мере для него. Существуют только он и я, Джон и Карла, прошлое не имеет значения.

Она немного наклонилась вперед.

– И тем не менее это имеет значение, это важно для меня. Важно и для Джона... Для нас важно не прошлое, а будущее. – Она снова сцепила руки. – Понимаете, мы хотим иметь детей. Это наше общее желание. Но мы не хотели бы видеть, что они растут в вечном страхе.

– Но, – сказал Пуаро, – разве вы не можете предположить, что среди предков каждого из нас вполне могли быть и люди, совершившие преступление?

– Вы не понимаете меня. Конечно, это так. Но ведь над этим никто не задумывается. А мы об этом знаем и думаем. Иногда я замечаю, как Джон смотрит на меня – бросит взгляд, словно молния... Допустим, мы поженимся и когда-нибудь поссоримся... Я замечу вот этот его взгляд...

– Как был убит ваш отец? – прервал ее Эркюль Пуаро.

Карла ответила четко и твердо:

– Он был отравлен.

– Та-ак...

Они помолчали.

– Слава богу, вы меня понимаете. Вы себе представляете, какое это имеет значение! И хорошо, что не придумываете каких-то утешительных обстоятельств.

– Все это я хорошо понимаю! – сказал Пуаро. – Однако я не пойму, чего вы от меня хотите!

Карла Лемаршан сказала с наивной простотой:

– Я хочу выйти замуж за Джона. И я это сделаю! И хочу иметь детей – не меньше двух девочек и двух мальчиков! Вы должны сделать так, чтобы это стало возможным.

– То есть вы хотите, чтобы я поговорил с вашим женихом? А-а, не это? Я говорю глупости! Вы хотите совсем иного. Что ж, скажите, в чем состоит ваша идея?

– Мосье Пуаро, я хочу, чтобы вы поняли, хорошо поняли: я нанимаю вас для расследования убийства.

– Вы хотите сказать, что...

– Да, именно так. Убийство остается убийством, совершено оно вчера или шестнадцать лет тому назад.

– Однако, милая девушка...

– Подождите, мосье Пуаро. Вы еще не обо всем узнали. Есть еще один очень важный момент.

– А именно?

– Моя мать невиновна.

Эркюль Пуаро, почесав нос, проворчал:

– Так, конечно, я понимаю, что...

– Дело здесь не только в чувствах. Есть ее письмо. Мать оставила его для того, чтобы я была полностью уверена – она не убивала, она невиновна. И я должна в этом убедиться.

Эркюль Пуаро задумчиво поглядел на девушку, которая внимательно смотрела ему в глаза. Затем медленно проговорил:

– Tout de même[15]...

Карла улыбнулась:

– Нет, мосье Пуаро, мать была не такая! Вы думаете, она соврала? Что это святая ложь? – Карла подалась вперед и торжественно прибавила: – Послушайте, мосье Пуаро, есть вещи, которые детям прекрасно известны. Я помню мать – воспоминание, конечно, туманное, но я вполне ясно помню, каким человеком она была. Она не могла кривить душой. Если что-то причиняло ей боль, она говорила об этом откровенно. Шла ли речь о зубном враче, или о занозе в пальце, или о чем-то ином. Я не могу утверждать, что относилась к ней с особой любовью, но верила ей полностью. Верю ей и теперь. И если она пишет, что не убивала отца, то можно быть уверенной: она его не убивала! Не таких правил это был человек, чтобы излагать – торжественно, на бумаге – ложь. К тому же находясь на смертном одре.

Медленно, сам того не замечая, Эркюль Пуаро одобрительно опустил голову.

Карла продолжала:

– Что же касается меня, то я могу преспокойно выходить замуж за Джона. Я знаю, что все будет хорошо. Однако он – нет. Для него вполне естественно, что я считаю мать невиновной, но доказательства... Вот, мосье Пуаро, во что нужно внести ясность. И вы это сделаете!

Эркюль Пуаро ответил задумчиво:

– Даже если признать истиной все сказанное вами, мадемуазель, то все же следует принять во внимание, что прошло шестнадцать лет!

– Разумеется! Это будет весьма сложно! – ответила девушка. – Это никому не под силу, кроме вас.

Глаза Пуаро чуть сверкнули.

– Не хотите ли вы сделать мне комплимент?

– Я много слышала о вас. Больше всего вас интересует психология, не так ли? А это ведь не меняется со временем. Наглядные доказательства исчезли – окурки, следы ног, помятые травинки... Их вы уже не сможете исследовать. Но вы можете заново рассмотреть и изучить все факты, возможно, сумеете поговорить с теми, кто тогда был в доме, – они все еще живы. И тогда... тогда, как вы только что говорили, сможете усесться в кресло и думать. И вы узнаете, что произошло на самом деле...

Эркюль Пуаро поднялся, одной рукой пригладил свои усы.

– Мадемуазель, я растроган! Я оправдаю ваше доверие. Я расследую это убийство. Я изучу факты шестнадцатилетней давности и раскрою истину.

Карла встала. Глаза ее блестели. Однако она ограничилась одним словом:

– Хорошо.

Пуаро предостерегающе поднял указательный палец.

– Минуточку. Я сказал только, что раскрою истину. Я не хочу работать с предвзятостью, приняв ваше уверение в невиновности матери. А если она виновна, что тогда?

Карла гордо откинула голову и произнесла:

– Я ее дочь. Я хочу правды.

– Следовательно, en avant![16] – воскликнул Эркюль Пуаро. – Хотя правильнее было бы сказать наоборот: en arrière![17]

В шесть часов тринадцать минут в пятницу большие голубые глаза Люси Энкейтлл широко раскрылись навстречу новому дню, и, как всегда, сразу и окончательно проснувшись, она тут же занялась обдумыванием проблем, которые подсказывал ее необыкновенно деятельный ум. Чувствуя потребность немедленно с кем-то посоветоваться и выбрав для этой цели свою кузину Мидж Хардкасл, приехавшую к ним в «Лощину» вчера вечером, леди Энкейтлл выскользнула из-под одеяла и, набросив пеньюар на свои все еще грациозные плечи, направилась по коридору к комнате Мидж. По обыкновению, она тут же мысленно начала беседу, на ходу придумывая и ответы Мидж, поскольку обладала на редкость живым и богатым воображением. Так что когда леди Энкейтлл распахнула двери в комнату, где спала ее юная кузина, этот мысленный разговор был уже в полном разгаре.

– ...Поэтому, дорогая, ты, конечно, согласишься, что выходные обещают быть трудными.

– М-м, что такое? – невнятно пробормотала, ничего спросонья не понимающая Мидж.

Леди Энкейтлл скользнула через комнату к окну, резко откинула занавеску и, подняв жалюзи, впустила в комнату бледный свет раннего сентябрьского утра.

– Птицы, – сказала она, глядя с явным удовольствием через оконное стекло. – Какая прелесть!

– Что?

– Погода, во всяком случае, не создаст дополнительных трудностей. Похоже, она установилась. Это уже хорошо! Если бы шел дождь, столько разных людей пришлось бы загнать в дом. Согласна, дорогая, это в десять раз хуже! Можно, конечно, придумать какие-нибудь игры, но, боюсь, получится, как с бедняжкой Гердой в прошлом году. Никогда себе этого не прощу! Я потом говорила Генри, что это было очень необдуманно с моей стороны... Но мы, конечно, вынуждены приглашать ее, потому что было бы оскорбительно пригласить Джона и не пригласить Герду, хотя это как раз и создает трудности... И самое печальное то, что она в общем-то славная... Право, странно, что такой милый человек, как Герда, может быть начисто лишен сообразительности. Если это имеют в виду, говоря о законе компенсации одного качества за счет другого, по-моему, это совсем несправедливо!

– О чем ты говоришь, Люси?

– О выходных, дорогая! О гостях, которые завтра приедут. Я всю ночь думала об этом и ужасно обеспокоена. Давай все с тобой обсудим. Мне будет намного спокойнее. Ты всегда так рассудительна и практична.

– Люси! – твердо сказала Мидж. – Ты знаешь, который теперь час?

– Признаюсь, нет, дорогая. Я этого никогда не знаю.

– Четверть седьмого, между прочим.

– Да, дорогая, – в голосе леди Энкейтлл не прозвучало и нотки раскаяния.

Мидж пристально посмотрела на нее. «Нет, – подумала она, – Люси положительно невыносима! Не понимаю, и почему мы терпим ее странности?» Но едва у нее промелькнула эта мысль, Мидж уже знала ответ. Леди Энкейтлл улыбнулась, и Мидж, как всегда, почувствовала необычное ее очарование. Даже теперь, когда Люси было за шестьдесят, оно не изменило ей. Ради этого очарования столько разных людей: и иностранные представители, и высокопоставленные правительственные служащие, и государственные чиновники – стойко переносили недоумение, раздражение и даже досаду, вызванные общением с ней. Ее детская восторженность и непосредственность обезоруживали и сводили на нет всякую критику в ее адрес. Стоило только Люси, широко раскрыв свои голубые глаза и протянув тонкие, хрупкие руки, прошептать: «О, мне, право, так жаль!» – как всякое недовольство мгновенно исчезало.

– Дорогая! – произнесла леди Энкейтлл. – Мне так жаль! Ты сразу должна была сказать, что еще так рано...

– Вот я и говорю... Но теперь это уже не имеет значения: я совершенно проснулась.

– Какая жалость! Но ведь ты поможешь мне, не правда ли?

– Ты о выходных? Что случилось? Почему это тебя так беспокоит?

Леди Энкейтлл легко присела на край постели. «Как она не похожа на прочих людей, – подумала Мидж. – Совершенно бестелесна... Будто фея».

Леди Энкейтлл с восхитительной беспомощностью протянула к ней трепетные белые руки.

– Самые неподходящие люди, – сказала она. – Я хочу сказать, все вместе... Каждый из них сам по себе очень мил...

– Кто должен приехать? – Крепкой, загорелой рукой Мидж отбросила со лба густые черные волосы. Уж в ней-то ничего бестелесного и фееподобного точно не было.

– Конечно, Джон и Герда, – сказала Люси. – Само по себе это совсем неплохо. Я хочу сказать, Джон – прелесть и очень привлекателен, а бедняжка Герда... Мы все должны быть к ней очень добры. Очень-очень добры!

– Полно! Она не так уж и дурна! – возразила Мидж, движимая неясным для нее самой чувством защиты.

– Разумеется, дорогая, она просто трогательна. Эти глаза! И все-таки такое ощущение, что она не понимает ни единого слова из того, что ей говорят.

– Конечно, не понимает! – воскликнула Мидж. – Во всяком случае, она не понимает, что ты говоришь... И я не виню ее в этом! Мысли у тебя, Люси, невероятно стремительны, и слова за ними не поспевают, поэтому твоя речь делает удивительные скачки, а все соединительные звенья в ней отсутствуют.

– Как обезьянки... – задумчиво произнесла леди Энкейтлл.

– Кто еще будет, кроме Герды и Джона Кристоу? Наверное, Генриетта?

Лицо леди Энкейтлл посветлело.

– Да... вот на кого я могу положиться. Понимаешь, Генриетта по-настоящему добра, не только внешне. Она, конечно, поможет с бедняжкой Гердой. В прошлом году она была просто великолепна! Мы тогда играли в лимерик[21] или в слова, а может быть, в цитаты... что-то в этом роде, не помню точно, и все уже написали и начали зачитывать написанное вслух, и вдруг выясняется, что бедняжка Герда и не начинала писать! Она даже не поняла, в чем заключалась игра. Мидж, это было ужасно!

– Ума не приложу, почему люди все-таки приезжают к вам в гости, – сказала Мидж. – Заумные разговоры, мудреные игры да еще к тому же твоя странная манера говорить!

– Ты права, дорогая, с нами, наверное, очень трудно... А для Герды просто, должно быть, невыносимо. Я часто думаю, если бы у нее хватило смелости, она бы оставалась дома... Но она все-таки приезжает, и вид у нее совершенно растерянный и какой-то жалкий, бедняжка. Джон в тот раз был ужасно раздражителен, а я просто ничего не могла придумать, как бы все сгладить... И тогда Генриетта – я ей так благодарна! – начала расспрашивать Герду о свитере, который был на ней. Нечто ужасное... какая-то дешевка унылого салатного цвета. Герда сразу оживилась, оказалось, она сама его и связала, и когда Генриетта попросила у нее фасон, Герда была невероятно горда и счастлива. Генриетта всегда делает то, что нужно. Это своего рода талант!

– Она действительно умеет помочь! – задумчиво сказала Мидж.

– И она знает, что надо сказать.

– О, тут дело не только в словах, – заметила Мидж. – Знаешь, Люси, ведь Генриетта на самом деле связала такой же свитер.

– О господи! – Леди Энкейтлл казалась озадаченной. – И она носила его?

– Да. Генриетта всегда все доводит до конца.

– Наверное, это было ужасно?

– Нет, на ней этот фасон смотрелся очень хорошо.

– Что ж, я не удивляюсь. В этом разница между Генриеттой и Гердой. Все, что делает Генриетта, она делает хорошо, и все у нее получается. Я думаю, Мидж, если кто и поможет пережить эти два дня, так это Генриетта. Она будет мила с Гердой, позабавит Генри, поддержит в хорошем настроении Джона и, я уверена, поможет с Дэвидом...

– Дэвидом Энкейтллом?

– Да. Он только что из Оксфорда... или из Кембриджа. Такой трудный возраст, особенно для юношей мыслящих (Дэвид действительно умен!). Хорошо бы, однако, они попридержали свой интеллект при себе, пока немного не повзрослеют, а то только и умеют, что краснеть от злости и грызть ногти. Да еще эти прыщи, и так смешно у некоторых выступает кадык... Эти юнцы или вообще молчат как рыбы, или, наоборот, спорят со всеми до хрипоты. Я очень надеюсь на Генриетту! Она удивительно тактична и задает только нужные вопросы. К тому же она скульптор, и все относятся к ней с уважением. А лепит не каких-то там зверюшек или детские головки. У нее очень современные вещи, вроде той странной штуковины из металла и штукатурки, которую она выставляла в прошлом сезоне. Что-то напоминающее стремянку, как у Хита Робинсона, которая называлась «Восходящая мысль»... или что-то в этом роде. Как раз то, что могло бы произвести впечатление на Дэвида. Хотя, по-моему, это просто чушь.

– Дорогая Люси, что ты говоришь!

– Безусловно, некоторые ее вещи очень милы. Например, «Плачущая девушка».

– Генриетта, по-моему, отмечена гениальностью, к тому же она очень хороша собой и прекрасный человек, – сказала Мидж.

Леди Энкейтлл встала и снова скользнула к окну. Она рассеянно играла портьерными шнурами.

– Интересно, почему именно желуди? – прошептала она.

– Какие желуди?

– Желуди на шнурах, придерживающих портьеры... или, например, ананасы на столбах ворот... Я хочу сказать, должен же быть в этом какой-то смысл. Ведь можно было бы сделать шишку или грушу, но почему-то всегда желуди. Мне всегда это казалось странным.

– Не перескакивай на другое, Люси! Ты пришла поговорить о предстоящих выходных, а я так и не поняла, что же тебя волнует. Если ты воздержишься от интеллектуальных игр и попытаешься не вести заумных разговоров с Гердой, а Генриетте поручишь приручить Дэвида... В чем тогда трудности?

– Видишь ли, дорогая, будет Эдвард.

– О, Эдвард! – Мидж минуту помолчала. – Люси, с какой стати ты пригласила Эдварда?

– Я его не приглашала, Мидж. В том-то и дело! Он сам напросился. Телеграфировал, можем ли мы его принять. Ты ведь знаешь Эдварда... Если бы я ответила «нет», наверное, он никогда больше не осмелился бы просить разрешения приехать.

Мидж задумчиво кивнула. «Да, – подумала она, – Эдвард действительно такой». На секунду она ярко представила себе его лицо, такое дорогое, такое бесконечно любимое. В нем было что-то от очарования Люси... но более мягкое, застенчивое, чуть ироничное.

– Милый Эдвард, – произнесла Люси, словно отозвавшись на мысли, бродившие в голове Мидж. – Ах, если бы Генриетта решилась наконец-то выйти за него замуж, – продолжала нетерпеливо Люси. – Она его любит, я знаю. Если бы им удалось провести хоть одни выходные без Джона Кристоу. Джон Кристоу очень неблагоприятно действует на Эдварда. Когда они вместе, Джон становится еще больше самим собой, еще лучше, а Эдвард делается еще меньше похожим на самого себя. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Мидж снова кивнула.

– Я не могла отказать в этот раз Кристоу, ведь их приезд был давно решен, но чувствую, Мидж, что все это будет очень сложно: Дэвид, с досадой грызущий ногти; Герда, которую надо чем-то занять; Джон, такой положительный, и наш милый Эдвард, который рядом с ним почему-то всегда тушуется.

– Да, ингредиенты пудинга не очень многообещающие, – пробормотала Мидж.

Люси ответила ей улыбкой.

– Иногда, впрочем, – заметила она задумчиво, – все складывается само собой. Я пригласила к воскресному ланчу специалиста по преступлениям.

– Преступлениям?

– Голова как яйцо, – продолжала леди Энкейтлл. – Он расследовал какое-то убийство в Багдаде, когда Генри был там верховным комиссаром. А может быть, после этого... Мы пригласили его тогда на ланч; был еще кое-кто из чиновников. Помню, он явился в белом парусиновом костюме с розовым цветком в петлице и черных лаковых ботинках. Я плохо помню, в чем там было дело, потому что меня совершенно не интересовало, кто кого убил. Я хочу сказать, если человек мертв, как-то уже не имеет значения «почему», и, по-моему, глупо поднимать вокруг этого столько шума.

– У вас здесь случилось какое-то преступление, Люси?

– О нет, дорогая. Просто он недалеко живет – в одном из этих новых нелепых коттеджей. Ну, знаешь – низкие балки, о которые постоянно стукаешься головой, очень хорошая канализация и никудышный сад. Но лондонцам нравится. Другой коттедж, кажется, занимает актриса. Они живут наездами – не постоянно, как мы. И все-таки, – леди Энкейтлл задумчиво прошла через комнату, – наверное, это их устраивает. Мидж, дорогая, ты так помогла мне, так мило с твоей стороны.

– Мне не кажется, что от меня было много пользы.

– Ты так думаешь? – Люси Энкейтлл казалась удивленной. – Ну а теперь иди хорошенько выспись и не торопись к завтраку, а когда встанешь, можешь грубить, сколько тебе захочется.

– Грубить? – удивилась Мидж. – Почему? О, понимаю! – Она засмеялась. – Ты необыкновенно проницательна, Люси! Пожалуй, я ловлю тебя на слове.

Леди Энкейтлл улыбнулась и вышла. Проходя по коридору, она увидела в открытую дверь газовую горелку и чайник, и ее тотчас осенила идея. Все любят утренний чай, это она знала... а Мидж теперь к завтраку не добудишься. Она сама приготовит чашку чаю для Мидж. Леди Энкейтлл поставила чайник на газ и проследовала дальше. Немного задержавшись возле комнаты мужа, она повернула ручку двери, но сэр Генри, этот способный администратор, хорошо знал свою жену. Он чрезвычайно любил ее, но он также любил спокойный, ничем не прерываемый утренний сон. Дверь была заперта.

Леди Энкейтлл вошла в свою комнату. Ей очень хотелось посоветоваться с Генри, но это можно сделать и позднее. Она постояла минутку-другую у открытого окна, зевнула, снова улеглась в постель, и через две минуты уже спала как дитя.

Чайник на газовой горелке давным-давно закипел...

– Мистер Гаджен, – обратилась горничная Симмонс к дворецкому, – еще один чайник распаялся.

Гаджен покачал седой головой. Он взял из рук горничной прогоревший чайник и, войдя в буфетную, достал с полки новый – у него было в запасе полдюжины чайников.

– Пожалуйста, мисс Симмонс, ее сиятельство и не заметит.

– Часто с ней такое случается? – спросила горничная.

Гаджен вздохнул.

– Видите ли, мисс Симмонс, – сказал он, – ее сиятельство очень забывчива, но очень добра. И я, как могу, стараюсь избавить ее сиятельство от всех забот и неприятностей.

Генриетта Савернейк скатала небольшой комок глины и, прикрепив его к арматуре, пригладила рукой. Быстрыми, ловкими движениями она лепила голову позировавшей девушки, чей тонкий, слегка вульгарный голос звенел не умолкая. Впрочем, Генриетта слушала вполуха.

– ...И я считаю, мисс Савернейк, что была абсолютно права! «Так вот как вы собираетесь поступить! – сказала я, потому что я думаю, мисс Савернейк, я должна была за себя постоять... – Я не привыкла, – сказала я, – выслушивать подобные вещи. Могу только сказать, что у вас грязное воображение!» Конечно, кому нравятся конфликты и всякие неприятности! Но ведь я была права, верно, мисс Савернейк?

– О, разумеется! – сказала Генриетта с таким жаром, что всякий бы понял, что она почти не слушала.

– «И если ваша жена говорит такие вещи, – сказала я, – ну что ж, я тут ничего не могу поделать!» Не знаю, почему так получается, мисс Савернейк, но везде, где я появляюсь, возникают неприятности, хотя я уверена, что тут нет моей вины. Я хочу сказать, мужчины такие влюбчивые, правда? – Девушка кокетливо хихикнула.

– Да, ужасно, – сказала Генриетта. Глаза ее были полуприкрыты. «Восхитительно! – думала она. – Как прекрасны эти впадинки у века и чуть сбоку. А вот подбородок не получился – неверный угол... Нужно делать заново. Не так-то просто!»

– Вам, наверное, было очень трудно, – сказала она вслух. Голос звучал тепло, сочувственно.

– Я считаю, ревность ужасно несправедливая штука, мисс Савернейк, и глупая, вы меня понимаете? Это, собственно говоря, просто зависть, потому что кто-то красивее и моложе.

Генриетта была увлечена исправлением и ответила рассеянно: «Да, конечно».

Она давно уже научилась отключаться, перекрывать сознание, как водонепроницаемый отсек. Она могла играть в бридж, поддерживать разговор, написать деловое письмо, не отвлекаясь при этом от своих мыслей. Сейчас она была полностью поглощена тем, как под ее пальцами возникала голова Навсикаи, и поток злобной болтовни, изливавшийся из этих красивых детских губ, почти не касался ее сознания. Она без труда поддерживала разговор, так как привыкла к тому, что, позируя, люди хотят разговаривать. Не профессиональные натурщики, а те, кто не привык к позированию и вынужденное бездействие восполняют болтливой откровенностью. Вот и сейчас какая-то часть ее существа слушала и отвечала, а другая, истинная Генриетта невольно отмечала: «Вульгарная, гаденькая и злая девчонка... но глаза... прекрасные, дивные... дивные... глаза...» Пока она занята глазами, пусть девушка говорит. Она попросит ее замолчать, когда нужно будет заняться ртом. Просто удивительно, что из такого чудесного, превосходно очерченного рта извергается столько злобы.

«О проклятье! – подумала вдруг сердито Генриетта. – Я испортила надбровные дуги! Что за чертовщина! Я слишком утяжелила кость... она узенькая, а не широкая...»

Генриетта отошла на шаг, насупилась, переводя взгляд со своего творения на оригинал, сидящий на подиуме.

Дорис Сондерс между тем продолжала:

– «Помилуйте, – сказала я, – не понимаю, почему ваш муж не может преподнести мне, если хочет, подарок? И разве это дает вам право оскорблять меня». Это был такой красивый браслет, мисс Савернейк, в самом деле очень, очень миленький... Пожалуй, бедняга вряд ли мог позволить себе подарить подобную вещь, но с его стороны это было так мило, и, уж конечно, возвращать подарок я не собиралась!

– Нет, конечно, – пробормотала Генриетта.

– Не то чтоб между нами что-нибудь было... что-нибудь неприличное, я хочу сказать, ничего такого между нами не было.

– Нет, – произнесла Генриетта, – конечно, нет.

Она больше не хмурилась и следующие полчаса работала как одержимая. Она измазала глиной лоб, волосы, по которым нетерпеливо проводила рукой, взгляд стал отсутствующим и напряженным. Вот оно... ей, кажется, удалось... Через несколько часов она сможет избавиться от этой муки... от этого изводившего ее наваждения.

Навсикая... Этот образ преследовал ее. Она просыпалась с мыслью о Навсикае, завтракала, выходила на улицу, бродила в нервном возбуждении по городу не в состоянии думать о чем-либо другом. Перед ее внутренним взором неизменно стояло прекрасное лицо Навсикаи с невидящим взглядом... смутный его абрис. Генриетта встречалась с натурщицами, присматривалась к лицам греческого типа и чувствовала себя глубоко неудовлетворенной.

Нужно было найти... найти то, что даст толчок... вызовет к жизни ее собственное видение. Она вышагивала по улицам десятки километров, она падала с ног от изнеможения и в то же время была счастлива... А неуемное желание увидеть подгоняло ее.

У нее самой появился отсутствующий, неподвижный взгляд, как у слепой. Она не замечала окружающего, только напряженно вглядывалась, ища желанное лицо... Она чувствовала себя совершенно разбитой, больной, несчастной...

И вдруг глаза ее опять вспыхнули – в автобусе (в который села по рассеянности, так как ей было абсолютно безразлично, куда ехать) она увидела... увидела – да, Навсикаю!

Небольшое детское личико, полураскрытые губы... и глаза... прекрасные, странно пустые, словно невидящие глаза... Девушка нажала кнопку и вышла из автобуса. Генриетта вышла вслед за ней.

Теперь она была спокойна и деловита: она нашла то, что искала. Мучительные беспорядочные поиски закончились.

– Извините, пожалуйста, я профессиональный скульптор, и, откровенно говоря, ваша голова – как раз то, что я искала.

Генриетта была дружелюбна, очаровательна, неотразима, какой умела быть всегда, если чего-нибудь хотела добиться.

Дорис Сондерс, напротив, держалась подозрительно, была испугана и в то же время польщена.

– Я, право, не знаю... Ну разве что только голова. Конечно, я никогда раньше этим не занималась.

Соответственно ситуации – сначала нерешительность, колебания, затем деликатный вопрос о финансовой стороне дела.

– Разумеется! Я настаиваю, чтобы вы приняли соответствующую профессиональную оплату.

И вот теперь «Навсикая», сидя на подиуме в мастерской, радовалась тому, что ее привлекательное лицо будет увековечено, хотя ей не очень-то нравились работы Генриетты, которые она видела в студии. Она с наслаждением изливала душу новой знакомой, чьи симпатия и внимание не вызывали сомнения.

На столе возле нее лежали очки. Она призналась Генриетте, что почти их не носит, из тщеславия предпочитая ходить почти ощупью, так как настолько близорука, что видит не дальше ярда[22] перед собой.

Генриетта понимающе кивнула. Теперь она поняла причину странно пустого и завораживающего взгляда девушки.

Время шло. Наконец Генриетта отложила в сторону инструменты, с облегчением расправила плечи.

– Ну вот, – сказала она, – я кончила. Надеюсь, вы не очень устали?

– О нет, благодарю вас, мисс Савернейк. Это было очень интересно! Правда. Вы хотите сказать, что все закончили? Так быстро?

Генриетта засмеялась.

– Нет, конечно, не все! Мне еще много придется над ней поработать. Но вы свободны. Я получила то, что хотела... нашла основу для дальнейшей работы.

Девушка медленно спустилась с подиума. Она надела очки, и доверчивая невинность и необычное очарование сразу же исчезли. Теперь это было просто заурядное смазливое личико.

Она подошла ближе и, остановившись возле Генриетты, посмотрела на ее работу.

– О-о! – произнесла она с сомнением и разочарованием в голосе. – Это не очень-то похоже на меня, верно?

Генриетта улыбнулась:

– Нет, конечно! Это не портрет.

Пожалуй, вообще никакого сходства не было. Может быть, в разрезе глаз... линии скул... То, что казалось Генриетте существенным в ее представлении о Навсикае. Это была не Дорис Сондерс, а слепая девушка, о которой поэт мог бы сложить стихи. Губы полураскрыты, как у Дорис, но это не ее губы. Заговори она, это были бы слова другого языка, и мысли ее не были бы мыслями Дорис. Ни одна из черт лица не выделялась четко. Это была Навсикая, не увиденная наяву, а порожденная воображением.

– Ну что ж, – сказала с сомнением мисс Сондерс, – может быть, станет лучше, если вы еще поработаете... Я вам правда больше не нужна?

– Нет, благодарю вас! – сказала Генриетта. «И слава богу, что не нужна!» – добавила она мысленно. – Вы были великолепны. Я очень благодарна.

Генриетта ловко отделалась от Дорис и приготовила себе черный кофе. Она устала... ужасно устала, но была счастлива и спокойна. «Слава богу, – подумала она, – я опять смогу стать нормальным человеком».

И сразу все ее мысли устремились к Джону... Джон! Тепло прилило к щекам, сердце дрогнуло, и сразу стало легко на душе. «Завтра, – подумала она, – завтра я поеду в «Лощину» и увижу Джона».

Генриетта сидела не двигаясь, откинувшись на спинку дивана, потягивая горячий крепкий кофе. Она выпила три чашки и почувствовала, как силы возвращаются к ней. Как чудесно, думала она, снова чувствовать себя нормальным человеком, а не какой-то одержимой... Как прекрасно, когда тебя не гонит куда-то некая неведомая сила. Можно больше не бродить по улицам в бесконечных поисках, ощущая себя такой раздраженной и несчастной, ибо не знаешь толком, что тебе нужно. Теперь, слава богу, осталась только тяжелая работа. Ну а работать-то она умеет!

Она поставила пустую чашку и, поднявшись с дивана, вернулась к Навсикае. Генриетта стояла, пристально вглядываясь; между бровей пролегла морщинка.

Нет, не то... не совсем то... Что же, в сущности, неверно?

Невидящие глаза... Слепые глаза, более прекрасные, чем любые глаза зрячих. Слепые глаза, которые разрывают вам сердце, потому что не видят... Удалось ей передать это или нет?

Да, удалось, но было еще что-то. Что-то, возникшее случайно, помимо ее воли... Смоделировано все правильно. Да, конечно. Откуда же взялся этот легкий, едва уловимый налет... заурядного злобного умишка?

Она ведь и не слушала вовсе! Не вслушивалась по-настоящему. И все-таки каким-то образом духовное убожество модели передалось глине. И она уже не сможет, знает, что не сможет ничего переделать...

Генриетта резко отвернулась. Может, ей показалось. Конечно, показалось! Завтра все будет иначе. «Как уязвим человек!» – подумала она с отчаянием. Хмурясь, она прошла в конец студии и остановилась перед своей скульптурой «Поклонение».

Тут все в порядке! Прекрасный экземпляр грушевого дерева, хорошо выдержанного. Несколько лет она хранила и берегла его. Генриетта критически осмотрела скульптуру. Да, это хорошо! Никаких сомнений. Это лучшее, что она создала за последние годы. Готовила для выставки международной группы. Да, это стоящая вещь!

Все здесь удалось: смирение, покорность... напряженные мышцы шеи, поникшие плечи, слегка приподнятое лицо... лицо, лишенное выразительных, характерных черт, потому что поклонение убивает индивидуальность... Да, подчинение, обожание, восторженное поклонение, переходящее в идолопоклонство.

Генриетта вздохнула. Если бы только Джон так тогда не рассердился! Его гнев поразил Генриетту, открыл ей нечто такое в Джоне, о чем он, вероятно, даже сам не подозревал. «Ты это не выставишь!» – сказал он решительно. «Выставлю!» – твердо ответила она...

Генриетта медленно вернулась к Навсикае. Ничего такого, все вполне исправимо. Сбрызнув скульптуру водой, она обернула ее мокрой тканью. Пусть постоит до понедельника или вторника. Теперь спешить незачем. Горячка прошла. Все, что было необходимо, она наметила. Теперь только терпение. Впереди у нее три счастливых дня с Люси, и Генри, и Мидж, и Джоном! Она зевнула, потянулась, как кошка, с наслаждением вытягивая до предела каждый мускул, и вдруг почувствовала, до какой степени устала.

Приняв горячую ванну, Генриетта легла в постель и стала смотреть на звезды, видневшиеся сквозь верхнее окно студии. От звезд взгляд ее скользнул к единственной лампочке, которую она не выключала. Эта маленькая лампочка освещала стеклянную маску, одну из ранних ее работ. Довольно наивная вещица, как ей казалось теперь, в традиционном стиле. «Как хорошо, что человеку свойственно перерастать себя», – подумала она.

А теперь спать! Крепкий черный кофе, который она выпила, не нарушит сна, если она сама того не пожелает. Генриетта уже давно приучила себя настраиваться на определенный ритм, который помогал уснуть. Нужно позволить мыслям свободно скользить, легко, словно сквозь пальцы, проходить в сознание и, не концентрируя на какой-то из них внимания, разрешать им свободно и легко проплывать мимо...

На улице взревел автомобильный мотор... откуда-то донеслись громкие голоса и грубый смех. Все эти звуки включились в общий поток мыслей...

«Автомобиль, – проплыла мысль, – это рычащий тигр, желтый и черный – полосатый, как пестрые листья – листья и тени – в жарких джунглях – потом вниз, к реке – широкая тропическая река – к морю – отплывающий пароход – громкие голоса, выкрикивающие прощальные слова – Джон рядом с ней на палубе – она и Джон – синее море – обеденный салон – она улыбается ему через стол – как на обеде в «Мэзон Дорэ» – бедный Джон, как он рассердился! – и опять под открытым небом – ночной воздух и автомобиль, послушный управлению... без всякого усилия, мягко и легко скользящий прочь из Лондона – через Шавл-Даун – деревья – поклонение дереву – «Лощина» – Люси – Джон – болезнь Риджвея – милый Джон... Наконец погружение в бессознательно-счастливое, блаженное состояние...»

И вдруг резким диссонансом врывается какое-то чувство вины, которое тянет ее назад. Она должна была что-то сделать... Уклонилась от чего-то...

Навсикая?

Медленно, нехотя Генриетта поднялась с постели. Она зажгла свет и, подойдя к глиняной головке, сняла с нее мокрую ткань. У нее перехватило дыхание. Навсикая? Нет!.. Дорис Сондерс!

Внезапная острая боль прошла по всему телу. Мысленно она еще пыталась убедить себя: «Я смогу исправить... все можно исправить...»

– Дуреха, – сказала она вслух. – Ты отлично знаешь, что нужно сделать! И если не сделать этого сейчас, сию минуту, завтра уже не хватит смелости... Все равно что уничтожить живое существо, свою плоть и кровь. Это больно... да, больно...

«Наверное, – подумала Генриетта, – так чувствует себя кошка, когда у одного из котят что-то не так и его приходится придушить».

Короткий резкий вздох, и она стала быстро отдирать глину от арматуры и, схватив большой тяжелый ком, швырнула его в таз.

Генриетта, тяжело дыша, глядела на испачканные глиной руки, все еще испытывая щемящую тоску и боль. Затем, медленно очистив с рук глину, вернулась в постель со странным ощущением пустоты и в то же время покоя.

«Навсикая больше не появится, – с грустью подумала Генриетта. – Она родилась, но ее осквернили, и она умерла».

Странно, как слова могут помимо нашей воли проникнуть в сознание! Она ведь не слушала, не вслушивалась... И все-таки вульгарная, злобная и ничтожная болтовня Дорис просочилась в сознание Генриетты и подчинила себе движение ее рук.

И вот теперь то, что было Навсикаей... Дорис... стало опять простой глиной, из которой спустя какое-то время будет создано нечто совсем другое.

«Может быть, это и есть смерть? – подумалось ей. – Возможно, то, что мы называем индивидуальностью, всего лишь отражение чьей-то мысли? Чьей? Бога?»

В этом заключалась идея «Пер Гюнта», не так ли? Назад, к первозданной глине!

Интересно, Джона посещают подобные мысли? Он выглядел таким усталым, потерявшим веру в себя. Болезнь Риджвея... Ни в одной книге не говорится о том, кто такой этот Риджвей. «Глупо! – подумала она. – Мне следовало бы знать... Болезнь Риджвея... Джон...»

Джон Кристоу принимал в своем кабинете пациентку, предпоследнюю в это утро. Она описывала симптомы, объясняла, входила в подробности. Полные сочувствия глаза доктора смотрели ободряюще. Время от времени он понимающе кивал головой. Задавал вопросы, давал советы. Легкий румянец покрыл лицо бедной женщины. Доктор Кристоу просто чудо! Такой внимательный, заботливый... Поговоришь с ним – и сразу чувствуешь себя лучше!

Джон Кристоу пододвинул листок бумаги и начал писать. «Пожалуй, лучше прописать ей слабительное», – подумал он. Новое американское средство, в красивой целлофановой упаковке. Таблетки в привлекательной, необычной ярко-розовой оболочке. К тому же лекарство очень дорогое, и его трудно достать. Оно есть не в каждой аптеке, и ей, вероятно, придется пойти в маленькую аптечку на Уордор-стрит. А это ей на пользу! Подбодрит и поддержит месяц-другой, а потом надо будет придумать еще что-нибудь. Ничего существенного он не может для нее сделать: слабый организм – и ничего тут не поделаешь! Не за что уцепиться. Не то что мамаша Крэбтри!

Какое тяжкое, нудное утро! Прибыльное, конечно, но... и только. Господи, как он устал! Устал от больных женщин с их недугами. Что он может?! Принести временное облегчение, уменьшить боль, и все. Иногда он задумывался, стоит ли это хлопот. Но всегда в таких случаях ему вспоминалась больница Святого Христофора, длинный ряд коек в палате Маргарет Расселл и мамаша Крэбтри, улыбавшаяся ему своей беззубой улыбкой.

Он и мамаша Крэбтри отлично понимают друг друга! Она настоящий боец, не то что женщина на соседней койке, этот безвольный слизняк. Мамаша Крэбтри с ним заодно, она хочет жить! Хотя только Господь Бог знает, почему ей этого хочется, если вспомнить трущобы, в которых она живет с пьяницей мужем и выводком непослушных детей. Сама она изо дня в день моет полы в бесконечных конторах. Беспрестанный тяжелый труд и так мало радости... И все-таки она хотела жить и радовалась жизни, как и он, Джон Кристоу, умел ей радоваться! Для них обоих были важны не обстоятельства жизни, а сама жизнь, жажда существования. Странно... необъяснимо! «Надо будет поговорить об этом с Генриеттой», – подумал он про себя.

Он проводил пациентку до двери, дружески, подбадривающе пожал ей руку. В голосе его звучали поддержка и сочувствие. Женщина ушла успокоенная, почти счастливая. Доктор Кристоу так внимателен!

Джон забыл о ней сразу же, как только закрылась дверь. По правде говоря, он едва ли замечал ее присутствие, даже когда она была в кабинете. И все же, хотя он действовал почти механически, он не мог не отдать ей часть своих душевных сил, ведь он был целителем. И теперь вдруг почувствовал, как много затратил энергии.

«Господи, – снова подумал он, – как же я устал».

Еще одна пациентка, а потом – выходные. Он с удовольствием задержался на этой мысли. Золотые листья, подкрашенные алым и коричневым; мягкий влажный запах осени... дорога в лесу... лесные костры. Люси – неповторимое, прелестное создание с парадоксальным ускользающим и неуловимым умом. Он готов быть вечным гостем Генри и Люси. А «Лощина» – самое восхитительное имение в Англии! В воскресенье он отправится в лес на прогулку с Генриеттой. Вверх на гребень холмов и вдоль гряды. Он забудет про всех больных на свете. «Слава богу, Генриетта никогда не болеет!» И вдруг озорно улыбнулся: «Уж она точно никогда не обратилась бы ко мне!»

Еще одна пациентка. Нужно нажать кнопку вызова на столе. И все-таки, непонятно почему, он медлил, хотя уже и так опаздывал. Ланч готов. Герда и дети ждут его в столовой наверху. Он должен закончить прием.

Джон, однако, продолжал сидеть не двигаясь. Он устал, очень устал. В последнее время эта усталость нарастала, и он становился все более раздражительным. Джон и сам это видел, но сдерживаться не мог. «Бедняга Герда, – подумал он. – Ей немало приходится терпеть...» Ох уж эта ее покорность, готовность всегда безропотно с ним соглашаться, хотя в половине случаев не прав был он. Бывали дни, когда его раздражало буквально все: каждое слово, каждый ее шаг. «И чаще всего, – подумал он с унынием, – меня раздражало то, что она была права». Терпение Герды, бескорыстие, полное подчинение и желание ему угодить – все вызывало в нем протест. Ее никогда не возмущали его вспышки гнева, она никогда не пыталась настоять на своем или сделать что-нибудь по-своему. «Ну что ж, – подумал он, – поэтому ты и женился на ней, не так ли? На что ты жалуешься?»

Странно, но те качества, которые так раздражали его в Герде, он очень бы хотел видеть в Генриетте! Его раздражает в Генриетте... Нет, это не то слово, Генриетта вызывает в нем не раздражение, а гнев. Джона возмущала непоколебимая правдивость Генриетты во всем, что касалось его самого, хотя это было так не похоже на ее отношение ко всему остальному миру. Однажды он сказал ей: «Я думаю, ты величайшая лгунья, каких я когда-либо встречал!»

«Возможно!»

«Ты готова наплести человеку все, что угодно, только бы доставить ему радость».

«Мне кажется это важным».

«Важнее, чем сказать правду?»

«Намного».

«Так почему же, ради всего святого, ты не можешь хоть разок солгать мне?»

«Ты этого хочешь?»

«Да!»

«Прости, Джон, но я не могу».

«Ты ведь почти всегда знаешь, что бы я хотел от тебя услышать».

Полно, он не должен думать сейчас о Генриетте. Сегодня вечером он ее увидит. А сейчас надо скорее покончить с делами! Позвонить и отделаться наконец от этой последней пациентки, черт бы ее побрал! Еще одно болезненное создание. На одну десятую настоящих болезней девять десятых чистейшей ипохондрии! А впрочем, почему бы ей и не поболеть, если она готова заплатить? Этот контингент создает некое равновесие с такими, как миссис Крэбтри.

Однако он продолжал сидеть неподвижно. Он устал... очень устал. Эта усталость... такая давняя. Ему чего-то хотелось, страшно хотелось... И вдруг мелькнула мысль: «Я хочу домой».

Вот это да! Откуда такие мыслишки? Что значит домой?! У него ведь никогда не было дома. Родители жили в Индии; он вырос в Англии у дядюшек и тетушек, которые перекидывали его от праздника до праздника из одного дома в другой. Пожалуй, здесь, на Харли-стрит, – его первый постоянный дом.

Воспринимал ли он свое нынешнее жилище как дом? Он покачал головой. Конечно, нет! Как врачу, ему страстно хотелось понять смысл этого необычного желания с точки зрения медицины. Что же он все-таки имел в виду? Что означала эта промелькнувшая внезапно мысль?

«Я хочу домой...»

Должно же быть что-то, какой-то образ... Он прикрыл глаза. Должны быть какие-то истоки.

Внезапно перед ним возникла яркая синева Средиземного моря, пальмы, кактусы, опунции. Он даже почувствовал запах раскаленной летней пыли и освежающую прохладу воды после долгого лежания на прогретом солнцем песке... Сан-Мигель!

Джон был удивлен и немного встревожен. Он давно не вспоминал о Сан-Мигеле и уж конечно не хотел бы туда вернуться! Все это принадлежало прошлому.

Было это двенадцать... четырнадцать... пятнадцать лет назад. И поступил он тогда правильно! Решение его было абсолютно верным. Конечно, Веронику он любил безумно, но из этого все равно ничего бы не вышло. Вероника проглотила бы его живьем. Она законченная эгоистка и никогда этого не скрывала. Всегда хватала все, что хотела, но его ей не удалось захватить. Он сумел спастись. Пожалуй, с общепринятой точки зрения, он плохо поступил по отношению к Веронике. Попросту говоря, он ее бросил! Дело в том, что он сам хотел строить свою жизнь, а этого как раз Вероника и не разрешила бы ему сделать. Она намеревалась жить, как ей нравится, да еще иметь Джона в придачу.

Вероника была поражена, когда он отказался ехать с ней в Голливуд.

«Если ты в самом деле хочешь стать доктором, – сказала она надменно, – ты можешь, я думаю, получить степень и в Америке, хотя в этом нет никакой необходимости. Средств у тебя достаточно, а я... у меня будет куча денег!»

«Но я люблю медицину. Я буду работать с Рэдли!» – В его голосе, юном, полном энтузиазма, звучало благоговение.

Вероника презрительно фыркнула.

«С этим смешным старикашкой, пожелтевшим от табака?»

«Этот смешной старикашка, – рассердился Джон, – проделал замечательное исследование болезни Пратта!»

«Кому нужна болезнь Пратта?! – перебила его Вероника. – В Калифорнии очаровательный климат, и вообще – посмотрим мир! Это же так интересно! Но без тебя все будет совсем не то! Ты должен быть со мной, Джон. Ты мне нужен!»

И тогда он сделал, с точки зрения Вероники, совершенно нелепое предложение: пусть она откажется от Голливуда, выйдет за него замуж и останется с ним в Лондоне.

Веронику это просто позабавило, но не поколебало: она поедет в Голливуд, она любит Джона, Джон должен жениться на ней, и они поедут вместе. В своей красоте и могуществе Вероника не сомневалась.

Джон понял, что у него есть только один путь: он написал ей письмо и разорвал помолвку. Он страшно переживал, но не сомневался в мудрости своего решения. Вернувшись в Лондон, он начал работать с Рэдли и через год женился на Герде, которая была полной противоположностью Веронике!

...Дверь открылась, и вошла его секретарь Берил Коллинз.

– У вас еще одна пациентка. Миссис Форрестер.

– Знаю! – сказал он отрывисто.

– Я подумала, может, вы забыли.

Она пересекла комнатку и вышла в другую дверь. Некрасивая девушка эта Берил, но чертовски деловитая. Работает у него уже шесть лет. Никогда не ошибается, не спешит и не суетится. У Берил черные волосы, несвежий цвет лица и решительный подбородок. Чистые серые глаза Берил взирают на него и на всю остальную вселенную с бесстрастным вниманием – через стекла сильных очков.

Джон хотел иметь некрасивую секретаршу, без всяких причуд, и он ее получил, хотя иногда, вопреки всякой логике, чувствовал себя обойденным. Если верить всем романам и пьесам, Берил должна была быть беззаветно предана своему работодателю, однако он знал, что особым расположением с ее стороны не пользуется. Ни преданности, ни самопожертвования... Берил определенно смотрела на него как на обычное грешное человеческое создание. Иногда ему казалось, что она его просто недолюбливает.

Как-то раз Джон услышал, как Берил говорила своей приятельнице по телефону: «Нет, я не думаю, что он намного эгоистичнее, чем был. Пожалуй, более невнимателен к другим и неосмотрителен».

Он знал, что она говорила о нем, и чувство досады не покидало его целые сутки. И хотя безоговорочное восхищение Герды раздражало его, хладнокровная оценка Берил сердила не меньше. «В сущности, – подумал он, – меня раздражает почти все».

Тут что-то не так. Переутомление? Возможно. Нет, это лишь оправдание. Нарастающее нетерпение, раздражительность, усталость – все это имеет более глубокие причины. «Никуда не годится! – думал он. – Что со мной? Если бы я мог уйти...»

Опять эта неясная мысль, устремившаяся навстречу другой, уже определившейся: «Я хочу домой...»

Черт побери, Харли-стрит, 404 и есть его дом!

Миссис Форрестер все еще сидит в приемной. Назойливая женщина! Женщина, у которой слишком много денег и столько же свободного времени, чтобы думать о своих болезнях.

Однажды кто-то сказал ему: «Вам, наверное, надоели богатые пациентки, вечно воображающие себя больными. Очевидно, испытываешь удовольствие, сталкиваясь с беднотой, которая обращается к врачу, когда что-то в самом деле неладно». Он даже усмехнулся! Чего только не болтают о бедноте! Видели бы они старую миссис Пирсток, которая каждую неделю собирает лекарства из пяти разных клиник: бутылки с микстурами, мазь для растирания спины, таблетки от кашля, слабительное, пилюли для улучшения пищеварения! «Доктор, я четырнадцать лет пила коричневое лекарство. Только оно мне и помогает. А на прошлой неделе молодой доктор прописал мне белое лекарство. Оно никуда не годится! Это же понятно, верно? Я хочу сказать, доктор, коричневое лекарство я пью четырнадцать лет, а если у меня нет жидкого парафина и коричневых таблеток...»

Даже сейчас он ясно слышит этот визгливый голос... Отличнейшее здоровье! Ей не могли повредить даже все лекарства, которые она поглощала.

А вообще-то они похожи, сестры по духу – миссис Пирсток из Тоттнема и миссис Форрестер из Парк-Лейн-Корт. Выслушиваешь их, потом царапаешь пером на листке плотной дорогой бумаги или на больничном бланке, как уж придется...

Господи, как он устал от всего этого!..

Синее море, слабый сладковатый запах мимозы, горячий песок...

Пятнадцать лет! Со всем этим давным-давно покончено. Да, слава богу, покончено! У него хватило мужества порвать.

«Мужества? – хихикнул откуда-то изнутри маленький бесенок. – Ты это так называешь?»

Но ведь он поступил разумно, не так ли? Это было ужасно. Черт побери, это были адские мучения! Но он прошел через все это, вернулся в Лондон и женился на Герде. Взял на работу некрасивую секретаршу, а в жены – некрасивую женщину. Красотой он был сыт по горло! Видел, что может сделать с человеком красивая женщина, подобная Веронике, какой эффект производит она на всякого оказавшегося рядом мужчину. После Вероники Джону хотелось покоя, преданности, размеренной, упорядоченной жизни. Короче говоря, ему нужна была именно Герда! Он хотел, чтобы рядом был человек, который соответствовал его представлениям о жизни, кто безропотно выполнял бы его прихоти и не смел бы иметь собственных мыслей.

Кто же это сказал? Настоящая трагедия – это когда у тебя есть все, чего ты желал.

Джон сердито нажал на кнопку вызова.

От миссис Форрестер он отделался через пятнадцать минут. Опять это были легкие деньги. Он снова выслушивал, расспрашивал, подбадривал, выражал сочувствие, отдавая часть своей целительной энергии. Снова выписывал рецепт на дорогое лекарство.

Болезненная, неврастеничная женщина, еле волочившая ноги, вышла из кабинета более твердым шагом, с румянцем на щеках и с ощущением, что жить все-таки стоит.

Джон Кристоу откинулся на спинку кресла. Теперь он свободен! Вот теперь он может подняться наверх, к Герде и детям, и не думать о болезнях и страданиях... Забыть об этом на все выходные!

И все-таки он чувствовал странное нежелание двигаться, непривычную потерю воли. Он устал... устал... устал...

Герда Кристоу сидела в столовой, уставившись на блюдо с бараньей ногой. Отослать мясо на кухню разогреть или не стоит? Если Джон еще задержится, мясо остынет, затвердеет и станет просто отвратительным. Но, с другой стороны, последняя пациентка уже ушла, Джон может появиться в любую минуту, и, если она отошлет мясо разогревать, ланч задержится, а Джон так нетерпелив... «Ты ведь знала, что я уже иду...» В его голосе будет подавленное раздражение, которое она так хорошо знает и которого так боится. Да и мясо пережарится и высохнет. Джон терпеть не может пережаренное мясо. Правда, остывшее мясо он тоже не любит. Во всяком случае, пока жаркóе еще горячее и выглядит аппетитно.

Мысли Герды метались от одного к другому, и чувство неуверенности и беспокойства росло. Весь мир съежился в комок, собравшись вокруг бараньей ноги, медленно остывавшей на блюде.

На другом конце стола двенадцатилетний Теренс вдруг сказал:

– Борная кислота горит зеленым пламенем, а сода – желтым.

Герда рассеянно посмотрела через стол на веснушчатое открытое лицо сына. Она понятия не имела, о чем он говорит.

– Ты это знала, мама?

– Что, дорогой?

– Про соли.

Взгляд Герды скользнул к солонке. Да, соль и перец были на столе. Тут все в порядке. На прошлой неделе Льюис забыла их поставить, и это вывело Джона из себя. Вечно что-нибудь не так.

– Это химический опыт, – мечтательно произнес Теренс. – По-моему, страшно интересно!

Девятилетняя Зина с хорошеньким, но пустым личиком захныкала:

– Я хочу есть. Когда мы начнем есть?

– Мы могли бы начать, – сказал Теренс. – Он не будет против! Ты же знаешь, как быстро он ест.

Герда покачала головой. Нарезать баранину? Но она никак не запомнит, откуда нужно начинать резать. Конечно, может быть, Льюис положила мясо на блюдо правильно... но иногда она ошибается. А Джона раздражает, если мясо нарезано не так, как надо. Герда подумала с отчаянием, что у нее самой всегда все получается не так, как надо. О господи! Подливка совсем остыла. Уже покрылась пленкой... Нужно все-таки отправить мясо на кухню... но Джон, может быть, уже идет. Он уже должен был прийти. Мысли Герды метались, как зверь в клетке.

Сидя в приемном кабинете, Джон постукивал рукой по столу, прекрасно сознавая, что ланч в столовой наверху уже, вероятно, готов, но тем не менее не мог заставить себя подняться.

Сан-Мигель... синее море... аромат мимозы, алые цветы на фоне зеленых листьев... жаркое солнце... песок... отчаяние любви и страдания...

– О господи! – взмолился он. – Только не это! Никогда! С этим покончено!

Лучше б я никогда не знал Веронику, никогда не женился на Герде, никогда не встретил Генриетту! Мамаша Крэбтри одна стоит их всех!

Неприятности начались на прошлой неделе, во второй половине дня. До тех пор Джон был очень доволен ее реакцией на лекарство. Миссис Крэбтри уже выдерживала дозу в пять тысячных. И вдруг появилось тревожное повышение интоксикации, и реакция DL вместо положительной оказалась отрицательной.

Старушка лежала посиневшая, тяжело дыша, и смотрела на него злыми проницательными глазами.

«Делаете из меня морскую свинку, голубчик? Эксперимент? Так, что ли?»

«Мы хотим вас вылечить», – сказал он, улыбнувшись.

«Опять за свои штучки! – Она вдруг ухмыльнулась. – Да я ведь не против, бла'ослови вас 'осподь! Действуйте, доктор! Кто-нибудь же должен быть первым, верно? Так я 'оворю? Как-то, еще девчонкой, я сделала перманент. То'да это было в новинку. Стала, как не'р, волосы – 'ребешком не продрать. А все равно здорово! Потешилась вволю... Так что, доктор, можете потешиться за мой счет! Я выдержу!»

«Что, очень плохо?» – Пальцы Джона нащупывали ее пульс. Жизненная энергия передалась от него задыхающейся старой женщине на больничной койке.

«Очень! Что-то вышло не так, да? Ну ничего, не падайте ду'ом, доктор! Я потерплю! Правда, потерплю!»

«Вы молодчина! – с одобрением сказал Джон. – Если б все мои пациенты были такие».

«Я 'очу поправиться! Вот так-то! 'очу выздороветь! Моя мать дожила до восьмидесяти восьми, а бабке было девяносто, ко'да она отправилась на тот свет. Мы живучие! В нашем роду все живучие!»

Джон ушел тогда из больницы расстроенный, подавленный сомнениями и неизвестностью. Он так был уверен в правильности избранного пути! Где, в чем он ошибся? Как уменьшить интоксикацию, поддержать удовлетворительный объем гормонов и в то же время нейтрализовать пантратин?.. Слишком он был самоуверен. Не сомневался в том, что ему удалось обойти все препятствия.

Как раз тогда на ступеньках больницы Святого Христофора на него вдруг нахлынула отчаянная усталость, отвращение к бесконечной, повседневной, изнуряющей работе в больнице, и он вспомнил о Генриетте. Подумал вдруг не о ней самой, а о ее красоте, свежести, здоровье и удивительной энергии. Ему припомнился даже чуть слышный аромат примул от ее волос.

Сообщив домой, что его срочно вызывают, Джон отправился прямо к Генриетте. Войдя в студию, он сразу же ее обнял с такой страстью, какой не было раньше в их отношениях. В ее глазах мелькнуло внезапное удивление, отстранившись, она освободилась из его рук и пошла приготовить ему кофе. Двигаясь по студии, Генриетта забрасывала его отрывистыми вопросами. «Ты пришел, – спросила она, – прямо из больницы?»

Говорить о больнице Джону не хотелось. Хотелось любить Генриетту, забыть и больницу, и мамашу Крэбтри, и болезнь Риджвея, и вообще все на свете. Он отвечал на ее вопросы сперва неохотно, потом, увлекшись, все живее и заинтересованнее. И вот он уже шагал взад-вперед по студии, изливая потоки профессиональных объяснений и предположений. Иногда он останавливался, стремясь упростить то, что говорил.

«Понимаешь, нужно получить реакцию...»

«Да-да, – быстро сказала Генриетта. – DL-реакция должна быть положительной. Я понимаю. Продолжай!»

«Откуда ты знаешь об этой реакции?» – спросил он резко.

«У меня есть книга...»

«Какая книга? Чья?»

Генриетта показала на небольшой книжный столик. Джон презрительно фыркнул.

«Скобел? Он никуда не годится! Он в корне ошибается. Послушай, если ты хочешь почитать...»

Она прервала его:

«Я хочу только знать некоторые термины, которые ты употребляешь. Достаточно для того, чтобы понимать, что ты говоришь, и не заставлять тебя всякий раз останавливаться и объяснять. Продолжай. Я слушаю».

«Ну что ж, – произнес он с сомнением. – Запомни только, что Скобел не годится».

Джон продолжал говорить. Он говорил два с половиной часа. Разбирал ошибки, анализировал возможности, характеризовал приемлемые теории. Он почти не замечал присутствия Генриетты. Но всякий раз, когда он запинался, сообразительность Генриетты, ее быстрый ум подсказывали выход, предвидя новый шаг в рассуждениях, иногда опережая его самого. Теперь Джон был увлечен по-настоящему; постепенно к нему вернулась вера в себя. Он был прав; основное направление верно; существует немало путей борьбы с интоксикацией.

Внезапно он почувствовал сильную усталость. Теперь ему все ясно, он вернется к своим рассуждениям завтра утром. Позвонит Нилу и скажет ему, чтобы соединил оба раствора и снова попробовал. Да, надо попробовать. Господи! Он не намерен сдаваться!

«Я устал, – отрывисто бросил Джон. – Боже мой, как я устал...»

Он упал на диван и заснул как мертвый.

Проснувшись утром, Джон увидел Генриетту, которая улыбалась ему, готовя чай, вся в утреннем свете, и он тоже улыбнулся.

«Совсем не так, как было задумано», – сказал он.

«Разве это имеет значение?»

«Нет. Нет! Ты прекрасный человек, Генриетта. – Взгляд Джона скользнул по книжной полке. – Если тебя все это интересует, я дам тебе нужную литературу».

«Все это меня не интересует. Меня интересуешь ты, Джон!»

«Ты не должна читать Скобела. – Джон взял в руки злополучную книгу. – Он просто шарлатан!»

Генриетта рассмеялась. Джон не мог понять, почему его критическая оценка Скобела так развеселила ее. Это не раз удивляло его в Генриетте. Внезапное открытие, что Генриетта может смеяться над ним, приводило его в замешательство. Он просто не привык к этому. Герда всегда принимала его на полном серьезе. Вероника... Вероника никогда не думала ни о ком, кроме себя самой, а у Генриетты была привычка, откинув голову назад, смотреть на него из-под полуприкрытых век с неожиданно нежной, слегка насмешливой улыбкой, словно говоря: «Дайте-ка посмотреть хорошенько на это странное существо по имени Джон. Отойду-ка я подальше и рассмотрю его хорошенько!»

«Почти так же, прищурив глаза, она смотрела на свою работу, – думал он, – или на картину». Это была, черт побери, отстраненность, независимость. А этого Джону не хотелось! Он хотел, чтоб Генриетта думала только о нем, чтоб ее мысли никогда не отрывались, не ускользали от него. «В общем, как раз то, что ты терпеть не можешь в Герде!» – снова хихикнул бесенок.

По правде говоря, Джон был абсолютно непоследователен. Он сам не знал, чего хочет.

«Я хочу домой». Какая абсурдная, совершенно нелепая фраза! В ней нет никакого смысла.

Через час-другой он будет уже далеко от Лондона. Подальше от больных с их специфическим кисловатым, дурным запахом... Будет вдыхать аромат сосен, дымок лесного костра, запах влажных осенних листьев. Даже само движение машины успокаивает... постепенное, без всякого усилия нарастание скорости.

«Нет, все будет совсем не так!» – вдруг подумал он, вспомнив, что немного растянул запястье и не сможет вести машину. Значит, за рулем будет Герда, а Герда – помоги ей господи! – так и не научилась водить автомобиль. Каждый раз, когда она меняет скорость, он сидит, плотно сжав зубы, стараясь не произнести ни слова, зная на горьком опыте, что, если он хоть что-нибудь скажет, будет еще хуже. Странно, никто не был в состоянии научить Герду переключать скорость... даже Генриетта. Зная свою раздражительность, Джон попросил Генриетту помочь, надеясь, что она лучше справится с этой задачей.

Генриетта любит автомобиль! Она говорит о нем так, как другие говорят о весне или первых подснежниках.

«Посмотри, Джон, какой красавец! Он прямо-таки мурлычет (для Генриетты все автомашины – существа мужского рода). Он одолеет Бейл-Хилл на третьей скорости без всяких усилий! Послушай только, как равномерно урчит мотор».

И так до тех пор, пока Джон не взрывался внезапно и яростно: «Тебе не кажется, Генриетта, что ты могла бы уделить мне немного внимания и хоть на минуту забыть эту чертову машину!»

Он сам всегда стыдился этих вспышек, которые сваливались на него совершенно неожиданно, как гром среди ясного неба.

То же самое и с ее работами. Джон понимал, что ее скульптуры хороши. Восхищался ими и... ненавидел одновременно.

Из-за этого произошла однажды ужасная ссора.

Как-то Герда сказала: «Генриетта просила меня позировать».

«Что?! – Если подумать, его удивление по этому поводу было не очень-то лестным. – Тебя?!»

«Да, завтра я иду в студию».

«С какой стати ты ей понадобилась?»

Пожалуй, он был не очень вежлив. К счастью, Герда этого не поняла. Она была польщена приглашением. Джон заподозрил, что это очередная демонстрация притворной, как он полагал, доброты Генриетты. Может, Герда намекнула, что хотела бы позировать... Что-нибудь в таком роде.

Дней через десять Герда с гордостью показала ему маленькую гипсовую статуэтку. Это была хорошенькая вещица, великолепно, с мастерством выполненная, как все, что делала Генриетта. Она идеализировала Герду, но Герде статуэтка явно понравилась.

«По-моему, Джон, это очаровательно!»

«И это работа Генриетты?! Но ведь это ничто... абсолютное ничтожество. Не понимаю, как ей пришло в голову сделать такое!»

«Конечно, это не похоже на абстрактные работы Генриетты, но, по-моему, очень хорошо, Джон, в самом деле хорошо!»

Он ничего больше не сказал. В конце концов, зачем портить Герде все удовольствие. Но при первом удобном случае он буквально набросился на Генриетту:

«Зачем ты сделала эту глупую статуэтку? Она недостойна тебя! Ты обычно делаешь стоящие вещи».

«Не думаю, что это плохо, – медленно сказала Генриетта. – Мне кажется, Герда была довольна».

«Герда в восторге. Еще бы! Она не в состоянии отличить настоящего произведения искусства от раскрашенной фотографии».

«Это не дешевка, Джон. Просто портретная статуэтка, безобидная и без всяких претензий».

«Обычно ты не тратишь времени на творения такого рода...»

Вдруг он запнулся от удивления, увидев деревянную фигуру высотой около пяти футов.

«Хэлло, что это?»

«Для международной группы. Грушевое дерево. «Поклонение».

Генриетта наблюдала за ним. Джон пристально вглядывался в статую. Вдруг шея его налилась кровью, и он с яростью накинулся на Генриетту:

«Так вот для чего тебе понадобилась Герда! Да как ты смеешь?!»

«Мне было интересно, заметишь ли ты...»

«Замечу? Конечно! Вот здесь». – Он положил пальцы на широкие тяжелые мышцы шеи.

Генриетта кивнула.

«Да, это как раз то, что я хотела: шея и плечи... И этот глубокий, тяжелый наклон вперед – покорность, подчинение... Замечательно!»

«Замечательно?! Послушай, Генриетта, я этого не допущу! Оставь Герду в покое!»

«Герда никогда не узнает себя в этой фигуре. Да и никто другой не узнает. И вообще, это совсем не Герда. Не какой-то определенный человек. Это никто».

«Но ведь я же узнал!»

«Джон, ты – совсем другое дело! Ты... ты чувствуешь суть вещей!»

«Нет, это уж чересчур. Я не могу позволить, Генриетта! И не позволю! Неужели ты не понимаешь, что это непростительно!»

«Ты так думаешь?»

«Разве ты сама не видишь? Не чувствуешь? Где же твоя обычная чуткость?»

«Ты не понимаешь, Джон, – проговорила она. – Боюсь, я никогда не смогу заставить тебя понять. Ты не понимаешь, что значит хотеть чего-то... видеть изо дня в день эту линию шеи, мускулы, наклон головы, тяжелую челюсть... Я смотрела, мне так хотелось... каждый раз, когда видела Герду. В конце концов, я просто должна была сделать».

«Бессовестно!»

«Да, пожалуй, так! Но это потребность, от нее не уйти!»

«Значит, ты ни в грош не ставишь чувства других. Тебе безразлична Герда...»

«Не говори глупостей, Джон. Я сделала статуэтку, чтобы доставить ей удовольствие. Мне хотелось ее порадовать. Я не бесчувственная».

«Именно бесчувственная!»

«Ты в самом деле думаешь... Только честно! Ты думаешь, Герда узнает себя?»

Джон неохотно посмотрел на скульптуру. Теперь чувства обиды и негодования отступили, подчиняясь любопытству. Странная, смиренная фигура женщины, предлагающей свое поклонение невидимому божеству. Поднятое вверх лицо. Невидящее, немое, преданное... Пугающе сильное, фанатичное чувство!

«Это вселяет ужас...»

Она вздрогнула.

«Да, я тоже так думаю».

«На что она смотрит? Кто это... там, перед ней?»

Генриетта заколебалась.

«Я не знаю, – сказала она. Что-то странное было в ее голосе. – Но мне кажется... она смотрит на тебя, Джон».

Между тем в столовой Теренс высказал еще одну научную истину:

– Соли свинца лучше растворяются в холодной воде, чем в горячей.

Он выжидательно, хоть и без особой надежды взглянул на мать. Родители, по мнению Теренса, это сплошное разочарование.

– Мама, ты это знаешь?

– Я ничего не понимаю в химии, дорогой.

– Обо всем можно прочитать в книгах.

Это была простая констатация факта, но в ней определенно слышалась грусть.

Герда ничего не заметила. Она была в ловушке собственных тревог и забот, бесконечного кружения мыслей. Уже с утра, проснувшись, она почувствовала себя несчастной, как только поняла, что выходные у Энкейтллов, которых она ждала с таким страхом, все-таки наступили. Визит в «Лощину» всегда был для нее кошмаром. Там она неизменно чувствовала себя одинокой и совершенно сбитой с толку. Больше всего Герда боялась Люси Энкейтлл с ее странной манерой никогда не кончать фразы, стремительностью и непоследовательностью, с ее очевидным старанием быть милой и доброй. Но и остальные были не лучше. Два дня в «Лощине» были для Герды сплошным мучением, которое она терпела только ради Джона.

Этим утром Джон, потянувшись, сказал с видимым удовольствием: «Подумай только, проведем два дня за городом! Для тебя, Герда, это очень полезно. Как раз то, что нужно».

Машинально улыбнувшись, Герда отозвалась с самоотверженной стойкостью: «Это будет восхитительно!» Тоскливым взглядом она обвела спальню – кремовые полосатые обои с черным пятнышком около платяного шкафа; туалетный столик красного дерева с зеркалом, которое слишком сильно накренилось вперед; веселенький ярко-синий ковер; акварельные пейзажи Озерного края... Милые, знакомые предметы. Она не увидит их до понедельника.

Вместо этого завтра в чужой спальне накрахмаленная горничная поставит у кровати маленький изящный поднос с чашкой чаю, поднимет жалюзи, начнет перекладывать одежду Герды, а это всегда страшно ее смущает... Она молча будет терпеть все это, чувствуя себя совершенно несчастной и стараясь успокоить себя: «Еще только одно утро...» Как в школьные годы, когда считала дни до праздников.

В школе Герда тоже не была счастлива. Она чувствовала себя там еще более неуверенно, чем где бы то ни было. Дома было лучше, хотя даже дома было не очень хорошо. Потому что, конечно, все были быстрее, сообразительнее, умнее, чем она. Замечания – нетерпеливые, резкие, не то чтоб очень обидные – свистели, как градины, над головой: «О-о, пошевеливайся, Герда!», «Растяпа, все у тебя из рук валится, дай я сама сделаю», «Не давайте Герде, она провозится целую вечность», «Герде ничего нельзя поручить...»

Неужели они все не видели, что от таких слов она делается еще медлительнее и бестолковее? Все хуже и хуже, нерасторопнее и несообразительнее. Все чаще смотрела, не понимая, если ее о чем-нибудь спрашивали. Пока наконец не нашла выход. Нашла, можно сказать, в общем-то случайно.

Она стала еще медлительнее, недоуменный взгляд сделался еще более пустым и отсутствующим. Но теперь, когда ей говорили с нетерпением: «Господи, Герда, какая ты несообразительная! Неужели ты не можешь понять?!» – она была довольна: за отсутствующим, непонимающим взглядом она скрывала свою истинную суть – она вовсе не была так глупа, как все думали. Нередко она просто притворялась непонимающей и, выполняя какую-нибудь работу, нарочито медлила и улыбалась про себя, когда чьи-либо нетерпеливые пальцы выхватывали эту работу у нее из рук.

Чувство своего превосходства согревало и восхищало. Довольно часто ее даже забавляло тайное сознание, что она не так глупа, как все думают. Да она вполне справилась бы сама, но предпочитала это скрывать.

Это внезапное открытие имело свое преимущество. Оказалось, всегда найдется, кому выполнить твою работу за тебя, а это, разумеется, спасает от многих неприятностей. Ну, если за тебя делают работу другие, если тебе не придется выполнять ее самой, то никто и не узнает, что ты не смогла бы хорошо справиться с порученным тебе делом. Так что начинаешь понимать, что ты не такая уж глупышка и не хуже остальных.

Герда, однако, опасалась, что подобные уловки будут бесполезными в «Лощине». Энкейтллы всегда разговаривали так, что человек чувствовал себя не в своей тарелке. Как Герда их ненавидела! Но Джон... Джону там нравилось. Он возвращался домой не таким утомленным и даже иногда менее раздражительным.

«Милый Джон, – подумала она. – Он просто чудесный! Все так считают. Прекрасный доктор, очень внимательный и добрый к больным. Джон трудится, не щадя своих сил. А как он выкладывается в больнице! Можно сказать, почти бесплатно. Джон так бескорыстен и так благороден».

Она всегда знала, что Джон талантлив и добьется самого высокого положения. И такой человек выбрал именно ее! Хотя мог бы сделать более блестящую партию. Не посмотрел на то, что она нерасторопна, порядком бестолкова и не очень хороша собой. «Ни о чем не беспокойся, Герда, я позабочусь о тебе!» – сказал он твердо, как и подобает настоящему мужчине. И Джон – подумать только! – выбрал именно ее!

Джон сразу сказал, посмотрев на нее с неожиданной и очень привлекательной улыбкой: «Знаешь, Герда, я люблю, чтобы все было по-моему».

Ну что ж! Пусть будет так. Она всегда старалась во всем уступать ему. Даже в последнее время, когда он стал таким нервным и раздражительным. И все не по нем... Все, что она ни делает, все плохо. Но он не виноват. Он так много работает и так бескорыстен...

О господи, эта баранина! Все-таки надо было отослать ее на кухню. А Джона все нет... Почему она вечно попадает впросак? На нее снова нахлынули темные волны беспокойства и неуверенности. Баранина! Эти ужасные выходные в «Лощине»! Острая боль пронзила виски. О господи, теперь опять приступ головной боли, а это постоянно раздражает Джона. Он никогда не дает ей никаких лекарств, хотя ему, как доктору, это было бы совсем нетрудно. Джон всегда говорит: «Не думай о головной боли. Нечего отравлять себя лекарствами. Энергичная прогулка на свежем воздухе – все, что тебе нужно!»

Баранина! Уставясь на блюдо с мясом, Герда чувствовала, как слова, повторяясь, стучат в висках: «Баранина, БАРАНИНА, БАРАНИНА!» Слезы выступили у нее на глазах... «Ну почему, почему у меня никогда ничего не получается как надо!»

Теренс через стол посмотрел на мать, затем перевел взгляд на блюдо с бараньей ногой. «Почему мы не можем поесть? – подумал он. – До чего глупы эти взрослые! У них нет ни капли здравого смысла!»

Вслух он осторожно произнес:

– Мы с Николсоном Майнором будем делать нитроглицерин во дворе их дома, в Стретэме.

– В самом деле, дорогой? Это очень хорошо!

...Еще есть время. Если она сейчас позвонит и распорядится отнести мясо на кухню...

Теренс посмотрел на мать с некоторым любопытством. Инстинктивно он понимал, что изготовление нитроглицерина вряд ли относится к роду занятий, поощряемых родителями. С ловким расчетом он выбрал такой момент для сообщения о своем намерении, когда был более или менее уверен, что у него есть шанс выйти сухим из воды. И его расчеты оправдались. Если в случае чего поднимется шум, иными словами, если свойства нитроглицерина проявятся слишком явно, он всегда сможет обиженно сказать: «Я ведь говорил маме». И все-таки он чувствовал себя слегка разочарованным. «Даже мама, – подумал он, – должна была бы знать, что такое нитроглицерин».

Теренс вздохнул, остро почувствовав одиночество, свойственное этому возрасту. Отец слишком нетерпелив, чтобы выслушать, мать – слишком невнимательна, а Зина – всего лишь глупая девчонка. Сотни страниц интереснейших химических опытов, и никому до этого нет дела... Никому!

БАХ! Герда вздрогнула. Внизу, в приемной Джона, хлопнула дверь. Он быстро взбежал по лестнице и ворвался в комнату, внеся с собой атмосферу кипучей энергии. Джон был в хорошем настроении, голоден, нетерпелив.

– Господи, – воскликнул он, усаживаясь за стол и взяв в руки нож. – Как я ненавижу больных!

– О Джон, – с легким укором отозвалась Герда, – не говори так. Они подумают, что ты серьезно...

Герда кивнула в сторону детей.

– Я в самом деле так думаю, – возразил Джон. – Никто не должен болеть!

– Отец шутит, – быстро сказала Герда сыну.

Теренс посмотрел на отца со своим обычным хладнокровным вниманием, с каким рассматривал все вокруг.

– Я не думаю, что он шутит, – произнес он наконец.

– Если бы ты ненавидел больных, дорогой, ты не был бы доктором, – сказала Герда, засмеявшись.

– Вот именно! – воскликнул Джон. – Ни один доктор не любит болезней. Боже мой, мясо совершенно холодное. Почему ты не отправила его подогреть?

– Не знаю, дорогой. Видишь ли, я думала, ты сейчас придешь...

Джон раздраженно нажал звонок и долго его не отпускал. Льюис пришла почти сразу.

– Снесите это вниз и скажите, чтоб подогрели, – сказал он отрывисто и резко.

– Да, сэр. – Льюис умудрилась вложить в эти два безобидных слова все, что она думает о хозяйке, которая сидит, беспомощно уставившись на блюдо с застывшим мясом.

– Извини, дорогой, – бессвязно начала Герда. – Это моя вина, но, видишь ли, сначала я думала, что ты вот-вот придешь, а потом подумала, что если отправить мясо на кухню...

– О, какое это имеет значение! – нетерпеливо перебил ее Джон. – Стоит ли поднимать шум из-за пустяков! Машина здесь?

– Думаю, что здесь. Колли заказала.

– Значит, мы сможем выехать сразу же после ланча.

Через Альберт-Бридж по Клэпхэм-Коммон, коротким путем по Кристал-Пэлас, Кройдон, Перли-Уэй, потом, держась в стороне от главной дороги, поехать по правой развилке до Метерли-Хилл вдоль Хаверстон-Ридж... Затем круто вправо по пригородному кольцу, через Кормертон и вверх по Шавл-Даун. Золотые и алые деревья, лесные массивы внизу, мягкий осенний запах листьев и, наконец, через перевал вниз...

Люси и Генри... Генриетта.

Он не видел Генриетту уже четыре дня, к тому же был страшно зол, когда они виделись в последний раз. У Генриетты был такой взгляд, не то чтоб отвлеченный, абстрактный или невнимательный. Пожалуй, он даже не может объяснить. Взгляд человека, который видит что-то, чего здесь нет. И это что-то (в этом вся суть!) не было Джоном Кристоу. «Я знаю, что она скульптор, – говорил он себе. – Знаю, что ее работа по-настоящему хороша, но, черт побери, неужели она не может оставить ее хоть на время! Неужели не может иногда думать только обо мне и ни о чем другом?»

Конечно, он несправедлив к ней, и знает это. Генриетта редко говорит о своей работе. Она не так одержима своим искусством, как большинство художников, которых он знает. Лишь в крайне редких случаях ее погруженность в свой внутренний мир нарушает полноту интереса к его, Джона, проблемам. Но даже это постоянно вызывало в нем яростное негодование.

Однажды он спросил, резко и жестко: «Ты бросишь все это, если я тебя попрошу?»

«Что – все?» – спросила она с удивлением.

«Все это!» – широким жестом он охватил всю студию. И сразу же подумал: «Глупец! Зачем ты просишь ее об этом?» И снова, перебивая себя: «Пусть скажет только одно слово: «Конечно!» Пусть только скажет: «Конечно, брошу!» Неважно, думает она так или нет. Пусть только скажет. Я должен обрести покой».

Генриетта долго молчала. Взгляд ее стал задумчивым и отвлеченным. Затем, хмурясь, она медленно сказала: «Думаю, что да. Если бы это было необходимо».

«Необходимо? Что ты имеешь в виду?»

«Я и сама точно не знаю. Необходимо... Ну, например, как может быть необходима ампутация».

«Короче говоря, только оперативное вмешательство!»

«Ты сердишься. А что бы ты хотел услышать?»

«Ты сама прекрасно знаешь. Одного слова было бы достаточно. «Да!» Почему ты не можешь произнести его? Ты ведь нередко говоришь людям приятное, не заботясь о том, правда это или нет. А мне? Господи, ну почему ты не можешь сделать это для меня?»

«Я не знаю, – все так же раздумчиво ответила Генриетта. – В самом деле, Джон, я не знаю. Просто не могу... и все! Не могу».

Несколько минут Джон взволнованно ходил по комнате.

«Ты сведешь меня с ума, Генриетта! Боюсь, я никогда не имел на тебя никакого влияния».

«А зачем это тебе нужно?»

«Не знаю... но нужно. – Он бросился в кресло. – Я хочу быть на первом месте в твоей жизни».

«Это так и есть, Джон».

«Нет! Умри я сию минуту, первое, что ты сделаешь, – схватишь глину и со слезами, льющимися по щекам, начнешь лепить какую-нибудь чертовщину вроде скорбящей женщины, символ горя или еще что-нибудь подобное...»

«Н-не знаю. Пожалуй... Да, пожалуй, ты прав. Хотя это ужасно!»

Она сидела неподвижно, испуганно глядя на него.

Пудинг подгорел. При виде пудинга брови Джона поползли вверх, и Герда поспешила с извинениями:

– Прости, дорогой. Сама не знаю, почему так получилось. Это моя вина. Дай мне верхушку, а сам съешь остальное.

Пудинг подгорел потому, что он, Джон Кристоу, просидел в своем кабинете лишних четверть часа, размышляя о Генриетте и мамаше Крэбтри, предаваясь охватившему его нелепому чувству ностальгии по Сан-Мигелю. Виноват был он сам. Что за идиотизм – тут же брать его вину на себя и класть себе подгоревшую верхушку... Это хоть кого доведет до бешенства! Почему она вечно делает из себя мученицу? Почему Теренс смотрит на него с таким пристальным любопытством? Почему, о господи, почему Зина вечно шмыгает носом? Почему все они выводят его из себя, черт побери?!

Гнев Джона обрушился на Зину:

– Ты что, не можешь высморкаться?

– Думаю, дорогой, она немного простудилась, – сказала Герда.

– Ничего подобного! Тебе вечно мерещится, что у них простуда! С ней все в порядке.

Герда вздохнула. Она не могла понять, как это врач, постоянно лечащий других людей, может быть так безразличен к здоровью собственной семьи. Джон постоянно высмеивал малейший намек на болезнь.

– Я чихнула восемь раз перед ланчем, – значительно сказала Зина.

– Это от жары, – ответил Джон.

– У нас совсем не жарко, – заметил Теренс. – Термометр в холле показывает пятьдесят пять градусов[23].

Джон встал.

– Все закончили? Хорошо! Тогда поехали. Ты готова, Герда?

– Одну минуту, Джон. Я только уложу кое-что из вещей.

– Разве ты не могла сделать этого раньше? Чем ты занималась все утро?!

Кипя от злости, Джон вышел из столовой. Герда поспешила в спальню. В спешке она, конечно, провозится еще дольше. Ну почему бы ей не приготовить все заранее? Его собственный чемодан был уложен и стоял в холле. Ну почему?..

Сжимая в руке колоду довольно потрепанных карт, к нему подошла Зина.

– Папа, можно я тебе погадаю? Я умею! Я уже гадала маме, и Терри, и Льюис, и Джейн, и кухарке.

– Хорошо. Погадай.

«Интересно, – думал он, – сколько времени она еще проканителится». Ему хотелось скорее покинуть этот ужасный дом, эту улицу, этот город, полный страдающих, чихающих, больных людей. Скорее в лес. Влажные осенние листья... изящная отчужденность леди Энкейтлл, производящей впечатление бестелесного существа.

Зина важно раскладывала карты.

– Посередине – это ты, папа! Червонный король. Всегда гадают на червонного короля. Теперь я разложу остальные карты лицом вниз. Две налево и две направо от тебя, одну – над головой, она имеет над тобой власть, другую – в ногах, ты имеешь власть над ней... А эта карта сверху. Теперь, – Зина глубоко вздохнула, – мы начинаем переворачивать. Направо от тебя, очень близко – бубновая дама.

«Генриетта», – подумал Джон. Его забавляла серьезность дочери.

– Рядом трефовый валет. Это какой-то совсем молодой человек. Слева от тебя – восьмерка пик. Это твой тайный враг. Папа, у тебя есть тайный враг?

– Я такого не знаю.

– За ним – королева пик. Эта леди намного старше.

«Леди Энкейтлл», – снова подумал Джон.

– Теперь... что у тебя в головах, ну то, что имеет над тобой власть. Червонная королева!

«Вероника, – подумал Джон машинально. – Вероника? Глупости! Она теперь не имеет для меня никакого значения!»

– Это у тебя в ногах, и ты имеешь над ней власть... Трефовая дама.

В комнату поспешно вошла Герда.

– Джон, я готова!

– О мама, подожди! Я гадаю папе. Последняя карта, папа, самая важная, та, что у тебя на сердце. О-о! Туз пик! Это... это значит... смерть!

– Наверное, твоя мама наедет на кого-нибудь по дороге из Лондона, – пошутил Джон. – Пошли, Герда! До свиданья, постарайтесь вести себя хорошо!

В субботу Мидж Хардкасл спустилась вниз часам к одиннадцати. Она позавтракала в постели, почитала, немного подремала и наконец поднялась с кровати.

Как чудесно немного побездельничать! Отдохнуть совсем неплохо! Мадам Элфридж, что и говорить, порядочно действует на нервы...

Открыв парадную дверь, Мидж окунулась в теплый, мягкий свет осеннего солнца. Сэр Генри, сидя на скамье, читал «Таймс». Он взглянул на нее и улыбнулся. Мидж ему всегда нравилась.

– Хэлло, дорогая!

– Я очень поздно?

– Во всяком случае, ланч вы не проспали, – сказал, улыбаясь, сэр Генри.

Мидж села рядом и вздохнула: «Здесь так хорошо!»

– Вид у вас немного усталый.

– О, не беспокойтесь. Это такое счастье – скрыться здесь от толстух, которые пытаются влезть в платья на несколько размеров меньше, чем нужно...

– Вероятно, ужасное зрелище! – Сэр Генри взглянул на часы. – Эдвард приезжает в пятнадцать минут первого.

– В самом деле? – Мидж помолчала. – Я уже давно его не видела.

– Он все такой же, – сказал сэр Генри. – Почти не выезжает из Эйнсвика.

«Эйнсвик... – подумала Мидж. – Эйнсвик!» Сердце болезненно сжалось. Прекрасные дни в Эйнсвике! Она всегда ждала их с нетерпением. «Я поеду в Эйнсвик!» – ночами мечтала Мидж задолго до желанного дня. И наконец этот день наступал! Маленькая сельская станция, где поезд (большой лондонский экспресс) остановится, только если предупредить заранее. «Даймлер», ожидавший на станции. Дорога... последний поворот, въезд в ворота и прямо через лес, пока не увидишь поляну и дом, большой, белый, радушно ожидавший гостей. Старый дядя Джеффри, в своем неизменном пиджаке из твида... «Ну, молодежь, а теперь развлекайтесь!» И они радовались вовсю! Генриетта приезжала из Ирландии, Эдвард – из Итона, она сама – из унылого промышленного городка на севере страны. Для них это были райские дни.

В центре всегда был Эдвард, высокий, скромный и неизменно добрый. На нее он, конечно, не очень обращал внимание, потому что рядом была Генриетта. Застенчивый, почти робкий, он выглядел гостем, и Мидж очень удивилась, когда Тремлет, главный садовник усадьбы, однажды сказал: «Все здесь будет когда-нибудь принадлежать Эдварду».

«Но почему, Тремлет? Он ведь не сын дяди Джеффри!»

«И все-таки он наследник, мисс Мидж. Ему принадлежит титул. Мисс Люси, она, конечно, единственное дитя мистера Джеффри, но она женщина и не может наследовать, а ее муж, он только двоюродный кузен. Не такой близкий, как мистер Эдвард».

И вот теперь Эдвард жил в Эйнсвике. Жил там один и редко выезжал. Иногда Мидж спрашивала себя, как относится к этому Люси. Она всегда делала вид, будто ее это не касалось. Но Эйнсвик все-таки был ее домом, а Эдвард – только кузен и младше ее на двадцать лет. Отец Люси, старый Джеффри Энкейтлл, был заметной фигурой в графстве, к тому же довольно богат. Большая часть его состояния перешла к Люси, так что Эдварду досталось сравнительно немного. У него, конечно, достаточно средств, чтобы содержать Эйнсвик, но сверх этого остается не так уж много.

Нельзя сказать, чтобы у Эдварда были большие запросы. Какое-то время он был на дипломатической службе, но, унаследовав Эйнсвик, ушел в отставку и поселился в этом имении. Эдвард всегда был книжником, собирал первые издания и время от времени писал небольшие, слегка иронические статьи для малоизвестных ревю. Трижды он делал предложение своей троюродной сестре Генриетте Савернейк выйти за него замуж.

Мидж сидела на осеннем солнце, погруженная в свои мысли. Она не могла решить, рада ли тому, что увидит Эдварда, или нет. Конечно, она не старалась его забыть, такого человека, как Эдвард, не забывают. Он всегда был в ее мыслях – и тот, каким он был тогда, в Эйнсвике, и когда поднимался ей навстречу в лондонском ресторане. С тех пор как помнит себя, она всегда любила Эдварда.

Голос сэра Генри вывел ее из задумчивости:

– Как, по-вашему, выглядит Люси?

– Очень хорошо. Она такая, как всегда. – Мидж слегка улыбнулась. – Даже лучше, чем всегда.

– Да-а. – Сэр Генри пыхнул трубкой. – Знаете, Мидж, иногда я за нее беспокоюсь.

– Беспокоитесь? – Мидж с удивлением посмотрела на него. – Почему?

Сэр Генри покачал головой.

– Люси иногда слишком много себе позволяет.

Мидж все так же удивленно смотрела на него.

– Ей все сходит с рук. И всегда так было. – Он слегка улыбнулся. – Она издевалась над официальными традициями резиденции губернатора, нарочно допуская ужасные нарушения этикета, рассаживая гостей на званых обедах, а это, Мидж, непростительная вольность. Усаживала рядом заклятых врагов и ни в грош не ставила расовые различия. И вместо того, чтобы вызвать колоссальный скандал и навлечь позор на британские власти – черт меня побери, – ей все сходило с рук! Этот ее трюк – смотреть, улыбаясь, беспомощно и невинно, будто ничего не случилось! То же самое и со слугами. Она причиняет им массу неприятностей, а они ее просто обожают!

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – задумчиво сказала Мидж. – То, что не простишь обычным людям, кажется естественным, если это делает Люси. Не знаю, что это. Очарование? Магнетизм?

Сэр Генри пожал плечами.

– Она всегда была такая, даже в детстве. Только мне кажется, что это в ней усиливается. Я хочу сказать, она не чувствует, что существует предел. Знаете ли, Мидж, – сказал он, усмехнувшись, – иногда мне кажется, что ей сошло бы с рук даже убийство.

Генриетта вывела своего «делажа» из гаража и после сугубо технического разговора с механиком Альбертом, который обычно следил за «состоянием здоровья» «делажа», включила двигатель.

– Ездить на такой машине – одно удовольствие, мисс, – сказал Альберт.

Генриетта улыбнулась. Она промчалась вниз по улице Мьюз, испытывая неизменное наслаждение, как всегда, когда была в машине одна. Она предпочитала ездить одна, когда сидела за рулем, так она полнее ощущала удовольствие от управления автомобилем. Ей нравилось, что она так ловко лавирует в потоке машин, нравилось разыскивать кратчайший путь. У нее были свои любимые улицы, и она знала Лондон не хуже любого таксиста.

Сейчас она решила воспользоваться недавно открытым ею маршрутом на юго-запад, беспрестанно поворачивая и протискиваясь в сложных сплетениях загородных улочек.

Была уже половина первого, когда она наконец подъехала к длинному хребту Шавл Даун. Ей всегда нравился открывавшийся отсюда вид, и она задержалась у начала спуска. Внизу и вокруг нее сияли золотом деревья, листва на которых только-только начала покрываться коричневой патиной. Это был золотой мир, невыразимо прекрасный в лучах осеннего солнца. «Люблю осень, – подумала Генриетта, – осень намного богаче весны».

Неожиданно она почувствовала себя невероятно счастливой. Ее переполняло ощущение красоты окружающего мира и оттого, что она видит эту красоту. «Я никогда больше не буду так счастлива, как сейчас, – подумала она. – Никогда!»

Генриетта постояла немного, вглядываясь в этот золотой мир, который, казалось, проплыл мимо, растворяясь и исчезая вдали, зачарованный собственной красотой. Затем спустилась к подножию холма через лес по длинной, круто уходящей вниз дороге к «Лощине».

Когда Генриетта подъехала к дому, Мидж сидела на низких перилах террасы и весело ей махала. Генриетте нравилась Мидж, и она рада была ее видеть. Из дома вышла леди Энкейтлл.

– О, вот и ты, Генриетта! Отведи свою машину на конюшню и дай ей овса. К тому времени ланч будет готов.

– Поистине проницательное наблюдение! В самое яблочко, – заметила Генриетта, объезжая дом. Мидж ехала с ней, стоя на подножке автомобиля. – Знаешь, Мидж, я всегда гордилась тем, что мне полностью удалось избежать болезни моих ирландских предков – увлечения лошадьми. Если вырос среди людей, которые не могут говорить ни о чем другом, кроме лошадей, то поневоле начинаешь чувствовать свою исключительность и превосходство, если не испытываешь особой любви к лошадям. А Люси тонко заметила – я отношусь к своей машине именно как к лошади. Она права! Это действительно так!

– Да! Люси просто неподражаема, – сказала Мидж, – сегодня утром она сказала, что я могу грубить, сколько мне захочется.

Генриетта на мгновение задумалась, затем кивнула.

– Разумеется! – воскликнула она. – Магазин!

– Да. Когда каждый божий день торчишь в этой проклятой маленькой коробке и когда ты обязана быть неизменно вежливой с грубыми покупательницами, называть их «мадам», помогать им натягивать платья, с улыбкой проглатывая их оскорбительные замечания, то поневоле самой захочется огрызнуться! Знаешь, Генриетта, я всегда удивлялась тому, что люди считают унизительным идти в прислуги и с таким почтением относятся к работе в магазине. Вроде бы чувствуешь себя независимой! На самом деле Гаджену, или Симмонсу, или кому другому из здешней прислуги приходится сносить куда меньше оскорблений.

– Это должно быть ужасно, дорогая! Напрасно ты настояла на том, что сама будешь зарабатывать себе на жизнь. Я понимаю, хочется быть гордой и независимой.

– Как бы то ни было, Люси – ангел, и я буду два дня напролет немилосердно всем грубить.

– Кто приехал? – спросила Генриетта, выходя из машины.

– Должны приехать Джон и Герда Кристоу, – ответила Мидж и, немного помолчав, добавила: – Только что приехал Эдвард.

– Эдвард? Чудесно! Не видела его целую вечность! Кто еще?

– Дэвид Энкейтлл. Люси надеется, что ты сможешь быть тут полезной. Ты должна благотворно на него воздействовать, чтобы он не грыз ногти.

– Это совсем не в моем характере! – воскликнула Генриетта. – Я терпеть не могу вмешиваться в чужие дела, и у меня и в мыслях никогда не было следить за чужими привычками. Что дословно сказала Люси?

– Это, пожалуй, все! Да, еще у него сильно выступает кадык.

– По этому поводу я тоже должна что-то предпринимать?

– И еще ты должна быть очень добра к Герде.

– Будь я на месте Герды, я бы возненавидела Люси! – воскликнула Генриетта.

– Да, завтра к ланчу должен явиться какой-то специалист по расследованию преступлений.

– Мы что, собираемся играть в какую-то «криминальную» игру?

– Не думаю. Мне кажется, это просто знак вежливости. Он живет по соседству. – Голос Мидж слегка изменился. – А вот и Эдвард! Очевидно, он нас ищет.

«Милый Эдвард», – подумала Генриетта с внезапно нахлынувшей теплотой.

Эдвард Энкейтлл, очень высокий и сухощавый, улыбаясь, подошел к молодым женщинам.

– Хэлло, Генриетта! Я не видел тебя больше года!

– Хэлло, Эдвард.

«Какой он славный! – думала Генриетта. – Добрая улыбка, легкие морщинки у глаз... А какая прекрасная форма головы! По-моему, она мне больше всего в нем нравится».

Генриетта сама удивилась своему теплому чувству к Эдварду. Она забыла, насколько он ей был приятен.

После ланча Эдвард предложил Генриетте пойти погулять. Прогулка в духе Эдварда – медленный, размеренный шаг. Обойдя дом, они пошли по дорожке, извивавшейся среди деревьев. Как похоже на лес в Эйнсвике, подумала Генриетта. Милый Эйнсвик! Он всегда доставлял нам столько радости!

Она начала говорить об Эйнсвике, и они оба погрузились в воспоминания.

– Ты помнишь нашу белку? Со сломанной лапкой? Помнишь, мы посадили ее в клетку, и она поправилась.

– Конечно, помню! У нее было такое странное имя... Не могу сейчас припомнить.

– Колмондели-Марджорибэнкс!

– Правильно!

Оба засмеялись.

– Старая домоправительница миссис Бонди всегда говорила, что в один прекрасный день белка удерет в дымоход!

– Мы так возмущались...

– А белка потом все-таки убежала!

– Это все миссис Бонди, – с уверенностью сказала Генриетта. – Она внушила белке мысль о побеге! Все осталось по-прежнему, Эдвард? – спросила она, помолчав. – Или переменилось? Я всегда представляю себе Эйнсвик таким, как он был раньше.

– Почему бы тебе не приехать и не посмотреть самой, Генриетта? Ты очень давно не была в Эйнсвике.

– Да... – В самом деле, почему она так долго не ездила в Эйнсвик? Вечно чем-то занята, увлечена, связана с другими...

– Ты всегда желанная гостья, Генриетта!

– Очень мило с твоей стороны, Эдвард! «Какой он славный, – снова подумала она, – и какой у него прекрасный череп!»

– Я очень рад, что ты любишь Эйнсвик, Генриетта!

– Эйнсвик – самое прекрасное место на земле! – задумчиво сказала она.

Длинноногая девочка с гривой растрепанных каштановых волос, счастливая девчушка, которой и в голову не могла прийти мысль о том, что приготовила для нее жизнь. Девочка, любившая деревья... Она была так счастлива и, конечно, не догадывалась об этом! Если б можно было вернуться назад...

– Игдрасиль[24] все еще стоит? – внезапно спросила она.

– Его разбила молния.

– О нет, только не Игдрасиль!

Это огорчило Генриетту. Игдрасиль – так она называла большой дуб в Эйнсвике. Если боги могли сразить Игдрасиль, тогда жди беды... Лучше назад не возвращаться.

– А ты помнишь твой особый знак, знак Игдрасиль? – спросил Эдвард.

– Смешное дерево, какого на свете не бывает, которое я всегда рисовала на клочках бумаги? Я до сих пор его рисую! На промокашках, в телефонных книгах, во время игры в бридж... Стоит мне только задуматься, как моментально появляется Игдрасиль! У тебя есть карандаш?

Он протянул ей карандаш и блокнот, и она, смеясь, быстро нарисовала причудливое дерево[25].

– Да! – воскликнул Эдвард. – Это Игдрасиль!

Они поднялись почти до конца тропы. Генриетта села на ствол поваленного дерева. Эдвард опустился рядом. Она смотрела вниз, сквозь деревья.

– Все здесь немного напоминает Эйнсвик. Карманное издание Эйнсвика. Тебе не кажется, Эдвард, что именно поэтому Люси и Генри поселились в «Лощине»?

– Возможно.

– Никогда не знаешь, что у Люси на уме, – медленно сказала Генриетта. Немного помолчав, она спросила: – Эдвард, чем ты занимался все это время?

– Ничем...

– Звучит умиротворенно.

– Я не очень-то гожусь для деятельной жизни.

Генриетта быстро взглянула на него. Что-то не совсем обычное было в его тоне. Но он спокойно улыбался. И снова Генриетта ощутила горячую, глубокую привязанность к Эдварду.

– Наверное, ты поступаешь мудро.

– Мудро?

– Да, избегая активной деятельности.

– Странно, что это говоришь ты, Генриетта, – медленно произнес Эдвард. – Ты, человек, добившийся такого успеха!

– Ты считаешь меня преуспевающей? Смешно!

– Но это действительно так, дорогая! Ты художник и должна гордиться собой!

– Да, многие говорят мне об этом, – воскликнула Генриетта. – Но они не понимают, не понимают главного. Даже ты, Эдвард! Скульптура – не то, что выбирают, она сама выбирает тебя. Преследует, мучит, изводит вконец, так что рано или поздно ты должен поладить с ней. Тогда на время наступит покой. До тех пор, пока все опять не начнется сначала.

– Ты хочешь покоя?

– Иногда мне кажется, что я хочу этого больше всего на свете.

– Ты можешь обрести его в Эйнсвике. Я думаю, там ты можешь быть счастлива. Даже... даже если тебе придется терпеть мое присутствие. Что ты думаешь об этом? Генриетта, мне хочется, чтобы Эйнсвик стал твоим домом. Он неизменно ждет тебя...

Генриетта медленно покачала головой.

– Если бы ты не был так мне дорог, Эдвард, легче было бы сказать «нет»!

– Значит, все-таки – нет!

– Мне очень жаль...

– Ты не раз говорила это, но сегодня... сегодня я думал, все может быть иначе: ты ведь была счастлива, когда говорила об Эйнсвике. Ты не станешь отрицать...

– Очень счастлива!

– Даже лицо... Ты выглядишь моложе, чем утром!

– Я знаю.

– Мы были счастливы, говоря об Эйнсвике, думая о нем. Генриетта, неужели ты не понимаешь, что это значит?

– Это ты, Эдвард, не хочешь понять. Все это время мы просто жили в прошлом.

– Иногда прошлое – самое подходящее место для жизни.

– Нельзя вернуться в прошлое. Это невозможно.

Эдвард помолчал.

– Ты хочешь сказать, – произнес он тихо и спокойно, – что не можешь выйти за меня замуж из-за Джона Кристоу.

Генриетта ничего не ответила.

– Это ведь так, не правда ли? – продолжал Эдвард. – Если бы на свете не было Джона Кристоу, ты вышла бы за меня замуж...

– Я не могу представить себе мир, в котором нет Джона Кристоу, – резко сказала Генриетта. – Ты должен это понять.

– Если это так, почему бы ему не развестись с женой, чтобы вы могли пожениться?

– Джон не хочет разводиться с женой. И я не знаю, смогу ли я выйти за него замуж, даже если бы он развелся. Это... Это все совсем не так, как ты думаешь!

– Джон Кристоу... – задумчиво произнес Эдвард. – В мире слишком много Джонов Кристоу.

– Ты ошибаешься! – воскликнула Генриетта. – В мире очень мало таких людей, как Джон!

– Очень хорошо, если так. Во всяком случае, я так считаю.

Он поднялся.

– Пожалуй, нам пора возвращаться.

Когда они сели в машину и Льюис закрыла за ними парадную дверь дома на Харли-стрит, Герда почувствовала такую безысходность, словно ее отправляли в изгнание. Захлопнувшаяся дверь неумолимо отгораживала ее от привычной жизни. Ненавистные выходные наступили. Сколько дел не сделано! Закрыла ли она кран в ванной? А где квитанция для прачечной? Кажется, она положила ее... Куда она ее положила? Как будут вести себя дети с мадемуазель? Станет ли ее слушаться Теренс? Французские гувернантки... у них нет никакого авторитета.

Герда, все еще во власти тревожных мыслей, опустилась на водительское сиденье и нервно нажала стартер. Она нажимала его снова и снова.

– Герда, машина скорее сдвинется с места, если ты включишь зажигание, – не выдержал наконец Джон.

– О господи, какая я глупая! – Герда бросила на Джона быстрый испуганный взгляд. Если Джон выйдет из себя с самого начала... Однако, к ее величайшему изумлению, он улыбался. «Это потому, – подумала Герда с редкой для нее проницательностью, – что он рад поездке в «Лощину». Он, бедняга, так много работает! Его жизнь бескорыстна и целиком посвящена другим. Неудивительно, что он мечтает об этих долгих невыносимых для меня двух днях!»

Мысли Герды все еще были заняты разговором за обеденным столом, и, отпустив педаль сцепления слишком резко, так что машина скачком рванулась с места, она сказала:

– Знаешь, Джон, ты не должен так шутить. Не стоит говорить, что ненавидишь больных. Это, конечно, чудесно, что ты приуменьшаешь трудности своей работы, и я это понимаю. Но дети могут не понять. Терри, например, все понимает буквально.

– Иногда, – сказал Джон, – Терри кажется мне почти взрослым. Не то что Зина! Сколько времени должно пройти, чтобы девочка перестала быть клубком эмоций?

Герда засмеялась, легко и радостно. Она поняла, что Джон подтрунивает над ней. Но мысли у Герды были прилипчивы, и она продолжала начатое:

– Джон, я в самом деле думаю, что детям полезно знать, как бескорыстна и благородна жизнь врача.

– О господи! – вздохнул Джон.

Герда мгновенно смешалась. Машина между тем приближалась к светофору, и зеленый свет горел уже довольно долго. Герда была почти уверена, что огни сменятся, когда она подъедет. Она сбавила скорость. Все еще зеленый!

– Зачем ты остановилась? – Джон забыл свое решение не делать никаких замечаний.

– Я думала, будет красный свет.

Она нажала на акселератор, машина немного продвинулась, чуть-чуть за светофор, и... мотор заглох. Сигнал светофора сменился. Сердито загудели машины на перекрестке...

– Герда – ты положительно самый плохой водитель во всем мире! – воскликнул Джон, скорее шутливо, чем сердито.

– Я всегда волнуюсь перед светофором. Никогда не знаешь, в какую минуту сменится сигнал!

Джон бросил взгляд на встревоженное, несчастное лицо жены.

«Герду волнует абсолютно все!» – подумал он и постарался представить себе, что значит постоянно жить в таком состоянии, но поскольку он не обладал богатой фантазией, то это ему не удалось.

– Понимаешь, – продолжала Герда, упорно развивая свою мысль, – я всегда старалась внушить детям, что жизнь врача – это самопожертвование. Быть врачом – значит постоянно помогать больным и страждущим, служить людям. Это такая благородная жизнь... И я так горжусь тобой, ведь ты, не щадя себя, всю свою энергию, все свое время отдаешь работе...

Джон перебил ее:

– Тебе никогда не приходило в голову, что мне нравится лечить! Что это для меня удовольствие, а не жертва! Неужели ты не понимаешь, что это интересно, черт побери! Интересно!

Нет, Герда этого никогда не поймет. Расскажи он ей о мамаше Крэбтри из палаты Маргарет Расселл, Герда увидит в нем нечто вроде доброго ангела, помогающего бедным.

– Сплошная патока... – проворчал он.

– Что ты сказал? – Герда наклонилась в его сторону.

Джон покачал головой.

Если бы он сказал Герде, что пытается найти средство от рака, это ей было бы понятно: ей доступны простые, ясные, сентиментальные представления. Но она никогда не сможет понять, что ему нравится распутывать головоломные загадки болезни Риджвея. Едва ли он сумел бы объяснить ей, что это за болезнь. «Особенно если учесть, что врачи и сами не очень ясно себе это представляют, – подумал он, усмехнувшись. – Мы в самом деле не знаем, почему происходит вырождение коры головного мозга!»

Ему вдруг пришло в голову, что Теренс, хоть он еще ребенок, мог бы этим заинтересоваться. Джону понравилось, как сын посмотрел на него через стол, прежде чем сказал: «Я не думаю, что он шутит».

В последнее время Теренс в немилости. Он провинился – сломал кофемолку, пытаясь получить аммоний[26]. Аммоний! Чудак, зачем ему аммоний?! А действительно – зачем?..

Молчание мужа успокоило Герду. Когда ее не отвлекали разговорами, ей было легче вести машину. Кроме того, Джон, погруженный в свои мысли, мог и не заметить резкого скрежещущего звука, когда она с силой переключала скорость. Герда старалась переключать ее как можно реже.

Герда знала, что иногда ей удавалась эта процедура довольно хорошо. Но это случалось, только когда Джона в машине не было. Нервозность, желание сделать все правильно постоянно приводили к неудаче, ее движения становились суетливыми, она слишком сильно или, наоборот, слишком слабо нажимала на акселератор, а педаль сцепления выжимала так неловко и поспешно, что двигатель буквально вопил в знак протеста.

«Мягче, мягче, Герда, – просила Генриетта, обучая Герду несколько лет назад. – Ты должна чувствовать, куда хочет двигаться рычаг переключения скорости... Он должен скользнуть в гнездо. Держи ладонь раскрытой, пока не почувствуешь. Не надо толкать как придется, нужно почувствовать!»

Но Герда была не в состоянии испытывать какие-либо чувства к рычагу переключения скорости. Если его толкать в более или менее нужном направлении, он должен повиноваться. Машина просто не должна издавать этого отвратительного скрежещущего звука!

«В общем, все пока идет неплохо», – подумала Герда, начиная спуск с Мэшем-Хилл. Джон все еще сидел, задумавшись, и не заметил довольно отчаянного скрежета на Кройдоне. Радуясь этому, видя, что ход машины увеличился, Герда переключила на третью скорость. Движение машины резко замедлилось... Джон словно очнулся.

– С какой стати ты переключаешь скорость, когда подходишь к спуску?

Герда стиснула зубы. Осталось уже немного. Нельзя сказать, чтобы она торопилась приехать... Нет, конечно! Пожалуй, она согласна провести еще несколько часов за рулем, даже если Джон потеряет терпение и выйдет из себя...

Теперь они проезжали Шавл Даун. Пламенеющий осенний лес подступал к дороге с обеих сторон.

– Как чудесно вырваться из Лондона! – воскликнул Джон. – Подумай только, Герда, мы торчим в темной гостиной за чашкой чаю... иногда при электрическом свете!

Немного темноватая гостиная на Харли-стрит возникла перед глазами Герды подобно восхитительному миражу. О, если бы она могла оказаться там сейчас!

– Все вокруг просто чудесно! – героически сказала Герда.

Вниз с крутого холма... Теперь уже не убежишь. Слабая надежда на то, что произойдет что-нибудь, вмешается какая-то сила и спасет ее от кошмарных выходных, не сбылась. Они уже приехали в «Лощину».

Она немного успокоилась, увидев Генриетту, сидевшую на перилах вместе с Мидж и каким-то худым человеком. Герда испытывала определенное доверие к Генриетте, потому что та всегда приходила на помощь, когда все складывалось уж очень плохо.

Джон тоже был рад увидеть Генриетту. Это казалось необходимым завершением всей поездки на фоне прекрасной осенней панорамы: спуститься с горы и увидеть ожидавшую его Генриетту. На ней костюм из зеленого твида, который ему нравился. Он считал, что этот костюм идет ей значительно больше лондонских нарядов. На длинных, вытянутых вперед ногах Генриетты были хорошо начищенные, удобные для ходьбы туфли.

Они обменялись быстрой улыбкой. Короткое признание того, что рады видеть друг друга. Джону не хотелось говорить с Генриеттой сейчас, ему достаточно было радостного сознания, что она здесь. Без нее отдых был бы пустым и скучным.

– Как я рада видеть вас, Герда! И вас, Джон. Прошло столько времени!

Люси явно хотела показать, что именно Герда была желанной гостьей, которую ждали с нетерпением, а Джон лишь дополнение. Уловка леди Энкейтлл явно не имела успеха, и Герда сразу почувствовала себя скованно и неловко.

– Вы знакомы с Эдвардом? – спросила Люси. – Эдвард Энкейтлл.

– Нет, не думаю!

Джон слегка поклонился. Полуденное солнце осветило золото его волос и синеву глаз. Так мог выглядеть викинг-завоеватель, только что сошедший на берег. Голос, теплый и звучный, завораживал. Привлекательность облика этого человека сразу захватила всех присутствующих.

Яркая индивидуальность и теплота Джона нисколько не повредили Люси. Наоборот, они лишь подчеркнули ее неуловимое своеобразие. Женщина-эльф. А Эдвард рядом с Джоном сразу как-то потускнел и ссутулился.

Генриетта сразу предложила Герде пройти на огород.

– Люси, конечно, захочет показать свой рокарий и осенние цветы, – сказала она, проходя вперед, – но мне огород всегда казался лучше и спокойнее. Можно посидеть на тепличных рамах, если холодно, зайти в теплицу. Иногда попадается даже что-нибудь съедобное.

Они действительно нашли несколько запоздалых стручков зеленого гороха. Генриетта ела их сырыми. Герде они не очень нравились, но она рада была уйти от Люси Энкейтлл, которая вызывала в ней еще большую тревогу, чем обычно.

Сейчас Герда говорила свободно, почти оживленно. Все, что спрашивала Генриетта, было понятно, и Герда легко находила ответ. Через десять минут она почувствовала себя значительно лучше и подумала, что, может быть, все будет не так уж страшно.

– Зина начала посещать уроки танцев, – рассказывала Герда, – ей только что пошили новое платье.

Герда подробно и долго описывала фасон. А еще ей удалось найти новый магазин, где продаются заготовки из кожи. Генриетта спросила, трудно ли самой сделать себе сумку. Герда должна научить ее.

«В сущности, сделать Герду счастливой очень легко, – подумала Генриетта. – Она вся совершенно преображается! Нужно только, чтобы ей разрешили свернуться клубочком и сладко мурлыкать!»

Довольные, они болтали, сидя на углу тепличной рамы для огурцов, лучи заходящего солнца создавали полную иллюзию солнечного дня.

Затем наступила пауза, и оживление исчезло с лица Герды. Плечи поникли – олицетворение страдания. Она вздрогнула, услышав голос Генриетты:

– Зачем вы приехали, когда все здесь вам так ненавистно?

– О нет! Что вы! Почему вы так думаете?.. – быстро заговорила Герда. – Так чудесно уехать из Лондона, а леди Энкейтлл так добра, – добавила она, немного помолчав.

– Люси? Она совсем не добрая.

Герда казалась слегка шокированной.

– О, леди Энкейтлл действительно добра. Она всегда очень добра ко мне.

– У Люси прекрасные манеры, и она может быть любезной, но она довольно жестока. Я думаю потому, что она так не похожа на других. Она не знает, что думают и чувствуют обыкновенные люди. А вы, Герда, вы ненавидите эти визиты! Вы знаете, что я говорю правду. Зачем приезжать, если вам не хочется?

– Видите ли, Джону нравится...

– О, Джону нравится! Почему вы тогда не отпустите его одного?

– Он так не захочет. Он не может радоваться всему этому без меня. Джон так добр. Он считает, что мне очень полезно выезжать за город.

– За городом, конечно, хорошо, – продолжала Генриетта, – но зачем тащить вас к Энкейтллам?

– Я... мне не хотелось бы, чтобы вы считали меня неблагодарной!

– Дорогая Герда! Ну с какой стати вы должны любить нас?! Я всегда считала Энкейтллов отвратительным семейством. Мы все любим собираться и говорить на необычном собственном языке. Я не удивлюсь, если кому-нибудь со стороны хочется порой просто убить нас! Я думаю, пора пить чай, – добавила она, помолчав. – Давайте вернемся.

Генриетта наблюдала за лицом Герды, когда та, поднявшись, направилась к дому. «Интересно, – думала Генриетта, помимо воли привычно наблюдая происходящее и как бы со стороны. – Интересно увидеть, как на самом деле выглядели христианские мученицы, перед тем как шагнуть на арену...»

Выходя из огорода, обнесенного стеной, они услышали выстрелы, и Генриетта сказала: «Похоже на то, что истребление Энкейтллов уже началось!»

Оказалось, сэр Генри и Эдвард, беседуя об огнестрельном оружии, начали иллюстрировать дискуссию стрельбой из револьверов. Огнестрельное оружие – хобби сэра Генри, и у него собралась неплохая коллекция. Он принес несколько револьверов и мишени, и они с Эдвардом стали соревноваться в стрельбе.

– Хэлло, Генриетта! Хочешь попробовать, сможешь ли ты убить грабителя?

Генриетта взяла револьвер.

– Правильно... Так! Теперь целься!

БАХ!

– Промазала! – сказал сэр Генри. – Теперь вы, Герда!

– О, я думаю, что я...

– Смелей, миссис Кристоу! Это очень просто!

Зажмурив глаза и вздрогнув, Герда выстрелила. Пуля пролетела еще дальше от мишени, чем у Генриетты.

– О-о, я тоже хочу! – сказала, подходя, Мидж. – Это труднее, чем кажется, – заметила она после нескольких выстрелов. – Но забавно!

Из дома вышла Люси. За ней следовал высокий, мрачного вида молодой человек, с сильно выдающимся кадыком на худой шее.

– Это Дэвид! – сказала леди Энкейтлл.

Затем, взяв револьвер у Мидж, перезарядила его и, пока муж здоровался с Дэвидом, не говоря ни слова, всадила три пули близко от центра мишени.

– Отлично, Люси! – воскликнула Мидж. – Я не знала, что стрельба из револьвера входит в число твоих талантов!

– Люси всегда убивает своего противника, – серьезно заметил сэр Генри.

Помолчав, он задумчиво сказал:

– Однажды это оказалось очень кстати. Помнишь, дорогая, тех головорезов, которые напали на нас на азиатском берегу Босфора? Двое навалились на меня, и мы катались по земле. Они хотели меня задушить.

– А что сделала Люси?

– Она дважды выстрелила в эту свалку. Я даже не знал, что у нее был пистолет. Одному прострелила ногу, другому плечо. Я был на волосок от гибели. Понять не могу, как она не попала в меня?!

Леди Энкейтлл мило улыбнулась мужу.

– Думаю, иногда приходится рисковать, дорогой, – сказала она мягко. – В таких случаях нужно действовать быстро, не раздумывая.

– Отличная мысль, дорогая! – воскликнул сэр Генри. – Хотя меня слегка огорчил тот факт, что риску подвергался я сам!

После чая Джон пригласил Генриетту погулять, а леди Энкейтлл заявила, что обязательно должна показать Герде свой рокарий, хотя, конечно, сезон не очень подходящий.

«Прогулка с Джоном, – думала Генриетта, – совсем не похожа на прогулку с Эдвардом. С Эдвардом можно потихонечку брести. Он не любит себя утомлять». А за Джоном она поспевала с трудом. Когда они добрались до Шавл Дауна, Генриетта взмолилась, задыхаясь:

– Джон, ведь это не марафон!

– Я тебя совсем загонял! – Он замедлил шаг и улыбнулся.

– Да нет, я... просто зачем это нужно? Мы ведь не поезд догоняем. Откуда такая неистовая энергия? Ты что, пытаешься убежать от самого себя?

Джон резко остановился.

– Почему ты так говоришь?

– Я не имела в виду ничего определенного. – Генриетта с удивлением смотрела на него.

Джон снова двинулся вперед, но шел теперь медленнее.

– По правде говоря, – сказал он, – я устал... очень устал...

Генриетта уловила в его голосе нотку апатии.

– Как мамаша Крэбтри? Ей лучше?

– Рано еще говорить об этом. Надеюсь, мне удалось найти то, что нужно. Если я прав, – он снова ускорил шаг, – многие наши методы придется пересмотреть. Надо будет заново изучить всю проблему гормонной секреции в целом.

– Ты хочешь сказать, что будет найдено средство от болезни Риджвея? И от нее перестанут умирать?

– Между прочим, и это...

«Какие странные люди, эти врачи, – подумала Генриетта. – Между прочим!»

– С научной точки зрения это открывает широкие возможности. – Джон глубоко вздохнул. – А все-таки как хорошо оказаться здесь, глотнуть свежего воздуха... Увидеть тебя! – Он улыбнулся внезапной, мимолетной улыбкой. – И для Герды это полезно.

– Уж конечно, Герда в восторге от «Лощины»!

– Разумеется! Между прочим, я встречался раньше с Эдвардом?

– Ты встречался с ним дважды, – сухо сказала Генриетта.

– Не помню. Он из каких-то неопределенных, незаметных людей.

– Эдвард очень милый. Мне он всегда нравился.

– Ну стоит ли терять время на Эдварда! Такие люди – не в счет!

– Иногда, Джон, мне просто страшно за тебя! – тихо сказала Генриетта.

– Страшно? – удивленно посмотрел на нее Джон. – Почему?

– Ты ничего не видишь вокруг... Ты просто слепой!

– Слепой?!

– Ты не видишь, не знаешь, что чувствуют люди...

– Ну я бы этого не сказал!

– Ты видишь только то, на что смотришь. Ты... как луч маяка! Мощный луч, направленный на то, что тебя интересует, и все остальное – сплошная темнота.

– Генриетта, милая, о чем ты?

– Это опасно, Джон! Ты полагаешь, что все тебя любят, все доброжелательны. Например, Люси.

– Разве Люси мне не симпатизирует? – спросил он удивленно. – Мне она всегда нравилась!

– И поэтому ты решил, что она отвечает тем же? А я совсем в этом не уверена. И Герда и Эдвард... Или Мидж и Генри?.. Откуда ты знаешь, что они о тебе думают?

– А Генриетта? Ты знаешь, что она чувствует? – Он на минуту взял ее за руку. – По крайней мере, в тебе я уверен!

Она быстро отдернула руку.

– Ты ни в ком не можешь быть уверен, Джон! Ни в ком!

Лицо Джона помрачнело.

– Нет, я с этим не согласен! Я уверен в тебе и в себе. По крайней мере...

Тень пробежала по его лицу.

– Джон, что случилось?

– Знаешь, на чем я поймал себя сегодня? Я заметил, что все время повторяю нечто невероятно странное: «Я хочу домой!» Я повторял эту фразу, не имея ни малейшего понятия, что она значит!

– Очевидно, ты имел в виду что-то определенное, – медленно произнесла Генриетта.

– Ничего! – резко сказал Джон. – Абсолютно ничего!

Вечером за обедом Генриетту усадили рядом с Дэвидом, и тонкие брови Люси просигналили ей команду, нет, не команду, Люси никогда не командовала, а просьбу...

Сэр Генри старался занять Герду и явно преуспел в этом. Джон с интересом и видимым удовольствием следил за стремительными, оригинальными поворотами мысли Люси, легко перескакивающей с предмета на предмет. Мидж вела сухую, какую-то неестественную беседу с Эдвардом, более рассеянным, чем обычно.

Дэвид сердито смотрел на всех и крошил хлеб нервными пальцами. Он ехал в «Лощину» с большим нежеланием. До сих пор ему не приходилось встречаться ни с сэром Генри, ни с леди Энкейтлл, и, относясь отрицательно ко всей Британской империи вообще, он был готов так же критично отнестись к своим родственникам. Эдварда он знал раньше и презирал как дилетанта. Остальных гостей он тоже оценивал критически. Родственники, по его мнению, вообще довольно несносны, кроме того, от него, очевидно, ожидают какого-то общения, разговоров, одним словом, того, что он терпеть не может.

Мидж и Генриетту он сразу же зачислил в разряд пустышек и невежд. Этот доктор Кристоу – один из типичных шарлатанов с Харли-стрит. Изысканные манеры, успех в обществе... А жена его вообще не в счет.

Дэвид нервно дернул шеей, поправляя воротничок сорочки, и подумал: как было бы хорошо, если б все эти люди знали, что он о них думает! В самом деле, все они довольно ничтожны! Повторив это заключение три раза в уме, он почувствовал себя значительно лучше. Он все еще продолжал злиться, но уже мог оставить в покое хлеб.

Генриетта, чутко уловившая сигнал бровей Люси, испытывала, однако, определенные трудности. Разговор никак не завязывался. Отрывистые ответы Дэвида были до крайности пренебрежительны. В конце концов она решила прибегнуть к испытанному средству, которое всегда применяла в общении с молчаливыми людьми. Зная, что Дэвид обладает определенными познаниями в области музыки, Генриетта умышленно сморозила какую-то глупость по поводу одного современного композитора. К ее удовольствию, уловка имела успех. Дэвид, нахохлившийся, неловко привалившийся к спинке стула, вдруг весь подобрался, перестал мямлить, заговорил четко и ясно.

– Ваши слова, – громко произнес он, устремив холодный взгляд на Генриетту, – свидетельствуют о том, что вы ровным счетом ничего в этом не смыслите.

Он до конца обеда поучал ее, очень уверенным и язвительным тоном, а Генриетта скромно молчала, изображая из себя робкую ученицу.

Люси Энкейтлл послала благодарный взгляд на другой конец стола, а Мидж про себя усмехнулась.

– Какая ты умница, дорогая, – прошептала леди Энкейтлл, взяв Генриетту под руку, когда они после обеда перешли в гостиную. – Как все-таки ужасно! Чем меньше у людей мыслей в голове, тем лучше они знают, куда девать свои руки! Как ты думаешь, что предложить – бридж, или румми, или что-нибудь страшно простенькое, вроде энимал грэб?

– По-моему, Дэвид сочтет себя оскорбленным, если предложить грэб.

– Пожалуй, ты права. В таком случае – бридж. Я убеждена, что он считает бридж пустым занятием, и в таком случае его презрение к нам будет оправдано.

Было расставлено два стола. Генриетта играла с Гердой против Джона и Эдварда. Идея распределения игроков принадлежала не Генриетте. Она только хотела отделить Герду от Люси, а если возможно, то и от Джона... Но Джон был настойчив, а Эдвард опередил Мидж.

«Обстановка, – думала Генриетта, – не очень спокойная». Но она никак не могла понять причину напряженности. Как бы то ни было, она решила, что Герда должна выиграть, может, хотя бы это внесет разрядку в напряженную атмосферу гостиной.

Герда, в общем, не так уж плохо играла в бридж. Когда рядом не было Джона, она была рядовым средним игроком, но игроком нервным, который не в состоянии правильно оценить ни свои карты, ни ситуацию. Джон был хорошим игроком, хотя слегка самоуверенным. Эдвард играл в бридж отлично.

К концу вечера за столиком Генриетты играли все тот же роббер. Странная напряженность этого вечера витала над карточным столиком, и не замечал этого только один игрок. Для Герды это была просто игра, от которой она получала редкостное удовольствие. Ею овладело приятное возбуждение. Трудные решения неожиданно облегчались тем, что Генриетта ей подыгрывала, наперед подсказывая свой ход.

Случалось, Джон, не ведавший, до какой степени она боится его замечаний, восклицал: «Ну с какой стати ты ходишь с трефовой масти?», но Генриетта тут же парировала: «Глупости, Джон, конечно же, только с трефовой! Это единственно возможный вариант».

Наконец, облегченно вздохнув, Генриетта придвинула к себе записи и сказала:

– Партия и роббер! Но я не думаю, Герда, что мы много выиграли.

– Удачная проделка! – бодро отозвался Джон.

Генриетта быстро взглянула на него. Она хорошо знала Джона и, встретившись с ним взглядом, опустила глаза. Поднявшись, она подошла к камину. Джон последовал за ней.

– Ты ведь не всегда заглядываешь в чужие карты, не правда ли? – спросил он насмешливо.

– Пожалуй, мои действия были слишком очевидны, – спокойно ответила Генриетта. – Но неужели так постыдно хотеть выиграть?

– Ты хотела, чтобы выиграла Герда. Так? Желая доставить людям удовольствие, ты готова даже жульничать!

– Как ужасно ты это сказал! Но ты, разумеется, как всегда прав.

– Судя по всему, твое желание выиграть разделял и мой партнер.

«Значит, Джон тоже заметил», – подумала Генриетта. Она сама не была уверена в своих подозрениях. Эдвард играет так мастерски... не к чему придраться! Случайный просчет – чего в игре не бывает! Или в другом случае – совершенно правильный и очевидный ход, который не привел к успеху только потому, что был слишком очевидным... Генриетта сразу же отметила эти нарочитые мелочи в игре Эдварда, и они обеспокоили ее. Она знала, что Эдвард никогда не станет подыгрывать, чтобы она, Генриетта, выиграла. Он был слишком верен английским представлениям о чести и порядочности. «Нет, – подумала она, – просто Эдвард не мог перенести еще одного успеха Джона Кристоу!»

Внезапно она почувствовала себя крайне взвинченной, настороженной. Эта вечеринка вдруг стала ей совсем не по душе...

И тут совершенно неожиданно, совсем как в театральном спектакле, стеклянная дверь широко распахнулась и на пороге комнаты появилась Вероника Крэй!

Вечер был теплый, и двери в сад были чуть приоткрыты. Вероника вошла и остановилась. Ее фигура четко вырисовывалась на фоне ночи. Вероника улыбалась слегка грустной, но очаровательной улыбкой, выдерживая маленькую паузу, словно для того, чтобы ознакомиться со своей аудиторией, прежде чем заговорить.

– Простите за неожиданное вторжение. Я ваша соседка, леди Энкейтлл... Из этого нелепого коттеджа «Голубятня». Со мной произошла ужасная катастрофа. – Улыбка Вероники стала еще шире, еще простодушнее. – Ни одной спички! Ни единой во всем доме! И это в субботу вечером! Ужасно глупо, но что мне было делать? Я пришла за помощью к моим единственным ближайшим соседям...

Какое-то мгновение все молчали – обычная реакция на ее появление. Вероника была очень красива... Вернее, даже ослепительно красива – просто дух захватывало! Волны светлых, мерцающих волос, дивный изгиб рта... Серебристый лисий мех на плечах, длинные, ниспадающие складки белого бархата... Она переводила взгляд, шутливый, прелестный, с одного из присутствующих на другого.

– А я курю, – продолжала она, – дымлю, как печная труба! Моя зажигалка не работает! К тому же завтрак... у меня газовая плита. – Она беспомощно развела руки. – Я, право же, чувствую себя так глупо.

Люси, слегка забавляясь этой сценой, чуть наклонила голову.

– Разумеется... – любезно начала она.

Но Вероника Крэй перебила ее. Она смотрела на Джона Кристоу. Выражение крайнего удивления и восторга разлилось по ее лицу. Протянув руки, она шагнула к нему.

– Да ведь это... ну конечно!.. Джон! Джон Кристоу! Невероятно! Я не видела вас бог знает сколько лет! И вдруг встречаю... здесь!

Вероника держала его руки в своих, вся – воплощение теплоты и простодушной радости. Слегка повернув голову в сторону Люси, она сказала:

– Какой замечательный сюрприз! Джон – мой старый друг. Господи, Джон был первый мужчина, которого я любила! Я была без ума от вас, Джон!

Она говорила с нежной усмешкой, как женщина, растроганная воспоминаниями о первой любви.

– Я всегда считала Джона необыкновенным!

Сэр Генри любезно предложил ей что-нибудь выпить.

– Мидж, дорогая, – сказала леди Энкейтлл, – позвони, пожалуйста, пусть придет Гаджен.

– Коробку спичек, Гаджен, – обратилась она к дворецкому, когда тот вошел. – Надеюсь, на кухне их достаточно?

– Сегодня получили дюжину, миледи!

– В таком случае, Гаджен, принесите полдюжины коробок.

– О нет, леди Энкейтлл, только одну! – смеясь, протестовала Вероника. Держа бокал в руке, она улыбалась всем в гостиной.

– Вероника, это моя жена! – сказал Джон, представляя ей Герду.

– О! Как приятно познакомиться! – Вероника сверкнула улыбкой в ответ на полную растерянность Герды.

Гаджен принес спичечные коробки, аккуратно разложенные на серебряном подносе. Леди Энкейтлл жестом указала на Веронику, и дворецкий подошел к ней.

– О, дорогая леди Энкейтлл, мне не нужно так много!

С истинно королевской небрежностью Люси сказала:

– Мы с удовольствием поделимся с вами.

– Как там у вас в «Голубятне»? – любезно осведомился сэр Генри.

– Обожаю «Голубятню»! Просто чудесно – недалеко от Лондона и в то же время чувствуешь себя уединенно.

Вероника поставила бокал. Она чуть плотнее закуталась в лисий мех и снова озарила всех улыбкой.

– Я вам так благодарна! Вы так добры! – Слова проплыли в воздухе где-то между сэром Генри, леди Энкейтлл и почему-то Эдвардом. – Понесу добычу домой!

– Джон. – Она улыбнулась ему безыскусно и дружески. – Вы должны проводить меня. Я ужасно хочу услышать обо всем, что вы делали эти долгие-долгие годы. Хотя, конечно, экскурс в прошлое заставляет чувствовать себя ужасно старой!..

Она направилась к двери, и Джон последовал за ней. И еще одна блистательная улыбка Вероники снова озарила гостиную.

– Ужасно сожалею, что вторглась к вам из-за такого пустяка. Огромное спасибо, леди Энкейтлл!

Она ушла вместе с Джоном. Сэр Генри смотрел им вслед, стоя у окна.

– Ночь довольно теплая, – сказал он.

Леди Энкейтлл зевнула.

– О господи, – проговорила она, – пора спать! Генри, мы должны посмотреть какой-нибудь кинофильм с ее участием. После сегодняшнего вечера я убеждена, что она прекрасная актриса!

Люси поднялась по лестнице. Мидж, пожелав ей спокойной ночи, спросила:

– Прекрасная актриса?

– Ты не согласна, дорогая?

– Признайся, Люси, ты считаешь, что на самом деле у нее были спички!

– Полагаю, не менее дюжины коробок, дорогая! Но мы должны быть щедрыми... К тому же это было действительно великолепное представление!

Пожелав друг другу спокойной ночи, все расходились по своим комнатам, двери вдоль коридора закрывались одна за другой.

– Я оставил дверь в сад открытой. Для Кристоу, – сказал сэр Генри.

– Как забавны эти актрисы! – Генриетта улыбнулась Герде. – Их появление и уход так восхитительно театральны! – Она зевнула. – Ужасно хочу спать!

Вероника Крэй быстро шла по узкой дорожке через каштановую рощу. Она вышла на открытое место у плавательного бассейна. Рядом был небольшой павильон, где Энкейтллы обычно располагались в солнечные, но ветреные дни.

Вероника остановилась. Она повернулась к Джону и, засмеявшись, показала на бассейн, покрытый опавшими листьями.

– Не очень-то похоже на Средиземное море? Верно, Джон?

Теперь он понял, чего постоянно ждал все это время... Понял, что все пятнадцать лет разлуки с Вероникой она все-таки была с ним. Синева моря, запах мимозы, жаркий песок... Все это было загнано внутрь, подальше от взглядов, но не забыто. И значило только одно – Вероника! Он снова был двадцатичетырехлетним юношей, страстно и мучительно влюбленным, и на этот раз не собирался бежать.

Джон Кристоу вышел из каштановой рощи к зеленому склону около дома. Светила луна, и дом нежился в лунном свете, так невинно сияя своими завешенными окнами.

Джон взглянул на часы. Было три часа утра. Он глубоко вздохнул, лицо его стало озабоченным. Теперь он даже отдаленно не напоминал влюбленного двадцатичетырехлетнего юношу. Это снова был трезвый, практичный человек примерно сорока лет.

Он, конечно, вел себя как дурак, как последний дурак, черт побери, но не жалел об этом! Потому что знал – теперь он свободен! Все эти годы он тащил на себе груз, а сейчас он его сбросил. Свобода! Он стал самим собой, и теперь для него, Джона Кристоу, преуспевающего специалиста с Харли-стрит, Вероника Крэй ничего, ровным счетом ничего не значит! Все это в прошлом... но все эти годы он презирал себя за то, что, тогда попросту сбежал, вот почему образ Вероники никогда не оставлял его.

Сегодня она явилась из юношеской мечты, сновидения... и он принял это как сон, но теперь, слава богу, навсегда освободился от наваждения. Он вернулся в настоящее... однако было три часа утра, и он порядком нагородил глупостей...

С Вероникой он пробыл часа три. Она появилась, как пиратский фрегат, захватила его в плен и унесла, словно трофей. Господи, что все они подумали о нем?!

Что, к примеру, подумала Герда?

Или Генриетта? Впрочем, Генриетта не так его беспокоила. Он чувствовал, что, если понадобится, он сможет ей все объяснить. Но что он скажет Герде!

Он не хотел, не хотел ничего терять! Всю жизнь он прибегал только к оправданному риску: в лечении больных, вложении капитала... Никакого безрассудства, лишь трезвый расчет на грани безопасности.

Если Герда догадалась... если у нее есть хоть малейшее подозрение...

Полно, какие подозрения? А в сущности, что он знает о Герде? Вообще-то Герда поверит, что белое – это черное, если он ей так скажет, но в таком вопросе, как этот...

Интересно, как он выглядел, следуя за высокой, торжествующей Вероникой? Что выражало его лицо? Было это лицо мальчишки, ослепленного, измученного любовью, или мужчины, выполняющего долг вежливости? Этого он не знал... Не имел ни малейшего представления!

Джон испугался... испугался за привычную легкость своего упорядоченного и безопасного существования. «Я просто сошел с ума, совершенно обезумел!» – с отчаянием подумал Джон и находил утешение именно в этой мысли: никто, конечно, не поверит, что он мог до такой степени потерять голову!

Наверное, все давно в постели и спят. Стеклянная дверь в малой гостиной наполовину открыта, очевидно, оставлена до его возвращения. Джон снова посмотрел на безмятежно спящий дом. Какой-то уж слишком безмятежный и невинный.

Внезапно он вздрогнул. Он услышал, или ему показалось, что услышал, слабый звук закрываемой двери. Он резко повернул голову. Если кто-то шел за ним до бассейна... ждал его возвращения, а потом, когда он вернулся, пошел за ним следом, то этот кто-то мог войти в дом через боковую дверь. Похоже, именно ее сейчас закрыли.

Джон пристально вглядывался в окна. Ему показалось или действительно дрогнула занавеска, которую отодвинули и сразу опустили?.. Комната Генриетты...

«Генриетта! Нет, только не Генриетта! – застучало в панике сердце. – Я не могу потерять Генриетту».

Ему вдруг захотелось бросить горсть гравия в окно и позвать ее.

«Выйди, любовь моя! Выйди ко мне. Мы пройдем через лес до вершины холма, и там я расскажу... расскажу обо всем, что знаю теперь о себе самом и что должна знать и ты, если еще не догадалась обо всем сама».

«Я все начинаю сначала, – хотелось ему сказать Генриетте. – Сегодня я начинаю новую жизнь. Все, что уродовало меня и мешало мне жить, ушло. Ты права была сегодня, когда спросила, не пытаюсь ли я убежать сам от себя. Именно это я и делал все последние годы, потому что не знал, сила моя или слабость оторвала меня от Вероники. Я боялся себя, боялся жизни, боялся тебя...»

Если бы он мог разбудить Генриетту, заставить ее пойти с ним через лес туда, где они вдвоем могли бы смотреть, как солнце поднимается из-за края земли.

«Ты с ума сошел, – сказал себе Джон. Он весь дрожал. Было холодно, стояли поздние дни сентября. – Какого черта? Что с тобой творится? Ты и так достаточно накуролесил для одного дня! Если все обойдется, можешь считать, что тебе повезло! Господи, что подумает Герда, если он, явится только утром вместе с разносчиком молока?»

А что подумают Энкейтллы? Впрочем, это его не волновало. Энкейтллы сверяли время не по Гринвичу, а по леди Энкейтлл, а для Люси все необычное представлялось вполне разумным.

Но Герда, к сожалению, не была Энкейтлл. Гердой придется заняться, и чем скорее он это сделает, тем лучше.

Допустим, Герда следила за ним ночью...

Не стоит уверять себя в том, что люди не поступают подобным образом. Он ведь врач и слишком хорошо знает, как иногда ведут себя возвышенные, утонченные, уважаемые люди... Как они подслушивают под дверью, вскрывают чужие письма, подсматривают, и не потому, что могут найти этому хоть какое-то оправдание... Просто сила страсти доводит их до отчаянных поступков.

«Бедняги, – думал Джон. – Несчастные страдальцы...» Джон Кристоу знал немало о человеческих страданиях. В нем не было особой жалости к слабым, но он жалел страждущих, потому что знал: страдают сильные.

Если Герда знает...

«Глупости, – говорил он сам себе, – как она может знать? Она сразу ушла к себе и сейчас крепко спит. У нее никогда не было воображения».

Джон вошел в дом, включил лампу и закрыл стеклянную дверь в сад. Затем, выключив свет, вышел из гостиной, зажег свет в холле, быстро и легко поднялся по лестнице и выключил свет поворотом выключателя наверху. Постояв минуту перед дверью в спальню, он нерешительно взялся за ручку и наконец вошел.

В комнате было темно, и слышалось ровное дыхание Герды. Когда он закрыл за собой дверь, Герда пошевелилась.

– Это ты, Джон? – послышался ее голос, со сна невнятный и неразборчивый.

– Да.

– Ты что-то очень поздно! Который час?

– Понятия не имею! – ответил он легко. – Извини, что разбудил. Я вынужден был зайти к этой женщине и выпить. – Джон старался, чтобы голос звучал как у человека скучающего и сонного.

– О! Спокойной ночи, Джон! – пробормотала Герда.

Все было в порядке! Как всегда, ему повезло. Как всегда... Мысль о том, как часто ему везло, на минуту отрезвила его. Много раз наступал момент, когда он, затаив дыхание, говорил себе: «Если это не удастся...» Однако все удавалось! Но, конечно, настанет день, когда удача изменит ему...

Джон быстро разделся и лег в кровать. Ему вспомнилось забавное детское гадание: «А эта карта, которая над твоей головой, папа, она имеет над тобой власть!» Вероника! Она действительно имела над ним власть... «Но впредь, душенька, этого не будет! – подумал он с жестоким удовлетворением. – С этим покончено! Теперь я совершенно свободен!»

Когда на следующее утро Джон спустился вниз, было уже десять часов. Завтрак стоял на буфете. Герде подали завтрак в постель, хоть она все время переживала, что «причиняет беспокойство».

– Глупости, – сказал Джон. – Люди, ранга Энкейтллов, которые все еще могут иметь дворецкого и прислугу, должны занять их работой.

Этим утром Джон был очень добр к Герде. Нервная раздражительность, буквально разъедавшая его последнее время, исчезла.

Леди Энкейтлл сказала, что сэр Генри и Эдвард отправились пострелять. Сама она была в садовых перчатках и с корзинкой – работала в саду. Джон разговаривал с ней, когда подошел Гаджен – он принес письмо на подносе.

– Только что принесли, сэр.

Джон взял письмо, слегка подняв удивленно брови.

Вероника!

Он направился в библиотеку, на ходу разрывая конверт.

«Высокомерна и властна, как всегда!» – подумал Джон. Ему не хотелось идти, но потом он подумал, что лучше покончить со всем сразу. Он дойдет прямо сейчас.

Джон пошел по дорожке напротив библиотечного окна, мимо плавательного бассейна, который был как бы центром: от него радиусами отходили по всем направлениям дорожки – одна вверх, к лесу; другая – к цветочным клумбам за домом; третья – к ферме; четвертая вела к неширокой дороге, по которой он и направился. Коттедж «Голубятня» был чуть выше.

Вероника ждала его. Она окликнула его из окна претенциозного, с верхним деревянным этажом, дома.

– Входи, Джон! Утро сегодня холодное.

В гостиной, обставленной белой мебелью с подушками цвета бледного цикламена, горел камин.

Окинув Веронику оценивающим взглядом, Джон увидел при утреннем свете то, что не в состоянии был заметить прошлой ночью: разницу между сегодняшней Вероникой и девушкой, которую постоянно помнил.

«По правде говоря, – думал Джон, – сейчас она гораздо красивее, чем была раньше». Теперь она лучше понимала свою красоту, заботилась о своей внешности и умело ее подчеркивала. Волосы, которые были прежде густого золотого цвета, стали серебристо-платиновыми. Новый рисунок бровей придавал бóльшую пикантность. Красота Вероники никогда не была ни глупой, ни пустой. Вероника, насколько он помнил, всегда считалась одной из «интеллектуальных актрис». У нее были университетский диплом и степень, а также собственное мнение о Стриндберге и Шекспире.

Джона поразило то, о чем он лишь смутно догадывался раньше: перед ним была чудовищно эгоистичная женщина. Она привыкла всегда получать желаемое, и под привлекательной, красивой внешностью Джон чувствовал отталкивающе жесткий характер.

– Я послала за тобой, – сказала Вероника, протягивая ему коробку сигарет, – потому что нам необходимо поговорить. Мы должны предпринять определенные шаги. Я имею в виду наше будущее.

Джон взял сигарету, закурил.

– А у нас есть будущее?

Вероника пристально посмотрела на него.

– Что ты имеешь в виду? Конечно, у нас есть будущее. Мы и так потеряли пятнадцать лет.

Джон сел.

– Извини, Вероника, но, боюсь, ты не так поняла. Мне... было очень приятно встретиться с тобой, но у тебя своя жизнь, а у меня – своя. Они совершенно разные.

– Глупости, Джон! Я люблю тебя, и ты любишь меня. Мы всегда любили друг друга. Ты был невероятно упрям, но не стоит теперь говорить об этом. Наши с тобой жизни не будут мешать друг другу. Я не собираюсь возвращаться в Штаты. Когда закончится моя работа в фильме, который сейчас снимается, я буду играть на лондонской сцене. У меня есть чудесная пьеса... Элдертон написал ее специально для меня. Успех будет грандиозный!

– Не сомневаюсь, – любезно сказал Джон.

– Ты можешь продолжать свою работу. – В ее голосе была доброта и снисходительность. – Говорят, ты довольно известен.

– Я женат, дорогая! У меня дети.

– Я и сама в данный момент замужем. Но это легко уладить. Хороший адвокат обо всем позаботится. – Вероника ослепительно улыбнулась. – Мне всегда хотелось выйти за тебя замуж. Сама не могу объяснить этого желания, но это так!

– Прости, Вероника, но никакой, даже самый хороший адвокат не понадобится. У нас с тобой нет ничего общего.

– И после вчерашнего?..

– Ты не ребенок, Вероника. У тебя было немало мужей и, по-видимому, немало любовников. Что значит прошлая ночь? Ничего, и ты это знаешь.

– О Джон, дорогой мой! – Она все еще была в хорошем настроении и снисходительна. – Если бы ты видел свое лицо... там, в этой душной гостиной! Можно было подумать, что ты снова очутился в Сан-Мигеле!

Джон вздохнул.

– Я был в Сан-Мигеле, – сказал он. – Попытайся понять, Вероника. Ты явилась ко мне из прошлого. Вчера я тоже был весь в прошлом, но сегодня... сегодня все иначе. Я стал на пятнадцать лет старше. Человек, которого ты не знаешь и который, я полагаю, тебе не очень бы понравился, узнай ты его поближе.

– Ты предпочитаешь мне своих детей и жену?! – Она была искренне удивлена.

– Как ни странно тебе это покажется, – да!

– Глупости, Джон! Ты меня любишь.

– Прости, Вероника.

– Ты не любишь меня? – спросила она недоверчиво.

– Ты необыкновенно красивая женщина, Вероника, но я не люблю тебя.

Вероника застыла словно восковая фигура, и эта неподвижность вызывала тревогу. Когда она заговорила, в ее голосе было столько злобы, что Джон отпрянул.

– Кто она?

– Она? Кого ты имеешь в виду?

– Женщина, которая вчера вечером стояла у камина?

«Генриетта, – подумал Джон. – Черт побери, как она догадалась?» Вслух он сказал:

– О ком ты говоришь? Мидж Хардкасл?

– Мидж? Эта коренастая темноволосая девушка? Нет, я не ее имею в виду и не твою жену. Я говорю об этой дерзкой чертовке, которая стояла, облокотившись о камин. Это из-за нее ты меня отталкиваешь! О, не притворяйся паинькой. У него, видите ли, жена и дети. Это та, другая женщина!

Вероника встала и подошла к нему.

– Пойми, Джон, с тех пор как полтора года назад я вернулась в Англию, я думаю только о тебе. Как, по-твоему, почему я приехала в этот дурацкий коттедж? Да я просто-напросто узнала, что ты часто наезжаешь сюда, к Энкейтллам!

– Значит, все вчерашнее было спланировано заранее?!

– Ты мой, Джон! И всегда был моим!

– Я – ничей, Вероника! Разве жизнь до сих пор не научила тебя, что нельзя владеть душой и телом другого человека? Я любил тебя, когда был молод, хотел, чтобы ты разделила мою судьбу. Ты отказалась!

– Моя жизнь и карьера были намного важнее твоей. Стать врачом – это каждый может!

Ее заносчивость вывела его из себя.

– Не думай, что ты так знаменита, как тебе кажется!

– Ты хочешь сказать, что я не достигла вершины? Я там буду! Буду!

Джон Кристоу посмотрел на нее с холодным любопытством.

– Знаешь, я не верю, что ты этого добьешься. У тебя есть одно неприятное качество, Вероника. Тебе бы только все хватать и вырывать... В тебе нет истинного великодушия. Я думаю...

Вероника поднялась с кресла.

– Ты отверг меня пятнадцать лет назад, – тихо сказала она. – И отвергаешь снова. Я заставлю тебя пожалеть об этом.

Джон встал, собираясь уходить.

– Прости, Вероника, если я тебя обидел. Ты очень красива, дорогая, и я очень любил тебя. Но нельзя ли нам на этом и остановиться?

– До свиданья, Джон. Нет, на этом мы не остановимся. Скоро ты это поймешь. Мне кажется... я ненавижу тебя, как никого на свете!

Джон пожал плечами.

– Прости! И... прощай.

Джон медленно возвращался через лес; дойдя до плавательного бассейна, сел на скамью. Он не жалел, что так обошелся с Вероникой. «Вероника, – подумал он бесстрастно, – отвратительное создание!» Она всегда была такой, и самое лучшее, что он когда-либо сделал, – это вовремя освободился от нее! Не сделай он этого, один Господь Бог знает, что бы с ним было.

Он испытывал необыкновенное чувство, сознавая, что начинает новую жизнь, не запятнанную прошлым. Последний год или два жить с ним, пожалуй, было невероятно трудно... «Бедная Герда, – думал он, – с ее бескорыстием и постоянным желанием угодить!» Впредь он будет добрее.

Может быть, теперь он перестанет злиться на Генриетту. Вообще-то Генриетта не из тех, кого можно задирать. Бури проносятся над ее головой, словно бы ее не задевая, ее взгляд всегда устремлен на вас откуда-то издалека.

«Я пойду к Генриетте и скажу ей...» – подумал он.

Вдруг Джон резко поднял голову, потревоженный каким-то неожиданным звуком. В лесу, чуть повыше, раздавались выстрелы; отовсюду доносились привычные лесные шорохи, печальный, чуть слышный шелест падающих листьев. Но это был другой звук... сухой, отрывистый щелчок.

Внезапно Джон остро ощутил опасность. Сколько времени он просидел здесь? Полчаса? Час? Кто-то следил за ним. Кто-то... Этот щелчок, конечно, это...

Джон резко повернулся. Он вообще реагировал на все очень быстро. Но в данном случае недостаточно быстро... Глаза его широко раскрылись от удивления, но он не успел издать ни звука.

Прогремел выстрел, и Джон упал, растянувшись на краю бассейна. Темное пятно медленно расползлось на левом боку; тоненькая струйка потекла на бетон, а оттуда красные капли стали падать в голубую воду бассейна.

Эркюль Пуаро смахнул последнюю пылинку со своих туфель. Он очень тщательно одевался к предстоящему ланчу и остался доволен результатом.

Хотя он достаточно хорошо знал, какой костюм полагался для воскресного дня в загородном английском поместье, он не пожелал следовать английской традиции. У Эркюля Пуаро были свои собственные представления об элегантности. Он не английский помещик и не станет одеваться, как английский помещик. Он – Эркюль Пуаро!

Пуаро не нравилось (он признавался себе в этом) жить в сельской местности, проводить выходные в коттедже!.. Но многие из его друзей так носились с этой идеей, что и он наконец купил коттедж «Тихая гавань», хотя единственное, что ему нравилось, – это архитектура дома... Настоящий куб, совсем как коробка! Местные пейзажи хоть и числились красивейшими в Англии, для Пуаро были совершенно безразличны. Все здесь было, по его мнению, слишком асимметрично, чтобы нравиться. Пуаро не любил деревьев из-за их неопрятной привычки сбрасывать листья. Он еще мог терпеть тополь и одобрял араукарию[27], но буйство дубов и буков совсем не производило на него впечатления. Таким пейзажем лучше всего наслаждаться в погожий день из окна автомобиля и, воскликнув «Quel beau paysage!»[28], поскорее возвратиться в хороший отель.

Лучшим местом в «Тихой гавани», по мнению Пуаро, был маленький огород с аккуратно спланированными грядками. Их разбил садовник-бельгиец Виктор, а его жена охотно посвятила себя заботам о желудке хозяина.

Эркюль Пуаро прошел через калитку, вздохнув, посмотрел еще раз на свои сверкающие черные туфли, поправил гамбургскую шляпу и оглядел дорогу. При виде соседнего коттеджа – «Голубятни» он даже слегка вздрогнул. Эти два коттеджа – «Тихая гавань» и «Голубятня» – были построены соперничавшими архитекторами, которые приобрели по небольшому участку земли. Дальнейшая их деятельность была ограничена Национальным комитетом по охране природы. Коттеджи представляли разные школы архитектурной мысли. «Тихая гавань» – коробка с крышей, строго современная и несколько скучная; «Голубятня» – смесь разных стилей, затиснутая в минимальное пространство.

Эркюль Пуаро вел мысленный спор сам с собой, каким путем направиться к «Лощине». Он знал, что немного выше дороги есть небольшая калитка и тропинка. Этот «неофициальный» путь сэкономит добрых полмили. Однако Эркюль Пуаро, приверженец этикета, избрал более длинный путь, чтобы подойти к дому, как полагается, с главного входа.

Это был его первый визит к сэру и леди Энкейтлл, и он полагал, что не стоит пользоваться кратчайшим путем без специального разрешения, особенно если идешь в гости к людям с видным общественным положением. Пуаро, признаться, был польщен этим приглашением.

– Je suis un peu snob![29] – пробормотал он.

У него сохранилось приятное впечатление от встречи с Энкейтллами в Багдаде, особенно от леди Энкейтлл. «Une originale!»[30] – подумал он.

Пуаро рассчитал, сколько потребуется времени, чтобы пройти пешком до «Лощины», и его расчет оказался верным. Без одной минуты час он позвонил в дверь. Пуаро был рад, что наконец добрался; он не любил ходить пешком и слегка устал.

Дверь открыл великолепный, по мнению Пуаро, дворецкий. Прием, однако, оказался не совсем таким, как он надеялся.

– Ее сиятельство в павильоне около плавательного бассейна. Не угодно ли вам следовать за мной?

Пристрастие англичан к приемам на свежем воздухе всегда раздражало Эркюля Пуаро. «В середине лета с такой прихотью еще можно мириться, – думал он, – но в конце сентября!» Дни, правда, стояли теплые, но все же, как и полагается осенью, в воздухе чувствовалась сырость. Насколько приятнее было бы войти в уютную гостиную, где, может быть, даже горит камин... Так нет же! Вместо этого его через застекленную дверь по склону лужайки потащили в сад, мимо рокария и, наконец, через небольшую калитку вывели на узкую тропинку, проложенную среди густо растущих каштанов.

У Энкейтллов было заведено приглашать гостей к часу дня и в погожие дни пить коктейли и херес в небольшом павильоне около плавательного бассейна. Ланч назначался на час тридцать с тем расчетом, что к этому времени сумеют прибыть даже самые непунктуальные из гостей, и это даст возможность замечательному повару леди Энкейтлл – миссис Медуэй – спокойно приступить к приготовлению суфле и прочих деликатесов, требующих строго определенного срока.

Подобный распорядок совсем не прельщал Пуаро.

«Еще немного, и я вернусь туда, откуда сегодня вышел», – думал он, продолжая следовать за высокой фигурой Гаджена и все больше и больше чувствуя, как узки его туфли.

Вдруг впереди он услышал, как кто-то вскрикнул, и это еще больше усилило его недовольство. Крик был совершенно неуместен в этой обстановке. Пуаро не определил его характер, да и вообще не думал о нем. Позднее, когда он размышлял об этом, то не мог вспомнить, какие чувства передавал этот крик. Испуг? Удивление? Ужас? Одно можно было сказать наверняка: кто-то вскрикнул от неожиданности.

Выйдя из каштановой рощи, Гаджен почтительно отступил в сторону, чтобы дать Пуаро пройти, и одновременно откашлялся, готовясь произнести: «Мистер Пуаро, миледи» – почтительно приглушенным тоном. И вдруг он застыл неподвижно, громко ловя ртом воздух, что было совсем недостойно образцового дворецкого.

Эркюль Пуаро вышел на открытое место, окружавшее бассейн, и тоже мгновенно замер.

Ну это было уж слишком... в самом деле слишком! Такой дешевки он не ожидал. Утомительный путь пешком, разочарование из-за приема на открытом воздухе... и теперь это! Странное чувство юмора у этих англичан!

Пуаро был раздражен и удручен... Да, крайне удручен! Смерть не может быть забавной. А для него приготовили эту шутку, ибо то, что он видел, являло собой в высшей степени ненатуральную сцену убийства. На краю бассейна лежало тело, артистично расположенное, с откинутой рукой, и даже алая краска, переливаясь через бетонный край бассейна, тихо капала в воду. Это было очень эффектное тело красивого светловолосого мужчины. Над ним, держа револьвер в руке, стояла женщина средних лет, крепкого телосложения, со странным отсутствующим взглядом.

Было еще три актера. В дальнем конце бассейна стояла высокая молодая женщина с волосами цвета осенних листьев, глубоких коричневых тонов. В руках у нее была корзинка, полная срезанных отцветших георгинов. Несколько поодаль – мужчина, довольно обыкновенный внешне, с ружьем и в охотничьем костюме, а слева от него с корзиной яиц в руке – сама хозяйка дома, леди Энкейтлл.

Пуаро успел заметить, что здесь, у бассейна, сходилось несколько дорожек, значит, все эти люди пришли с разных сторон. Все, казалось, было рассчитано заранее и выглядело крайне неестественно.

«Enfin!»[31] – вздохнул Пуаро. Чего они ждут от него? Чтобы он притворился, что верит в это «убийство»? Выразил растерянность... беспокойство?.. Или ему следует поклониться и поздравить хозяйку: «Ах, как прелестно вы все для меня устроили!..»

В самом деле, чрезвычайно глупо... и не интеллигентно. Кажется, королева Виктория говорила: «Нас это не позабавило!» Пуаро испытывал сильное желание повторить то же самое: «Меня, Эркюля Пуаро, это не забавляет!»

Леди Энкейтлл направилась к тому месту, где лежало тело. Пуаро поспешил за ней, чувствуя тяжелое дыхание Гаджена за своей спиной. «Он явно не был посвящен в розыгрыш», – подумал Пуаро. Те двое с другой стороны бассейна тоже подошли, так что теперь все были довольно близко, и стояли, глядя вниз на эффектно раскинувшуюся фигуру на краю бассейна.

Внезапно произошло нечто ужасное. Подобно тому как на экране кинематографа расплывчатое пятно изображения, попав в фокус, принимает четкие очертания, так Пуаро неожиданно понял: эта неестественно-театральная сцена – реальность. Он смотрел если не на мертвого, то, во всяком случае, на умирающего, а через бетонный край бассейна капала в воду не краска, а кровь... Этот человек был убит... и убит совсем недавно.

Пуаро быстро взглянул на женщину с револьвером в руке. На лице – никаких чувств, оно казалось бессмысленным и даже тупым.

«Любопытно, – подумал Пуаро, – она так опустошена, потому что вложила в этот выстрел все душевные силы? И теперь осталась лишь пустая оболочка? Может быть...»

Он перевел взгляд на тело и невольно вздрогнул: глаза были открыты. Ярко-голубые глаза. И хотя Пуаро не мог объяснить их взгляд, но для себя определил его как предельно напряженный...

Пуаро вдруг показалось, что во всей этой группе людей по-настоящему живым был только один человек... тот, который находился теперь на грани смерти. Никогда еще Пуаро не встречал настолько ярко выраженной жизненной силы. Все остальные в сравнении с ним были лишь бледными, тенеподобными фигурами, актерами далекой драмы, а он один был – настоящий!

Губы Джона Кристоу дрогнули.

– Генриетта!.. – Голос был неожиданно сильный и настойчивый.

Но веки тотчас закрылись, голова дернулась в сторону.

Эркюль Пуаро опустился на колени и, удостоверившись, встал, машинально стряхнув пыль с брюк.

– Да, он мертв...

И сразу картина дрогнула, рассыпалась, чтобы через миг опять стать четкой. Теперь видна была индивидуальная реакция... мелкие, тривиальные случайности. Пуаро чувствовал, что его слух и зрение необыкновенно обострились, он мысленно регистрировал, да, именно регистрировал, все происходящее.

Он увидел, как руки леди Энкейтлл, державшие корзину, разжались, и Гаджен, выскочив вперед – «Разрешите мне, миледи...» – быстро взял корзину из ее рук.

– Спасибо, Гаджен, – механически поблагодарила леди Энкейтлл, а затем нерешительно произнесла: – Герда...

Женщина с револьвером в руке наконец пошевелилась. Она посмотрела вокруг. Когда она заговорила, в ее голосе звучало полное замешательство.

– Джон мертв, – сказала она. – Джон мертв...

Высокая молодая женщина с волосами цвета осенних листьев быстро и решительно подошла к ней.

– Дайте мне это, Герда! – сказала она и проворно, прежде чем Пуаро успел запротестовать или вмешаться, взяла револьвер из рук Герды.

Пуаро быстро шагнул вперед:

– Вы не должны были этого делать, мадемуазель...

При звуке его голоса молодая женщина нервно вздрогнула, и револьвер с плеском упал в воду.

– Ох! – воскликнула она с испугом и, повернув голову, виновато посмотрела на Эркюля Пуаро. – Какая я глупая! – произнесла она. – Простите!

Пуаро ничего не ответил, он пристально смотрел на нее. Чистые карие глаза женщины твердо встретили его взгляд, и Пуаро усомнился в справедливости своего мгновенного подозрения.

– По возможности, – сказал он тихо, – ничего нельзя трогать до прихода полиции.

Легкое движение... чуть заметное, всего лишь слабая зыбь тревоги.

– Разумеется. Я полагаю... Да, конечно, полиция, – с неудовольствием сказала леди Энкейтлл.

– Боюсь, Люси, это неизбежно, – тихо сказал мужчина в охотничьем костюме. – Полиция! – в негромком голосе слышался легкий оттенок неприязни.

В установившейся тишине послышались шаги и голоса; уверенные, быстрые шаги и неуместно веселые голоса. По дорожке со стороны дома, разговаривая и смеясь, шли сэр Генри и Мидж. При виде застывшей группы возле бассейна сэр Генри резко остановился.

– В чем дело? Что случилось? – воскликнул он с удивлением.

– Герда, – сказала леди Энкейтлл и вдруг остановилась. – Я хочу сказать... Джон...

– Джон убит... – безжизненным голосом произнесла Герда. – Он мертв.

Все смущенно отвели от нее взгляд.

– Моя дорогая, – быстро заговорила леди Энкейтлл, – я думаю, вам лучше всего пойти и... и лечь. Пожалуй, нам всем лучше вернуться в дом. Генри и мосье Пуаро могут остаться здесь и... и ждать полицейских.

– Думаю, это самое правильное решение, – сказал сэр Генри. Он повернулся к Гаджену: – Вы позвоните в полицию, Гаджен? Сообщите точно, что произошло. Когда явятся полицейские, проводите их прямо сюда.

– Слушаюсь, сэр Генри! – Гаджен слегка наклонил голову. Он немного побледнел, но оставался все таким же идеальным слугой.

– Пойдемте, Герда, – сказала высокая молодая женщина и, взяв ее под руку, повела по дорожке к дому.

Герда шла как во сне. Гаджен отступил немного в сторону, чтобы дать им пройти, а затем последовал за ними с корзинкой яиц в руках.

Когда они ушли, сэр Генри обернулся к жене.

– Ну а теперь, Люси, скажи, что все это значит? Что на самом деле произошло?

Леди Энкейтлл протянула руки в беспомощном, красивом жесте. Эркюль Пуаро оценил его очарование.

– Я и сама не знаю, дорогой! Я была в курятнике. Услышала выстрел, и так близко, но я не придала этому никакого значения. В конце концов, – она обращалась теперь ко всем, – кто мог подумать! Потом я по дорожке пришла к бассейну... Там лежал Джон, а над ним стояла Герда с револьвером. Генриетта и Эдвард появились почти одновременно... Вон оттуда. – Она кивнула в сторону дальнего конца бассейна, где две тропинки вели в лес.

Эркюль Пуаро кашлянул.

– Кто такие Джон и Герда? – спросил он. – Могу ли я узнать? – добавил он извиняющимся тоном.

– Да, конечно, – повернулась к нему леди Энкейтлл и в свою очередь поспешно извинилась: – Простите... но как-то не думаешь о том, что нужно представлять людей друг другу, когда только что произошло убийство. Джон – это Джон Кристоу, доктор Кристоу. Герда Кристоу – его жена.

– А леди, которая пошла в дом вместе с миссис Кристоу?

– Моя кузина, Генриетта Савернейк.

Пуаро заметил легкое, едва уловимое движение человека, стоявшего слева от него. «Ему не хотелось бы, чтоб это имя упоминалось, – подумал Пуаро. – Но ведь я все равно узнаю!»

«Генриетта!» – сказал умирающий, и сказал очень необычно. Это напомнило Пуаро... какой-то инцидент... Какой же? Не важно, он вспомнит потом.

Между тем леди Энкейтлл продолжала, решив все-таки исполнить свои обязанности хозяйки:

– А это другой наш кузен, Эдвард Энкейтлл, и мисс Хардкасл.

Эркюль Пуаро ответил вежливым поклоном. Глядя на это, Мидж вдруг почувствовала, что сейчас истерически рассмеется. Она с трудом сдержалась.

– А теперь, дорогая, – сказал сэр Генри, – я думаю, как ты и предлагала, вам всем лучше вернуться в дом, а мы с мосье Пуаро немного поговорим.

Леди Энкейтлл задумчиво смотрела на них.

– Надеюсь, Герда легла, – наконец сказала она. – Я правильно сделала, что предложила ей лечь? Я просто не знала, что сказать! Такого у нас не случалось. Действительно, что говорят женщине, которая только что убила своего мужа?

Она посмотрела на всех, словно надеясь получить какой-нибудь ответ, потом пошла по дорожке к дому. Мидж последовала за ней. Эдвард замыкал шествие.

Пуаро остался с хозяином дома. Сэр Генри кашлянул. Казалось, он не знал что сказать.

– Кристоу, – произнес он наконец, – был очень способный человек... очень способный.

Взгляд Пуаро снова остановился на мертвом теле, распростертом у бассейна. Пуаро все еще не оставляло странное ощущение, что в убитом больше жизненной силы, чем в живых. Странно, почему у него сложилось такое впечатление?

– Да, вас постигло большое несчастье, – вежливо сказал Пуаро.

– Подобные происшествия больше по вашей части, – заметил сэр Генри. – Кажется, мне никогда не приходилось так близко сталкиваться с убийством. Надеюсь, я действовал правильно?

– Да, вполне. Вы известили полицию, и до прихода полицейских ничего не остается... разве что следить, чтобы никто не трогал ни тела, ни улик.

Говоря это, он смотрел в бассейн, где на бетонном дне лежал револьвер, очертания которого были слегка искажены толщей голубой воды. Об уликах, пожалуй, уже «позаботились», прежде чем он смог этому помешать. Нет, это была случайность.

– Вы полагаете, мы должны оставаться здесь? – с неудовольствием спросил сэр Генри. – Холодновато. Вы не возражаете, если мы зайдем в павильон?

Чувствуя сырость сквозь подошву ботинок и дрожь во всем теле, Пуаро с удовольствием согласился. Павильон находился с другой, удаленной от дома стороны бассейна. Оттуда через открытую дверь был виден и бассейн, и тело убитого, и дорожка, ведущая к дому, на которой должны были появиться полицейские.

Павильон был роскошно обставлен: удобные диваны, на полу – яркие восточные ковры. На крашеном железном столике стоял поднос с бокалами и бутылкой хереса.

– Я предложил бы вам выпить, – сказал сэр Генри, – но полагаю, лучше ничего не трогать до прихода полиции... Хотя не думаю, что здесь есть что-либо интересное для полицейских, но лучше не рисковать. Гаджен, я вижу, не приносил коктейли. Ждал вашего прихода.

Они осторожно уселись на плетеные кресла около двери, чтобы видеть дорожку и дом. Оба чувствовали себя скованно. Пустой светский разговор в данной ситуации был как-то неуместен.

Пуаро обвел глазами павильон, подмечая все, что казалось ему необычным. На спинке стула была небрежно брошена дорогая пелерина из светло-серебристого меха. Кому она могла принадлежать? Ее слишком броское великолепие не соответствовало облику ни одной из увиденных им здесь женщин. Он, например, никак не мог представить себе такую пелерину на плечах леди Энкейтлл.

Это его насторожило. Вещь свидетельствовала о претенциозности, любви к саморекламе, а этих качеств он не подметил ни в ком в этом доме.

– Ну, курить, я думаю, мы можем, – сказал сэр Генри, протягивая Пуаро свой портсигар.

Прежде чем закурить, Пуаро несколько раз глубоко втянул воздух. Французские духи... дорогие французские духи. Правда, в павильоне остался лишь слабый след, но он все же был ощутим, и опять-таки этот запах не ассоциировался ни с кем из обитательниц или гостей «Лощины».

Наклонившись вперед, чтобы зажечь сигарету от зажигалки сэра Генри, Пуаро увидел небольшую стопку спичечных коробок... шесть штук, сложенных на маленьком столике одного из диванов.

Эта деталь поразила его своей необычностью.

– Половина третьего, – сказала леди Энкейтлл.

Она сидела в гостиной вместе с Мидж и Эдвардом. Дверь в кабинет сэра Генри была закрыта; оттуда доносились тихие голоса. Кроме сэра Генри, там были Эркюль Пуаро и инспектор Грэйндж.

Леди Энкейтлл вздохнула.

– Знаешь, Мидж, я чувствую, что-то надо предпринять с ланчем. Конечно, кажется очень бессердечным сесть за стол, как будто ничего не случилось. Но, в конце концов, мосье Пуаро был приглашен на ланч, и он, наверное, голоден. К тому же он не может быть в такой степени, как мы, огорчен тем, что бедный Джон Кристоу убит. И хотя мне есть не хочется, но Генри и Эдвард, должно быть, невероятно голодны, после того как все утро стреляли в лесу...

– Дорогая Люси, обо мне не беспокойся, – сказал Эдвард.

– Ты, Эдвард, всегда очень деликатен! И потом Дэвид... Я заметила, как он много ел вчера за обедом. Должно быть, люди, занятые интеллектуальным трудом, всегда нуждаются в большом количестве пищи. Между прочим, где Дэвид?

– Он поднялся в свою комнату, когда узнал, что случилось, – ответила Мидж.

– Ну что ж, довольно тактично с его стороны. Думаю, он почувствовал себя неловко. Конечно, что ни говори, а убийство создает определенные трудности – угнетающе действует на прислугу и нарушает установленный порядок... На ланч сегодня должны быть утки. К счастью, их можно есть и холодными. А как быть с Гердой? Подать что-нибудь ей в комнату? Может, немного крепкого бульона?

«В самом деле, Люси просто бесчеловечна!» – подумала Мидж. И тут же усомнилась в своей правоте. Может, Люси, наоборот, слишком человечна и потому так шокирует окружающих? Разве не правда, что трагедии сопровождаются заурядными, тривиальными проблемами? Это правда, простая и неприкрашенная! Люси просто высказала то, в чем большинство людей не признается. На самом деле все помнят о прислуге, беспокоятся об обеде и даже испытывают голод. Мидж и сама в эту минуту чувствовала себя голодной! «Хочется есть, – думала она, – и в то же время тошнит при мысли о еде. Странное сочетание!» Ну и, конечно, все испытывают неловкость, не зная, как теперь относиться к этой тихой, заурядной женщине, которую все еще вчера называли «бедняжкой Гердой» и которая, очевидно, скоро предстанет перед судом по обвинению в убийстве мужа.

«До сих пор я считала, что такое случается только с другими людьми, – думала Мидж. – Это не может быть с нами! – Через комнату она посмотрела на Эдварда. – Не должно случиться с такими уравновешенными людьми, как Эдвард».

Глядя на Эдварда, Мидж немного успокоилась: он так рассудителен, добр и сдержан.

Вошел Гаджен и, конфиденциально склонившись, произнес приглушенным (соответственно обстоятельствам) голосом:

– Сэндвичи и кофе сервированы в столовой, миледи.

– О, благодарю вас, Гаджен! Гаджен неподражаем! – сказала леди Энкейтлл, как только дворецкий удалился. – Что бы я без него делала. Он всегда знает, как надо поступить! Действительно, большие сытные сэндвичи не хуже, чем полноценный ланч... К тому же в них нет ничего бессердечного, вы понимаете, что я имею в виду...

– О, Люси, не надо!..

Мидж вдруг почувствовала, как горячие слезы побежали по щекам. Леди Энкейтлл с удивлением прошептала:

– Бедняжка! Все это слишком потрясло тебя.

Эдвард подошел к дивану и, усевшись рядом с Мидж, обнял ее за плечи.

– Успокойтесь, малышка Мидж!

Уткнувшись ему в плечо, Мидж плакала, испытывая облегчение. Ей почему-то вспомнилось, как добр был к ней Эдвард, когда в Эйнсвике у нее умер кролик.

– Это шок, – мягко сказал Эдвард. – Люси, можно я налью ей коньяку?

– На буфете в столовой. Не думаю...

В комнату вошла Генриетта, и Люси сразу замолкла, Мидж выпрямилась, а Эдвард весь напрягся и сидел неподвижно.

«Что чувствует сейчас Генриетта?» – думала Мидж. Ей почему-то не хотелось смотреть на кузину... К тому же та держалась странно.

Генриетта выглядела, пожалуй, воинственно. Она вошла с высоко поднятой головой, на щеках румянец, движения быстрые.

– О, это ты, Генриетта! – воскликнула леди Энкейтлл. – А я уж думала... Полицейский с Генри и мосье Пуаро. Что ты дала Герде? Коньяк? Или чай и аспирин?

– Я дала ей немного коньяку... и грелку.

– Правильно, – одобрила леди Энкейтлл. – Этому учат на занятиях по оказанию первой помощи... Я имею в виду, при шоке – грелка и коньяк. Теперь, правда, против стимуляторов, но, я думаю, это просто мода. В Эйнсвике, когда я была еще ребенком, мы всегда давали коньяк при шоке. Хотя на самом деле, я думаю, у Герды не совсем шоковое состояние. В общем, я не представляю, что чувствуют, убив мужа... Это невозможно себе представить, но все-таки это не шок. Я хочу сказать, в этом случае нет фактора неожиданности.

Холодный как лед голос Генриетты нарушил мирную атмосферу гостиной:

– Почему вы все уверены, что Джона убила Герда?

В наступившей тишине Мидж ощутила перемену в настроении присутствующих... смущение, натянутость и, наконец, напряженность...

– Это казалось очевидным, – произнесла через некоторое время леди Энкейтлл. Голос ее был совершенно ровным. – А что ты предполагаешь?

– Разве не могло быть так, что Герда, придя к бассейну, увидела там Джона... лежащим на земле, и только подняла револьвер, как мы все подошли.

Снова воцарилось молчание. Затем леди Энкейтлл спросила:

– Это Герда так говорит?

– Да.

Ответ Генриетты не был простым подтверждением, в нем чувствовалась сила, и прозвучал он неожиданно, как револьверный выстрел.

Брови леди Энкейтлл высоко поднялись, затем она сказала с явной непоследовательностью:

– Сэндвичи и кофе сервированы в столовой.

Она слегка запнулась, когда в гостиную вошла Герда Кристоу.

– Я... я чувствую, что не могу больше лежать, – быстро, извиняющимся тоном произнесла Герда. – Так... так тревожно!

– Вы должны сесть, – воскликнула леди Энкейтлл. – Вы должны немедленно сесть!

Согнав Мидж с дивана, она усадила Герду, подложив ей под спину подушку. «Бедняжка!» – Слова и действия леди Энкейтлл выражали заботу и в то же время казались совершенно бессмысленными.

Эдвард подошел к окну и стал смотреть в сад.

– Я... я только сейчас начинаю понимать, – сказала Герда, отбросив со лба прядь неопрятных волос. Она говорила нервно и обескураженно. – Понимаете, я не могла поверить... Я все еще не могу поверить, что Джон... мертв! – Она начала дрожать. – Кто мог его убить? Кто же мог... его убить?

Леди Энкейтлл глубоко вздохнула и вдруг резко повернула голову: дверь из кабинета сэра Генри открылась, и он появился в сопровождении инспектора Грэйнджа, крупного тяжеловесного человека с усами, пессимистически опущенными вниз.

– Это моя жена... Инспектор Грэйндж.

Инспектор поклонился.

– Леди Энкейтлл, – спросил он, – могу я немного поговорить с миссис Кристоу?

Леди Энкейтлл указала на женщину, сидевшую на диване.

– Миссис Кристоу?

– Да, я миссис Кристоу, – поспешно ответила Герда.

– Мне не хотелось вас беспокоить, миссис Кристоу, но я вынужден задать вам несколько вопросов. Вы, конечно, можете, если хотите, потребовать присутствия вашего поверенного...

– В некоторых случаях, Герда, это разумнее, – вмешался сэр Генри.

– Поверенный? – перебила его Герда. – Зачем поверенный? Почему поверенный должен что-то знать о смерти Джона?

Инспектор кашлянул. Сэр Генри хотел было заговорить, но Генриетта поспешно сказала:

– Инспектор просто хочет знать, что случилось сегодня утром.

– Все было похоже на дурной сон... – В голосе Герды звучало удивление. – Я... я не могла даже плакать. Кажется, ничего не чувствовала, совсем ничего.

– Это шок, миссис Кристоу, – сказал успокаивающе Грэйндж.

– Да-да... наверное. Видите ли, все случилось так внезапно. Я вышла из дома и пошла по дорожке к бассейну...

– В котором часу, миссис Кристоу?

– Около часа... приблизительно без двух минут час. Я знаю, потому что посмотрела на часы. А когда я пришла туда... там лежал Джон... и кровь на бетонной плите бассейна...

– Вы слышали выстрел, миссис Кристоу?

– Да... нет... я не знаю. Я знала, что сэр Генри и мистер Энкейтлл стреляли в лесу... Я... я только видела Джона...

– Да, миссис Кристоу, продолжайте.

– Джона... и кровь... и револьвер. Я подняла револьвер.

– Почему?

– Простите?

– Почему вы подняли револьвер?

– Я... я не знаю.

– Вы не должны были его трогать!

– Не должна? – Взгляд у Герды был рассеянный, лицо безучастное. – Но я подняла револьвер. Я взяла его в руку...

Она посмотрела на свои руки, словно видела лежащий в них револьвер, затем круто повернулась к инспектору. Голос у нее стал неожиданно резким, полным душевной муки:

– Кто мог убить Джона? Никто не мог желать ему смерти! Он... был лучший в мире! Такой добрый, бескорыстный... Он жил для других. Его все любили, инспектор. Он был замечательный доктор! Самый добрый, самый хороший муж. Это, должно быть, несчастный случай... несчастный случай! Спросите кого угодно, – она жестом обвела гостиную, – никто не мог хотеть смерти Джона! Правда?

Она обращалась ко всем, кто находился в комнате. Инспектор Грэйндж закрыл свой блокнот.

– Благодарю вас, миссис Кристоу, – сказал он ровным, бесстрастным тоном. – Пока это все!

Эркюль Пуаро и инспектор Грэйндж через каштановую рощу подошли к бассейну. То, что недавно было Джоном Кристоу, а теперь стало просто «телом», сфотографированное, промеренное, описанное и обследованное полицейским врачом, было уже убрано и отправлено в морг. Плавательный бассейн показался Пуаро странно безмятежным. Всё, касающееся этого дня, было странно расплывчатым. Только не Джон Кристоу! Даже умирая... он сохранил целеустремленность и чувство реальности. Теперь плавательный бассейн был не просто бассейном, а местом, где обнаружили тело Джона Кристоу и где его кровь стекала по бетонному краю в неестественно голубую воду.

Неестественно... Пуаро ухватился за это слово. Да, во всем происшедшем было что-то неестественное. Словно...

К инспектору подошел человек в купальном костюме.

– Вот револьвер, сэр, – сказал он.

Грэйндж осторожно взял револьвер, с которого капала вода.

– Конечно, никакой надежды на отпечатки пальцев, – заметил он, – но, к счастью, в данном случае это не имеет значения. Миссис Кристоу держала револьвер в руках, когда вы пришли. Верно, мосье Пуаро?

– Да.

– Следующий этап – опознание оружия, – продолжал Грэйндж. – Я думаю, это сделает сэр Генри. Полагаю, она взяла револьвер из его кабинета.

Он окинул взглядом бассейн.

– Итак, давайте еще раз проверим. Дорожка ниже бассейна ведет к ферме, как раз по ней пришла леди Энкейтлл. Двое других – мистер Эдвард Энкейтлл и мисс Савернейк – появились из леса, но не вместе, он пришел по левой тропинке, а она по правой, ведущей к длинной цветочной куртине[32] выше дома. Но когда вы пришли, они оба стояли в дальнем конце бассейна. Так?

– Да.

– А эта дорожка от павильона ведет к проселочной дороге. Верно? Вот по ней мы и пойдем.

По пути Грэйндж продолжал говорить спокойно, со знанием дела и с известной долей пессимизма.

– Мне никогда не нравились подобные случаи в судебной практике. В прошлом году, например... около Эшриджа. Он был военный в отставке... отличная карьера. Его жена – приятная тихая женщина шестидесяти пяти лет, старомодные манеры, седые волосы... довольно красивые, волнистые. Увлекалась садоводством. В один прекрасный день она идет в его комнату, берет револьвер, выходит в сад и стреляет в него. Вот так-то! Конечно, за всем этим всегда что-то кроется, и это что-то надо раскрыть. Иногда придумывают глупую историю о каком-то бродяге! Мы, пока ведем следствие, конечно, делаем вид, что верим в бродягу, но понимаем, что к чему.

– Значит, вы решили, что миссис Кристоу убила своего мужа. Вы это хотите сказать?

Грэйндж с удивлением посмотрел на него.

– А вы, разве вы так не думаете?

– Возможно, все было так, как она говорит, – раздумчиво сказал Пуаро.

Инспектор пожал плечами.

– Возможно. Но маловероятно. Все они тоже считают, что она его убила. Они знают что-то, чего мы не знаем. – Он с любопытством посмотрел на своего спутника. – Когда вы пришли, вы ведь тоже думали, что она его убила. Верно?

Пуаро, стараясь вспомнить, закрыл глаза. Он, Пуаро, идет по дорожке... Гаджен отступает в сторону... Герда Кристоу стоит над телом мужа с револьвером в руке... Взгляд у нее отсутствующий. Да, как сказал Грэйндж, он подумал тогда, что это сделала Герда. Во всяком случае, подумал, что они, устроив эту сцену, хотели, чтобы у него сложилось такое впечатление...

Да, но ведь это не одно и то же!

Театральная сцена... чтобы ввести в заблуждение...

Была ли похожа Герда на женщину, которая только что убила своего мужа? Именно это хотел знать инспектор Грэйндж.

Неожиданно Эркюль Пуаро с огромным удивлением подумал, что, несмотря на свой большой опыт в расследовании преступлений, ему никогда не приходилось сталкиваться, так сказать, лицом к лицу с женщиной, только что убившей мужа. Как выглядит женщина в подобных ситуациях? Торжествующей, повергнутой в ужас, удовлетворенной, ошеломленной, скептической, опустошенной?

«Возможно любое из этих чувств!» – подумал он.

Инспектор продолжал говорить, но Пуаро не слушал его и уловил лишь конец фразы:

– ...как только соберешь все факты, а это обычно делается через прислугу.

– Миссис Кристоу возвращается в Лондон? – спросил Пуаро.

– Да, там остались дети. Придется отпустить ее. Конечно, мы не выпустим ее из поля зрения, но она об этом не узнает. Будет думать, что выкрутилась. По-моему, умом она не блещет.

«Понимает ли Герда, – спрашивал себя Пуаро, – что думает полиция... и что думают все Энкейтллы? Кажется, она ничего не понимает. У нее замедленная реакция. Она выглядит как женщина совершенно убитая горем».

Они вышли на проселок. Пуаро остановился у своей калитки.

– Ваше гнездышко? Просто и аккуратно! Ну что ж, до свиданья, мосье Пуаро! Спасибо за помощь. Я загляну к вам как-нибудь рассказать, как идут дела.

Он оглядел дорогу.

– Кто ваш сосед? Кажется, здесь поселилась наша новая знаменитость?

– По-моему, актриса мисс Вероника Крэй. Приезжает на выходные.

– Да, конечно, «Голубятня». Мне мисс Крэй понравилась в «Леди верхом на тигре», но вообще-то она не в моем вкусе. Слишком высокомерна. Мне подавайте Дину Дурбин или Хеди Ламарр.

Инспектор стал прощаться.

– Пожалуй, мне пора. Служба требует. Пока, мосье Пуаро!

– Узнаете, сэр Генри?

Инспектор Грэйндж положил револьвер на стол перед сэром Генри и выжидательно смотрел на него.

– Можно взять? – Рука сэра Генри замерла над револьвером.

Грэйндж кивнул.

– Он был в бассейне. Все отпечатки, естественно, уничтожены. Смею заметить, очень жаль, что мисс Савернейк уронила револьвер в воду.

– Д-да... разумеется, но это был очень неприятный момент для всех нас. Женщинам свойственно, разволновавшись... гм... ронять вещи.

Инспектор Грэйндж снова кивнул.

– Мисс Савернейк в общем-то кажется хладнокровной и расторопной молодой леди.

Инспектор говорил совершенно бесстрастно, однако что-то в его словах заставило сэра Генри посмотреть ему в глаза.

– Итак, сэр Генри?!

Взяв в руки револьвер, сэр Генри внимательно осмотрел его, взглянул на номер и сравнил с данными небольшой записной книжки в кожаном переплете. Затем, вздохнув, он закрыл книжку и сказал:

– Да, инспектор, револьвер из моей коллекции.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера во второй половине дня. Мы стреляли по мишеням, и это один из револьверов, которые были у нас.

– Кто вчера стрелял из этого револьвера?

– Думаю, все, хотя бы по одному выстрелу.

– И миссис Кристоу?

– И миссис Кристоу.

– А после того, как вы кончили стрелять?

– Я положил револьвер на место. Сюда.

Из большого письменного стола он выдвинул ящик, наполовину заполненный револьверами разных систем.

– У вас большая коллекция огнестрельного оружия, сэр Генри!

– Это было моим хобби в течение многих лет.

Взгляд инспектора задумчиво остановился на экс-губернаторе островов Холлоуэн. Представительный, незаурядный человек, под чьим началом он сам был бы не прочь послужить. Собственно говоря, он с удовольствием предпочел бы его своему теперешнему начальнику. Инспектор Грэйндж был невысокого мнения о начальнике полиции Уилдшира, человеке суетливом, деспотичном, к тому же барском прихвостне... Инспектор с усилием заставил себя вернуться к делу.

– Револьвер, разумеется, не был заряжен, когда вы возвратили его на место, сэр Генри?

– Конечно нет!

– А где вы храните патроны?

– Здесь.

Сэр Генри взял ключ из специального отделения письменного стола и открыл им один из ящиков.

«Довольно просто! – подумал инспектор. – Миссис Кристоу видела, где хранятся патроны. Ей нужно было только прийти и взять их. Ревность делает с женщинами черт знает что!..»

Инспектор готов был поставить десять против одного, что это была ревность. Все станет ясным, когда он закончит работу здесь и отправится на Харли-стрит. Но все должно идти своим чередом.

Инспектор поднялся.

– Благодарю вас, сэр Генри! – сказал он. – Я сообщу вам, когда будет назначено заседание суда.

На обед была подана холодная утка, за которой следовало крем-брюле, что, по мнению леди Энкейтлл, свидетельствовало о немалой чуткости со стороны миссис Медуэй.

– Вот вам яркий пример проявления деликатности, – сказала леди Энкейтлл, – наша кухарка, миссис Медуэй, знает, что мы не очень любим крем-брюле. Было бы крайне непристойно сразу же после смерти друга есть любимый пудинг. А крем-брюле – так просто... Оно такое, как бы это лучше сказать, – скользкое... и его всегда можно немного оставить на тарелке.

Затем, вздохнув, она выразила надежду, что они поступили правильно, отпустив Герду в Лондон.

– И хорошо, что Генри поехал вместе с ней.

Сэр Генри настоял на том, чтобы отвезти Герду на Харли-стрит.

– Она, конечно, должна будет приехать на заседание суда, – рассуждала леди Энкейтлл, задумчиво продолжая есть крем-брюле. – Естественно, Герда хотела сама сообщить детям... Они могли узнать обо всем из газет... В доме осталась только гувернантка-француженка. Всем известно, как француженки возбудимы, возможно, у нее «crise de nerfs»[33]. Генри все уладит. И я думаю, с Гердой все будет в порядке. Она, очевидно, пригласит кого-нибудь из родственников... скорее всего сестер. У таких женщин, как Герда, обязательно есть сестры, три или четыре. Я думаю, они живут в Танбридж-Уэллс.

– Люси! Ты говоришь невероятные вещи! – воскликнула Мидж.

– Ну, если хочешь, пусть будет Торки... Хотя нет, не Торки... Им было бы, по крайней мере, шестьдесят пять лет, если бы они жили в Торки... Может быть, Истборн или Сент-Леонард...

Леди Энкейтлл посмотрела на последнюю ложку крем-брюле, подумала и очень деликатно отложила ее в сторону, оставив крем несъеденным. Дэвид, единственный, кто любил десерт, мрачно смотрел на свою пустую тарелку.

Леди Энкейтлл встала из-за стола.

– Я думаю, всем сегодня хочется лечь спать пораньше, – сказала она. – Такой напряженный день, не правда ли? Когда читаешь о подобных вещах в газете, не можешь даже представить себе, насколько это утомительно. Я чувствую себя так, словно прошла пешком миль пятнадцать... Хотя я ничего не делала, а только сидела... Но это тоже утомительно! Ведь не станешь читать книгу или газету – это так бессердечно выглядит! Хотя, я думаю, прочитать передовую статью в «Обсервер» вполне прилично... Но не «Ньюс оф зе Волд». Вы со мной согласны, Дэвид? Мне интересно знать, что думают молодые люди. Не хочется отставать от жизни.

Дэвид проворчал, что никогда не читает «Ньюс оф зе Волд».

– А я всегда читаю, – заявила леди Энкейтлл. – Мы, правда, делаем вид, что получаем ее ради слуг, но Гаджен, человек весьма тактичный, забирает газету только после чая. По-моему, это самая интересная газета! Все подробности о женщинах, которые кончают жизнь самоубийством, положив голову на газовую плиту... Оказывается, таких невероятное множество!

– Что они будут делать, когда в домах все будет электрифицировано? – произнес Эдвард с легкой улыбкой.

– Думаю, они вынуждены будут примириться со своим существованием... И это намного разумнее!

– Я с вами не согласен, сэр, – сказал Дэвид, – в том, что все дома в будущем должны быть электрифицированы. Нельзя исключать централизованного обеспечения электроэнергией. Все дома рабочего класса должны быть экономичными...

Эдвард поспешил заметить, что не очень разбирается в этом вопросе, и губы Дэвида скривились в презрительной улыбке.

Гаджен, двигаясь несколько медленнее обычного, чтобы передать ощущение скорби, внес на подносе кофе.

– О, Гаджен, – обратилась к нему леди Энкейтлл, – об этих яйцах... Я хотела было, как всегда, поставить на них карандашом дату. Не попросите ли вы миссис Медуэй сделать это?

– Я думаю, миледи, вы сами убедитесь в том, что все исполнено должным образом. – Он кашлянул. – Я сам все сделал.

– О, благодарю вас, Гаджен!

Когда он вышел, леди Энкейтлл негромко заметила:

– Поистине Гаджен великолепен! Да и все слуги просто удивительны. Им можно посочувствовать, что приходится терпеть в доме полицейских. Для них это, наверное, ужасно. Между прочим, кто-нибудь остался?

– Ты имеешь в виду полицейских? – спросила Мидж.

– Да. Разве они обычно не оставляют в холле кого-то из своих? Или, может быть, он следит за парадной дверью из кустов?

– Зачем им нужно стеречь парадный вход?

– Я, право, не знаю. Судя по книгам, они всегда так делают. А потом ночью еще кто-нибудь оказывается убитым.

– О Люси, не надо! – воскликнула Мидж.

– Извини, дорогая. Глупо с моей стороны. И конечно никого больше не убьют. Герда уехала домой... Я хочу сказать... О, Генриетта, дорогая, извини! Я не хотела...

Генриетта ничего не ответила. Она стояла у круглого столика, разглядывая записи, сделанные во время вчерашней игры в бридж.

– Извини, Люси, что ты сказала? – спросила она.

– Мне хотелось бы знать, остался ли кто-нибудь из полицейских?

– Как остатки товара после распродажи? Не думаю. Они все, должно быть, отправились к себе в участок, чтобы записать все, что мы сообщили соответствующим «полицейским языком».

– На что ты смотришь, Генриетта?

– Да так, ни на что. – Она прошла через комнату и подошла к камину. – Что, по-твоему, делает сегодня Вероника Крэй?

Выражение беспокойства промелькнуло на лице леди Энкейтлл.

– Дорогая! Уж не думаешь ли ты, что она может снова явиться? Она, должна быть, уже слышала...

– Да, – задумчиво произнесла Генриетта, – думаю, она слышала.

– Кстати, это мне напомнило... – сказала леди Энкейтлл. – Я обязательно должна позвонить Кэри. Мы не можем принять их завтра к ланчу, сделав вид, будто ничего не произошло.

Она вышла из гостиной.

Дэвид, проклиная в душе своих родственников, проворчал, что хочет посмотреть что-то в «Британнике». «В библиотеке, – подумал он, – по крайней мере, будет спокойнее».

Генриетта, подойдя к стеклянной двери и открыв ее, вышла в сад. После минутного колебания Эдвард последовал за ней. Когда он подошел, она стояла, глядя на небо.

– Не так тепло, как вчера, не правда ли? – сказала она.

– Да, заметно холоднее, – вежливо отозвался Эдвард.

Генриетта стояла, глядя на дом. Окинула взглядом окна, потом повернулась в сторону парка. Эдвард понятия не имел о том, что у нее на уме.

– Давай лучше вернемся. Холодно. – Он двинулся к дому.

Генриетта покачала головой.

– Хочу немного пройтись. К бассейну...

– Я пойду с тобой... – Он сделал шаг в ее сторону.

– Нет, спасибо, Эдвард. – Слова звучали резко, словно рассекали холодный воздух. – Я хочу побыть одна с моим мертвым...

– Генриетта, милая... Я ничего не говорил, но ты знаешь, как я сожалею...

– Сожалеешь? Ты сожалеешь, что умер Джон Кристоу? – Тон был все таким же неприятно резким.

– Я хотел сказать, что мне жаль тебя, Генриетта. Я понимаю, это должно быть... большим потрясением.

– Потрясением? О, я очень вынослива, Эдвард! Я могу выдержать потрясение. А для тебя это тоже было потрясением? Что ты чувствовал, когда увидел его лежащим там, у бассейна? Полагаю, ты был доволен. Тебе не нравился Джон Кристоу.

– Он и я... У нас не очень много общего, – тихо сказал Эдвард.

– Как деликатно ты выражаешься! Как сдержанно! Однако, по правде говоря, у вас было нечто общее. Вы оба любили меня, не правда ли? Только это не объединяло вас... как раз наоборот.

Луна полностью вышла из-за облака, и Эдвард поразился, увидев лицо Генриетты. Он всегда представлял себе Генриетту в отражении Эйнсвика. Для него она навсегда осталась смеющейся девушкой с глазами, полными радостного ожидания. Женщина, которую он видел теперь перед собой, казалась незнакомой. Глаза ее сверкали, но были холодны и смотрели на него враждебно.

– Генриетта, милая, – сказал он серьезно, – поверь, я сочувствую тебе... в твоем горе, твоей потере.

– Горе?

Вопрос удивил его. Казалось, она спрашивала не его, а самоё себя.

– Так быстро... это может случиться так быстро, – проговорила она тихо. – Сейчас жив, дышит, а через мгновение – мертв, его не стало, пустота!.. О, пустота! А мы едим крем-брюле и считаем себя живыми, в то время как Джон, который был самым живым среди нас, – мертв! Ты вслушайся в это слово: мертв... мертв... мертв. И вот оно уже не имеет смысла... никакого смысла. Просто странное коротенькое слово, похожее по звуку на треск сломанной ветки. Мертв... мертв... мертв... Как тамтам, звучащий в джунглях, верно? Мертв... мертв... мертв...

– Прекрати! Ради всего святого, прекрати!

Она с удивлением посмотрела на него.

– Ты не ожидал, что я буду так вести себя? Ты думал, я буду сидеть и тихо лить слезы в хорошенький носовой платочек, а ты будешь успокаивать меня, держа за руку? Конечно, это большое потрясение, но со временем я успокоюсь, а ты прекрасно утешишь меня. Ты в самом деле хороший. Ты очень хороший, Эдвард, но такой... совсем другой.

Эдвард отшатнулся. Лицо его напряглось.

– Да, я всегда это знал, – сказал он сухо.

Генриетта с ожесточением продолжала:

– Как ты думаешь, каково мне было сидеть весь вечер, зная, что Джон мертв и никому до этого нет дела, кроме меня и Герды! Ты – доволен, Дэвид – смущен, Мидж – взволнована, Люси – деликатно радуется тому, что ожили страницы «Ньюс оф зе Волд»!.. Разве ты не видишь всей чудовищности этого фантастического кошмара?

Эдвард ничего не ответил. Он отступил назад, в тень.

– Сегодня, – сказала Генриетта, глядя на него, – никто не кажется мне настоящим, никто... кроме Джона!

– Да, знаю. Я не очень настоящий, – тихо сказал Эдвард.

– Какая же я дрянь, Эдвард! Но я не могу иначе, не могу согласиться с тем, что Джон, в котором было столько жизни, – мертв!

– А я, наполовину мертвый, – живу...

– Этого я не имела в виду, Эдвард!

– Думаю, ты имела в виду именно это, и, очевидно, ты права.

– Это не горе... – продолжала она задумчиво, возвращаясь к прежней мысли. – Может быть, я не могу почувствовать горя. Может, никогда не смогу... И все же... мне хотелось бы горевать по Джону...

Ее слова казались невероятными. Однако Эдвард удивился еще больше, когда Генриетта вдруг сказала почти деловым тоном:

– Я должна идти к бассейну, – и скрылась за деревьями.

С трудом переставляя негнущиеся ноги, Эдвард вошел в дом.

Мидж видела, как Эдвард шагнул в гостиную. Ничего не видящий взгляд; в сером, словно иззябшем лице – ни кровинки. Он не заметил ее короткого восклицания, которое она сразу же подавила. Почти машинально он прошел по комнате, опустился на стул и, чувствуя, что от него чего-то ждут, сказал:

– Холодно.

– Вам холодно, Эдвард? Может быть, мы... может быть, я зажгу камин?

– Что?

Мидж взяла коробку спичек с камина, опустилась на колени и разожгла огонь. Осторожно, искоса она посмотрела на Эдварда. Он был, казалось, совершенно ко всему безразличен.

– Огонь – это очень хорошо, – наконец произнес Эдвард. – Он согревает...

«Надо же, совсем застыл, – подумала Мидж. – Но сейчас ведь не так холодно... Это Генриетта. Что она ему сказала?»

– Эдвард, пододвиньте стул ближе к огню.

– Что?

– Ваш стул, Эдвард, ближе к огню, – сказала она громко и медленно, словно говорила с глухим.

Неожиданно, настолько неожиданно, (у Мидж сразу камень свалился с души), Эдвард, прежний Эдвард был опять с ней и нежно ей улыбнулся.

– Вы что-то сказали, Мидж? Извините! Я задумался.

– О, ничего особенного. Просто зажгла камин.

Трещали поленья, ярким и чистым пламенем горели еловые шишки. Эдвард смотрел на них.

– Какой приятный огонь!

Он протянул к пламени длинные, тонкие руки, чувствуя, как напряжение покидает его.

– В Эйнсвике у нас всегда были еловые шишки, – сказала Мидж.

– И теперь тоже. Каждый день корзинка с еловыми шишками ставится у каминной решетки.

Эдвард в Эйнсвике... Мидж прикрыла глаза, представляя себе эту картину. Эдвард скорее всего в библиотеке, в западной части дома. Высокая магнолия почти закрывает одно окно, в полдень наполняя всю комнату золотисто-зеленым светом. Из другого окна видна лужайка, где, как страж, поднимается высокая сосна, а немного вправо от нее – большой медный бук.

О, Эйнсвик... Эйнсвик!

Мидж явственно ощутила аромат магнолии, на которой даже в сентябре остается несколько крупных белых восковых цветков, издающих сладковатый запах... И запах сосновых шишек, горящих в камине... И специфический, чуть затхлый запах старой книги в руках у Эдварда. Он читает, сидя на стуле с седловидной спинкой. Взгляд от книги скользит к огню; он думает о Генриетте...

Мидж шевельнулась и спросила:

– Где Генриетта?

– Пошла к бассейну.

– Зачем?

Отрывистый, глубокий голос Мидж словно разбудил Эдварда.

– Мидж, дорогая, вы, конечно, знаете... или догадываетесь. Генриетта знала Кристоу довольно близко...

– О разумеется, это всем известно! Но мне непонятно, зачем она отправилась на то место, где он был убит. Это совсем не похоже на Генриетту. Ей не свойственна сентиментальность!

– Разве кто-нибудь из нас знает своего ближнего? Например, Генриетту...

Мидж нахмурилась.

– В конце концов, Эдвард, вы и я, мы знаем Генриетту всю нашу жизнь!

– Она изменилась.

– Да нет! Я не думаю, что человек может измениться.

– Генриетта очень изменилась.

Мидж удивленно посмотрела на него.

– Больше, чем вы или я?

– О, я знаю, что не изменился. А вы...

Взгляд Эдварда наконец остановился на девушке, стоявшей на коленях у каминной решетки. Он вглядывался в ее лицо как бы издалека: квадратный подбородок, темные глаза, решительный рот.

– Мне хотелось бы чаще видеть вас, Мидж.

Она улыбнулась:

– Я понимаю, в наши дни общаться нелегко.

Снаружи донесся какой-то звук, и Эдвард встал.

– Люси права, – сказал он. – День был действительно утомительный...

Он вышел из комнаты в ту минуту, когда из сада через застекленную дверь вошла Генриетта.

– Что ты сделала с Эдвардом? – накинулась на нее Мидж.

– С Эдвардом? – спросила рассеянно Генриетта; наморщив лоб, она, казалось, думала о чем-то очень далеком.

– Да, с Эдвардом. Он выглядел ужасно: холодный, мрачный и бледный.

– Мидж, если тебе так небезразличен Эдвард, почему ты не предпримешь что-нибудь?

– Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю. Стань на стул и закричи! Чтобы он обратил на тебя внимание. Разве ты не знаешь, что с такими людьми, как Эдвард, по-другому нельзя.

– Он никого не полюбит, кроме тебя, Генриетта. Он всегда тебя любил!

– Это очень неразумно с его стороны. – Генриетта быстро взглянула на бледное лицо Мидж. – Я обидела тебя. Извини. Просто сегодня я ненавижу Эдварда!

– Ненавидишь Эдварда? Как ты можешь?..

– О да, могу! Ты не знаешь...

– Что?

– Он напоминает мне многое, – медленно сказала Генриетта, – что я хотела бы забыть.

– Что именно?

– Ну, например, Эйнсвик!

– Эйнсвик? Ты хотела бы забыть Эйнсвик?! – В голосе Мидж было недоумение.

– Да, да, да! Я была там счастлива! А сейчас я не могу вынести даже напоминания о счастье. Неужели ты не понимаешь? Это было время, когда не знаешь, что тебя ждет, когда веришь, что все будет прекрасно! Некоторые люди мудры... они не надеются быть счастливыми. Я надеялась... Я никогда не вернусь в Эйнсвик! – резко добавила она.

– Кто знает, – задумчиво сказала Мидж.

В понедельник утром Мидж проснулась внезапно. Мгновение она лежала в полусне, взгляд ее беспокойно устремлялся к двери, она ожидала увидеть там леди Энкейтлл... Что это Люси сказала в то первое утро, появившись в дверях? Трудные выходные? Она была озабочена... думала, случится что-то неприятное...

Да, что-то неприятное произошло... что-то лежащее теперь тяжким грузом на сердце и душе Мидж... о чем она не хочет ни думать, ни вспоминать... Что-то пугающее, связанное с Эдвардом!

Мгновенно вернулась память. Какое омерзительное слово «убийство»!

«О нет, – думала Мидж, – не может быть! Мне просто приснилось. Джон Кристоу убит, мертв... там, около бассейна. Кровь и голубая вода... как на обложке детективного романа. Неправдоподобно, нереально! С нами такое не должно было случиться. Если бы мы сейчас были в Эйнсвике! Там ни за что бы не случилось ничего подобного».

Невыносимая тяжесть, давившая на нее, сконцентрировалась теперь под ложечкой, вызывая легкую тошноту.

Нет, это не сон! Происшествие в стиле «Ньюс оф зе Волд»! В этом деле замешаны все: и она, и Эдвард, и Люси, и Генри, и Генриетта...

Несправедливо! Совершенно несправедливо... Герда убила своего мужа, а мы тут совершенно ни при чем!

Мидж беспокойно шевельнулась.

Тихая, неумная, чуть жалкая Герда... Разве она способна на такие мелодрамы? Герда, конечно, никого бы не смогла убить.

И снова ей стало не по себе. Нет-нет, так думать нельзя... Если не Герда, то кто же другой? Герда стояла над телом Джона с револьвером в руке. Револьвер она взяла из кабинета Генри.

Герда сказала, что нашла Джона мертвым и подняла револьвер. А что она могла сказать? Она ведь должна была что-то ответить, бедняга.

Хорошо Генриетте защищать Герду... Однако заявив, что все сказанное Гердой правдоподобно, подумала ли она, к чему может привести следствие? К самым невероятным результатам.

Вчера вечером Генриетта была очень странной. Но это, конечно, шок, вызванный смертью Джона Кристоу. Бедная Генриетта... Она так сильно любила Джона! Но, конечно, со временем это пройдет, все проходит... И тогда она выйдет замуж за Эдварда и будет жить в Эйнсвике, и Эдвард наконец будет счастлив.

Генриетте всегда нравился Эдвард. Просто так уж случилось, что Джон Кристоу, энергичный, властный, встал на их дороге, и Эдвард в сравнении с ним выглядел таким... таким блеклым.

Когда Мидж спустилась к завтраку, она была поражена – Эдвард, теперь, когда рядом не было Джона Кристоу, снова стал самим собой. Он выглядел более уверенным, не таким замкнутым и нерешительным. Эдвард любезно разговаривал с Дэвидом, который по-прежнему смотрел сердито и отвечал неохотно.

– Дэвид, вы должны чаще приезжать в Эйнсвик. Мне хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя там как дома и получше познакомились с имением.

Накладывая себе джем, Дэвид холодно ответил:

– Такие большие имения абсолютно нелепы. Их необходимо разделить.

– Надеюсь, это произойдет после меня, – улыбаясь сказал Эдвард. – Мои арендаторы довольны.

– А не должны бы! – заявил Дэвид. – Никто не должен быть доволен.

– «Если бы мартышки были довольны своими хвостами», – проговорила леди Энкейтлл, стоя у буфета и рассеянно глядя на блюдо с почками. – Эти стихи я учила еще в детстве и никак не могу припомнить, как дальше. Я должна поговорить с вами, Дэвид, и узнать от вас новые идеи. Насколько я поняла, нужно всех ненавидеть и в то же время предоставить им бесплатное образование и медицинское обслуживание. Бедняги! Эти беспомощные детишки, толпящиеся каждый день в школах... и рыбий жир, который насильно вливают младенцам, хотят они того или нет... Препротивно пахнущая жидкость!

«Люси, – подумала Мидж, – ведет себя как всегда». Гаджен, мимо которого Мидж прошла в холле, тоже выглядел как всегда. Жизнь в «Лощине», казалось, опять шла своим чередом. С отъездом Герды все происшедшее стало похоже на страшный сон. Вскоре послышался скрип колес по гравию, и машина сэра Генри подъехала к дому. В Лондоне он переночевал в клубе и выехал рано.

– Ну как, дорогой, – спросила Люси, – все в порядке?

– Да, секретарь – очень компетентная девушка – была на месте и все взяла на себя. Там, кажется, была сестра. Ее вызвала секретарша.

– Я так и думала, – сказала леди Энкейтлл. – Из Танбридж-Уэллс.

– Кажется, Бексхилл, – взглянув с недоумением на жену, ответил сэр Генри.

– Бексхилл? Пожалуй... Да, вполне возможно, – после некоторого раздумья согласилась леди Энкейтлл.

Подошел Гаджен:

– Сэр Генри, звонил инспектор Грэйндж. Заседание суда назначено на среду в одиннадцать часов.

Сэр Генри кивнул головой.

– Мидж, – сказала леди Энкейтлл, – ты позвонила бы в свой магазин...

Мидж медленно пошла к телефону. Вся жизнь ее протекала так размеренно и заурядно... Она чувствовала, что ей не хватит слов, чтобы объяснить хозяйке магазина, почему после четырех выходных она все-таки не может вернуться на работу. Сказать, что она замешана в убийстве... Это звучит просто дико! Дико! К тому же мадам Элфридж – особа, которой не так-то просто что-либо объяснить...

Мидж решительно вздернула подбородок и сняла телефонную трубку.

Разговор вышел таким, как она и ожидала. Противный хриплый голос той ядовитой коротышки прозудел:

– Что такое, мизз Харказзл? Змерть? Похороны? Вы прекраззно знаете, что у меня не хватает людей! Вы думаете, я буду терпеть важи оправдания? О конежно, вы там, полагаю, развлекаетезь!

Мидж, прервав ее, объяснила все коротко и понятно.

«Полизия?! Вы зказали полизия... – Голос мадам Элфридж сорвался на визг. – Вы зпутались з полизия?!»

Стиснув зубы, Мидж продолжала объяснять. Как грязно опошлила эта женщина на другом конце провода случившееся у них горе. Вульгарное полицейское дело! Сколько же желчи в этом существе!

В комнату вошел Эдвард, но, увидев, что Мидж говорит по телефону, хотел было уйти. Она остановила его:

– Останьтесь, Эдвард. Пожалуйста, прошу вас!

Присутствие Эдварда давало ей силу противостоять ядовитым замечаниям, сыпавшимся ей в ухо. Она убрала руку, которой закрывала трубку.

– Что? Да, извините, мадам. Но, видите ли, это не моя вина...

Противный хриплый голос продолжал сердито кричать:

– Кто эти важи друзья? Что это за люди, езли у них в доме полизия и убийство? Мне вообже хочется, чтобы вы не возвражжализ! Я не могу допузтить, чтобы позтрадала репутазия моего магазина!

Мидж отвечала покорно и уклончиво. Наконец, со вздохом облегчения, положила трубку. Ее подташнивало и всю трясло.

– Это место, где я работаю, – объяснила она. – Я должна была сообщить, что не могу вернуться до вторника из-за судебного разбирательства и... полиции.

– Что собой представляет этот магазин одежды, где вы работаете? Надеюсь, хозяйка магазина вела себя порядочно? Она симпатичная, приятная женщина?

– Я бы этого не сказала! Она из Уайтчепла. С крашеными волосами и голосом как у коростеля.

– Но, Мидж, милая...

Выражение ужаса на лице Эдварда почти заставило Мидж рассмеяться – он выглядел таким озабоченным.

– Дитя мое... вы не должны работать в этом магазине. Если уж работать, надо выбрать место с приятным окружением, чтобы вам были по душе люди, с которыми общаешься.

Мидж мгновение смотрела на него, не отвечая.

«Ну, как ему объяснишь, – думала она, – такому человеку, как Эдвард? Что он знает о рынке труда, о работе?» В душе Мидж внезапно поднялась волна горечи. Люси, Генри, Эдвард... да, даже Генриетта... всех их отделяет от нее непреодолимая пропасть... пропасть, разделяющая праздных людей и работающих. Они не имеют представления о том, как трудно найти работу, а уж если нашел, то чего стоит ее не потерять! Конечно, можно сказать, что ей, собственно говоря, нет надобности зарабатывать на жизнь. Люси и Генри с удовольствием взяли бы ее к себе... или с равным удовольствием могли бы выделить ей содержание. Эдвард охотно сделал бы то же самое. Но что-то не позволяло ей принять легкую жизнь, предлагаемую состоятельными родственниками. Изредка приезжать и погружаться в прекрасно налаженную, роскошную жизнь «Лощины» – само по себе превосходно! Этим Мидж могла наслаждаться. Однако стойкий дух независимости удерживал ее от того, чтобы принять такую жизнь из чьих-то рук. Это же чувство не разрешало Мидж открыть собственное дело – не хотела одалживаться у родственников и друзей. Она вдоволь насмотрелась, чем это кончается.

Мидж не хотела ни брать деньги взаймы, ни пользоваться протекцией. Она сама нашла себе работу на четыре фунта в неделю, и мадам Элфридж, нанявшей ее в надежде, что Мидж направит в ее магазин своих друзей из фешенебельного общества, пришлось разочароваться. Мидж стойко отклоняла подобные попытки всех друзей и знакомых.

Мидж не питала никаких иллюзий в отношении своей работы. Она испытывала отвращение к магазину, к мадам Элфридж, к постоянному раболепству перед раздражительными и дурно воспитанными покупательницами, но она очень сомневалась в том, что сможет найти другое более приятное место, ведь у нее не было никакой специальности.

Разглагольствования Эдварда о том, что перед ней открыт широкий выбор, невыносимо ее раздражали. Как он мог жить в мирке, настолько оторванном от реальности?

Они – Энкейтллы! Все до одного! А она... она лишь по матери Энкейтлл! Порою, как, например, этим утром, она вообще не чувствовала себя своей в этой семье. Она была дочерью только своего отца.

Воспоминания об отце вызвало в душе острую боль и жалость. Седой, с вечно усталым лицом. Он столько лет старался спасти небольшое семейное предприятие, которое было обречено и, несмотря на все усилия и заботы, медленно разорялось. Не из-за неспособности отца вести дела... Просто оно устарело – наступал прогресс.

Как ни странно, любовь Мидж была отдана не ее блестящей матери из рода Энкейтллов, а тихому усталому отцу. Каждый раз, возвращаясь после визита в Эйнсвик, которым неистово восторгалась всю жизнь, она читала легкое неодобрение на усталом отцовском лице, и тогда бросалась ему на шею, повторяя: «Я рада, что вернулась домой... Я рада быть дома!»

Мать умерла, когда Мидж было тринадцать лет. Иногда Мидж сознавала, как мало она знала о своей матери, рассеянной, очаровательной и веселой. Сожалела ли она о своем замужестве, которое поставило ее вне клана Энкейтллов? Этого Мидж не знала.

После ее смерти отец становился все более тихим и на глазах седел. Попытки устоять в борьбе с конкурентами делались все более бесполезными. Он умер тихо и незаметно, когда Мидж было восемнадцать лет.

Мидж жила у многих родственников со стороны Энкейтллов, принимала от них подарки, развлекалась, но от денежной помощи отказывалась. И хотя она любила их, иногда остро чувствовала себя человеком не из их круга.

«Они ничего не знают о жизни», – думала она с затаенной враждебностью.

Эдвард, чуткий как всегда, озадаченно смотрел на нее.

– Я чем-то вас расстроил? – спросил он мягко.

В комнату вошла Люси. Она была в самой середине одного из своих обычных диалогов.

– ...Видите ли, в самом деле неизвестно, предпочтет ли она «Белого оленя» или нас.

Мидж удивленно посмотрела на нее, потом на Эдварда.

– На Эдварда смотреть бесполезно, он все равно не знает, – заявила леди Энкейтлл. – Но ты, Мидж, ты всегда очень практична.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Люси!

Люси казалась удивленной.

– Судебное заседание, дорогая! Должна приехать Герда. Остановится она у нас или в «Белом олене»? Конечно, здесь все связано с тяжелыми переживаниями... но в «Белом олене» найдутся люди, которые будут глазеть на нее, и, конечно, репортеры. В среду в одиннадцать или в одиннадцать тридцать? – Внезапно улыбка озарила лицо леди Энкейтлл. – Я никогда не была на суде. Думаю, что серый костюм и, конечно, шляпа, как в церкви, но, разумеется, без перчаток!

Люси прошла по комнате и, подняв телефонную трубку, сосредоточенно ее рассматривала.

– Знаете, – продолжала она, – у меня, кажется, вообще теперь нет перчаток, кроме садовых! Ну и, конечно, длинных, вечерних, оставшихся еще со времен губернаторства Генри. Перчатки – это довольно глупо, не правда ли?

– Их единственное назначение – избежать отпечатков пальцев во время преступления, – сказал улыбаясь Эдвард.

– Как интересно, что ты сказал именно это! Очень интересно! А зачем мне эта штука? – Леди Энкейтлл с легким отвращением посмотрела на телефонную трубку, которую держала в руке.

– Может быть, ты хотела кому-нибудь позвонить?

– Не думаю. – Леди Энкейтлл задумчиво покачала головой и бережно положила трубку на место. – Мне кажется, Эдвард, что ты не должен волновать Мидж. Она и так переживает из-за смерти Джона больше, чем мы.

– Дорогая Люси! – воскликнул Эдвард. – Я только выразил беспокойство по поводу места, где работает Мидж. По-моему, оно совершенно неподходящее.

– Эдвард считает, что у меня должен быть восхитительный, полный понимания и сочувствия работодатель, который сможет меня оценить, – сухо сказала Мидж.

– Милый Эдвард, – с полным пониманием улыбнулась Люси и вышла из гостиной.

– Серьезно, Мидж, – обратился к ней Эдвард, – меня беспокоит...

– Она платит мне четыре фунта в неделю, – перебила его Мидж. – В этом все дело!

Она быстро прошла мимо Эдварда и вышла в сад.

Сэр Генри сидел на своем привычном месте – низкой ограде, но Мидж свернула в сторону и направилась к цветочной дорожке. Ее родственники, конечно, очаровательны, но сегодня все их очарование ей ни к чему.

В верхней части дорожки на скамье сидел Дэвид Энкейтлл. Чрезмерным очарованием он не отличался. Мидж направилась прямо к нему и села рядом, отметив про себя со злорадством его замешательство.

«Как невероятно трудно, – подумал Дэвид, – удрать от людей».

Он вынужден был покинуть спальню из-за стремительного нашествия горничных со швабрами и тряпками. Библиотека с «Британникой», на что он уповал с оптимизмом, тоже оказалась ненадежным убежищем. Леди Энкейтлл дважды появлялась и исчезала из библиотеки, ласково обращаясь к нему с вопросами, на которые, кажется, просто невозможно дать разумный ответ.

Он вышел в сад поразмышлять о своем положении. Этот визит, на который он нехотя согласился, теперь затянулся из-за внезапного убийства. Дэвид, предпочитавший созерцательность «Академического прошлого» или серьезные дискуссии относительно «Будущего левого крыла», не привык иметь дело с жестокой реальностью настоящего. Дэвид, как он решительно заявил леди Энкейтлл, никогда не читал «Ньюс оф зе Волд», но случилось так, что происшествие, достойное этой газетенки, само пожаловало в «Лощину».

Убийство! Что подумают его друзья! Как, вообще говоря, следует относиться к убийству? Какую реакцию оно должно вызвать – скуку? Отвращение? Или восприниматься как нечто слегка забавное?

Стараясь разобраться во всем этом, Дэвид меньше всего хотел, чтоб ему помешала Мидж. Он с беспокойством посмотрел на нее, когда она села рядом, и его удивил вызывающий взгляд, которым она ему ответила. Несимпатичная девушка и никакого интеллекта.

– Как вам нравятся ваши родственники?

Дэвид пожал плечами:

– Разве об этом думают!

– Стоит ли вообще о чем-либо думать?! – подхватила Мидж.

«Уж она-то, – заметил про себя Дэвид, – вовсе не способна думать». И добавил почти любезно:

– Я анализировал свою реакцию на убийство.

– Странно, конечно, быть причастным к убийству, – сказала Мидж.

– Утомительно, – отозвался, вздохнув, Дэвид. – Пожалуй, это самое подходящее определение. Все клише, которые приходят на ум, существуют только на страницах детективных романов!

– Вы, наверное, сожалеете о том, что приехали? – спросила Мидж.

Дэвид вздохнул.

– Да, я мог бы остаться с моим другом в Лондоне. У него книжный магазин, где продаются книги «Левого крыла».

– Я думаю, здесь комфортабельнее, – сказала Мидж.

– Разве комфорт так уж необходим? – презрительно спросил Дэвид.

– Иногда я чувствую, что не могу думать ни о чем другом, – сказала Мидж.

– Отношение к жизни избалованного человека! – заявил Дэвид. – Если бы вы работали...

– А я работаю, – прервала его Мидж. – Именно поэтому у меня тяга к комфорту: удобные кровати, мягкие подушки. Рано утром у вашей постели тихо ставят чашку чаю. Керамическая ванна, много горячей воды, чудесные соли для купанья, мягкие кресла, в которых просто утопаешь...

Мидж остановилась.

– Все это рабочие должны иметь, – заявил Дэвид.

Хотя он несколько сомневался по поводу ранней чашки чаю, тихо поставленной на подносе у кровати. Это звучало уж слишком по-сибаритски для серьезно организованного общества.

– Не могу не согласиться с вами, – сердечно подхватила Мидж.

Когда зазвонил телефон, Эркюль Пуаро наслаждался утренней чашечкой шоколада. Он встал и поднял трубку.

– Алло!

– Мосье Пуаро?

– Леди Энкейтлл?

– Как мило, что вы узнали меня по голосу. Я не помешала?

– Нисколько! Надеюсь, на вас не слишком сказались вчерашние горестные события?

– Нет, благодарю вас. В самом деле горестные, хотя я чувствую себя полностью от них отстраненной. Я позвонила, чтобы узнать, не сможете ли вы зайти... Я понимаю, что причиняю вам неудобство, но я в самом деле очень обеспокоена.

– Разумеется, леди Энкейтлл. Вы хотите, чтобы я зашел сейчас?

– Да, именно сейчас. Как можно скорее. Очень любезно с вашей стороны.

– Не стоит благодарности. Разрешите, я пройду через лес.

– О да, конечно... Это кратчайший путь. Очень вам благодарна, мосье Пуаро!

Задержавшись, чтобы смахнуть несколько соринок с бортов пиджака и облачиться в свое легкое пальто, Пуаро вышел из дому, пересек дорогу и поспешил по тропинке через каштановую рощу. У бассейна никого не было. Полицейские закончили свою работу и ушли. В мягком туманном осеннем свете все выглядело безмятежно и мирно.

Пуаро заглянул в павильон. Он заметил, что накидку из чернобурых лисиц уже убрали, а шесть спичечных коробков все еще лежали на столике около дивана. Он снова удивился, откуда они здесь взялись.

«Совсем неподходящее место держать спички... здесь сыро. Возможно, одну коробку для удобства... но не шесть!»

Пуаро наклонился над крашеным железным столиком. Поднос с бокалами тоже был убран. Кто-то набросал карандашом на столике небрежный рисунок какого-то совершенно кошмарного дерева. Эркюлю Пуаро было просто больно смотреть на него, оно оскорбляло его строго упорядоченный ум. Пуаро щелкнул языком, покачал головой и поспешил по дорожке к дому, с удивлением думая о причине такого срочного вызова.

Леди Энкейтлл ждала у застекленной двери и сразу же увлекла его в гостиную.

– Очень любезно с вашей стороны, мосье Пуаро! – Она тепло пожала ему руку.

– К вашим услугам, мадам.

Руки леди Энкейтлл взлетели в выразительном жесте, прекрасные голубые глаза широко раскрылись.

– Видите ли, все так сложно! Инспектор Грэйндж лично беседует с Гадженом, нет, допрашивает... снимает показания... Какой термин тут подходит? Вся наша жизнь здесь зависит от Гаджена, и он, безусловно, вызывает сочувствие. Просто ужасно, что его допрашивает полицейский, пусть даже сам инспектор Грэйндж. Хотя, мне кажется, инспектор Грэйндж – приятный человек и хороший семьянин. Я полагаю, сыновья... и он, наверное, помогает им по вечерам с «Меккано»[34]... и жена, которая содержит дом в идеальной чистоте, хотя у них несколько тесновато...

Эркюль Пуаро удивленно мигал, следя за тем, как леди Энкейтлл разворачивала перед ним воображаемую картину семейной жизни инспектора Грэйнджа.

– Между прочим, у него какие-то опущенные усы, – продолжала леди Энкейтлл. – Я думаю, что чересчур чистый дом может быть иногда гнетущим... Как лица больничных медицинских сестер. Их лица прямо-таки блестят от мыла! Впрочем, это чаще за границей – там не поспевают за прогрессом! В лондонских частных лечебницах – много пудры и по-настоящему яркая губная помада. Но я хотела сказать, мосье Пуаро, вы в самом деле должны прийти к нам на ланч, когда вся эта нелепая история будет позади.

– Вы очень добры.

– Я лично не против полиции, – сказала леди Энкейтлл. – И нахожу это довольно интересным. «Разрешите помочь вам по мере сил», – сказала я инспектору Грэйнджу. Он кажется сбитым с толку, но методичным.

– Для полиции так важно определить мотив, – продолжала она. – Кстати, о больничных сестрах... Мне кажется, что Джон Кристоу... Медсестра с рыжими волосами и вздернутым носиком... довольно привлекательная. Конечно, все это было давно, и полиция может не заинтересоваться. Но, вообще говоря, неизвестно, что приходилось выносить бедняжке Герде. Она принадлежит к типу преданных людей, не так ли? Или попросту верит всему, что ей говорят. Я думаю, это разумно, если у человека нет большого ума.

Совершенно неожиданно леди Энкейтлл распахнула дверь в кабинет и увлекла за собой Пуаро, оживленно воскликнув: «Вот и мосье Пуаро!» Она проскользнула мимо него и исчезла, закрыв за собой дверь. Инспектор Грэйндж и Гаджен сидели у стола, в углу расположился молодой человек с записной книжкой. Гаджен уважительно поднялся со стула.

Пуаро поспешно извинился:

– Я сейчас уйду. Уверяю вас, я не имел ни малейшего представления, что леди Энкейтлл...

– Нет-нет, пожалуйста. – Усы Грэйнджа в это утро выглядели еще более пессимистично.

«Может быть, – подумал Пуаро, пораженный недавним описанием инспектора, сделанным леди Энкейтлл, – может быть, в доме была большая уборка или, возможно, купили индийский медный столик, так что бедному инспектору повернуться негде...»

Пуаро сердито отогнал эти мысли. Слишком чистый, но тесноватый дом инспектора Грэйнджа, его жена, сыновья с их увлечением «Меккано» – все это измышления беспокойного ума леди Энкейтлл. Однако живость и правдоподобие этой картинки заинтересовали его.

– Садитесь, мосье Пуаро, – предложил Грэйндж. – Мне хотелось кое о чем спросить вас. Я уже почти закончил.

Он снова обратился к Гаджену, который почтительно, хотя против воли, занял свое место, и повернул к собеседнику невозмутимое лицо.

– И это все, что вы можете вспомнить?

– Да, сэр. Все было как всегда, сэр. Никаких неприятностей.

– Меховая накидка... в летнем павильоне у бассейна. Кому она принадлежит?

– Вы говорите, сэр, о меховой накидке? Я заметил ее вчера, когда уносил бокалы из павильона. Эта вещь не принадлежит никому в доме, сэр.

– Чья же она?

– Возможно, она принадлежит мисс Крэй, сэр. Мисс Веронике Крэй, киноактрисе. На ней было что-то похожее.

– Когда?

– Позапрошлой ночью, когда она была здесь, сэр.

– Вы не упоминали ее в числе гостей.

– Она не была приглашена, сэр. Мисс Крэй живет в «Голубятне», гм... в коттедже, вверх по дороге. Она пришла после обеда, чтобы занять коробку спичек – у нее спички кончились.

– Она взяла шесть коробок? – спросил Пуаро.

– Верно, сэр. Ее светлость, узнав, что у нас спичек достаточно, настояла на том, чтобы мисс Крэй взяла полдюжины коробок.

– Которые она затем оставила в павильоне?

– Да, сэр. Я заметил их там вчера утром.

– Наверное, мало что ускользает от этого человека, – сказал Пуаро, когда Гаджен ушел, закрыв за собой дверь, тихо и почтительно.

– Прислуга чертовски хитра, – заметил инспектор Грэйндж. – И все-таки, – добавил он с воодушевлением, – всегда есть судомойка! Судомойки – говорят! Не то что эти высокомерные дворецкие. Я отправил человека порасспросить на Харли-стрит, – продолжал инспектор, – и сам попозже поеду туда. Там мы что-нибудь узнаем. Я полагаю, знаете ли, что жене Кристоу пришлось немало вытерпеть. Вообще эти модные доктора с их пациентками... Можно только удивляться! Как я понял со слов леди Энкейтлл, были какие-то неприятности из-за медсестры. Разумеется, леди Энкейтлл говорила очень неопределенно.

– Да, – согласился Пуаро, – это в ее манере!

Умело созданная картина. Джон Кристоу и любовные интриги с медсестрами... пикантные возможности в жизни доктора... достаточно повода, чтобы ревность Герды Кристоу привела к кульминации – убийству!

Да, ловко брошенные несколько фраз привлекают внимание к дому на Харли-стрит и уводят подальше от «Лощины», подальше от того момента, когда Генриетта Савернейк взяла револьвер из несопротивляющейся руки Герды Кристоу, и от другого момента, когда умирающий Джон Кристоу произнес: «Генриетта...» – размышлял, прикрыв веки, Пуаро. Внезапно он широко раскрыл глаза и спросил с нескрываемым любопытством:

– Ваши мальчики играют с «Меккано»?

– Что?! – Прервав свои размышления, инспектор Грэйндж уставился на Пуаро. – Странный вопрос. Вообще говоря, они еще маловаты, но я подумывал о том, чтобы подарить Тедди на Рождество набор «Меккано». А почему вы спросили?

Пуаро покачал головой.

«Такие интуитивные невероятные предположения леди Энкейтлл, – подумал Пуаро, – часто могли оказаться правильными, и это делало леди Энкейтлл особенно опасной. Беспечными – кажущимися беспечными – словами она создавала картину. И если часть этой картины оказывалась правильной, вы начинали помимо вашей воли полагать, что и другая часть картины тоже верна».

– Я хотел спросить вас, мосье Пуаро, – сказал инспектор Грэйндж, – эта мисс Крэй, актриса... она тащится сюда за спичками... Если ей нужны были спички, почему она не пришла к вам, вы живете всего в двух шагах от нее. Зачем тащиться добрых полмили?

Эркюль Пуаро пожал плечами.

– По разным причинам. Может, снобизм? Мой коттедж невелик и незначителен. Я бываю здесь только в конце недели, а сэр Генри и леди Энкейтлл – известные люди... Они живут здесь постоянно. Они, что называется, господа в этом графстве. Может быть, Вероника Крэй хотела познакомиться с ними... в конце концов, так оно и вышло...

Инспектор Грэйндж встал.

– Конечно, – согласился он, – это вполне вероятно, но не хотелось бы упустить чего-нибудь. Все-таки я не сомневаюсь, что все пойдет как по маслу. Сэр Генри опознал револьвер – он из его коллекции. Похоже, они в самом деле развлекались стрельбой по мишеням накануне – где-то после полудня. Миссис Кристоу нужно было только войти в кабинет и взять револьвер и патроны. Она видела, куда он их положил. Все довольно просто!

– Да, – пробормотал Пуаро, – все кажется довольно просто.

«Такая женщина, как Герда Кристоу, – подумал Пуаро, – именно так могла совершить убийство. Без всяких уверток и ухищрений... под влиянием тяжкого страдания – поступок в духе ограниченной, но глубоко любящей натуры. И все-таки у нее наверняка хватило бы ума хоть как-то себя обезопасить. Или она действовала в ослеплении... так сказать, в состоянии аффекта... когда разум молчит?»

Пуаро вспомнилось пустое, ошеломленное лицо Герды.

Пока он не знал... просто не знал. Но предчувствовал, что скоро узнает.

Герда стянула через голову черное платье, и оно соскользнуло на стул.

– Я не знаю... Я в самом деле не знаю, – сказала она. Лицо ее было жалким. – Теперь, кажется, ничто не имеет значения.

– Понимаю, дорогая, понимаю. – Миссис Паттерсон была доброжелательна, но тверда. Она умела обращаться с людьми, понесшими тяжелую утрату. В семье о ней всегда говорили: «В критических ситуациях Элси просто великолепна!»

В данный момент она была «великолепной» в спальне своей сестры Герды на Харли-стрит. Элси Паттерсон, высокая, худощавая женщина с решительными манерами, смотрела на Герду со смешанным чувством раздражения и сострадания.

Бедняжка Герда... Какая трагедия потерять мужа... и так ужасно... но и теперь она как будто все еще не в полной мере осознает того, что произошло. «Конечно, – размышляла миссис Паттерсон, – у Герды всегда была ужасно замедленная реакция. А тут еще и шок, об этом тоже нельзя забывать!»

– Я бы выбрала это черное креповое за двенадцать гиней,– сказала Элси отрывисто. «Вечно все надо решать!» – подумала она.

Герда стояла неподвижно, нахмурив брови.

– Я не знаю, – сказала она нерешительно, – как относился Джон к трауру. Кажется, он однажды говорил, что это ему не нравится.

«Джон, – подумала она, – если бы Джон был здесь и сказал, что мне делать». Но Джон больше не вернется. Никогда... никогда... никогда! Остывающая баранина на столе... стук захлопнувшейся двери приемной... Джон, взбегающий по лестнице через две ступеньки, энергичный, бодрый, полный жизни...

Полный жизни...

Распростертый у плавательного бассейна... капли крови, медленно стекающие через край... ощущение револьвера в руке... Кошмар, страшный сон, скоро она проснется, и все это окажется неправдой.

– Ты должна быть в черном на суде. – Резкий голос сестры прорвался сквозь неясные мысли Герды. – Будет более чем странно, если ты явишься туда в ярко-синем платье.

– Это разбирательство в суде, – произнесла Герда, прикрыв глаза. – Ужасно.

– Конечно, ужасно, дорогая, – быстро сказала Элси Паттерсон. – Но, когда все кончится, ты сразу поедешь к нам, и мы позаботимся о тебе.

Туманная пелена, словно обволакивающая ее мозг, сгустилась.

– Что же я буду делать без Джона? – проговорила она, и в ее голосе звучал почти панический испуг.

На это у Элси Паттерсон был готовый ответ:

– У тебя есть дети. Ты должна жить для них.

Зина, как же она плакала... «Мой папа умер!» И ничком на кровать... Терри, бледный, с бесконечными вопросами, не проливший ни слезинки.

«Несчастный случай, – сказала она детям. – С бедным папой произошел несчастный случай!»

Берил Коллинз (очень предусмотрительно с ее стороны) спрятала все утренние газеты, чтобы дети их не видели. И предупредила слуг. В самом деле, Берил очень добра и внимательна!

Теренс пришел к матери в темную гостиную. Губы мальчика были плотно сжаты, лицо необычно бледное, почти зеленоватое.

«Почему убили отца?»

«Несчастный случай, дорогой... Я... я не могу говорить об этом».

«Это не был несчастный случай. Почему ты говоришь неправду? Это было убийство. Так пишут в газете».

«Терри, где ты раздобыл газету? Я сказала мисс Коллинз...»

Он несколько раз кивнул головой. Так странно, совсем как глубокий старик.

«Вышел и купил. Я знал, там должно быть что-то, о чем ты нам не сказала, иначе зачем было мисс Коллинз их прятать?»

От Терри никогда нельзя было скрыть правду. Он такой дотошный, постоянно требовал объяснений.

«Мама, почему его убили?»

Совершенно потрясенная, почти в истерике она закричала:

«Не спрашивай меня об этом... Не говори об этом... Я не могу говорить об этом... Это слишком ужасно!»

«Но они узнают, правда? Я хочу сказать, они должны узнать. Это необходимо».

Так разумно, так трезво... Герде хотелось закричать, и засмеяться, и заплакать... «Ему безразлично, – подумала она, – ему все равно... Он только задает вопросы. Он даже не заплакал».

Теренс ушел, стараясь избежать утешений своей тетки Элси. Одинокий мальчуган с застывшим лицом. Он всегда чувствовал себя одиноким. Но до сегодняшнего дня это не имело значения. «Сегодня, – думал он, – все совсем иначе!» Хоть бы кто-нибудь ответил на его вопросы разумно и внятно.

Завтра, во вторник, он и Николсон Майнор должны были провести опыт с нитроглицерином. Он с таким волнением ждал этой минуты! Теперь радостное ожидание исчезло. Ему безразлично, даже если никогда больше он не получит нитроглицерин... При этой мысли Теренс пришел в ужас. Никогда больше не мечтать о научных экспериментах?! «Но если отец убит... – думал он, – мой отец – убит...»

Что-то в нем шевельнулось... укоренилось... стало медленно расти... Гнев!

Постучав, Берил Коллинз вошла в спальню. Она была бледна, собранна и как всегда практична.

– Пришел инспектор Грэйндж, – сообщила она.

Но когда Герда, судорожно вздохнув, жалобно посмотрела на нее, Берил поспешно добавила:

– Он сказал, что нет надобности вас беспокоить. Он поговорит с вами, перед тем как уйти. Это обычные вопросы, касающиеся практики доктора Кристоу, и я смогу сообщить все, что его интересует.

– О, спасибо, Колли!

Берил быстро вышла, а Герда вздохнула с облегчением:

– Колли так помогает! Она такая практичная.

– Да, разумеется, – согласилась миссис Паттерсон, – я думаю, она отличная секретарша. Очень некрасива, бедняжка, верно? Ну что ж, это даже лучше. Особенно, если работаешь с таким привлекательным мужчиной, как Джон.

– Что ты имеешь в виду? – набросилась на сестру Герда. – Джон никогда... он никогда... Ты говоришь так, словно Джон мог флиртовать или что-нибудь еще похуже, если бы у него была хорошенькая секретарша? Джон был совсем не такой!

– Конечно нет, дорогая, – сказала миссис Паттерсон, – но все-таки мы знаем, каковы мужчины!

В приемном кабинете инспектор Грэйндж был встречен холодным, воинственным взглядом Берил Коллинз. Что взгляд был именно воинственный, инспектор заметил сразу. Ну что ж, может быть, это естественно.

«Некрасивая девица, – подумал он, – я думаю, между ней и доктором ничего не было. Хотя он, может быть, ей нравился. Иногда такое бывает».

«Но не в этом случае», – пришел он к выводу после пятнадцатиминутной беседы. Ответы Берил Коллинз на все его вопросы были образцово четкими. Она отвечала быстро и, совершенно очевидно, знала все детали врачебной практики доктора Кристоу как свои пять пальцев. Инспектор сменил тактику и начал потихоньку интересоваться отношениями между Джоном Кристоу и его женой.

– Они были, – сказала Берил, – в прекрасных отношениях.

– Полагаю, все же ссорились время от времени, как все супружеские пары? – Голос инспектора звучал естественно и доверительно.

– Я не помню никаких ссор. Миссис Кристоу была невероятно преданна своему мужу... прямо-таки рабски преданна.

В голосе Берил мелькнул легкий оттенок презрения.

Инспектор его заметил. «Да она феминистка!» – подумал он, а вслух спросил:

– Совсем не могла постоять за себя?

– Нет. Просто для нее он всегда был непререкаемым авторитетом.

– Деспотичен?

Берил задумалась.

– Нет, я бы этого не сказала. Но он был, по-моему, очень эгоистичным человеком и принимал как должное то, что миссис Кристоу всегда все делала так, как он того хотел.

– Какие-нибудь трудности с пациентами? Я имею в виду с женщинами. Не бойтесь быть откровенной, мисс Коллинз. Всем известно, что у докторов бывают трудности в этом плане.

– О, вот вы о чем! – презрительно сказала Берил. – Доктор Кристоу прекрасно справлялся с подобными трудностями. У него были превосходные манеры и отличные отношения с пациентками. Он в самом деле был замечательным доктором, – добавила она с невольным восхищением в голосе.

– Были у него связи с женщинами? – спросил Грэйндж. – Отбросьте щепетильность, мисс Коллинз, нам это очень важно знать!

– Да, я поняла. Мне об этом ничего не известно.

«Пожалуй, несколько резко, – подумал инспектор, – она не знает, но, видимо, догадывается».

– А что вы скажете о Генриетте Савернейк? – прямо спросил инспектор.

Берил крепко сжала губы.

– Она была близким другом семьи.

– Не было... неприятностей из-за нее между доктором и миссис Кристоу?

– Разумеется, нет!

Ответ был категоричен. Слишком категоричен.

– А что вы можете сказать о мисс Веронике Крэй?

– Вероника Крэй?

Удивление в голосе Берил было искренним.

– Она была другом доктора Кристоу, не так ли? – спросил инспектор.

– Я никогда о ней не слышала. Хотя мне, кажется, знакомо это имя...

– Киноактриса.

– Конечно! – Нахмуренные брови Берил расправились. – Недаром мне казалось, я где-то его слышала. Но я не знала, что доктор Кристоу был с ней знаком.

Она говорила так уверенно, что инспектор решил оставить этот вопрос. Он начал расспрашивать о том, каким был доктор Кристоу в предыдущую субботу. И тут ответы Берил стали не столь четкими.

– Его поведение не было обычным, – сказала она раздумчиво.

– Чем же оно отличалось?

– Он казался рассеянным. Он долго не вызывал в кабинет последнюю пациентку, хотя обычно накануне выходных он всегда торопился поскорее закончить прием. Я думаю... да, я уверена, он был чем-то озабочен.

Но ничего более определенного она не сказала.

Инспектор Грэйндж был не очень доволен результатами допроса. Он так и не смог установить мотив преступления, а сделать это было необходимо – до того, как дело поступит к прокурору.

В глубине души Грэйндж был уверен в том, что Герда Кристоу застрелила своего мужа. Он подозревал, что она сделала это из ревности, но до сих пор не нашел никаких подтверждений. Сержант Кумбз беседовал с прислугой, но все слуги повторяли одно и то же: миссис Кристоу готова была целовать землю, по которой ступал ее муж.

«Если что-то произошло, – думал он, – то это связано с «Лощиной». Вспоминая «Лощину», инспектор испытывал определенное беспокойство. Все они там, мягко говоря, странные.

На письменном столе зазвенел телефон, и мисс Коллинз сняла трубку.

– Это вас, инспектор, – сказала она.

– Алло! Грэйндж у телефона. Слушаю. Что?..

Берил почувствовала перемену в его голосе и с любопытством на него посмотрела. Лицо инспектора было еще менее выразительным, чем обычно. Он слушал... что-то ворчал...

– Да... да, понял... Это абсолютно точно? Да? Ни тени сомнения. Да... да... да. Сейчас еду. Я здесь почти кончил... Да!

Он положил трубку и какое-то время сидел молча. Наконец, взяв себя в руки, спросил совсем другим голосом, не таким, каким задавал предыдущие вопросы:

– У вас, вероятно, нет собственного мнения обо всей этой истории?

– То есть?..

– Нет ли у вас соображений относительно личности убийцы?

– Ни малейших, инспектор, – ответила она решительно.

– Когда обнаружили тело, миссис Кристоу стояла возле него с револьвером в руке... – Инспектор умышленно не закончил фразу.

Реакция Берил была быстрой и четкой.

– Если вы подозреваете миссис Кристоу, то вы ошибаетесь. Миссис Кристоу совсем не из решительных женщин. Она очень мягкая, покорная и была полностью у мужа под башмаком. Мне кажется крайне странным, что кто-то может хоть на мгновение вообразить, будто она его застрелила. Если даже обстоятельства складываются против нее.

– Ну, а если не она, то кто? – резко спросил он.

– Понятия не имею... – подумав, ответила Берил.

Инспектор направился к двери.

– Вы хотели повидать миссис Кристоу, прежде чем уйдете? – спросила она.

– Нет... Да, пожалуй, так будет лучше!

Берил снова удивилась: тон инспектора совершенно переменился, совсем не такой, как до телефонного звонка. Какое известие могло вызвать такую значительную перемену?

Герда нервно вошла в комнату. Она выглядела несчастной и ошеломленной.

– Вы узнали что-нибудь новое о том, кто убил Джона? – спросила она негромким, дрожащим голосом.

– Еще нет, миссис Кристоу.

– Это невероятно... совершенно невероятно!

– И тем не менее это случилось, миссис Кристоу.

Она кивнула, глядя вниз, комкая носовой платок, скатывая его в маленький шарик.

– Миссис Кристоу, у вашего мужа были враги? – спросил он тихо.

– У Джона? О нет! Он был удивительный человек! Все его обожали.

– А вы знаете кого-нибудь, кто затаил бы зло против него, – инспектор сделал паузу, – или против вас?

– Против меня? – Она казалась изумленной. – О нет, инспектор.

Инспектор Грэйндж вздохнул.

– А мисс Вероника Крэй?

– Вероника Крэй? О, вы имеете в виду женщину, которая пришла в тот вечер за спичками?

– Да, вы ее знали?

Герда покачала головой.

– Я никогда не видела ее раньше. Джон был знаком с ней много лет тому назад... во всяком случае, она так сказала...

– Может быть, у нее было что-то против доктора Кристоу, а вы об этом не знали?

– Я не верю, чтобы кто-нибудь затаил злобу против Джона, – с достоинством произнесла Герда. – Он был самый добрый и бескорыстный из людей... Да, один из благороднейших людей!

– Гм, да, конечно! – сказал инспектор. – Ну что же, доброго вам утра, миссис Кристоу. Вы помните о судебном заседании? В среду, в одиннадцать часов в Маркет Деплич. Все будет очень просто... не беспокойтесь... Очевидно, отложат на неделю, чтобы мы могли продолжить расследование.

– О да, понимаю. Спасибо.

Она стояла, внимательно глядя на него. Инспектору казалось, что она даже сейчас не уразумела того, что является главным лицом, на кого падает подозрение.

Грэйндж подозвал такси – оправданный расход в свете только что полученной им по телефону информации. Куда эти сведения приведут, он не знал. На первый взгляд они казались совершенно не относящимися к делу, даже... невероятными. В этом не было никакого смысла. Однако каким-то образом – он пока не мог понять как – это должно было иметь определенную связь с расследованием.

Единственный вывод, который можно было сделать, – эта история оказалась не такой уж простой, как ему показалось сначала.

Сэр Генри удивленно смотрел на инспектора Грэйнджа.

– Я не совсем уверен, что правильно вас понимаю, инспектор.

– Все довольно просто, сэр Генри. Я прошу вас проверить вашу коллекцию огнестрельного оружия. Я думаю, она каталогизирована и снабжена указателем?

– Естественно. Однако я уже опознал револьвер как оружие из моей коллекции.

– Все оказалось не так просто, сэр Генри. – Инспектор сделал паузу. Инстинктивно он всегда был против того, чтобы сообщать какую-либо информацию, но в данном случае вынужден был это сделать. Сэр Генри – человек значительный. Он, без сомнения, уступит просьбе, но потребует объяснений. Инспектор решил, что такие объяснения необходимо дать. – Доктор Кристоу был убит выстрелом не из того револьвера, который вы опознали сегодня утром, – спокойно объяснил Грэйндж.

Брови сэра Генри поднялись.

– Удивительно! – сказал он.

Грэйндж почувствовал некоторое облегчение и благодарность сэру Генри. «Удивительно!» – вот именно, очень точное слово. Инспектор был благодарен и за то, что сэр Генри воздержался от комментариев. Да пока и не о чем было говорить. Удивительно... лучше и не скажешь.

– У вас есть основания полагать, – спросил сэр Генри, – что оружие, из которого был произведен роковой выстрел, из моей коллекции?

– Ни малейших. Но я должен убедиться, что оружие в самом деле не из вашей коллекции.

Сэр Генри одобрительно кивнул головой.

– Я вас понимаю. Ну что же, давайте начнем. Это займет немного времени.

Сэр Генри отпер стол и вынул записную книжку в кожаном переплете. Раскрывая ее, он снова повторил:

– Нужно совсем немного времени, чтобы проверить...

Что-то в голосе сэра Генри привлекло внимание инспектора. Он пристально посмотрел на него. Плечи сэра Генри поникли... он выглядел старше и более усталым.

Инспектор нахмурился. «Черт меня побери, – подумал он, – если я понимаю этих людей...»

– Гм!.. – произнес сэр Генри.

Грэйндж повернулся к нему всем корпусом. Краем глаза взглянул на стрелки часов. Двадцать... нет, тридцать минут прошло с тех пор, как сэр Генри сказал: «Это займет немного времени...»

– Сэр? – отрывисто спросил Грэйндж.

– «Смит-и-Вессон».38 отсутствует. Он был в коричневой кожаной кобуре в глубине этого ящика.

– Так... – Голос инспектора казался спокойным, хотя сам он был возбужден. – А когда, по-вашему, вы видели его на месте в последний раз?

Сэр Генри на секунду задумался.

– Это нелегко сказать, инспектор. Последний раз я открывал этот ящик неделю назад и думаю... Не будь револьвера на месте, я бы это заметил. Но я не могу сказать с уверенностью, что видел револьвер.

Инспектор утвердительно кивнул.

– Благодарю вас, сэр Генри. Я вполне понимаю. Ну что ж, я должен идти.

Инспектор спешно вышел из комнаты... Он явно был озабочен.

После ухода инспектора сэр Генри некоторое время стоял неподвижно; потом медленно вышел через застекленную дверь на террасу. Его жена (с корзинкой, в перчатках) была в саду: подрезала ножницами какие-то редкостные кусты. Она весело помахала ему.

– Что хотел инспектор? Надеюсь, он больше не будет беспокоить слуг. Знаешь, Генри, им это не по душе. Они не могут видеть в этом ничего нового или занимательного, как мы.

– А мы именно так это воспринимаем?

Она заметила необычный тон мужа и мило улыбнулась ему.

– Как устало ты выглядишь, Генри! Можно ли позволять себе так беспокоиться?

– Убийство вызывает беспокойство, Люси.

Леди Энкейтлл мгновение раздумывала, машинально продолжая подрезать ветки. Затем лицо ее стало хмурым.

– О господи!.. Это ужасные ножницы! Просто заколдованные! Вечно срезаешь ими больше, чем нужно... Что ты сказал? Убийство вызывает беспокойство? Но в самом деле, Генри, я никогда не могла понять почему! Я хочу сказать, раз уж человек должен умереть – от рака, или туберкулеза в одном из этих отвратительных светлых санаториев, или от удара (ужасно! с перекошенным на сторону лицом), или его убьют, или зарежут, или, может быть, удушат... Все сводится к одному, то есть я хочу сказать, – к смерти. На этом все беспокойства его кончаются. Зато начинаются у родственников: ссоры из-за денег, соблюдать ли траур или нет, кому достанется письменный стол тети Селины и тому подобное!..

Сэр Генри сел на каменную ограду.

– Все может оказаться более неприятным, чем мы думали, Люси.

– Ну что ж, дорогой, нужно перетерпеть! А когда все будет позади, мы можем куда-нибудь уехать. Не стоит огорчаться сегодняшними неприятностями. Давай лучше думать о будущем. Как, по-твоему, нам следует отправиться в Эйнсвик на Рождество... или лучше отложить до Пасхи?

– До Рождества еще далеко, рано составлять рождественские планы.

– Да, но мне хочется мысленно представить все заранее. Пожалуй, Пасха. Да! – Люси радостно улыбнулась. – Она, конечно, придет в себя к этому времени.

– Кто? – спросил с удивлением сэр Генри.

– Генриетта, – спокойно ответила леди Энкейтлл. – Я думаю, если свадьба будет в октябре... я имею в виду в октябре следующего года, тогда мы сможем провести в Эйнсвике Рождество. Я думаю, Генри...

– Лучше не надо, дорогая. Твои мысли слишком забегают вперед.

– Ты помнишь сарай в Эйнсвике? – спросила Люси. – Из него получится прекрасная мастерская! Генриетте нужна будет студия. Ты ведь знаешь, у нее настоящий талант. Эдвард, конечно, будет невероятно гордиться ею! Два мальчика и девочка было бы чудесно... или два мальчика и две девочки...

– Люси... Люси! Ты слишком увлеклась!

– Но, дорогой, – Люси широко распахнула прекрасные голубые глаза, – Эдвард ни на ком, кроме Генриетты, не женится. Он очень, очень упрям. Похож в этом на моего отца. Если уж он вбил себе что-нибудь в голову!.. Так что Генриетта, разумеется, должна выйти за него замуж! И теперь, когда Джона нет, она это сделает. Встреча с Джоном в самом деле была для нее величайшим несчастьем.

Он с любопытством посмотрел на нее.

– Мне всегда казалось, Люси, что Кристоу тебе нравится.

– Я находила его забавным. В нем было очарование. Но я всегда считала, что не нужно уделять слишком много внимания кому бы то ни было.

И леди Энкейтлл осторожно, с улыбающимся лицом без сожаления срезала еще одну ветку на кусте.

Эркюль Пуаро посмотрел в окно и увидел Генриетту Савернейк, идущую по тропинке к дому. На ней был все тот же костюм из зеленого твида, в котором она была в тот день, когда был убит Кристоу. Рядом с ней бежал спаниель.

Пуаро поспешил к парадной двери: перед ним, улыбаясь, стояла Генриетта.

– Можно мне войти и посмотреть ваш дом? Мне нравится осматривать дома. Я вывела собаку на прогулку.

– Конечно, конечно! Как это по-английски – гулять с собакой!

– Да, – сказала Генриетта, – я думала об этом. Вы помните эти милые стихи:

И она снова улыбнулась мимолетно сверкнувшей улыбкой.

Пуаро проводил Генриетту в гостиную. Она окинула взглядом строгую, опрятную обстановку и кивнула головой.

– Очень славно. Всего по два. Какой ужасной показалась бы вам моя студия!

– Ужасной? Но почему?

– О, повсюду налипла глина... тут и там разбросаны вещи, которые когда-то мне почему-то понравились и которые могут быть только в одном экземпляре... в паре они просто убили бы друг друга!

– Это я могу понять, мадемуазель. Вы художница – человек искусства.

– А вы, мосье Пуаро, вы разве не человек искусства?

Пуаро склонил голову набок.

– Это нелегкий вопрос. Но, в общем, я бы сказал – нет! Я знал несколько преступлений, задуманных артистически... Они являлись, понимаете ли, высшим проявлением воображения... Но раскрытие этих преступлений... Нет, здесь нужна не сила созидания. Здесь требуется страсть к установлению истины.

– Страсть к истине, – задумчиво произнесла Генриетта. – Да, я понимаю, насколько это делает вас опасным. Однако удовлетворит ли вас знание истины?

Пуаро с любопытством взглянул на нее.

– Что вы имеете в виду, мисс Савернейк?

– Я могу понять ваше желание знать. Однако достаточно ли для вас знать истину? Или вы будете вынуждены идти дальше: на основании этой истины – действовать?

Такой подход заинтересовал Пуаро.

– Вы хотите сказать, что, узнав правду о смерти доктора Кристоу, я мог бы удовлетвориться тем, что держал бы эту правду при себе. А вы знаете правду об этой смерти?

Генриетта пожала плечами.

– Кажется очевидным ответ – Герда. Как цинично, что жена или муж всегда подозреваются в первую очередь!

– Вы с этим не согласны?

– Я всегда стараюсь быть объективной.

– Мисс Савернейк, зачем вы явились сюда? – тихо спросил Пуаро.

– Должна признаться, что не обладаю вашей страстью докапываться до истины, мосье Пуаро. Прогулка с собакой – чисто английский предлог. Но вы, конечно, заметили, что у Энкейтллов нет собаки.

– Этот факт от меня не ускользнул.

– Поэтому я взяла спаниеля взаймы у садовника. Теперь вы видите, мосье Пуаро, что я не очень правдива.

И снова сверкнула короткой улыбкой. Она показалась Пуаро невероятно трогательной.

– Нет, но вы – цельная натура.

– Почему вы так говорите?

«Она удивлена... почти напугана...» – подумал Пуаро.

– Потому что, по-моему, это действительно так, – сказал он.

– Цельная натура, – повторила задумчиво Генриетта, – хотела бы я знать, что это значит на самом деле.

Она сидела очень тихо, уставившись на ковер, затем подняла голову и посмотрела на него.

– Вы не хотите узнать, почему я пришла?

– Вам, наверное, трудно подобрать нужные слова.

– Да, пожалуй. Завтра заседание в суде, мосье Пуаро. Нужно бы решить, насколько...

Она не договорила. Встав с кресла, прошла по комнате, подошла к камину, поменяла местами несколько безделушек, а вазу с астрами, стоявшую в центре стола, переставила на самый край камина, отступила назад и, склонив голову набок, разглядывала результат.

– Как вам это нравится, мосье Пуаро?

– Совсем не нравится, мадемуазель!

– Я так и думала. – Она засмеялась и быстро и ловко вернула все на прежнее место. – Ну что ж, если решила что-то сказать, нечего зря тянуть! Вы такой человек, которому почему-то можно сказать все. Итак, начнем! Как вы думаете, нужно ли, чтобы полиция знала, что я была любовницей Джона Кристоу?

Голос у нее был сухой, бесстрастный. Она смотрела не на него, а на стену, поверх его головы. Указательный палец двигался по изгибам кувшина, в котором стояли пурпурные астры. Пуаро подумал, что именно это движение помогает ей справиться с волнением.

– Понимаю. Вы были его возлюбленной, – произнес Пуаро четко и тоже бесстрастно.

– Если вы предпочитаете такое выражение.

Он с любопытством посмотрел на нее.

– Разве вы не то сказали?

– Нет!

– Почему?

Генриетта подошла и села рядом с ним на диван.

– Нужно называть вещи своими именами, – сказала она с расстановкой.

Интерес Пуаро усилился.

– Вы были любовницей доктора Кристоу... – сказал он. – Как долго?

– Около шести месяцев.

– Я полагаю, полиция без труда сможет установить этот факт?

– Думаю, да, – ответила она, немного поразмыслив, – если, конечно, полицейские будут искать чего-то в этом роде.

– О, конечно, будут. Уверяю вас.

– Да, думаю, что так. – Она помолчала. Положила руки на колени, вытянув пальцы, посмотрела на них, затем дружески взглянула на Пуаро. – Ну что ж, мосье Пуаро, что теперь делать? Идти к инспектору Грэйнджу и сказать... Да что можно сказать таким усам, как у него?! Это такие домашние, семейные усы.

Рука Пуаро потянулась к его собственным усам, которыми он очень гордился.

– Ну а мои, мадемуазель?

– Ваши усы, мосье Пуаро, – триумф искусства! Они несравнимы. Они, я в этом абсолютно уверена, – уникальны!

– Безусловно!

– И вполне вероятно, что именно они являются причиной моей откровенности. Однако если предположить, что полиция должна знать правду о Джоне и обо мне, так ли необходимо разглашать эту правду.

– Все зависит от обстоятельств, – сказал Пуаро. – Если полиция решит, что это не имеет отношения к делу, они будут сдержанны. Вас... это тревожит?

Генриетта кивнула. Некоторое время она пристально смотрела вниз, на свои пальцы, затем, подняв голову, сказала, легко и бесстрастно:

– Зачем усугублять страдания бедной Герды? Она обожала Джона, а он мертв. Она его потеряла. К чему взваливать на нее дополнительную тяжесть?

– Вы о ней беспокоитесь?

– Вы считаете это лицемерием? Вы думаете, что, если бы меня хоть немного волновало состояние Герды, я не стала бы любовницей Джона. Но вы не понимаете... Все было совсем не так. Я не разбивала его семейную жизнь... Я была... одна из многих.

– Ах вот как!

– Нет, нет, нет! – сказала она резко. – Совсем не то, что вы думаете. Это как раз возмущает меня больше всего! Превратное представление, которое может сложиться у большинства о том, каким на самом деле был Джон. Поэтому я пришла поговорить с вами... У меня была слабая надежда, что я сумею заставить вас понять. Я хочу сказать, мне нужно, чтоб вы поняли, какой личностью был Джон! Я так и вижу заголовки в газетах – «Интимная жизнь доктора»... Герда, я, Вероника Крэй! А Джон не был таким. Он не был человеком, у которого на уме одни женщины. Не женщины занимали главное место в его жизни, а работа! Именно работа давала ему самую большую радость и... да, и возможность ощутить риск. Если бы Джона неожиданно попросили назвать имя женщины, постоянно занимающей его мысли, он сказал бы: «Миссис Крэбтри!»

– Миссис Крэбтри? – переспросил с удивлением Пуаро. – Кто же такая миссис Крэбтри?

– Это старуха, – в голосе Генриетты слышались и слезы и смех, – безобразная, грязная, морщинистая и неукротимая! Джон в ней души не чаял. Его пациентка из больницы Святого Христофора. У нее болезнь Риджвея, очень редкая и неизлечимая болезнь... против нее нет никаких средств. Джон тем не менее пытался найти способ лечения. Я не могу объяснить научно; все было очень сложно... какая-то проблема гормонной секреции. Джон проводил эксперименты, и миссис Крэбтри была его самой ценной больной. У нее большая сила воли и мужество. Она хочет жить. И она любила Джона! Джон и она – были заодно, они сражались вместе. Болезнь Риджвея и миссис Крэбтри – месяцами занимали Джона... день и ночь, и ничто другое не имело значения. Вот что значило для Джона быть доктором... не кабинет на Харли-стрит и богатые толстые пациентки. Все это было побочным. Главным были напряженная научная работа и – результат. Я... О! Мне так хочется, чтоб вы поняли!

Ее руки взлетели в необычном отчаянном жесте, и Эркюль Пуаро невольно подумал, как эти руки красивы и выразительны.

– Вы, по-видимому, понимали Джона Кристоу очень хорошо, – заметил он.

– О да! Я понимала. Джон обычно как приходил, сразу начинал говорить. Не совсем со мной... скорее, мне думается, он просто рассуждал вслух. Таким образом многое становилось для него яснее. Иногда он был почти в отчаянии... например, не знал, как преодолеть возрастающую интоксикацию... И тогда у него появилась идея варьировать лекарствами. Я не могу объяснить, что это было... Больше всего это было похоже на сражение! Вы даже представить себе не можете – это неистовство, эта отрешенность от всего и вся, эти мучительные поиски. А порой – полнейшее изнеможение...

Генриетта замолчала, глаза ее потемнели; она вспоминала.

– Наверное, вы сами обладаете определенными знаниями в этой области? – с любопытством спросил Пуаро.

– Нет. Лишь настолько, чтоб понимать, о чем говорил Джон. Я достала кое-какие книги.

Она снова умолкла, лицо стало мягче, губы полуоткрылись. «Ее снова увлекли воспоминания», – подумал Пуаро. Наконец, вздохнув, она заставила себя вернуться к настоящему и грустно посмотрела на Пуаро.

– Если бы я могла сделать так, чтобы вы представили...

– Вы этого достигли, мадемуазель.

– В самом деле?

– Да, истину узнаешь, когда ее слышишь!

– Благодарю вас, но инспектору Грэйнджу объяснить это будет непросто.

– Пожалуй, вы правы. Он будет акцентировать внимание на аспекте личных отношений.

– А это как раз совсем не важно, – с жаром сказала Генриетта. – Совершенно не важно.

Пуаро удивленно поднял брови, и Генриетта ответила на его невысказанный протест.

– Уверяю вас! Видите ли... я стала со временем как бы преградой между Джоном и тем, чему он отдавал всего себя. Он все больше ко мне привязывался, из-за меня не мог не отвлекаться от главного. Испугался, что полюбит меня... а он не хотел никого любить. Джон был физически близок со мной, потому что не хотел слишком много обо мне думать. Он хотел, чтобы наша связь походила на прочие его мимолетные увлечения.

– А вы... – Пуаро пристально наблюдал за ней, – а вас удовлетворяло... такое положение вещей?

Генриетта встала.

– Нет, конечно же нет. В конце концов, я живой человек...

– В таком случае, мадемуазель, почему вы мирились?.. – спросил Пуаро, помолчав.

– Почему? – резко перебила его Генриетта. – Потому что хотела, чтобы Джон был доволен, чтоб было так, как он хотел, чтоб он мог продолжать заниматься тем, что ценил больше всего, – своей работой! Если он не хотел новых сердечных переживаний... не хотел снова чувствовать себя уязвимым... Ну что ж... я приняла это...

Пуаро потер нос.

– Только что, мисс Савернейк, вы упомянули Веронику Крэй. Она тоже была другом Джона Кристоу?

– До ее визита в «Лощину» в прошлую субботу он не видел ее пятнадцать лет.

– Он знал ее пятнадцать лет тому назад?

– Они были помолвлены. – Генриетта вернулась к дивану и села. – Я вижу, что должна все объяснить. Джон безумно любил Веронику, а она всегда была, да и сейчас осталась, настоящей стервой. Это величайшая эгоистка. Вероника поставила условие, чтобы Джон бросил все, что было ему дорого, и стал послушным муженьком мисс Вероники Крэй. Джон разорвал помолвку... и правильно сделал, но мучился дьявольски. И у него появилась идея: взять в жены кого-нибудь, кто был бы как можно меньше похож на Веронику. Он женился на Герде, грубо говоря, редкостной дуре. Все это было очень мило и удобно, однако произошло то, что должно было произойти, – настал день, когда эта женитьба стала его раздражать. У него появились разные интрижки... ничего серьезного. Герда, разумеется, ничего об этом не знала. Но я думаю, все эти пятнадцать лет с Джоном было что-то неладно, что-то связанное с Вероникой. Он так и не смог забыть ее. И вот в прошлую субботу он опять с ней встретился.

После долгой паузы Пуаро задумчиво произнес:

– В ту ночь он пошел ее провожать и вернулся в «Лощину» в три часа утра.

– Как вы узнали?

– У горничной болели зубы.

– В «Лощине» слишком много прислуги, – неожиданно заметила Генриетта.

– Но вы, мадемуазель, сами знали об этом.

– Да.

– Откуда?

После незначительной паузы Генриетта раздумчиво ответила:

– Я смотрела в окно и видела, как он вернулся.

– Зубная боль, мадемуазель?

Она улыбнулась.

– Боль совсем иного рода, мосье Пуаро! – сказала Генриетта и, поднявшись, направилась к двери.

– Я провожу вас, мадемуазель.

Они перешли дорогу и через калитку вошли в каштановую рощу.

– Нам необязательно идти мимо бассейна, – сказала Генриетта. – Мы можем обойти слева по верхней тропинке и выйти к цветочной дорожке.

Тропинка вела круто вверх к лесу. Через некоторое время они вышли на более широкую тропу, ведущую наискосок через холм, высившийся над каштановой рощей, и подошли к скамье. Генриетта села, Пуаро опустился рядом. За спиной у них был лес, под ногами – густая каштановая рощица. Как раз против их скамьи тропинка, извиваясь, вела вниз, где тускло мерцала голубая вода бассейна.

Пуаро молча наблюдал за Генриеттой. Выражение ее лица смягчилось, напряжение исчезло, лицо казалось круглее и моложе. Пуаро представил себе, как она выглядела в юности.

– О чем вы думаете, мадемуазель? – наконец спросил он очень мягко.

– Об Эйнсвике.

– Что такое Эйнсвик?

– Эйнсвик? Это имение. – Генриетта описывала Эйнсвик почти мечтательно: изящный белый дом... рядом высокая магнолия, а вокруг поднимающиеся амфитеатром холмы, поросшие лесом.

– Это был ваш дом?

– Не совсем. Я жила в Ирландии. В Эйнсвик все приезжали по праздникам – Эдвард, и Мидж, и я. На самом деле это был дом Люси. Он принадлежал ее отцу, а после его смерти перешел к Эдварду.

– Не к сэру Генри? Титул, однако, у него.

– Кавалер Ордена Бани![35] – объяснила она. – Генри – всего лишь дальний кузен.

– К кому перейдет Эйнсвик после Эдварда Энкейтлла?

– Как странно! Никогда об этом не думала. Если Эдвард не женится... – Она замолчала, и тень прошла по ее лицу.

Эркюлю Пуаро захотелось узнать, какие мысли роятся у нее в голове.

– Наверное, – медленно проговорила Генриетта, – Эйнсвик перейдет к Дэвиду. Так вот почему!

– Что почему?

– Почему Люси пригласила его. Дэвид и Эйнсвик?.. – Генриетта покачала головой. – Они как-то не подходят друг другу.

Пуаро показал на тропинку перед ними.

– По этой тропинке, мадемуазель, вы пришли вчера к плавательному бассейну?

Она вздрогнула.

– Нет, по той, что ближе к дому. Этой тропинкой пришел Эдвард. – Она внезапно повернулась к Пуаро. – Хватит об этом! Я ненавижу этот бассейн. Я ненавижу даже «Лощину»!

Пуаро тихо продекламировал:

Генриетта повернула к нему удивленное лицо.

– Теннисон, – сказал Эркюль Пуаро, с гордостью кивнув головой. – Стихи вашего лорда Теннисона.

– О чем ни спросишь там эхо... – повторила за ним Генриетта, затем произнесла тихо, почти про себя: – Ну конечно... так и есть... Эхо!

– Эхо? Что вы имеете в виду?

– Эта усадьба... Сама «Лощина»! Я почти поняла это раньше... в субботу, когда мы с Эдвардом отправились на прогулку к холмам. «Лощина» – эхо Эйнсвика! И мы все Энкейтллы! Мы не настоящие... не такие живые, каким был Джон! – Она снова повернулась к Пуаро. – Как жаль, что вы не знали его, мосье Пуаро! Мы все – тени по сравнению с Джоном. Джон был по-настоящему живым!

– Я понял это, мадемуазель, когда видел его умирающим.

– Знаю. Это чувствовал каждый. И вот Джон мертв, а мы – эхо! Мы существуем. Это, знаете ли, похоже на скверную шутку.

С лица Генриетты исчезла молодость, губы искривила горечь внезапной боли. Когда Пуаро спросил ее о чем-то, она не сразу поняла, о чем речь.

– Извините. Что вы сказали, мосье Пуаро?

– Я спросил, нравился ли вашей тете, леди Энкейтлл, доктор Кристоу?

– Люси? Между прочим, она мне кузина, а не тетя... Да, он ей очень нравился.

– А ваш... тоже кузен... мистер Эдвард Энкейтлл... ему нравился доктор Кристоу?

– Нет, не очень... но, в общем, он почти не знал его.

«Ее голос, – подумал Пуаро, – звучит несколько натянуто».

– А ваш... еще один кузен? Мистер Дэвид Энкейтлл?

Генриетта улыбнулась:

– Дэвид, я думаю, ненавидит всех нас. Он проводит время, заточившись в библиотеке, читает «Британскую энциклопедию».

– О! Серьезный юноша.

– Мне жаль его. У него тяжелая обстановка дома... Мать – человек неуравновешенный... инвалид. Единственный его способ самозащиты – чувствовать свое превосходство над окружающими. Если это ему удается – все в порядке, но иногда эта защита рушится, и тогда виден истинный Дэвид, легко ранимый и уязвимый.

– Он чувствовал свое превосходство над доктором Кристоу?

– Пытался... но, мне кажется, из этого ничего не получалось. Я подозреваю, что Джон Кристоу был как раз таким человеком, каким хотел бы стать Дэвид... В результате – он питал к Джону отвращение.

Пуаро задумчиво кивнул головой.

– Да... Самонадеянность, уверенность, мужество – черты сугубо мужского характера. Это интересно... очень интересно.

Генриетта ничего не ответила.

Сквозь каштаны, внизу у бассейна, Эркюль Пуаро увидел человека, который, наклонившись, казалось, что-то искал.

– Интересно... – снова тихо повторил Пуаро.

– Что вы сказали?

– Это кто-то из людей инспектора Грэйнджа, – ответил Пуаро. – Он как будто что-то ищет?

– Наверное, улики. А что еще могут искать полицейские? Пепел от сигарет, следы башмаков, обгорелые спички? – В голосе Генриетты была горькая насмешка.

– Да, они ищут все это, – серьезно ответил Пуаро, – иногда находят. Но настоящие улики, мисс Савернейк, в деле, подобном этому, обычно нужно искать в личных отношениях людей, связанных с преступлением.

– Я что-то не понимаю вас.

– Важны мелочи! – сказал Пуаро. Он сидел, откинув голову назад, полуприкрыв веками глаза. – Не сигаретный пепел или отпечатки резиновых каблуков, а жест, взгляд, неожиданный поступок...

Генриетта, резко обернувшись, пристально посмотрела на него. Пуаро почувствовал этот взгляд, но не повернул головы.

– Вы имеете в виду... что-нибудь определенное?

– Я думал о том, как вы, шагнув вперед, взяли револьвер из рук миссис Кристоу, а затем уронили его в бассейн.

Он почувствовал, что она слегка вздрогнула, но голос ее остался таким же ровным и спокойным:

– Герда, мосье Пуаро, довольно неуклюжий человек. В состоянии шока она могла бы выстрелить и, если в револьвере была еще пуля... поранить кого-нибудь.

– Однако было очень неуклюже с вашей стороны уронить револьвер в воду, не правда ли?

– Видите ли... У меня тоже был шок... – Генриетта помолчала. – На что вы намекаете, мосье Пуаро?

Пуаро выпрямился, повернулся в ее сторону и заговорил обычным деловым тоном:

– Если были отпечатки пальцев на этом револьвере... Я имею в виду отпечатки, сделанные до того, как миссис Кристоу взяла его в руки, было бы интересно узнать, кому они принадлежали... но этого мы теперь никогда не узнаем.

– Вы хотите сказать, что там были мои отпечатки пальцев, – тихо, но твердо сказала Генриетта. – Вы намекаете, что это я застрелила Джона и оставила револьвер около тела, чтобы Герда могла подойти и взять его... Вы на это намекаете, не так ли? Однако, если я так сделала, согласитесь, у меня хватило бы ума прежде всего стереть свои собственные отпечатки пальцев.

– Вы, мадемуазель, достаточно умны и понимаете, что, сделай вы так и не окажись на револьвере никаких следов, это было бы крайне странным! Потому что все вы накануне стреляли из этого револьвера. Герда Кристоу вряд ли стерла отпечатки пальцев до выстрела... К чему ей это?

– Значит, вы думаете, что я убила Джона? – медленно сказала Генриетта.

– Умирая, доктор Кристоу сказал: «Генриетта!»

– И вы считаете, что это было обвинением? Это не так.

– Что же в таком случае?

Генриетта, вытянув ногу, чертила носком туфли что-то на земле.

– Вы не забыли, – сказала она тихо, – что я говорила вам не так давно? О наших отношениях?

– Ах да! Вы были его возлюбленной... и, умирая, он произносит ваше имя. Очень трогательно!

– Издеваетесь?

– Нет, что вы. Но я не люблю, когда мне лгут, а именно это, я думаю, вы и пытаетесь делать.

– Я же говорила вам, что не очень правдива, – тихо сказала Генриетта, – но когда Джон сказал «Генриетта», он не обвинял меня в убийстве. Неужели вы не можете понять, что такие люди, как я, не могут лишить кого-либо жизни?! Мы творим, а не уничтожаем. Я не убиваю людей, мосье Пуаро. Я не могла бы убить, это чистая правда. Вы подозреваете меня только потому, что мое имя прошептал умирающий человек, который вряд ли сознавал, что говорит.

– Доктор Кристоу знал, что говорил! Голос был энергичный и уверенный, как у доктора во время жизненно важной операции, который говорит четко и настойчиво: «Сестра, пинцет, пожалуйста!»

– Но... – Она казалась ошеломленной, захваченной врасплох.

– И это не только из-за слов, сказанных умирающим доктором Кристоу. Я не верю, что вы способны на предумышленное убийство... Нет! Но вы могли выстрелить внезапно, под влиянием сильной обиды, негодования... и если так... если так, мадемуазель, у вас достаточно изобретательности, чтобы скрыть следы.

Генриетта поднялась со скамьи. Мгновение она стояла, глядя на него, бледная, потрясенная. Затем сказала с неожиданно разочарованной улыбкой:

– А я думала, что вы мне симпатизируете.

Пуаро вздохнул.

– К сожалению, так оно и есть, – грустно сказал он.

Генриетта ушла, а Пуаро все еще сидел на скамье, пока не увидел, как инспектор Грэйндж решительным шагом обогнул бассейн и направился по тропинке мимо павильона.

Инспектор, видимо, шел с определенной целью: или в «Тихую гавань», или в «Голубятню». «Интересно все же куда?» – подумал Пуаро.

Пуаро поднялся и пошел назад тем же путем, каким пришел. Если инспектор Грэйндж направлялся к нему, Пуаро не прочь был узнать, что тот хотел ему сообщить.

Однако, вернувшись в «Тихую гавань», он не обнаружил никаких посетителей. Пуаро задумчиво посмотрел вдоль дороги в сторону «Голубятни». Он знал, что Вероника Крэй не уехала в Лондон.

Интерес Эркюля Пуаро к Веронике Крэй усилился: роскошный мех, горка спичечных коробок, неубедительное объяснение по поводу неожиданного вторжения в субботу вечером и, наконец, рассказ Генриетты о Джоне Кристоу и Веронике.

Интересная модель отношений. Да, он воспринимал это именно так. Сложные переплетения чувств и характеров. Странный, запутанный узор, пронизанный темными нитями ненависти и страсти.

Действительно ли Герда Кристоу убила мужа? Или все было сложнее? Вспомнив свой разговор с Генриеттой, Пуаро решил, что все было не так просто. Генриетта сделала поспешный вывод, что он ее подозревает в убийстве, хотя на самом деле у него и в мыслях ничего подобного не было. Он просто считал, что она что-то знает. Знает и скрывает...

Пуаро недовольно покачал головой.

Сцена у бассейна. Инсценированная сцена, театральная.

Инсценированная кем? И для кого?

Ответ на второй вопрос был совершенно очевидным – для Эркюля Пуаро?! Так он думал в то время. Посчитал это дерзостью, шуткой дурного тона. Это так и осталось дерзостью... но не было шуткой.

А ответ на первый вопрос?

Пуаро покачал головой. Он не знал. Не имел ни малейшего представления. Он прикрыл глаза и сразу же представил себе всех их очень четко... Сэр Генри, честный, ответственный, доверенное лицо империи. Леди Энкейтлл, призрачная, неуловимая, неожиданно и ошеломляюще очаровательная, обладающая чрезвычайно опасной силой алогичного внушения. Генриетта Савернейк, которая любила Джона Кристоу сильнее, чем себя; мягкий и не уверенный в себе Эдвард Энкейтлл; темноволосая прямолинейная девушка по имени Мидж Хардкасл; ошеломленное лицо Герды Кристоу, сжимающей в руке револьвер; уязвимый юноша Дэвид Энкейтлл...

Все они угодили в сети закона. Все связаны на какое-то время безжалостными последствиями неожиданного убийства. У каждого из этих людей собственная судьба, по-своему трагичная. И где-то в этом взаимодействии характеров и эмоций скрывается истина.

Пожалуй, единственное, что увлекало Пуаро больше феномена человеческой личности, был поиск истины. И он был намерен установить истину в деле с убийством Джона Кристоу.

– Разумеется, инспектор, – сказала Вероника. – Я очень хочу помочь вам!

– Благодарю вас, мисс Крэй.

Вероника Крэй выглядела совсем не так, как представлял себе инспектор. Он был готов к встрече с неким романтическим ореолом, искусственностью, героикой и отнюдь не был бы удивлен, если бы она разыграла перед ним какую-нибудь сцену. Фактически она, как и подозревал инспектор, разыгрывала роль. Но это была не та роль, какую он ожидал.

Никакой суперженственности и сверхочарования. Перед ним была богато одетая, необыкновенно красивая, но в то же время очень деловая женщина. «Вероника Крэй, – подумал инспектор, – отнюдь не глупа».

– Мисс Крэй, нам хотелось бы получить четкое объяснение. Вы явились в «Лощину» в субботу вечером?

– Да. У меня кончились спички. Как-то забываешь, насколько подобные вещи необходимы в деревне.

– И вы отправились за спичками в «Лощину»? Почему не к вашему ближайшему соседу, мосье Пуаро?

Она улыбнулась превосходной, доверительной киноулыбкой.

– Тогда я не знала, кто мой сосед, иначе я бы к нему обратилась. Я просто подумала, что это какой-то недоросток иностранец, который, на правах соседа, может оказаться навязчивым, вы, конечно, понимаете...

«Да, – подумал инспектор, – вполне убедительно. Она заготовила этот ответ заранее, на всякий случай».

– Вы взяли спички, – продолжал инспектор, – и, как я понимаю, неожиданно встретили вашего старинного друга, доктора Кристоу?

Она кивнула.

– Бедняга Джон! Я не видела его пятнадцать лет.

– В самом деле? – В голосе инспектора чувствовалось вежливое недоверие.

– В самом деле, – ответила она твердо.

– Вы были рады его видеть?

– Очень. Всегда приятно встретить старинного друга, не так ли, инспектор?

– Возможно, в некоторых случаях.

Не ожидая дальнейших расспросов, Вероника Крэй продолжала рассказывать:

– Джон проводил меня. Вы, конечно, хотите узнать, говорил ли он что-нибудь, что могло иметь связь с трагедией. Я очень тщательно вспомнила весь наш разговор, но не нашла ничего примечательного.

– О чем вы говорили, мисс Крэй?

– О прошлом. «А ты помнишь?»... Болтали о том о сем... – Она задумчиво улыбнулась. – Мы познакомились на юге Франции. Джон почти не изменился. Разумеется, стал старше, увереннее... Как я понимаю, он был довольно известен в своей области. Джон совсем не говорил о своей личной жизни. Но у меня создалось впечатление, что его семейная жизнь сложилась не слишком счастливо, хотя это, конечно, лишь смутные впечатления. Я полагаю, его жена, бедняжка, – вполне заурядное существо, такие вечно устраивают мужьям скандалы из-за хорошеньких пациенток...

– Нет, – сказал Грэйндж, – она совсем иного склада.

– Вы имеете в виду, – быстро сказала Вероника, – что она умеет быть скрытной? Да-да, я понимаю... Это еще опаснее.

– Как я вижу, мисс Крэй, вы полагаете, что миссис Кристоу убила своего мужа?

– Я не должна была так говорить! Нельзя высказывать суждения до... как это?.. До судебного разбирательства. Я чрезвычайно сожалею, инспектор. Я сказала так, потому что моя горничная говорила, будто Герду нашли возле тела мужа с револьвером в руке. Вы знаете, эти деревенские нравы и обычаи – наговорят, чего не было, а через слуг мигом все всё узнают.

– Слуги иногда могут быть очень полезны, мисс Крэй.

– Да, я полагаю, значительную часть ваших сведений вы получаете от слуг.