Но при этом, как ни удивительно, мы знаем о ней очень мало, вернее – мы много знаем об одном отрезке ее жизни, а что было до этого и потом, можем только догадываться. Итак, что нам известно? Нам известно, что Нефертити была женой великого фараона Аменхотепа IV, того самого, который произвел невероятную революционную реформу, запретил культы всех других египетских богов и ввел поклонение одному богу – Атону.

Совсем юной девочкой Нефертити стала женой Аменхотепа IV, который позже изменил имя на Эхнатон. И мы знаем, что он ее очень любил. И это само по себе удивительно: в египетской культуре было привычно изображать фараонов такими бесчувственными, богоподобными гигантами – какие уж тут хрупкие любимые жены, какая там тонкость чувств… И было совершенно не принято изображать фараонов вместе с женой. Ну, может быть, где-то, конечно, жена фараона могла быть показана, но количество изображений Нефертити за те годы, когда она была любимой великой женой Эхнатона – огромно. И это не только самый знаменитый бюст. Есть множество изображений, где Эхнатон и Нефертити вместе молятся богу Атону, есть даже изображение в гробнице Мериры, где она вместе с Эхнатоном побеждает врагов. Трудно себе представить, чтобы египетская царица участвовала в бою, вероятно, это такое символическое изображение. Помимо этого, есть совсем небывалые для Египта вещи: их семейная жизнь запечатлена с необычайной полнотой, существует изображение Эхнатона и Нефертити в кругу семьи, мы знаем, что у них было шесть дочек, мы знаем их имена. Есть очень трогательные изображения, где эти маленькие девочки сидят на коленях у родителей, как они гладят их, как родители радуются, глядя на них. Потом мы видим, как происходит ужасное несчастье – умирает дочка, и Эхнатон и Нефертити рыдают и оплакивают ее. Это был уникальный случай в египетской истории, когда фараон – слово, буквально означающее «Великий дом», да будет он жив, здоров и благополучен, – и вот этот самый фараон, будущий Осирис в царстве мертвых, – вот так трогательно проводит время в кругу семьи. Это не было нормативным сюжетом для древнеегипетского искусства (в целом крайне нормативного). Такого не случалось от века, такое никогда не повторится позже. Конечно, это могло произойти только по прямому решению Эхнатона, и это не устает поражать ученых. Очевидно, это было сделано не просто так, должно быть, Эхнатон очень любил свою жену.

Над этим ломали голову многие историки, но историкам нужны доказательства, писателю же доказательства не нужны. Великий немецкий писатель Томас Манн в своем потрясающем романе «Иосиф и его братья» позволил себе соединить историю Эхнатона с библейским сюжетом. Иосиф Прекрасный, которого мы знаем по Библии, попадает в рабство в Египет, а затем его призывают ко двору, где он растолковывает фараону его сны и становится его ближайшим помощником. Но в Библии не сказано, что это за фараон, а Томас Манн рассудил, что еврейского юношу, который верит в единого Бога, мог бы понять только тот, кто тоже верит в одного Бога. И поэтому у него в романе фараон, с которым разговаривает Иосиф, это Эхнатон. Это молодой восторженный мальчик Эхнатон, который потрясен тем, что вот этот раб, странный чужеземец говорит вещи очень близкие ему. И в какой-то момент, во время этого разговора, появляется Нефертити. Когда Томас Манн в начале 1930-х годов писал свой роман, он уже видел бюст Нефертити, он знал многое о раскопках Ахетатона, которые велись с конца XIX века и очень много – в 1920-е годы, и отсюда в тексте романа эта прекрасная сказочная царица. Во время разговора с Иосифом Эхнатон (здесь его еще называют Аменхотепом) вдруг говорит, что хочет поцеловать царицу. «Не прошло и нескольких минут, как появилась та, кого он потребовал, она была, по-видимому, неподалеку. Отворилась вместе с росписью неприметная дотоле дверь в стене справа, две служанки припали к ее порогу, и между ними, осторожно ступая, со слабой улыбкой и опущенными веками, мило и робко вытянув вперед длинную шею, вплыла в лоджию носившая плод солнца Госпожа стран. Она не сказала ни слова во время своего краткого выхода. В синей скуфейке на волосах, округло удлинявшей ее затылок и оттенявшей ее большие тонкие, изящной вылепки уши, в эфирном плясе обтекавшего ее платья, сквозь которое виднелись пупок и бедра, тогда как грудь ее была прикрыта наплечником и блестящим лепестковым воротником, она нерешительно приблизилась к своему молодому супругу, который все еще не отдышавшись, взволнованно к ней повернулся. “Вот и ты, золотая голубка, милая моя сестрица постельная, – сказал он дрожащим голосом, обнял ее и поцеловал в глаза и губы, отчего поцеловались также и змеи у них на лбу. – Мне захотелось увидеть тебя и, хотя бы походя, выразить тебе свою любовь. Это как-то вдруг нашло на меня во время беседы”». Это описание молоденькой вплывающей в зал Нефертити, конечно, придумано Томасом Манном. Но есть много других изображений Нефертити, менее знаменитых, чем этот всем известный бюст. Дело в том, что в Ахетатоне была раскопана мастерская придворного скульптора, – мы даже знаем, что его звали Тутмосом. И там обнаружили очень много скульптур молодой Нефертити, потом уже старящейся Нефертити. И можно очень хорошо представить себе, как выглядела эта великая царица и, наверное, действительно любимая жена Эхнатона. Мы можем очень хорошо восстановить ее облик, но по-прежнему остается загадкой, кто такая Нефертити. Да, царица, отлично. А откуда она взялась? Вот у Томаса Манна фараон называет ее «сестрица моя постельная», и это понятно, потому что фараоны действительно часто женились на своих сестрах. Долгое время среди египтологов даже считалось, что, для того чтобы стать фараоном, необходимо жениться на дочери фараона, в настоящее время это уже представляется сомнительным.

Домашний алтарь с изображением Эхнатона, Нефертити и трех их дочерей. Египет. Около 1340 г. до н. э.

Высказывалось предположение, что Эхнатон и Нефертити были братом и сестрой, но у нас есть очень много текстов, сопровождающих изображения на стенах в Ахетатоне, где ее называют «великой царской женой», то есть женой Эхнатона, но ее никогда не называют «великой царской дочерью». Это наводит на мысль, что, очевидно, она не была его сестрой, она не была дочерью царя Аменхотепа III и царицы Тейе. Значит, она была кем-то еще. Но кем? Некоторые историки считают, что она была какой-то иностранной царевной. Дело в том, что имя Нефертити расшифровывается как «прекрасная пришла». Так откуда же она пришла? Может быть, ее привезли откуда-то, чтобы выдать замуж. Даже выдвигалось предположение, что она была привезена из восточного царства Митанни, звали ее Тадухепа, в самом конце правления Аменхотепа III, отца Эхнатона, в качестве одной из его многочисленных жен. Аменхотеп III умер, но брак, заключенный по политическим соображениям, должен был играть свою политическую роль, и ее выдали замуж за нового фараона. Но с этим спорят очень многие ученые. Дело в том, что жена высокопоставленного сановника, приближенного фараона Эйе носила торжественный титул кормилицы царицы. Так значит, вряд ли это была принцесса, которую привезли из другой страны. Иначе для чего ей кормилица в Египте? Есть даже те, кто считает, что Эйе и его жена были родителями Нефертити. Но тогда возникает закономерный вопрос, почему ее мать называют ее кормилицей. Таким образом, происхождение Нефертити для нас совершенно туманно, но большинство сходится на том, что, очевидно, она была из какого-то знатного египетского рода, потому что великая жена, старшая жена фараона, должна была быть египтянкой. С другой стороны, Эхнатон, который нарушал столько разных правил, мог ради любви нарушить и это.

Далее нам известно, что Аменхотеп IV довольно быстро, всего через несколько лет после вступления на престол, начинает свои реформы. Он объявляет единственным богом бога Атона, он называет себя Эхнатоном и покидает старую столицу, тот город, который греки потом называли Филами в Египте. Он уезжает, чтобы начать строить новый город, вдали от старинных городов, город, который он назовет Ахетатон – Небосклон Атона. И здесь они с Нефертити проживут по крайней мере 12 счастливых и прекрасных лет. Судя по всем изображениям, она явно участвует во всех обрядах, церемониях. Она все время рядом с Эхнатоном, а потом она исчезает, а потом исчезают и всякие упоминания о ней… И это следующая загадка: мы не знаем, что с ней произошло. Напрашивается вполне очевидная мысль, что она просто умерла, хотя она была еще совсем не старой женщиной, – предполагается, что ей было где-то между 30 и 40 годами. Но у нас нет никаких документов, никаких источников, никаких рисунков, рельефов, говорящих о похоронах Нефертити, о том, как Эхнатон оплакивает ее, а ведь если у них была такая любовь, очевидно, он должен был как-то увековечить ее память. Однако ничего этого нет. Конечно, можно возразить, что это могло быть попросту не найдено, хотя Ахетатон раскапывали очень и очень тщательно. Но кто знает, что покоится в песках египетской пустыни. Так или иначе, ни изображений, ни текстов у нас нет, как нет и мумии Нефертити, что, конечно, дает огромный простор для догадок, но очень осложняет все надежные заключения.

В 1898 году французский археолог Виктор Лоре в одной из гробниц в Долине царей, как называют место упокоения многих фараонов эпохи Нового царства, нашел две женские мумии. Очевидно, что они принадлежали каким-то знатным женщинам и относились примерно к интересующему нас периоду – XIV веку до н. э. И вот эти две женщины, которых условно называют «Старшая леди» и «Младшая леди», признаются серьезными кандидатами на то, чтобы считаться Нефертити. Сначала предполагалось, что старшая из этих женщин это Нефертити, потом, проведя анализы, поняли, что нет, это, конечно, не она, это, очевидно, царица Тейе, мать Эхнатона.

В 2003 году британский египтолог Джоанн Флетчер выдвинул гипотезу и попытался доказать, что «Младшая леди» – это Нефертити. Причем из-за странного вида этой мумии были предположения, что ее как-то специально изуродовали и осквернили уже после смерти, и, может быть, это была месть за веру в Атона. Но сегодня тоже далеко не все согласны с предположением, что эта «Младшая леди» и есть Нефертити. Во всяком случае, вопрос остается открытым – мы не знаем, где ее мумия.

Фрагмент статуи фараона Эхнатона из храма Атона в Карнаке. Египет

Некоторые из статуэток в мастерской Тутмоса показывают Нефертити не в блеске ее восхитительной юной красоты, а уже состарившейся, не с таким прекрасным телом, и, может быть, менее привлекательной для Эхнатона. Отсюда возникло предположение, что, возможно, он ее разлюбил, или что-то произошло между супругами. Это предположение подкрепляется другими находками, тоже удивительными и совершенно непонятными. В 1907 году американский археолог Теодор Дэвис и его помощник Эдвард Айртон раскопали удивительную гробницу, спрятанную в горах, в пещере, где был найден невероятной красоты гроб с мумией, с изображениями какой-то женщины, и вновь было понятно, что это какое-то очень непростое захоронение. Причем сначала даже было непонятно, кого тут, собственно, нашли. Врачи, которые обследовали эту мумию сразу после находки, сказали: это женщина. На каких-то сосудах, находившихся рядом с этой могилой, были имена царицы Тейе, матери Эхнатона, что заставляло предположить, что это именно она. Дальше мумию отвезли в Каир, в музей, там обследовали снова и сказали, что это вовсе не женщина, а молодой мужчина. Так, во-первых, возникла загадка, кто похоронен в этом роскошном гробу. Дальше – больше. Оказалось, что этот гроб, который, как и полагалось, весь был покрыт надписями, возвеличивавшими покойного или покойную, заклинаниями, которые должны быть помочь душе перейти в царство мертвых, выглядит как-то странно. На крышке саркофага имена были сбиты, а потом на этом месте были написаны другие имена. То есть сначала этот саркофаг предназначался для одного человека, затем почему-то эти имена сбили и в саркофаг положили кого-то другого. Очень много высказывалось разных предположений.

В 1960-е годы свой вклад в исследование проблемы внес советский египтолог Юрий Яковлевич Перепёлкин, который, к сожалению, никогда не бывал в Египте и не видел все эти находки своими глазами, а все свои потрясающие открытия совершил, изучая фотографии сделанных Дэвисом находок. Перепёлкин внимательно проанализировал надписи на крышке саркофага и другие находки, о которых сейчас пойдет речь, и он сумел восстановить те слова, которые были сбиты. Где-то остались какие-то иероглифы, по которым можно было что-то предположить, где-то были какие-то значки, где-то – следы значков, где-то он учитывал размер сбитого текста, оценивая, какой длины слово могло там поместиться. То есть была проведена совершенно невероятная и фантастическая работа! Но помимо этого золотого гроба Перепёлкин обратил внимание на находку, сделанную археологами в 1922 году, при раскопке того же самого Ахетатона, когда нашли дивный дворец, роскошно украшенный, с прудом, по которому можно было кататься, с тенистыми садами, замечательно декорированными залами. Представьте: тень, вода, прохлада – как много это значит в жарком и засушливом Египте. Было совершенно ясно, что это дворец для какого-то чрезвычайно важного человека. И в надписях во дворце было указано, что дворец принадлежит царевне Меритатон. Меритатон была старшей дочерью Эхнатона и Нефертити, считается, что позже она стала женой наследника Эхнатона, фараона Сменхкара. Но при этом даже понятно, что она владела этим дворцом при жизни отца, потому что в надписях она названа царевной, а не царицей, значит, она не стала еще женой царя. Ну что ж, прекрасно: старшая дочь получила в подарок от отца такую роскошную усадьбу. Но Перепёлкин опять вчитался в надписи, которые были в разных местах этой усадьбы, и понял, что здесь тоже имена были сбиты, и вместо имени какой-то прежней хозяйки появилось имя Меритатон, царевны Меритатон. Иначе говоря, этот дворец кому-то принадлежал при жизни Эхнатона, потом у этого человека дворец отняли и отдали Меритатон. Возникло предположение, что это был дворец Нефертити: пока она была любимой женой, она здесь жила, а потом что-то произошло – она наскучила фараону, они поссорились или что-то еще, – и дворец у нее отняли, чтобы передать ее дочери. Вариант возможный, он хоть и не дает нам ответа на вопрос, куда делась Нефертити, но, по крайней мере, немного приоткрывает завесу над семейной драмой. Однако Перепёлкин стал пристально изучать сбитые письмена – на этот раз на дворце, и понял, что в тех местах, где было уничтожено имя прежней хозяйки и вписано новое, не могло поместиться имя Нефертити. И проведя очень сложный анализ, он пришел к выводу, что там было имя другой женщины, что эту женщину звали Кия и она фигурирует в разных текстах под описательным названием «Великая возлюбленная жена», или «Жена-любимец», как называет ее сам Перепёлкин. Очевидно, это была вторая, другая жена Эхнатона. «Жена-любимец» означает не старшая жена, но, по-видимому, любимая жена, – мы понимаем, что такие несовпадения возможны. У нас есть изображение Кии – она совсем другая, она совсем не похожа на Нефертити, у нее нет этой холодной, безупречной красоты Нефертити, у нее куда более мягкие, может быть, даже более простые, но явно более страстные чувственные черты. И вполне можно предположить, что Эхнатон в какой-то момент, может быть, охладел к Нефертити, может быть (но не обязательно), расстался с ней и приблизил к себе вот эту царицу Кию, жену-любимицу. Но потом что-то произошло, и очевидно, как пишет Перепёлкин, за короткое возвышение ей пришлось заплатить дорогую цену.

Судя по тому, что при жизни Эхнатона дворец переходит от Кии к Меритатон, мы можем предположить, что она не просто ему надоела – она его разгневала всерьез, впала в немилость, у нее отняли дворец, ее имена были стерты… И, возвращаясь к загадочному золотому гробу, по крайней мере, по мнению Перепёлкина, на нем тоже изначально были имена царицы Кии, недолгой жены-любимца. И все выглядит вполне естественно: не может быть для египтянина лучшего подарка любимой женщине, чем подарить ей красивый гроб. Очевидно, пока Кия была в фаворе, она получила этот невероятно украшенный, ценный, дорогой золотой гроб, а дальше, вероятно, когда по непонятным нам причинам она чем-то разгневала фараона, у нее отняли не только усадьбу, но и пышный гроб. Не мне спорить с великим Перепёлкиным, но следующая цепочка его рассуждений вызывает сомнения. По его мнению, этот гроб был слишком ценным, чтобы от него отказаться, и его решили использовать для кого-то другого. И судя по сбитым текстам, он считает, что, отняв этот гроб у Кии, Эхнатон решил оставить его для себя. Таким образом, если верить надписям, получается, что там мог лежать Эхнатон, хотя имя последнего «обитателя» и непонятно. Но там лежит молодой человек, а мы знаем, что Эхнатон был уже не молод. По мнению Перепёлкина, гроб отняли у Кии, Эхнатон взял его себе, потом в какой-то момент, может быть, после смерти Эхнатона или жрецы решили выкинуть его тело в качестве мести за то, что он запретил молиться старым богам, или, наоборот, его сторонники решили перепрятать его тело (мумию), а в гроб положили следующего фараона, который прожил недолго, – фараона Сменхкара. Эта красивая версия (хотя я не исключаю, что возникнут и какие-то другие) дает нам возможность сделать какие-то предположения также о жизни Нефертити.

Саркофаг из гробницы Эхнатона.[3]

Итак, очевидно, в какой-то момент Эхнатон забывает о Нефертити, любит Кию, но потом разочаровывается и в Кии, однако Нефертити к себе обратно уже не приближает. Но здесь возникает еще один интересный момент. Дело в том, что примерно в то время, когда из надписей и изображений исчезает Нефертити, на изображениях появляется царица, которую зовут Нефернефруатон, что значит «прекрасная красота Атона». И эта царица, похоже, правит вместе с Эхнатоном, она изображается рядом с ним. Кто это? Предположений можно сделать несколько. Первое: это и есть Нефертити, но ее перестали изображать, потому что она перешла в какое-то новое качество, она стала не просто женой фараона – она стала вторым фараоном, как ее изображают. Другое предположение, как легко догадаться, что это царица Кия, которую Эхнатон полюбил так сильно, что сделал ее своей соправительницей. Есть третье предположение, что это все-таки Нефертити, но правит она не одновременно с ним, а после его смерти, и, возможно, второй фараон, который изображен вместе с ней, это Сменхкара, муж ее дочери. И, может быть, она управляет как бы за двоих, потому и изображена вместе со своим зятем.

Очень трудно разобраться в этих предположениях, мы зависимы, естественно, от найденных текстов, которые очень сложно интерпретировать, мы зависим от датировки этих текстов. Но вот вопрос: правила ли эта женщина-фараон вместе с Эхнатоном, после Эхнатона, была ли это Нефертити? Есть еще предположение, что это на самом деле Меритатон, дочь Нефертити и Эхнатона, то есть вопрос невероятно запутанный, понятно лишь, что какую-то женщину изображали вместе с фараоном, скорее всего, с Эхнатоном. Если бы удалось узнать, кто это, мы смогли бы понять, правила ли Нефертити с Эхнатоном в поздние годы. Но тогда получается, что никакого разочарования в ней не было. Вполне можно допустить, что одновременно у него была жена-любимец Кия, а Нефертити выполняла официальные функции. Или же Нефертити отвергнута совсем, или, может быть, она умерла, а жена-любимец и, так сказать, официальная жена в одном лице – это Кия. Или же Нефертити правит вместе с мужем и даже после смерти своего мужа. Конечно, очень бы облегчило дело, если бы была найдена мумия Нефертити и, может быть, удалось бы как минимум понять, в каком возрасте она умерла. Если бы были найдены еще тексты, говорящие о ее судьбе! К сожалению, пока этого не произошло, но арсенал наших знаний пополняют все новые и новые находки.

В 2012 году бельгийский египтолог Харко Виллемс нашел надпись, которая относится к последним годам правления Эхнатона, и в этой надписи упоминается великая жена Нефертити. Если это действительно так, если эта датировка не будет опровергнута, становится ясно, что не было никакого изгнания, не было никакой ранней смерти Нефертити, а все наши драматические истории о том, как фараон разлюбил одну жену, полюбил другую, может быть, не разваливаются полностью, но, во всяком случае, дают заметную трещинку.

Несколько лет назад и ученых мира, и всех, кто интересуется историей Египта, невероятно взволновало сообщение, что по результатам новых радиологических исследований гробницы Тутанхамона с помощью георадара можно предположить, что в этой подземной гробнице за стенкой есть еще одно помещение, какая-то пустота, которая не была раскопана, и, возможно, это гробница Нефертити.

Высказывалось предположение, что изначально это была гробница Нефертити, а потом к ней пристроили гробницу ее второго зятя, так как Тутанхамон был женат на другой ее дочери Анхесенатон[4]. Предположение красивое и волнующее: казалось, вот сейчас, сейчас будет еще одно великое открытие! И будет найдена мумия Нефертити, и какие-то удивительные сокровища… но, увы, пока ничего не найдено. А как бы этого хотелось! Но после первого сообщения пришло опровержение, и говорится о том, что другие просвечивания гробницы не показали никаких пустот, нет там ничего. Конечно, всегда остается надежда на то, что будет третье сообщение, которое опровергнет опровержение, и все-таки там что-то да обнаружится. А пока нам остается имя Нефертити, означающее «прекрасная пришла», – и мы не знаем, откуда она пришла и как она ушла. Нам остаются тайна и чудесные изображения семьи Эхнатона и Нефертити, их маленьких дочек; нам остался восхитительный бюст, который продолжает сиять своей красотой в Берлинском музее.

Вообще в Египте для восхождения на престол важнейшую роль играло родство с фараоном, которого, например, можно было добиться посредством брака с его дочерью. Сменхкару называют супругом Меритатон, старшей дочери Эхнатона. Если принять гипотезу, что Сменхкара – сын Эхнатона (но точно это неизвестно), то получается, что он мог быть женат на собственной сестре, возможно, сводной. Правление Сменхкары оказалось коротким: характерные для правящих семей Древнего Египта близкородственные браки (например, с собственными родными и двоюродными сестрами) приводили к появлению множества генетических заболеваний, и многие фараоны умирали молодыми из-за целого букета редких болезней. Сменхкара быстро умирает, и его сменяет Тутанхамон. Не совсем понятно, был ли он сыном Эхнатона или Сменхкары. Он был женат на дочери Эхнатона, которую звали Анхесенатон, что означало «живущая благодаря Атону», а потом она благополучно превратилась в Анхесенпаамон (живущая благодаря Амону). Кому повезло посетить гробницу Тутанхамона, тот наверняка помнит потрясающее золотое кресло, на спинке которого изображена юная пара – Тутанхамон с женой. Они оба выглядят хрупкими детьми. Жена нежными движениями то ли гладит его, то ли умащает какими-то маслами или благовониями. На других изображениях видно, как она подносит ему цветок.

По крайней мере, на этих изображениях они выглядят прекрасной и счастливой молодой парой. Так ли это было на самом деле – мы никогда не узнаем. Мы совершенно не знаем, насколько он мог удерживать в своих руках всю полноту власти. Не исключено, что из-за его молодости за ним стояли другие, например жрец Эйе, который потом даже станет фараоном. Тутанхамон правит совсем недолго, рано умирает, его хоронят.

В это время уже не строилось огромных царских пирамид, которые возводились когда-то, в III тысячелетии до н. э. Очевидно, что строительство масштабной пирамиды требовало все-таки огромных усилий и ресурсов. Но дело было не только в этом. Когда фараон возводил пирамиду, то он как бы указывал всем желающим, где лежит огромное количество богатств. Не случайно все пирамиды, как и остальные гробницы фараонов, были разграблены еще в древности. При строительстве пирамид использовались разные хитрости, чтобы предотвратить разграбление усыпальницы фараона – устраивались камеры-пустышки, ложные ходы, гранитные перекрытия проходов и т. д., пирамиды покрывались надписями-предупреждениями, призывами к хорошему поведению… Помогало это не слишком, что неудивительно. Если в маленькой гробнице Тутанхамона были найдены такие потрясающие богатства, то можно себе представить, что было в пирамиде Хеопса! Археологи объясняют, что пирамида Хеопса пуста, потому что была разграблена еще в древности. Там внутри есть погребальная камера, то помещение, где, очевидно, лежала мумия Хеопса и все те богатства, которые должны были сопровождать фараона в загробной жизни, – но археологи не нашли там ничего. И все равно десятки энтузиастов продолжают выстукивать пирамиду, просвечивать ее какими-то рентгеновскими аппаратами, в надежде на то, что, может быть, это фальшивая погребальная камера, а где-то в глубине есть настоящая и полная сокровищ! Увы, пока никто ничего не нашел.

Во всяком случае, фараоны достаточно быстро поняли, что то безумное напряжение сил и ресурсов, которое требовалось для строительства огромных пирамид эпохи Древнего царства, скорее, подтачивает его могущество и целостность. На фоне этого происходило некоторое упрощение погребального культа, а определенный идеологический кризис уменьшал количество мотивированной рабочей силы, необходимой для великих строек.

Но сохранение тела после смерти оставалось для древнего египтянина невероятно важным. Нужно было не просто правильно похоронить тело человека – эту идею разделяют все культуры, – требовалось надолго сохранить его тело, важно было сохранить мумию.

Предположительно изображение Тутанхамона и Анхесенамон

Греческий историк Геродот подробно описал нам, может быть, не очень аппетитный, но интересно организованный процесс изготовления мумии. Если это был знатный человек, фараон, то его тело вымачивали в особом щелочном растворе 40 дней, затем жрец специальными крючками вытаскивал внутренности (что очень верно с медицинской точки зрения, потому что это предохраняет тело от гниения), внутренности клали в особые красивые сосуды – канопы. В московском Музее изобразительных искусств, в египетском зале, можно увидеть очень красивые канопы. Дальше мумию оборачивали в полосы ткани, клали изображение священных жуков скарабеев и другие амулеты. Жрец проводил церемонию, после которой считалось, что душа вселилась в мумию.

У египтян была сложная система верований, согласно которой у человека есть несколько душ. Одна душа – ба, изображавшаяся в виде птицы с головой человека, – отправляется в загробное царство, другая душа – ка, нечто вроде астрального тела человека, его второе я, – будет возвращаться в гробницу, и поэтому важно, чтобы здесь сохранилась мумия и были изображения человека.

Стены гробницы были покрыты рельефами и росписями, показывающими покойного наслаждающимся жизнью в загробном мире, стояли его статуи и таким образом обеспечивалось нормальное функционирование души после смерти. Так хоронили богатых и знатных людей, у простых людей все было куда проще. В гробнице обычно было что-то вроде двери – это так и называется «ложная дверь». Это было изображение двери, войти и выйти через которую нельзя. Душа же, естественно, может проходить через эту дверь. Перед этой дверью оставляют жертвоприношения, которыми душа сможет питаться в те моменты, когда будет возвращаться в гробницу. Так похоронили и Тутанхамона. В Долине царей, где специальная стража несла охрану, для него была сделана подземная гробница, так как теперь фараоны предпочитали, чтобы их тела покоились под землей.

Для Тутанхамона вырыли подземную гробницу, состоявшую из нескольких помещений, туда поместили его тело в саркофаге. Саркофаг положили еще в несколько гробов и, в конце концов, эта огромная конструкция заняла целую комнату. В остальные комнаты положили разные удивительные вещи – ведь в загробном мире фараону понадобятся и колесница, и ложе, и музыкальные инструменты, и много всего другого. А что произошло дальше, мы в точности не знаем.

Понятно, что гробницу Тутанхамона пытались ограбить, как успешно грабили все остальные гробницы. Нет ни одной гробницы в Долине царей, которая рано или поздно не была бы ограблена. Мы не знаем, кто были эти грабители. Может быть, это были те же стражники, как это часто бывает. Может быть, это были чиновники, которые занимались похоронами. Во всяком случае, судя по всему, в течение первых 10–15 лет после похорон кто-то проник в гробницу и пытался вынести оттуда драгоценности. Очевидно, эти воры были схвачены.

Говард Картер, нашедший гробницу Тутанхамона, приводит замечательное рассуждение. Среди вещей, найденных там, обнаружили платок, в который были завернуты тяжелые массивные золотые браслеты, кольца. Картер говорит, что такие предметы – идеальный объект для вора. Это не какая-то огромная статуя, которую непонятно как вынести. Небольшие кольца можно завернуть в платок, спрятать в одежде, вынести и продать очень быстро и дорого, потому что это золото. И Картер резонно предполагает, что если бы воры убежали, то они, конечно, прихватили бы этот платок с собой – уж больно лакомый это кусочек. То, что браслеты остались валяться на полу в гробнице, это, пусть и косвенный, довод в пользу того, что воров поймали. Дальше мы не знаем, что происходило, но можем предположить по тому беспорядку, который был в гробнице, что те чиновники или стражники, которые обнаружили воров, хотели спрятать концы в воду (может, у них самих была совесть нечиста), быстро закидали все обратно, закрыли дверь, запечатали ее, завалили камнями лестницу, ведущую вниз, и спешно покинули гробницу.

А несчастного Тутанхамона, конечно, очень быстро забыли. Наследников у него не было, его жена, судя по всему, дважды рожала дочек, которые тут же умирали. Анхесенамон, пытаясь удержаться на престоле, совершила шаг, неожиданный для египетской царицы. Она написала письмо царю народа хеттов, могучего государства: «Пришли мне своего сына, я выйду за него замуж, и он будет управлять Египтом». Чтобы иностранный царевич женился на египетской царевне и стал править Египтом – дело небывалое!

В чудесной детской книжке Клары Моисеевой, которая называется «Дочь Эхнатона», очень трогательно описана судьба бедной Анхесенамон, которую явно пытается заставить выйти за него замуж злобный жрец Эйе, а она ищет какой-то выход после смерти мужа, для чего и пишет хеттскому царевичу. Посольство хеттов едет в Египет, но Эйе устраивает засаду, и их всех убивают. Помню, что в детстве мою душу очень терзала эта картинка.

Хотя выдающийся египтолог Юрий Перепёлкин рассказывал эту историю совсем иначе, чем в детской книжке. Он как раз обвинял Анхесенамон, что та была готова на все, лишь бы удержать власть. И выйти замуж за хетта – это действительно шаг экстраординарный! Но хеттский царевич погиб в пути, и необычный брак не состоялся. Дальше, очевидно, какое-то время действительно правил Эйе, а Анхесенамон умерла.

Затем последовало время смуты, династия сменилась. Бедный Тутанхамон был позабыт. Этот мальчик правил всего несколько лет, ничего особенного не совершил, никому не был нужен, кроме, может быть, своей жены… Зато Эхнатона не забыли, само его имя было окружено ненавистью. Жрецы совершили самую ужасную для египтянина месть – надругались над его саркофагом, испортив его загробную жизнь! Через несколько столетий здесь же, в Долине царей, сделали гробницу для другого фараона – Рамзеса VI, неподалеку от гробницы Тутанхамона. Вход в гробницу Тутанхамона уже замело песком – это пустыня, песок быстро заносит все следы. И на месте входа рабочие, строившие другую гробницу, поставили свои хижины. Гробница Рамзеса VI была построена, рабочие ушли, хижины снесли, а фундаменты хижин остались и прикрывали гробницу Тутанхамона. Таким образом, она и затерялась и именно поэтому оставалась до XX века никем не найденной и, что главное, после первой неудачной попытки ограбления – никем не тронутой.

Фотография лестницы гробницы Тутанхамона

И вот появляется Говард Картер – человек, родившийся в Лондоне в семье художника, получивший, вероятно, некоторое художественное образование и сам ставший художником. Он жил в Кенгсингтоне, а в этом районе Лондона много музеев. Конечно же, он ходил в Британский музей, тем более что его отец много рисовал для этого музея. Мальчик мог приходить туда и рассматривать потрясающую египетскую коллекцию Британского музея. Может, она не была еще такой большой, как сегодня, но там и тогда уже было много гигантских статуй фараонов, удивительных вещей, там хранился знаменитый Розеттский камень, благодаря которому были расшифрованы иероглифы, множество мумий, саркофагов.

Египетские древности произвели сильное впечатление на молодого Говарда Картера, как они производят впечатление всегда и на всех, а особенно на детей. Но Картера ждала и другая важная встреча. В детстве Говард часто болел, воздух Лондона всегда считался нездоровым, и отец часто отвозил его оттуда в другой, маленький город к бабушке. Отец был художником с интересной специализацией: он рисовал животных. Англичане, как известно, своих животных любят невероятно. Как любят отмечать, в Англии общество защиты животных возникло на 50 лет раньше общества защиты детей. У любого уважающего себя англичанина есть какой-нибудь домашний любимец. В XIX веке все хотели иметь портреты своих любимцев, и у отца Картера не было недостатка в заказах, он беспрерывно рисовал лошадей, собак, кошек, принадлежавших знатным людям.

Неподалеку от тех мест, где Картер проводил время у бабушки, жила знатная пара Амхерстов, которые горячо интересовались египетскими древностями. У них была собрана огромная коллекция, они растратили на нее все свое богатство. Сегодня эта необыкновенная частная коллекция, к сожалению, раздроблена между разными музеями. У Амхерстов в особняке хранилась мумия, было множество египетских древностей. У них было семь дочерей, и в холле стояло семь статуй египетских богинь, которые должны были охранять их дочерей. Отец Картера писал картины для Амхерстов, и, отправляясь к ним, брал с собой сына-подростка. Амхерсты очень хорошо относились к Говарду. Здесь он и увидел все эти египетские древности. Когда он вырос, выучился на художника и стал искать работу, Амхерсты дали ему наилучшие рекомендации, и так он оказался в Египте.

Это был конец XIX века: Египет находится под контролем Великобритании, сюда приезжают и живут подолгу большое количество англичан, многие ведут раскопки, многие прибыли поправлять здоровье (считалось, что сухой климат помогает от различных недугов). Картер оказался нужен самым разным археологам – прежде всего как художник. Не будем забывать, что фотография только начала развиваться, но с этим было сложно, и художник необходим, чтобы зарисовывать все находки. Начиная с 1891 года он сотрудничал со многими выдающимися археологами. Сначала он работал как художник, а потом проводил раскопки. Картер очень многому научился, и это сильно помогло ему потом, когда он совершил свое главное открытие. Он научился важнейшим вещам в профессии – как аккуратно и правильно проводить раскопки. Он сделал хорошую карьеру, но в 1905 году все чуть было не оборвалось…

Картер в это время был служащим египетского управления древностей, которое возглавлял выдающийся французский археолог Гастон Масперо. Среди памятников, за которые отвечал Говард, была и знаменитая ступенчатая пирамида Джосера, и Серапеум, храм бога Сераписа, который уже тогда хотели посещать многочисленные туристы. Те, кто отдыхал когда-нибудь в Египте, знают, как малоприятно ведут себя, к сожалению, многие туристы, приезжающие в эту страну. Надо сказать, что в те времена это выглядело примерно так же. Явилась группа пьяных, наглых французских туристов, которые стали требовать, чтобы их немедленно пустили осмотреть пирамиду, попутно оскорбив жену известного археолога и египтолога Флиндерса Питри, которая находилась неподалеку, и хотели во что бы то ни стало прорваться в святилище. Арабы, сотрудники службы безопасности, их не пустили, и арабские служащие побили этих туристов. После чего французы подали жалобу, стали требовать, чтобы этих «негодяев» уволили, а Картер неожиданно для всех вступился за арабских охранников. Стал защищать местных жителей, побивших европейцев! В результате его перевели в далекую глубинку, на крошечную зарплату. Было ясно, что либо он будет прозябать, либо ему придется покинуть Египет и искать себе другую работу. В октябре 1905 года он официально подал прошение и ушел в отставку.

И тут на сцене появляется английский аристократ лорд Карнарвон, который приезжает в Египет поправить здоровье. Лорд Карнарвон был большим любителем всех новшеств, поэтому уже в начале XX века он разъезжал на автомобиле! И на автомобиле он попал в аварию. К счастью, не слишком серьезную, однако врачи настоятельно советовали ему для поправки здоровья поехать в Египет. Он отправился в Египет, где на досуге заинтересовался древностями. Он решил вложить деньги в раскопки и обратился к самому Гастону Масперо с просьбой порекомендовать ему какого-нибудь хорошего археолога, с которым они могли бы заняться раскопками. Масперо рекомендовал ему Картера. Так началось их многолетние сотрудничество. Лорд Карнарвон давал деньги, Картер вел раскопки в Долине царей и нашел много интересного. Но это не были отношения спонсора и благополучателя: оба были невероятно заинтересованы в египетских древностях, и у них сложились очень хорошие человеческие отношения. Это было плодотворное сотрудничество.

Любителям сериала «Аббатство Даунтон», может быть, будет интересно узнать, что это огромное здание, которое называется в сериале аббатством Даунтон, в реальной жизни – замок Хайклер, который до сегодняшнего дня принадлежит потомкам лорда Карнарвона. Когда снимали сериал, то господские сцены, которые происходят в самом замке, так и снимали в замке, а сцены, где действуют слуги (это обычно полуподвальные помещения), снимали в студии. Дело в том, что их невозможно было отснять в замке Хайклер, потому что в этих полуподвалах теперь хранится египетская коллекция лорда Карнарвона, собранная для него Картером.

Конечно, главные древности находятся сегодня в Королевском музее. Но их еще только предстояло найти. Картер много копал в Долине царей и мечтал отыскать неразграбленную гробницу. Позже Картер будет утверждать, что главной целью его настойчивых поисков была именно гробница Тутанхамона, хотя материалы его археологических дневников не подтверждают этой более поздней версии. На самом деле авторы сенсационных открытий, подобных этому, имеют право на свою легенду о том, как они были совершены.

Список фараонов у историков имелся еще с древности. Но где именно находилась гробница Тутанхамона, оставалось неизвестным. Картер несколько лет копал поблизости от того места, где похоронен Тутанхамон, но из-за остатков древних хижин, покрывавших гробницу, он до нее не дошел. Проходили годы… К 1922 году, после долгих раскопок, лорд Карнарвон стал терять энтузиазм, да и сам Картер начал остывать. Что-то они, конечно, находили, но никаких великих находок не совершалось. К тому же оба помнили о том, что право на раскопки в Долине царей было передано Карнарвону после того, как выдающиеся египтологи Теодор Дэвис и Гастон Масперо решили, что все интересное в Долине царей уже раскопано и изучено. И в этот момент, когда уже было понятно, что работы пора сворачивать, они вдруг обнаружили лестницу, спускавшуюся куда-то под землю и заваленную огромными камнями. То, как Картер вел раскопки дальше, – это проявление его невероятной дисциплинированности и ответственности, пример незаурядной выдержки выдающегося ученого. Можно представить, как у него чесались руки, как ему хотелось раскидать все эти камни, и броситься вниз, и увидеть, что там, чья это гробница, сохранна или разграблена ли она! Они только ступили на порог тайны, а археологический сезон уже подходил к концу. Картер понимал, что он на пороге великого открытия, и время дальнейшего ожидания, должно быть, казалось Картеру вечностью. С началом сезона он принимается копать снова, разбирает заваленную камнями лестницу, спускается вниз и видит дверь, ведущую куда-то… Как он сам напишет позже: «Если бы мы копали на несколько сантиметров правее, то уже бы увидели печать, на которой было написано, что это гробница Тутанхамона. Я был бы избавлен от многих бессонных ночей». Но, так как они прокопали шурф немного в сторону, то до последнего момента не знали, чья это гробница. И снова Картер проявляет невероятную выдержку. Он пишет: «Я считал неправильным вскрывать гробницу без лорда Карнарвона, который так помогал мне в моей деятельности». 6 ноября была отправлена телеграмма Карнарвону об удивительном открытии гробницы с неповрежденными печатями на входе. Картер ставит у двери решетку, охрану и дожидается приезда лорда Карнарвона. Уже 23 ноября лорд с дочерью Эвелин прибыли на место. 24 ноября была обнаружена печать с тронным именем Тутанхамона. 26 ноября они окончательно расчищают дверь, Картер пробивает в ней дыру, засовывает туда руку… из дыры вырывается воздух, которому три тысячи лет!

«Опасаясь скопления газа, мы сначала зажгли свечу. Затем, расширив немного отверстие, я просунул в него свечку и заглянул внутрь. Лорд Карнарвон, леди Эвелина и Коллендер, стоя позади меня, с тревогой ожидали приговора.

Сначала я ничего не увидел. Теплый воздух устремился из комнаты наружу, и пламя свечи замигало. Но постепенно, когда глаза освоились с полумраком, детали комнаты начали медленно выплывать из темноты. Здесь были странные фигуры зверей, статуи и золото – всюду мерцало золото! На какой-то миг – этот миг показался, наверное, вечностью тем, кто стоял позади меня, – я буквально онемел от изумления.

Не в силах более сдерживаться, лорд Карнарвон с волнением спросил меня: „Вы что-нибудь видите?“ Единственное, что я мог ему ответить, было: „Да, чудесные вещи!“ Затем, расширив отверстие настолько, чтобы в него можно было заглянуть вдвоем, мы просунули внутрь электрический фонарь».

Постепенно из темноты начинают вырисовываться эти удивительные вещи: статуи, колесница, ложе, сосуды из алебастра! Они раскрывают дверь, заходят внутрь и понимают, что предстоит грандиозная, невероятно тяжелая работа. Найдено огромное количество вещей! Первое желание – схватить, ощупать, рассмотреть, но так делать нельзя. Настоящий археолог должен четко зафиксировать, что где лежит, что где найдено. Если бы Картер так не делал, не зафиксировал бы, где и как был найден платок с драгоценностями, то не смог бы восстановить сценарий, после того как поймали воров.

29 ноября об открытии было объявлено всем официально, и с начала декабря к гробнице начинают приезжать разные должностные лица.

6 декабря вход в гробницу временно закрывают – сначала его просто заколотили и засыпали, а потом поставили полноценную стальную решетку. Это было сделано для того, чтобы собрать команду профессионалов и закупить необходимые материалы для обработки и консервации бесценных и хрупких находок. Картер же аккуратно, по одной вещи зарисовывает, фотографирует, записывает. Это Египет, это жарко, под землей душно! Иногда ему приходилось лежать на спине, чтобы что-то сделать. Он продолжит упорно работать!

Было несколько проблем. Одна из них – немыслимый наплыв туристов. О находках Картера написали сразу все газеты мира, и в Египет хлынули любопытные, жаждущие хоть одним глазком посмотреть на это чудо. Картер настолько разозлился на журналистов, которые что-то не то написали, что в роскошном отеле в Каире повесил объявление, гласившее, что он запрещает журналистам приезжать на раскопки, потому что они все врут! Потом, конечно, он помирился с журналистами. Египетское правительство выделило для археологов соседнюю гробницу в качестве лаборатории. То, что находили в гробнице Тутанхамона, аккуратно на носилках перемещали туда, а там уже изучали подробнее. А вокруг неизменно толпились зеваки, ожидая новых сенсаций. Работа была окружена таким ажиотажем, что, как пишет Катрер, когда однажды надо было перенести кусочек кожи от какого-то кожаного изделия, его положили на носилки и понесли, этот кусочек по пути успели сфотографировать раз десять!

Но это было еще полбеды. Главная проблема заключалась в том, что многие вещи начали распадаться. Далеко не все было из золота – там было дерево, ткани, кожа. И многое, что до сих пор хранилось в изолированной атмосфере запечатанной гробницы, под воздействием воздуха и смены температуры стало просто разваливаться. Картеру пришлось решить большое количество химических проблем. Использовались специальные растворы, которыми обрабатывали ткани, сандалии, шарфы. Только после обработки их можно было взять в руки и перенести. Все эти работы требовали невероятного терпения! Очень много времени ушло, чтобы очистить первую комнату, и только после этого они поняли, что есть проход дальше. Наконец они смогли попасть и в другие помещения и добраться до саркофага! Здесь их ждала другая проблема: саркофаг был настолько огромен, что было непонятно, как его вытащить. Очевидно, что собирали его уже внутри гробницы. Пришлось аккуратно его распилить, по частям вынести, а после вновь собрать все воедино. После этого было совершено важнейшее открытие. Они добрались до саркофага, увидели эту потрясающую золотую маску, увидели мумию фараона!

Для меня одна из самых поразительных вещей – то, что среди всего этого золота, лазурита, алебастра, всей этой роскоши, на этой золотой маске лежал маленький веночек из простых цветов. Мы не знаем, кто их положил, но хочется поверить Картеру, который предположил, что эти цветы положила безутешная вдова, та самая юная Анхесенамон, которая потом будет тщетно искать себе нового мужа. Хотя венок рассыпался, цветочки все-таки сохранили, их опрыскали специальным раствором, доставили в лабораторию. Биологи изучили эти цветы и сказали, что в Египте они цветут в конце мая – начале июня, и таким образом даже определили время года, когда хоронили фараона. Все эти потрясающие находки были отправлены в египетский Каирский музей, где они, к счастью, и находятся. Во время арабской весны, революции во всех арабских странах, когда были волнения в Каире, жители города, не желая повторения того, что случилось в Багдаде (где после свержения Саддама Хусейна люди кинулись грабить дворец и музеи, пропали древности Вавилона), стояли, взявшись за руки вокруг музея, не подпуская к нему грабителей. Однако в заявлении Каирского музея все-таки было сказано, что 18 экспонатов было украдено и несколько десятков повреждено.

Говард Картер изучает третий золотой саркофаг Тутанхамона. Египет, 1925

Это было ярчайшее поразительное открытие, которое сразу вызвало взрыв интереса к Египту, к Тутанхамону, к Эхнатону! Одновременно с этим стали возникать рассказы о страшной мести мумий, которые время от времени пересказываются до сих пор. Отчасти эти истории были связаны с тем, что спустя несколько месяцев после вскрытия погребальной камеры в Каире умер лорд Карнарвон, который был еще совсем не старым человеком. Говорили, что у него было воспаление на щеке после укуса комара, а дальше во время бритья он поранил это воспаление и занес инфекцию. Другие говорили, что у него было воспаление легких. Но остальные сразу же стали говорить, что это несомненно месть мумии, месть фараона за то, что вторглись в его гробницу! Витали зловещие слухи, что в тот момент, когда умер лорд Карнарвон, во всем Каире погас свет. В Каире нередко гас свет в 1923 году, поэтому вряд ли стоит видеть в этом какой-то зловещий знак от мумии. Говорили, что в тот же момент, как скончался лорд, умерла и его любимая собака. При этом лорд Карнарвон находился в Египте, а собака в Англии! Кто точно заметил эту секунду двойной кончины – остается на совести тех, кто так говорил.

Потом составили списки известных (и не очень) людей, которые посещали гробницу Тутанхамона и умерли после этого. Скончались несколько сотрудников Картера, кто-то даже покончил с собой, умерли некоторые туристы, кто-то был убит женой из ревности – и все это приписывали злой воле мумии. Даже в сообществе ученых-египтологов циркулировали связанные с гробницей смутно-зловещие истории. Известный египтолог Артур Вейгалл описывает произошедший тогда инцидент со ссылкой на другого уважаемого американского археолога и египтолога Джеймса Генри Брэстеда.

Картер как-то отправил мальчика-помощника к себе домой – а Картер, естественно, снимал дом рядом с раскопками. Подходя к дому, мальчик услышал какой-то звук. Оказалось, что в дом Картера забралась кобра и съела канарейку, сидевшую в клетке. Из этого были сделаны далекоидущие выводы. Уаджет, богиня-кобра, считалась в Древнем Египте защитницей и покровительницей фараонов, а это значит, что боги насылают страшную кару на Картера. Кстати, у Картера видели канарейку и позже, но, может, он завел новую взамен той, что стала жертвой древних богов.

Почему эта месть была так избирательна? Почему мумия убивала одних посетителей гробницы и щадила других? И самое главное, почему она не тронула Говарда Картера?! После совершенного открытия он прожил еще 17 лет, путешествовал по всему миру, выступал с лекциями о гробнице Тутанхамона и скончался в своей постели в Лондоне аж в 1939 году. Наверное, не стоит пытаться проникнуть в психологию мумии или психологию тех, кто об этом рассказывает. Наверное, все витавшие вокруг мумии фараона рассказы свидетельствуют о неуютном ощущении, что археологи, вскрывая гробницы и тревожа хрупкий прах упокоившихся тысячелетия назад людей, совершают нечто кощунственное.

Мумию Тутанхамона, кстати, вернули в гробницу, на место ее упокоения, но уже без всех драгоценностей. Главное – это не страшные сказки о мести мумии, а то, что выдающийся ученый совершил невероятное по своему значению открытие. При этом он не только буквально докопался до него, а сумел очень ответственно, со всем доступным тогдашней науке качеством, проанализировать, обработать, сохранить, зафиксировать его для нас. И за это еще много лет ему будут благодарны и наука, и туристы, и все, кому интересна история Египта.

После смерти отца Рамзес становится правителем и продолжает действовать так же, как и фараоны, правившие в предыдущее столетие. Он ведет свои войска на север, на северо-восток, в азиатские государства, которые конечно же склоняются перед ним. Он отправляет экспедиции на юг, в Пунт и другие страны, чтобы привозить новые богатства. «Построил я… большие корабли и баржи впереди них, с набранными многочисленными командами и сопровождающими без числа… В огромном количестве, десятки тысяч, отправляются великим морем (под названием) Мукед, достигают они стран Пунта. Не испытывают они бедствий, отправляясь в путь. Нагружены эти корабли и баржи вещами из Танечер, всевозможными диковинками их страны, миррой из Пунта в большом количестве, погруженной десятками тысяч, нет им числа. Дети их правителей из Танечер идут впереди своей дани в сторону Египта», – описывает подобные экспедиции Большой папирус Харриса (Папирус Харриса I).

Рамзес II много строит, воздвигает гигантские храмы. Пожалуй, самые знаменитые из этих храмов расположены в храмовом комплексе Абу-Симбел. Ему добавило известности то, что во время строительства Асуанской плотины в 60-е годы XX века Нил должен был затопить то место, где стоял храм, и тогда его попросту распилили на куски и перенесли подальше. Конечно, с точки зрения истории это ужасное преступление, но, с другой стороны, это была потрясающая операция. Спасибо инженерам, которые спасли этот храм! В храмах Абу-Симбела и в других храмах, построенных Рамзесом, естественно, воспевается великий государь. Как мы знаем, египетские фараоны скромностью не отличались и всем сообщали о своих победах. Огромное количество рельефов показывает, как Рамзес громит врагов. Он всегда изображен самым большим, возвышающимся надо всеми остальными – и над своими солдатами, и уж тем более над противниками. Он мчится на колеснице, и понятно, что никто не может перед ним устоять. Здесь же на стенах выбиты описания великих битв, в которых побеждал фараон.

Одним из знаменитейших сражений, о котором рассказывают и изображения на стенах храмов, и древнеегипетские тексты, была битва на Ближнем Востоке, рядом с крепостью, которая называлась Кадеш. Там на пятом году своего правления Рамзес столкнулся с войском другого великого государства, с войском хеттов. Про хеттов мы знаем куда меньше, чем про Египет, что очень досадно. Хеттское государство, центр которого находился в Малой Азии, на территории сегодняшней Турции, тоже было великим, могучим, подчинило многие государства и оставило значительный след в мировой истории. Судя по всему, хетты были первым народом в Малой Азии, который начал обрабатывать железо! Понятно, что это очень сильно помогло их победам. В военном деле хетты активно стали использовать боевые колесницы. У хеттов была интересная культура, множество разнообразных богов и интересных мифов, но все это ученые узнали довольно поздно. О существовании в древности этого мощного и грозного народа было известно в основном по документам других стран.

Большой храм Рамзеса II, Абу-Симбел, Асуан, Египет, Африка

Руины их столицы были обнаружены впервые в 1833–1834 годах французом Шарлем Тексье, и до конца XIX века там велись нерегулярные и не очень-то профессиональные раскопки. И только в 1905 году немецкий археолог Гуго Винклер организовал масштабные и качественные археологические работы. Он-то и доказал, что именно здесь была столица хеттского государства Хаттуса, которая находилась рядом с турецкой деревушкой Богазкёй. Эти раскопки показали, какая мощная, богатая столица была у хеттов! В Богазкёй нашли царский архив хеттского государства – свыше 14 тысяч клинописных текстов на глиняных табличках II тысячелетия до н. э.! Тексты эти сохранились, чтобы быть прочитанными через века. Там оказалось множество дипломатических документов, которые как раз показывают, как уважали хеттов другие страны. Мы уже говорили в очерке о Тутанхамоне, что его вдова Анхесенамон, в тщетной попытке сохранить свою власть, отправила письмо царю хеттов и просила прислать его сына, чтобы она вышла за него замуж. Очевидно, она надеялась получить поддержку хеттов и, таким образом, удержаться у власти. Но, похоже, царевич был убит по дороге и брак не совершился.

Вообще о хеттах вспоминают незаслуженно редко, а ведь это была сильная цивилизация, оказавшая заметное влияние на другие современные им народы. Причина, возможно, в том, что археологи занялись ими всерьез сравнительно поздно. Возможно, все дело в том, что хеттская письменность была расшифрована только в 1915–1916 годах чешским лингвистом Бедржихом Грозным, а потому и хеттские тексты стали читать поздно…

Но Рамзес II про хеттов знал очень хорошо. Он понимал, что его интересы и интересы хеттов на Ближнем Востоке сталкиваются. Хетты начали завоевывать территории Малой Азии, а дальше двигались все южнее, подчиняя себе встречные государства. Египет делал то же самое, только в направлении с юга на север. В какой-то момент они неизбежно должны были столкнуться. Это и произошло при Рамзесе. Крупнейшей битвой, судя по описаниям, была битва при Кадеше. Понятно, что мы видим на стенах Абу-Симбела, что мы читаем в придворных текстах. Мы читаем, как войско Рамзеса разгромило жалких хеттов! Я очень люблю рельеф, изображающий как жалкие, ничтожные хетты удирают, пытаются переплыть через реку. Кто-то тонет, кто-то плывет по реке, а командира, держат за ноги и вытрясают из него воду. Такое ощущение, что египтяне не просто хотят рассказать о своей великой победе, но еще и посмеяться над этими поверженными хеттами. Ну не смешно ли: он чуть не утонул, из него воду выливают, вот как они жалки! Сохранились тексты, воспевающие великую победу. Некий придворный поэт Рамзеса II писал о своем господине: «Прославлен он победами своими над всеми странами и не ведают часа, когда вступит он в бой! Как стена ограждает он войско свое, он – щит его в день сражения! В стрельбе из лука не ведает он соперников, отважнее он сотни тысяч воинов! Он идет во главе войск своих и обрушивается на полчища вражеские, веря сердцем в победу свою! Смел и доблестен он пред лицом врага, а в час битвы подобен пламени пожирающему! Стоек сердцем он, словно бык и с презрением взирает на объединившиеся против него страны! Тысячи мужей не могут устоять перед ним, сотни тысяч лишаются силы при виде его! Вселяет страх он рыком своим в сердца народов всех стран!»

Вот каков он – Рамзес! Подобный богам, подобен быку, подобен льву, и все должны трепетать перед ним. Сам Рамзес в «Поэме Пентаура» (хотя писец Пентаур только скопировал текст поэмы, а имени ее сочинителя мы не знаем) тоже восхваляет себя, но здесь уже появляются интересные новые детали. Он себя восхваляет, а своих солдат сурово порицает. Вот что он пишет: «Преступления моих солдат и воинов на колесницах, которые бросили меня, столь велико, что этого нельзя даже выразить словами! Видите, Амон даровал мне победу! Ни единого возницы не было у меня под рукой! Было хеттов всех вместе тысяча боевых колесниц и все целились прямо в огонь[7], но я ринулся на них! Я в мгновенье ока дал им почувствовать силу своей руки, я повергал и убивал их, где бы они ни были. И один кричал другому: “То не человек среди нас, то непобедимый Сет! То, что он делает, свыше сил человеческих!”»

Вот какие потрясающие вещи совершил Рамзес! Судя по этому тексту и некоторым другим, ученые предполагают, что в битве при Кадеше Рамзес с небольшим отрядом вырвался вперед, а остальное войско то ли отступило, то ли было отрезано… Возможно, речь идет о внезапном нападении хеттов на походное построение египетского войска, и тот корпус, в составе которого находился фараон, оказался в какой-то момент в крайне опасном положении. Не исключено, что Рамзес действительно какое-то время сражался, не один, а с небольшим числом воинов. Ему, конечно, повезло. Похоже, что через эту реку, которую изображали египтяне, не все хетты смогли переправиться. Тем временем, подтянулось остальное египетское войско, и была одержана разгромная победа! Или нет? Эта версия, которая изображена на рельефах эпохи Рамзеса II и воспета в самых разных текстах, очень долго не вызывала никаких сомнений. Пока не были найдены другие свидетельства. Они обнаружились в этом самом Богазкёйском архиве, который Гуго Винклер раскопал на территории Турции. Здесь была найдена удивительная глиняная табличка, которая сейчас хранится в стамбульском Археологическом музее.

Древняя клинописная табличка египетско-хеттского мирного договора (Кадешский договор) 1300–1200 гг. до н. э.

Этот потрясающий документ – самый древний в мире мирный договор, сохранившийся до нашего времени. Это договор, который подписали египтяне и хетты через некоторое время после битвы при Кадеше. И из его условий стало ясно, что никакого сокрушительного и позорного разгрома хеттов не было. Они на равных договариваются с египтянами о мире и дружбе, заключают военный союз, договариваются выдавать друг другу политических противников-беглецов. Кадеш, кстати, судя по всему, остался во владении хеттов. И ничего похожего на то, что хетты были разгромлены, униженно просили о помиловании и несли огромную дань – ничего этого нет. Мало того, после того как Бедржик Грозный расшифровал хеттскую письменность, выяснились интересные вещи. Мы знаем, что в тот момент, когда Рамзес сражался с хеттами при Кадеше, ими правил царь Муваталли II. Через несколько лет после этого на престоле будет уже брат Муваталли, Хаттусили III, который в одной из надписей укажет следующее: «Мой брат вел против царя Египта войну, когда царь Египта из страны Хурри назад в страну Аба[8] отошел. Тогда завоевал мой брат Муваталли страну Аба».

Из этой надписи получается, что Муваталли воевал с Рамзесом и даже его куда-то отогнал. И вот у нас два совершенно разных свидетельства с двух сторон. Одно говорит о том, как богоподобный Рамзес, великий, жуткий, триумфально разгромил и безнадежно унизил хеттов. А другой текст (конечно, менее эффектный, не такой подробный, не иллюстрированный роскошными рельефами) говорит о том, что хеттский царь даже в наступление перешел. И договор бесстрастно говорит о том, что не было никакого разгрома. По сути, здесь слово одного против слова другого. Пропаганда одного государства, против пропаганды другого. Понятно, что теоретически каждый из них мог врать. Каждый из них мог преувеличивать собственные успехи и преуменьшать успехи противника, а это, как мы знаем, любили во все времена. Судя по тому, что договор дает фактически равные условия обеим странам, скорее всего, при Кадеше хетты с египтянами, как сказали бы сегодня, «сыграли вничью». Может быть, хетты после битвы при Кадеше и отступили, но это не было позорным бегством, и ясно, что потом они отыгрались, одерживая еще какие-то победы. Мало того, годы спустя после битвы при Кадеше и заключения мирного договора Рамзес II женился на дочери хеттского царя. По прошествии стольких лет понятно, что это брак не с беспомощной пленницей, захваченной у побежденного врага, но с дочерью сильного или равного партнера. Естественно, что браки фараонов заключались по политическим соображениям. Зачем жениться на царевне из побежденного царства? Очевидно, этот брак заключен, чтобы закрепить отношения – это тоже взаимодействие на равных.

На стенах большого храма в Абу-Симбеле сохранилось описание того, как везут эту царевну в Египет: «Когда дочь этого великого правителя страны Хета проследовала в Египет, колесничное войско, сановники величества его смешались в свите ее с колесничным войском страны Хета. Были они все как египетские воины… Ели они и пили они, имея одно сердце, как братья, и ни один не ссорился со своим соседом. Мир и братство были между ними по замыслу самого бога. И великие правители всех стран, через которые они проходили, были в смущении и отвернулись, удивленные, когда увидели они людей страны Хета соединившихся с воинами царя Египта».

Тут тоже мы не видим картину доставки пленницы в гарем победителя. Это торжественно, с огромным сопровождением въезжает дочь великого царя! Другое дело, что у Рамзеса было огромное количество жен. Фараонам полагалось иметь бесчисленный гарем: их сексуальная мощь отождествлялась с мощью и величием в целом. Плодородие фараона служит залогом природного плодородия, обеспечивает благоденствие страны, а значит, у него должно быть множество детей. У Рамзеса, как известно из надписей и изображений на стене храма в Абидосе, было более ста детей от огромного количества жен и наложниц. Первая жена была знатной египтянкой, а дальше следуют имена других жен. И хеттская царевна вполне могла оказаться одной из сотни наложниц в его гареме, а она становится законной женой! Ее называют великой женой. И дальше, через несколько лет, как мы знаем, эта царевна умерла, и Рамзес женился на ее сестре. Почему-то ему был нужен брак с хеттской царевной, ему нужно было заключить этот договор. Получается, что великий Рамзес был заинтересован в хеттах! Хетты не были повержены, не были разгромлены, это был брак на равных, союз равных.

Вот как причудливо складывается все в истории. Не будь найден Богазкёйский архив, не была бы расшифрована хеттская письменность, – и мы бы до сих пор рассказывали о подвигах Рамзеса II и его сокрушительной победе над царем хеттов. Египет оставался могущественным, в этом нет сомнений, и Рамзес II укрепил величие страны, созданное до него. После него будут еще Рамзесы и в его династии, и в следующей XX династии. Все они будут воевать, собирать дань, много строить и красноречиво сообщать о своей мощи. Но не надо забывать, что рассказ Рамзеса о собственных победах – это лишь одна часть истории, да и взгляд лишь с одной стороны. Драгоценные, поздно найденные хеттские таблички беспристрастно показывают, что результатом была честная «ничья». А заодно учат нас, что полная картина может быть сокрыта глубоко, описана не всегда понятным языком, но докапываться до правды все же стоит.

Ворота Иштар. Пергамский музей. Берлин

Стоит вспомнить о том, что собой представляло Двуречье, или Междуречье, Месопотамия. Вот эта полоса между Тигром и Евфратом, где возникла одна из древнейших цивилизаций в мире. Точнее – одни из древнейших цивилизаций, потому что цивилизации Междуречья были разнообразны. Если очень упростить картину, то можно сказать, что цивилизации Междуречья постепенно шли с юга на северо-запад. То есть древнейшая цивилизация возникла на юге в низовьях, и это была цивилизация шумеров – во многом загадочная и непонятная, неясно откуда появившаяся, потому что у шумеров была легенда, что они пришли откуда-то из-за моря, что само по себе порождает много разных версий. Шумерский язык непонятно как вписывать в существующую классификацию, какие у него родственные связи с другими языками.

Древнейшие цивилизации – это существовавшие здесь уже в III тысячелетии до н. э., то есть где-то 5000 лет назад, во времена пирамид, шумерские города-государства – Ур, Урук, Лагаш и другие. Ясно, что и в остальных местах Двуречья тоже были свои города-государства, но они не были так заметны, и еще не были так сильны и богаты.

Примерно в это время возникают первые города, конечно, в результате тяжелейшего труда: бурные, совершенно неуправляемые Тигр и Евфрат постепенно укрощаются, когда вручную строится система плотин, дамб, каналов, которые и позволяют создать здесь потрясающую земледельческую цивилизацию. А Вавилон в это время уже существует, судя по раскопкам. Он находился в центре Междуречья, примерно в 90 километрах от нынешнего Багдада. Это был маленький городок, скорее даже поселение, никакого особого значения не имевшее, по крайней мере, в письменных источниках упоминаний о нем нет, в то время как о существовавшем здесь же, неподалеку, в центральном Междуречье, и тоже к концу III тысячелетия до н. э. городе Аккаде, который даст название и народу, и целой области, существуют обширные и поэтичнейшие тексты.

Во II, в I тысячелетиях до н. э. Вавилон – уже настоящая столица царства, которое принято называть Вавилонским. Он переживает много разных периодов относительного своего подъема и упадка, когда-то он богаче, когда-то беднее. Город много раз разоряют, сжигают, уничтожают. Сюда приходят самые разные народы, спускаются с гор, являются с территории современного Ирана, с севера. Очень уж удобно был расположен Вавилон: и Евфрат рядом, и не слишком далеко от моря, и не слишком близко, чтобы враги не нападали постоянно.

Мы знаем о расцвете Вавилона в XVIII веке до н. э. (иначе говоря, в III тысячелетии), когда здесь правил знаменитый царь Хаммурапи. Про Хаммурапи все слышали в школе, потому что он создал (или по его приказанию были созданы) одни из древнейших законов, существовавших в мире. Наверное, многие помнят и знаменитую стелу, где Шамаш, Бог Солнца, дает Хаммурапи эти законы. Тут создатели трогательно решили сложную творческую дилемму: ведь нельзя же смертного сделать больше, выше, чем бог, но вместе с тем этот смертный – царь, а значит, сделать его слишком маленьким тоже нехорошо. И решение было найдено: на этой стеле, где выбиты законы Хаммурапи, бог Шамаш сидит на троне, а Хаммурапи, разумеется, стоит перед ним, и поэтому они одинакового роста. Нам известно, что Хаммурапи тоже сильно расширил свои владения, и мы знаем содержание принятых им законов – очень интересных, подробно описывающих разные, иногда кажущиеся нам чрезвычайно странными, наказания. Порой то, за что сегодня вообще не предусмотрены наказания, по этим законам может грозить смертным приговором.

Но помимо этого за законами Хаммурапи уже видно довольно сложное общество, где есть большое социальное расслоение, есть богачи, есть бедняки, есть большие поля, упоминается очень много разных наименований скота, есть дома побольше и поменьше, есть дворец и множество людей, служащих во дворце. Наказание за воровство у тех, кто служит царю, тяжелее, чем за воровство у обычных членов общины, потому что оно наносит урон царскому имуществу. Дифференциация наказаний по разным сословиям и узаконенное рабство заметно отличают законы Хаммурапи от современного принципа равенства перед законом. Статус царя и связанных с ним людей, а также статус жрецов зримо отличается от статуса прочего люда. Но за вычетом этих особенностей да еще непривычной суровости наказаний созданные почти 4 тысячи лет назад законы Хаммурапи удивительно похожи на привычное нам право и способом изложения правовых норм, и лежащими в их основе правовыми принципами.

Помимо создания знаменитых законов Хаммурапи много воевал, при нем явно процветала торговля и Вавилонское царство, по-видимому, достигло вершины своего благополучия. Дальше становится похуже. Вообще середина II тысячелетия до н. э. – это странное и бурное время, время огромного количества сражений, завоеваний в разных местах вокруг Средиземного моря. Это эпоха, когда многие цивилизации как будто внезапно переживают откат назад, и через несколько веков, судя по археологическим находкам, общество оказывается менее развитым, чем было раньше. Это было настолько общее и выраженное явление, что ему даже было дано название – «коллапс бронзового века». То есть вот развивались, развивались, уже металлы есть, земледелие, скотоводство, государство есть, все идет хорошо – и вдруг что-то такое произошло, и прямо резко примитивнее становится общество. Это большая загадка для историков, очень меня интригующая, тут есть над чем задуматься.

Вавилон в какой-то мере тоже пережил этот коллапс, и в следующие века после расцвета при Хаммурапи Вавилон беднее, Вавилон меньше, и мы знаем, например, что в XVI веке до н. э. (то есть спустя примерно два столетия после Хаммурапи) на Вавилон нападают хетты – еще один очень интересный народ, живший в Малой Азии, создавший удивительную цивилизацию. Хетты были грозой этих мест, вероятно, у них первых в регионе появилось железо, скорее всего, они первыми стали использовать колесницы. И вот хетты нападают на Вавилон, грабят его, даже увозят статую бога Мардука, покровителя города. А это вещь понятная и нешуточная: по тогдашним представлениям, бог обитает в своей статуе, а значит, если Мардук оказался в руках хеттов, то теперь он должен покровительствовать им.

Но пройдет некоторое время, и здесь появится другой народ, касситы, пришедшие примерно с территории современного Ирана. Воспользовавшись ослаблением Вавилонии из-за нападений хеттов, касситы сами утвердятся в этом царстве и вернут статую Мардука. Об этом мы знаем из надписи, в которой касситский царь Агум сообщает, что он «вернул бога Мардука и его жену Царпанит из далекой Ханы, где они пребывали 24 года». И при касситах начинается очередной подъем Вавилона – далеко не первый, но и не последний.

В густонаселенном Двуречье было очень много богов: старейший Бог Ану, создавший мир, а больше, судя по всему, ничего не делавший, богиня Иштар, или Инанна – богиня любви и плодородия, – и еще множество других божеств. Конечно, у каждого города был свой покровитель, главный бог, в Вавилоне это Мардук, в других местах были другие, но одним из самых почитаемых богов и в то же время вызывавших благоговейный страх был Энлиль. Обычно его принято считать богом ветра, богом бури. Само имя Энлиль составлено из слов «господин» и «ветер», говорит о том, что это не столько бог ветра, сколько воплощение ветра, бог-ветер. И Энлилю приписывалось много разных качеств, как дурных, так и прекрасных. Вот гимн, воспевающий бога Энлиля: «Энлиль, кто сидит широко на белом престоле, на широком престоле, кто совершенствует законы власти, главенства и царствия, боги земли склоняются в страхе перед ним, боги неба смиренны перед ним». Здесь ему приписывается статус верховного божества. Энлиль много чего сделал, например, при создании мира, когда он вместе с богом Ану создавал мир, он разделил небо и землю. Он научил людей сельскому хозяйству и скотоводству, дал им орудия труда, наделил их законом, создал цивилизацию. В то же время Энлиль считается тем богом, который в какой-то момент созвал всех богов и сказал: «Все, хватит, надоели эти людишки, давайте их погубим». И тогда был устроен Всемирный потоп. То есть он благодетель людей, и он же их губитель. Символом Энлиля была странная рогатая шапка, или корона, составленная из 7 пар бычьих рогов. А мы знаем, что бык – это всегда очень древний, очень могущественный тотем. Бык – животное, отождествлявшееся с такими богами, как Юпитер, Зевс, Индра, Перун, то есть с воинственными богами-громовержцами, и, очевидно, Энлиль – один из них. Главным городом, центром поклонения Энлилю, был город Ниппур, находившийся на канале, который соединял Тигр и Евфрат. Считалось, что здесь главный храм, посвященный Энлилю, был построен самим Энлилем. Дивно украшенный, с огромными воротами, которые охраняла волшебная птица Анзуд, представлявшаяся как орел с головой льва – что-то вроде грифона. В Двуречье очень любили такие крылатые существа, составленные из каких-то птичьих и львиных частей.

Царь Хаммурапи (слева) и бог солнца Шамаш. Рельеф верхней части столба Свода Законов, Лувр

Энлиля всегда почитали и боялись, но примерно во второй половине II тысячелетия можно заметить, что в священных текстах Энлиля начинает постепенно вытеснять другой бог. Это бог Мардук, бог – покровитель Вавилона, а это значит, что в реальности Вавилон по своему значению начинает превосходить Ниппур. Бог, Мардук, чье имя переводится, возможно, как «сын чистого неба» или «сын высокого холма», которого считают родоначальником богов и чьей планетой была та, которую римляне назовут Юпитер. Бог, чьим главным подвигом, среди многих других, была победа над страшным чудовищем Тиамат – воплощением бездны, хаоса. И Мардук долго сражался с Тиамат, он пустил мощный ветер ей в огромную пасть, и она уже не могла закрыть пасть, потому что ветер держал ее, потом он набросил на нее сеть, и она не могла больше двигаться, и пустил в нее стрелу, и Тиамат погибла. После чего Мардук разрубил тело Тиамат, и из этого тела возникла Земля. Здесь явно видны две легенды, существовавшие параллельно. Энлиль ведь тоже сотворил землю, он тоже отделил небо от земли. Ясно, что в одном месте рассказывали одно, в другом – другое, но постепенно легенды, связанные с Мардуком, становятся главными.

Усиливало культ Мардука и то, как вавилонские жрецы умело обошлись с существующим многобожием. Когда фараон Эхнатон в Египте решил, что надо молиться одному богу Атону, он просто отменил остальных богов: закрыл их храмы и запретил поклоняться его «конкурентам». А хитроумные жрецы Мардука стали объяснять пастве, что есть разные Мардуки: есть Мардук справедливости, есть Мардук плодородия, есть Мардук того и сего, а все остальные боги – это просто разные воплощения Мардука. То есть они сохранили все местные культы, исповедуемые в других городах, очевидно, подчинявшихся Вавилону, объявив их разными проявлениями культа Мардука. Такая интеграция местночтимых богов, конечно, еще не была единобожием, но интересным шагом по направлению к нему. Происходили и другие существенные вещи. Если символом Энлиля были семь пар бычьих рогов, то у Мардука имелись совсем другие символы. Прежде всего – мотыга и лопата. Напомним, дело происходит в Двуречье, где мотыга и лопата – это те орудия, с помощью которых прокладываются каналы, без которых Тигр и Евфрат давно смыли бы всех жителей здешних мест. Это символ цивилизации, это способ выживания, это символ самой жизни. Что там говорили в Ниппуре? Что Энлиль научил людей всему? Оказывается, что это сделал Мардук.

Точно так же, как Энлиля охраняла страшная птица, то ли орел, то ли лев, Мардука охраняет замечательное существо, которое можно видеть на воротах Иштар, которое зовется Мушхуш, или в другом произношении Сируш. Это существо с головой змеи на тонкой шее, тело покрывает чешуя, передние лапы у него львиные, задние – лапы хищной птицы, а хвост, как у скорпиона. И в этом Мардук сумел превзойти Энлиля. Роберт Кольдевей, человек, раскопавший Вавилон, даже предположил (впрочем, осторожно и мимоходом), что, может быть, вавилоняне помнили что-то о доисторических существах – например, динозаврах вроде игуанодона. А вот восточногерманский востоковед Бурхард Брентьес считал, что это такой вариант варана. Правда, если посмотреть на это изображение на воротах Иштар, то и динозавра, и варана в нем разглядеть одинаково сложно. Это действительно какое-то причудливое, фантастическое, жуткое и волшебное существо.

Так, Мардук побеждает Энлиля, Вавилон побеждает Ниппур, а это значит, что храм Мардука в Вавилоне становится важнейшим храмом всего царства. Дальше цветущий город будет переживать разное: будут нашествия врагов, будут приходить ассирийцы с севера, будут приходить эламиты с гор, со стороны Ирана. Много раз еще будут город разрушать и отстраивать. Мы знаем, что (очень условно) около XII века до н. э. царь Навуходоносор I начинает здесь грандиозное строительство. Вероятно, должны были при нем сооружаться и великие храмы в форме ступенчатой пирамиды – зиккураты. Зиккураты – это очень важная часть всей месопотамской культуры. Но само слово «зиккурат» происходит от слова, означавшего что-то вроде «строить высоко», – и это уже вплотную подводит нас к истории Вавилонской башни.

Часто говорят, что зиккурат – это храм в Древней Месопотамии. Однако некоторые исследователи считают, что это верно только отчасти. Зиккурат, согласно их версии, это, скорее, подножие храма. Это было ступенчатое сооружение, для постройки которого использовали кирпич-сырец (т. е. слепленный из необожженной глины; их просто высушивали на солнце, смешав для прочности перед этим с рубленым тростником и, возможно, заливали битумом). Зиккурат состоит из нескольких платформ: самая нижняя наиболее широкая, потом все уже, уже, уже – и так он поднимается вверх наподобие ступенчатой пирамиды, а наверху находится храм, где и обитает бог. Именно потому, что наверху живет бог, в этот храм на вершине зиккурата нельзя просто так войти, как в современную церковь. Это обиталище бога, и наверх могут подниматься только жрецы, возможно, – цари и какие-то исключительно важные люди, а других-то Бог и не пустит к себе, конечно. Судя по всему, служение Мардуку (или какому-нибудь другому богу, жившему там, наверху зикурата) заключалось в том, что в праздничные дни к храму шла процессия. Мы знаем, что в Вавилоне была дорога процессий: мостовая была покрыта разноцветными камнями, стены этой дороги были тоже украшены покрытыми глазурью, сияющими на солнце синими плитками с изображениями разных существ. Вот, очевидно, по этой дороге и шли процессии к главному зиккурату Мардука, который назывался Этеменанки – «Дом основания неба и земли». И снаружи, скорее всего, лестница вела к вершине, куда поднимались жрецы или царь и совершали какие-то обряды. Подобные зиккураты были не только в Вавилоне. Это были настолько мощные постройки, что их сохранилось довольно много, наверное, самый знаменитый среди них – в шумерском городе Уре грандиозный и гораздо более древний зиккурат.

А процветание Вавилона через некоторое время опять, уже в который раз, оказывается под угрозой. Начиная с VIII века до н. э. здесь, в Двуречье, появляется совершенно новая политическая сила, на севере возникает и наращивает мощь очень воинственное государство Ассирия. Ассирийцы рано освоили железо, и это помогает им в завоеваниях, их воинственные цари славятся своей беспощадностью, описывают многочисленные жертвы, убийства и казни, которые они произвели. На ассирийских рельефах их изображали мощными, огромными, с напряженными мускулами на руках и ногах, пирующими с какими-то странными крылатыми существами или же сражающимися со львами. Ассирийские рельефы, находящиеся сегодня, например, в Британском музее, полны изображениями сцен охоты или схватки со львами: вот лев весь утыканный стрелами, вот царь, который пронзает несчастного льва, – это удивительные произведения искусства, невероятно экспрессивные и столь же кровожадные. Возможно, обилие сцен борьбы со львами может указывать на существование ритуала убийства этого страшного хищника, распространенный обряд инициации, который как бы подтверждал силу и божественную природу царя-охотника.

И вот эта кровожадная Ассирия завоевывает множество земель, в частности подчиняет себе Вавилон. Примерно к XVII веку до н. э. в Вавилоне был свой правитель, явно вавилонянин, потому что в его имени Мардук-апла-иддин II определенно присутствует имя Мардука. Но этот вавилонский помазанник Мардука был вассалом ассирийского царя Синаххериба, тоже могучего правителя, находился в его подчинении и должен был платить ему дань. Дальше что-то произошло, очевидно, этот вавилонский правитель стал подумывать о независимости, во всяком случае, Синаххериб воевал с ним, подавил его, разгромил, победил и был в такой ярости, что не просто разграбил Вавилон, но приказал его разрушить, буквально стереть с лица земли.

Были разломаны плотины на Евфрате, и считалось, что Евфрат смыл город с лица земли, а дальше на это место было наложено проклятие и было сказано, что здесь 70 лет никто не будет жить. Ну не тут-то было, не такое это было место, чтобы оно 70 лет пустовало. Синаххериба убили его сыновья, которые начали бороться за власть, а в результате победил тот сын, который не принимал участия в убийстве отца (не думаю, что он был такой добродетельный или такой отцелюбивый, – он просто был в отлучке). Звали его Ассархадон, или Ассаргадон, как раньше говорили. Придя к власти, он как-то очень тепло отнесся к Вавилону. Похоже, что при жизни отца он какое-то время был здесь наместником, и жил в Вавилоне, и почувствовал прелесть этого города. Может быть, он был даже женат на вавилонянке. Во всяком случае, он решил восстановить город. А что до семидесятилетнего проклятия, то оказалось, что и его можно скорректировать: значки, которыми изображалось число 70, если их немножечко поменять, превращаются уже не в 70, а всего лишь в 11. А 11 лет уже прошло! И теперь можно отстраивать город, что Ассархадон и сделал. И при нем, судя по всему, начинает строиться знаменитый зиккурат Этеменанки, закладывается Эсагила – комплекс, посвященный Мардуку, и дорога процессий. Правда, и зиккурат Этеменанки, и Эсагил будут достроены и завершены только при Навуходоносоре II, который возведет еще и знаменитые Врата Иштар. Но Ассархадон очень много сил и денег вкладывает в столь любимый им город.

Мардук-апла-иддин II

Этот могучий царь произвел настолько большое впечатление на Валерия Брюсова, что тот написал стихотворение, которое так и называется – «Ассаргадон»:

Я – вождь земных царей и царь, Ассаргадон. Владыки и вожди, вам говорю я: горе! Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.  Сидон я ниспроверг и камни бросил в море. Египту речь моя звучала, как закон, Элам читал судьбу в моем едином взоре, Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон. Владыки и вожди, вам говорю я: горе. Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне? Деянья всех людей – как тень в безумном сне, Мечта о подвигах – как детская забава. Я исчерпал до дна тебя, земная слава! И вот стою один, величьем упоен, Я, вождь земных царей и царь – Ассаргадон.

А между тем главный расцвет Вавилона был еще впереди. Через некоторое время, в самом конце VII и в первой половине VI века до н. э. здесь правит царь Навуходоносор II, о котором мы знаем довольно много, потому что именно в это время Вавилонское царство завоевало Иудею, и, как было принято не только в Вавилонии, но и в Ассирии, они очень любили подчиненные народы переселять полностью, если они восставали или как-то еще проявляли нелояльность, – чтобы отрывать их от родных мест, от земли, дающей им силу, от родных богов. И евреи, жившие в Иудее, были переселены в Вавилон. Так началось «Вавилонское пленение», «Вавилонский плен», который длился около полувека.

Эти события отражены в Библии, с ними связано множество легенд, с ними связаны библейские псалмы, в том числе знаменитый псалом «На реках вавилонских сидели мы и плакали», и история о пророке Данииле, еврейском юноше, который оказался при дворе Навуходоносора и ухитрялся сохранять там верность еврейской вере. История о том, как три отрока, которые не желали поклоняться языческим богам, были брошены в «пещь огненную», как на Руси говорили, то есть в огромную страшную печь, мимо которой даже пройти невозможно было, потому что она испепеляла каждого. По молитве Даниила, конечно же, им никакого вреда не было, и они были спасены из этой печи. А Даниила бросили в ров со львами, которые, естественно, тоже к нему не прикоснулись. И наконец, уже после смерти Навуходоносора, такое страшное, жуткое чудо, совершенное Даниилом при царе, которого Библия называет Валтасаром и считает последним вавилонским царем, когда на пиру появилась Огненная рука, которая огненным пальцами начертала страшные слова «мене, текел, фарес», ну или более точно по-арамейски «мене, мене, текел, упарсин» (в переводе речь идет о перечислении мер веса – «мина, мина, шекель и полмины»). И никто не мог понять, что это означает, вавилонские жрецы, знаменитые своей мудростью, своими науками, оказались бессильны перед тайной надписи. А Даниил, конечно, смог это объяснить в том смысле, что это значит «исчислено, взвешено, разделено», то есть твое царство исчислено, срок его отмерен, все взвешено, наступает конец, и земли твои будут разделены между другими государями. Естественно, так и произойдет. Вот благодаря библейским текстам и всему, что потом вокруг них еще писалось в еврейской традиции, мы больше всего знаем про Вавилон первой половины VI века до н. э.

А из других, греческих, текстов и благодаря раскопкам мы знаем, что при Навуходоносоре II велось огромное, грандиозное строительство. Невозможно перечислить все, что при нем было построено (может быть, не построено, тут сложно сказать, а обновлено или достроено начатое, например, тем же Асархаддоном). Есть предположения, что он воздвигал себе огромные дворцы, что он окружил город в придачу к уже существовавшим стенам еще двумя кольцами стенами из кирпичей с асфальтом, вышиной с гору, так что город оказался под тройной защитой. Считается, что суммарная толщина 3 стен составляла 30 м, через каждые несколько десятков метров была башня. Он построил валы от Евфрата до Тигра, собрал воды, подобные водам моря, вокруг города. То есть очевидно, сделал такую запруду и гигантский ров, окружающий город, для того чтобы в случае прихода врагов открыть дамбу и залить всю землю вокруг города, сам же город при этом останется на холме, недоступный врагам.

При нем был достроен и приобрел особую роскошь комплекс Эсагилы. Существовала легенда, что именно у него была жена – мидийская царевна Амитис, которая тосковала по своим родным местам, где было много деревьев, а вокруг Вавилона деревьев было мало – в основном глина да тростники, не более того. А она была из лесистой страны, и поэтому любящий муж приказал построить для нее сады, которые располагались на холме и были устроены так, что получался многоуровневый каскад, восходящий в небо. И это те самые Висячие сады, которые потом будут приписывать сказочной царице Семирамиде (вероятно, ее прообраз – это ассирийская правительница IX века до н. э. Шаммурамат) и назовут одним из чудес света. Естественно, никаких следов этих висячих садов не найдено, но уже одно то, что такое говорили, дает представление о масштабах строительства. Мы знаем, что в Вавилон в эти века уже приезжает довольно много греков. У приличного греческого юноши, который хотел получить хорошее образование, оно нередко завершалось путешествием. То есть он мог учиться у себя в городе, быть учеником какого-то философа, но, если он по-настоящему хотел постичь мир, он должен был совершить путешествие. И в это время такие паломничества в поисках мудрости вели на Восток. И Вавилон обычно был непременной частью подобного путешествия, потому что жрецы храма Мардука считались великими гадателями. Они все время наблюдали за звездами, соответственно была очень развита астрономия, а значит, и математика. А где астрономия, там же и астрология. Так что жрецы Мардука считались великими мудрецами, поэтому, когда пророк Даниил может расшифровать то, что им оказалось недоступно, это особо подчеркивает его мудрость.

Греки, посетившие Вавилон, часто оставляли описание своего путешествия. И великий греческий историк Геродот уже позже, в V веке до н. э., напишет: «Вавилон был не только очень большим городом, но и самым красивым из всех городов, которые я знаю», и будет подробно описывать его огромные стены, по которым могут разъехаться две колесницы. Город был настолько огромен, что когда в него ворвались враги, то, по описанию Платона, «уже три дня прошло, как Вавилон был взят, а часть жителей города ничего еще об этом не знала». Ясно, что это гипербола и такого города быть не могло. Но с другой стороны, археологические находки показывают, что там находилось несколько поясов стен, был внутренний пояс, и площадь внутри него составляла около 4 квадратных километров. А еще был внешний пояс, и пространство, заключенное внутри этих стен, составляло уже около 10 квадратных километров. Сами стены действительно были достаточно широкими, чтобы по ним могла проехать колесница. Вавилон поражал и шириной своих улиц, пересекавшихся под прямым углом, что совершенно не соответствует нашему представлению о восточном городе с его лабиринтом узеньких улочек.

Через Евфрат было два моста, один прочный, постоянный, другой понтонный – вещь редкая для того периода. И в центре всего этого – вздымающийся к небу гигантский зиккурат, каждый этаж которого покрашен в разные цвета. Конечно, это производило впечатление, и конечно, возникали представления о какой-то волшебной башне, и путешественники, побывавшие здесь, рассказывали об этом потом, и рассказы эти разносились по всем землям.

Но предсказание пророка о падении Вавилонского царства неизбежно должно исполниться: в середине VI века до н. э. Вавилон завоевывает великий персидский царь Кир II, и Вавилон становится уже частью его владений и столицей его империи. Затем персидский царь Ксеркс, как считается, разбил статуи древних богов, прежде всего статую Мардука, стоявшую в его храме в Эсагиле, и разгромил этот храм. Этим сведениям трудно доверять, потому что древнегреческие историки вообще валили на Ксеркса все что возможно, обвиняли его во всех грехах, но мы можем предположить, что действительно, наверное, эти статуи древних богов пострадали.

Потом Вавилон будет завоеван Александром Македонским, который после своих невероятных успехов на Востоке заметно перекраивает свой прежний образ: он больше не хотел быть македонским царем, человеком, который должен считаться со своей дружиной и своими соратниками-гетайрами. Теперь он хотел быть великим правителем на манер персидских царей, чью империю он захватил. Македонский приложил большие усилия для того, чтобы править, как перс. Он стал одеваться по персидскому обычаю, он приказал 10 000 своих воинов жениться на персидских знатных женщинах, он вводил персидские обычаи, персидскую роскошь, он приказывал своим вельможам простираться перед ним ниц. Но главным городом своего огромного царства он сделал не резиденции персидских царей, вроде Персеполя, который приказал сжечь и разграбить, а Вавилон, потому что он понимал, что Вавилон – это столица мира, его важнейший центр. Вероятно также, он, как и многие до него, исходил из того, что Вавилон очень удобно расположен. И Александр, конечно, хотел управлять из Вавилона, и считается, что он как раз отстраивал Вавилон и тоже приложил руку к возведению великого зиккурата Этеменанки (об этом упоминают некоторые греческие историки), но, не завершив дела, он умирает, а дальше начинается борьба за его наследство, и разные царства возникают на этой территории, а все эти древние и великие постройки постепенно приходят в упадок. Особенность всего созданного руками человека в пустыне такова, что, как только перестают следить за каналами, все заносит песок. Очевидно, с течением времени все эти зиккураты, храмы, стены, сделанные в основном из глиняных кирпичей, дряхлели, разваливались, никому не нужные, их заносило песком, их развеивал ветер. И, по-видимому, при арабах (которые тоже примерно это место изберут для строительства Багдада) Вавилон практически исчезает – в том числе и буквально: кирпичи из его руин растаскиваются для других построек). Все, что останется от его былого величия, – развалины, занесенные песком, и предание о том, что, наверное, здесь когда-то был Вавилон.

На протяжении XIX века эта территория привлекала сюда многих археологов, были и любопытные находки, но в основном тут правили ветер да песок. Так будет продолжаться до XIX века, пока не появится немецкий археолог Роберт Кольдевей[9], совершивший удивительную вещь. Роберт Кольдевей по поручению некоего Германского восточного общества, общества изучения древностей Ближнего Востока, отправился на археологическую разведку. В сентябре 1898 года он писал одному из друзей о своем назначении так: «Я – начальник экспедиции… От радости… ног под собой не чую. Если бы мне кто-нибудь шестнадцать лет назад сказал, что я буду раскапывать Вавилон, я бы счел его сумасшедшим».

Задача экспедиции состояла в том, чтобы изучить разные древности, находившиеся на территории сегодняшнего Ирака, тогдашней Османской империи, и решить, где стоит сосредоточиться на раскопках. И варианты, надо сказать, были разные, но, когда Кольдевей привез разноцветную плитку из какого-то холма – совершенно невероятную синюю плитку с какими-то изображениями на ней, это произвело сенсацию. Ему дали очень много денег из Германского восточного общества. Он получил деньги от государства и от самого императора Вильгельма II. И в результате с 1899 до 1917 года Кольдевей раскапывал Вавилон и сделал удивительное открытие.

Он заплатил за него своим здоровьем, а возможно, своей жизнью. Через несколько лет после окончания раскопок он умер просто потому, что его здоровье было подорвано этими 18 годами, почти беспрерывно проведенными в непривычном для него климате среди пустыни. Но он «открыл» Вавилон, доказав, что там действительно были огромные стены, несколько поясов стен, и следы каналов, и стройная система улиц, и остатки огромных храмов и зиккурата. И вся эта длинная история города Вавилона – это ответ на вопрос, почему библейская история помещает знаменитую башню именно в Вавилон. Конечно, потому, что именно здесь был возведен колоссальный зиккурат, но еще и потому, что Вавилон в течение множества веков оставался огромным городом, поражавшим своими размерами, своими постройками, мудростью своих жрецов. Это город, который много раз разрушали, а он возрождался снова. Он постепенно превращается в символ. Вавилон воспринимается как некое мощное, огромное место, притягивающее к себе и перемешивающее разные народы, где есть множество богатств, множество страстей и пороков, пролито много крови. Когда уже в христианскую эпоху Иоанн с Патмоса писал «Апокалипсис», то, описывая видения крушения страшного города, порочного, мерзкого, он имел в виду Рим, разумеется, потому что в первые века нашей эры главный город, подчиняющий себе всех (и преследующий христиан) – это, естественно, Рим. Но пишет он, используя образы, доступные ему и его читателю.

«Я услышал громкий голос, он из Храма говорил семи ангелам: «Идите опрокиньте на землю 7 чаш Божьего гнева». И когда Ангелы выливают эти семь чаш, то «произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! …И город великий распался на три части, и города языческие пали, и Вавилон великий воспомянут пред Богом, чтобы дать ему чашу вина ярости гнева Его»

То есть, имея в виду Римскую империю, он снова и снова говорит – «Вавилон»: «…ангел повел меня… в пустыню; и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполненном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами. И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным».

Вот этот образ Вавилонской блудницы будут использовать ранние христиане, чтобы осудить Рим, или Лютер и другие протестанты, когда будут говорить о католической церкви спустя много веков, и много еще кто. Но всегда будет вновь и вновь всплывать имя Вавилона. «Жена же, которую ты видел, есть великий город, царствующий над земными царями. После сего я увидел иного Ангела, сходящего с неба и имеющего власть великую; земля осветилась от славы его. И воскликнул он сильно, громким голосом говоря: пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы, и цари земные любодействовали с нею, и купцы земные разбогатели от великой роскоши ее».

Ступенчатая пирамида фараона Джосера. Саккара. Около 2650 г. до н. э.

Этот образ Апокалипсиса показывает, что Вавилон уже стал символом, чуть ли не именем нарицательным. Когда в XVI веке Питер Брейгель напишет свою «Вавилонскую башню», никто же не знает, как она выглядела, хотя сейчас мы поговорим о том, что было много ее описаний, но Брейгель сделает ее похожей на Колизей, по крайней мере такой, какой он ее себе представлял. И эта параллель Вавилон – Рим оживет через много веков.

Почему образ Вавилонской башни окажется таким сильным, почему ему выпала такая долгая жизнь в культуре? Ясно, что это вечная история о гордыне. Это история о том, как люди хотели подняться на небо и сравняться с богами. И таких историй разной степени выразительности и назидательности в мировой культуре очень и очень много. Вавилонская башня просто самая знаменитая. Почему в Вавилоне, где были и храмы, и мосты, и огромные дороги, где были мастерские изображения сказочных животных, вдруг взялись строить башню, чтобы добраться до неба? Ответ на этот вопрос более или менее понятен. Потому, что любая такая постройка, особенно пирамидальная, воспринималась как лестница в небо, как Путь наверх. Это можно сравнить с пирамидами, тоже устремленными в небо. Да и горы тоже воспринимались как путь к богам – вспомним Олимп, или Фудзияму, или множество других священных гор.

Если говорить о пирамидах, то, наверное, стоит вспомнить древнейшую из древнеегипетских пирамид – ступенчатую пирамиду, построенную для фараона Джосера. Здесь очень хорошо видно, как именно возникали пирамиды.

Гробница знатного вельможи представляла собой усеченную пирамиду с подземной погребальной камерой в Египте. Их называют мастабами – от арабского слова «скамья», потому что они напоминают по форме скамеечки существовавшие и, наверное, существующие до сегодняшнего дня в Египте. Считается, что до этого конструктивного решения додумался великий ученый и великий маг Имхотеп, бывший правой рукой фараона Джосера. Он придумал сделать одну широкую мастабу, на нее поставить мастабу поменьше, потом еще поменьше, и так получилась ступенчатая пирамида. Позже пирамиды начнут облицовывать, ступенчатость исчезнет. Но если представить себе вот эти ступенечки пирамиды Джосера, то они напоминают именно то, что нам рассказывают о зиккурате в Вавилоне. Там тоже на мощном основании покоится платформа поменьше, потом еще поменьше и так далее. Таких платформ, на которых устанавливают храмы или священные статуи очень много по всему миру. Они встречаются от Двуречья до, скажем, острова Пасхи, где, конечно, не подозревали о существовании каких-либо зиккуратов, там нет пирамид, но статуи острова Пасхи стоят на платформах. Такие же платформы есть в разных древних святилищах доколумбовой Америки. Всем требовалась какая-то подставочка, возможно, как первая ступенька в этом движении к небу. И историй о том, как люди делали какую-то постройку, ведущую на небо, очень-очень много.

Знаменитый британский антрополог, религиовед и этнограф Джеймс Джордж Фрэзер, знаменитый прежде всего своей книгой «Золотая ветвь», написал еще одну очень интересную книгу «Фольклор в Ветхом Завете». Сегодня многие идеи и выводы Фрэзера выглядят довольно устаревшими, но в данном случае это для нас неважно, потому что в своей книге он собрал огромное количество этнографического материала по всему миру, показывающего параллели с разными ветхозаветными историями. Так, Фрэзер замечает, что предания, аналогичные легенде о Вавилонской башне, бытовали среди некоторых африканских племен. Например, у туземцев с реки Замбези, в окрестностях водопада Виктория, существует предание, повествующее, вероятно, о сооружении своего рода местной Вавилонской башни и кончающееся гибелью смелых строителей. Племя алуи, живущее в верховьях Замбези, рассказывает, что бог Ниамбе, олицетворяющий солнце, жил некогда на земле, но впоследствии по паутине поднялся на небо. Он поначалу спустился на землю и потребовал от людей поклонения, но люди воспротивились и даже почему-то задумали его убить. А когда Ниамбе ушел от них на небо, люди сказали: «Давайте поставим мачты и взберемся на небо». И принялись воздвигать мачты, ставя их одну на другую и скрепляя между собой, но, когда они таким образом взобрались на большую высоту, мачты упали и все висевшие на них люди разбились насмерть.

Люди племени бамбалангела, живущие у реки Конго, рассказывают, что другое племя, вангонго, захотело однажды узнать, что представляет собой луна, и поднялись с своих мест, чтобы взобраться на луну. Они забили в землю толстую сваю, и один из них залез по ней наверх, таща за собой вторую сваю, которую он прикрепил к концу первой, и так они таскали, таскали наверх сваи одну за другой, но в конце концов сооружение рухнуло и люди пали жертвами своего неуместного любопытства. С тех пор никто больше не пытался проверять, что представляет собой луна.

Туземцы племени мкульве, живущие в Восточной Африке, рассказывают: «…люди сказали: “Давайте построим высокий столп и взберемся на луну!” Они вбили в землю большое бревно, и дальше история повторяется: одно бревно, на него другое, третье. Бревна рухнули и раздавили строителей, но выжившие сказали: “Не будем отказываться от нашего намерения!”» Опять они сделали то же самое, и опять все обрушилось.

У ашанти существует предание, что в старину бог жил среди людей, но после того как одна старуха оскорбила его, он в гневе удалился в свою небесную обитель. Скорбя об уходе бога (в отличие от предыдущих историй), люди решили отправиться на поиски его. С этой целью они собрали все, какие у них были, песты, которыми толкут зерно для похлебки, и начали ставить их один на другой. Вот здесь замечательная деталь в этой истории. Они ставили, ставили и ставили эти пестики один на другой, пока те не закончились, и в тот момент люди задумались: а что же делать дальше? И тогда жрец сказал: «А давайте возьмем нижний и поставим его наверх!» – и они вытащили нижний, чтобы прикрепить наверху, – и понятно, что произошло дальше.

Впрочем, некоторые утверждают, что виновниками неудачи были белые муравьи, которые целиком изгрызли нижний пест. Как бы то ни было, сообщение с небом налажено не было, и людям ни разу не удалось добраться до бога. Как видим, люди тянутся к луне, люди тянутся, чтобы убить бога или, наоборот, обрести его, чтобы узнать, что там находится, – они неизменно, раз за разом проявляют какое-то дерзновенное любопытство, которое им не по чину, или посягают на сакральное, когда хотят сблизиться с богом или убить его, то есть проявляют какие-то чувства и желания, которые им не положены.

В ситуации с Вавилонской башней – очевидно, это такая гордыня, которая гонит их все выше, выше и выше, и ничего из этого не получается.

При этом есть истории, как отмечает тот же Фрэзер, которые явно возникли под влиянием миссионеров, когда принесенную ими христианскую историю преобразовали или интегрировали в местную легенду.

Фрэзер приводит легенду бирманского племени каренов. Гайхо, составляющие одну из ветвей этого племени, рассказывают следующее: «Гайхо ведут свое происхождение от Адама и насчитывают тридцать поколений со времени своего прародителя до сооружения Вавилонской башни, когда они отделились от красных каренов… Во дни Пан-дан-мана люди решили построить пагоду вышиной до самого неба. Место, предназначенное для пагоды, находилось, как они полагают, в стране красных каренов, с которыми они тогда еще составляли одно целое. Когда верхушка пагоды была уже на половине пути к небу, бог спустился на землю и смешал язык людей, так что они не могли понимать друг друга. После этого люди рассеялись, и Тан-мау-раи, отец всех гайхо, пришел на запад с восемью вождями и поселился в долине Ситанг».

Вот таких историй, явно библейских, но приобретших совершенно иной колорит, тоже собрано довольно много. Среди них есть и такие, где влияние библейского сюжета очевидно, а есть те, в которых оно не прослеживается. Все эти пестики, шесты и бревна, из которых строят африканские народы, похоже, возникли самостоятельно. У североамериканских индейцев есть история о том, как люди хотели попасть на небо, стреляя из лука. Они стреляли одной стрелой, которая втыкалась в тучу, второю стрелой попадали в хвост первой, и так постепенно делали такую лестницу из стрел, ведущую на самое небо. Есть, конечно, и другие способы добраться до неба, хорошо описанные во множестве сказок – русских народных, английских, африканских, – где герой, например, сажает горошек, горошек вырастает до неба, и по этому вьюнку, как по лестнице, герой поднимается на небо, и дальше с ним случается разное, но сам путь до неба ему проделать удается. Но большинство легенд все-таки о том, как хотели подняться, но не смогли.

В античной культуре тоже существовала своя Вавилонская башня, но она была составлена из гор. Ее пересказал для нас Овидий в «Метаморфозах»:

Не был, однако, земли безопасней эфир высочайший: В царство небес, говорят, стремиться стали Гиганты; К звездам высоким они громоздили ступенями горы – Тут всемогущий отец [10] Олимп сокрушил, ниспослал он Молнию; с Оссы он сверг Пелион [11] на нее взгроможденный, Грузом давимы земли, лежали тела великанов, — Тут, по преданью, детей изобильной напитана кровью, Влажною стала земля и горячую кровь оживила; И, чтоб от рода ее сохранилась какая-то память, Образ дала ей людей. Но и это ее порожденье Вовсе не чтило богов, на убийство свирепое падко, Склонно насилье творить. Узнаешь рожденных от крови!

Тут есть еще одна любопытная деталь. Овидий рассказывает сразу о нескольких поколениях созданий, населявших Землю. Получалось, что в представлении древних греков башню как путь к небу строили не люди, а еще предыдущее поколение, гиганты – порождение Геи, богини земли, существа, возникшие из хаоса, с которыми борются боги-олимпийцы во главе с Зевсом и поражают их. И вот они ставят гору на гору, одна гора – это уже дорога к богам, к небу, они ставят несколько, но, естественно, гибнут, пораженные гневом богов. Вот примерно такие постройки, явно устремленные к небу, возникали практически повсеместно.

Мы можем вспомнить пирамиды доколумбовой Америки, причем самой большой пирамидой была вовсе не знаменитая пирамида Солнца и не пирамида в Чичен-Ице, а куда менее известная пирамида Чолулы, или Тлачиуальтепетль (в переводе с одного из ацтекских языков – «рукотворная гора»). Сегодня то немногое, что от нее осталось, можно увидеть в мексиканском городе Пуэбла-де-Сарагоса. Она была настолько гигантской и мощной, что разрушить ее полностью испанцам не удалось, но их работу потихоньку завершило время, и сегодня, если не знать, что это пирамида, то понять это невозможно. Во всех доколумбовых цивилизациях довольно часто наверху пирамиды помещалось или маленькое подобие храма, или алтарь, где совершались жертвоприношения, то есть там, очевидно, у них тоже была обитель бога, как в Вавилоне.

В наше время – это огромный холм, а наверху этого холма стоит очень большая церковь, возведенная испанцами, чтобы это место перевести в свой христианский контекст. Сама пирамида покрылась землей, обросла травой, деревьями, и когда, поднимаясь к церкви, ты идешь по дороге, по красивому холму, любуешься видами – на самом деле ты восходишь на пирамиду. Это, конечно, тоже была лестница в небо. Как видим, таких путей к небу много. Это могут быть стрелы, это могут быть горы, нагроможденные друг на друга, это могут быть деревья, как, например, ясень Иггдрасиль у скандинавов, это могут быть пирамиды, это могут быть башни. Кстати, библейский текст не уделяет особенного внимания башне – там говорится о городе и башне вместе, то есть весь Вавилон воспринимается как некий вызов небу. Зато воображение последующих комментаторов будет волновать именно башня. В Средние века о ней будут рассказывать поразительные вещи.

Например, из более позднего еврейского предания Фрэзер сообщает такую дополненную множеством деталей историю Вавилонской башни: люди построили ее столь огромной, что кирпичи наверх каждый грузчик нес в течение года. И если человек во время подъема падал под своей ношей, то его никто не оплакивал, – все оплакивали кирпичи, потому что носильщиков было достаточно, а вот глины уже не хватало, так как постройка возносилась все выше и выше. И возводили эту кощунственную башню с таким напряжением, что все мужчины были заняты переноской грузов наверх и строительством, а женщины лепили кирпичи. И было это так важно, что беременные женщины, когда начали рожать, не прекращали работы, потому что нужно было идти выше, выше, дальше, дальше, дальше наверх. Говорили, что эти люди так жаждали понять, что же там, на небе, что они запускали в небо стрелы, и когда те падали обратно, то они оказывались обагренными кровью. А значит, там обитали некие существа, до которых так хотелось добраться. Но, естественно, бог этого не потерпел, поэтому башня рухнула, треть ее ушла под землю, другая треть сгорела, а последняя осталась стоять на земле. Но любой человек, который проходил мимо нее, забывал все, что он помнил, лишался памяти. Вот такое это было волшебное, жуткое, заколдованное место.

Фороней – олицетворение начала законотворчества. Барельеф кампанилы Джотто

Средневековые мудрецы, исходя из каких-то своих расчетов, вычисляли высоту башни, ее предполагаемые размеры. Видно, как результаты вычислений становятся все больше, и больше, и больше. Наконец, строители поднялись на высоту 2 километра, потом 4. Есть даже упоминание, что башня возвышалась на 7 километров. То есть это сооружение представлялось уже совсем нереальным, не похожим ни на какой зиккурат, а действительно походило на гору, возносящуюся выше прочих гор, – так трансформируются образы этих ступеней, лестниц в небо.

Итак, ясно, что башня Вавилонская, потому что Вавилон был величайшим городом Древнего мира. Ясно, что эта башня – образное отражение реального вавилонского зиккурата, и шире – один из образов ступеней, ведущих наверх, к небесам. Но остается еще один вопрос: а при чем тут смешение языков? Почему Бог не довольствуется тем, чтобы просто разрушить башню и сбросить наземь всех высоко возомнивших о себе людей? Зачем ему надо было смешать языки? Впрочем, далеко не во всех рассказах дерзновенная попытка подняться на небо связана со смешением языков. Где-то просто упали эти бревна, раздавили, уцелевшие зареклись впредь на небо не лезть. В другом месте погибли строители, башня ушла под землю, все. Но есть рассказы, где это связано с языками, а есть рассказы о разделении языков, которые существуют сами по себе. Например, древние греки говорили, что когда-то Зевс сотворил для всех один язык, но хитроумный и злокозненный Гермес сделал так, что языки стали разными, и тогда люди стали враждовать между собой. И боги решили, что они вообще с этим местом связываться не будут. А Зевс, который прежде хотел сам управлять людьми, передал руководство ими первому царю.

Царь по имени Фороней должность получил за какие-то заслуги перед богиней Герой. Он то ли построил ей первый храм, то ли совершил первое жертвоприношение в ее честь. И вот его-то Зевс сделал первым правителем над людьми, уже говорившими на разных языках. Из этого сюжета понятно, что идея разных языков непосредственно связана с темой конфликта, раздора, отсутствия понимания между людьми.

И самое интересное, что в Двуречье была отдельная легенда, ни с какой башней не связанная, в которой хоть и не рассказывается прямо про разделение языков, но, во всяком случае, этот мотив существует. Это эпическая поэма, которая условно называется «Энмеркар и верховный жрец Аратты». Энмеркар – правитель шумерского города Урука, а Аратта – другой город, и мы не знаем, как звали этого Верховного жреца, – его имя не произносится. В поэме очень пространно рассказывается о том, как Энмеркар с этим жрецом воюет, как требует, чтобы тот подчинился и заплатил дань, а жрец, разумеется, не хочет, потом как будто обещает, потом они вновь воюют, потом один побеждает, потом другой… И каждый из них настаивает, что именно он главный любимец богини Иштар, в общем, такая долгая история конфликта. Но, что интересно, в какой-то момент этой бесконечной тяжбы Энмеркар насылает на своего противника странные заклинания. И в этих заклинаниях говорится, что наступит день, когда не будет змеи, не будет скорпиона, не будет ни гиены, ни льва, ни собаки, ни волка, когда никто не будет ничего бояться и трепетать от страха, когда у человека не будет никакого соперника. То есть это такой день в отдаленном будущем, когда не станет этих страшных животных, и никто никого не будет бояться, в мире попросту исчезнет страх. И вот когда наступит этот день, то пусть все земли – и дальше перечисляются много-много земель, про которые идет речь, – «Пусть все эти земли, пусть вся вселенная, пусть все они обращаются к Богу Энлилю вместе на одном языке».

Иногда это довольно туманное заклинание толкуют так, что Энмеркар как раз насылает на окружающие земли разделение языков, одновременно намекая, что, когда из мира уйдет страх, тогда, быть может, все заговорят на одном языке. А до тех пор вы будете все говорить по-разному.

Там есть и другие толкования, но если это правильное, то получается, что именно в момент ссоры Энмеркара с его соперником и разделяются языки. Вообще историй о разделении языков в мировом фольклоре меньше, чем историй о попытках взобраться на небо и прорваться к богам. Тем не менее сюжет о разделении языков встречается и у африканских народов, и в Шумере, и в Вавилоне. Почему-то это людей волновало, и их можно понять, меня тоже интересует вопрос возникновения языка. Если вдуматься, то ясно, что язык – это высочайшего уровня абстракция. Почему, кто сказал, что вот этот предмет называется очки? Почему это сочетание звуков «о ч к и» обозначает этот предмет? И почему на других языках, в других местах мира этот же предмет описывается другими звуками? Это совершенно какая-то удивительная и загадочная вещь. И недаром люди всегда пытались понять: как же это было? Но в христианской и в иудейской традиции, как раз отталкиваясь от легенды о Вавилонской башне, утверждали: до этого существовал один всеобщий язык. Когда Адам и Ева были в раю, нет сомнений, что у них язык был один. Какой? Всем ужасно хотелось понять, какой был этот первый, этот главный язык, прорваться к нему. В Средние века очень распространенным представлением было, что это был еврейский язык.

В этом была своя логика: в Ветхом Завете, вероятно, речь идет о евреях и о еврейском государстве. Адам и Ева говорили с Богом и со змеем на еврейском языке. Интереснее, что было и множество других, очень смешных, совершенно нелогичных предположений. Фрэзер собрал даже очень смешные версии. Так, великий философ Лейбниц говорил: «…в предположении о том, будто еврейский язык был первоначальным языком всего человечества, заключается столько же правды, сколько в утверждении Горопиуса, опубликовавшего в 1680 году в городе Антверпене книгу, где доказывается, будто бы голландский язык был именно тот, на котором говорили в раю». На голландском! Существовало предположение, что в раю говорили на баскском языке, я думаю, потому, что баскский язык так не похож на другие языки – значит, не иначе как это остатки рая. Также предполагали, что Адам с Евой говорил по-персидски, змей с ними говорил по-арабски, а архангел Гавриил говорил по-турецки. Ну и еще такое: Бог говорил на шведском языке, Адам на датском, а змей на французском. Ну понятно, змей – соблазнитель, естественно, он должен говорить на французском.

Фрэзер, перечисляя все эти версии, замечает совершенно резонно: «…надо полагать, что все такие лингвистические теории возникали под влиянием национальных симпатий и антипатий авторов». Естественно, такое объяснение напрашивается. Но, если отрешиться от этих зыбких предположений, то действительно очень интересно понять, откуда взялись языки? Был ли изначально один праязык?

Понятно, что это очень сложная и скользкая почва для разных предположений. Сейчас лингвисты прилагают огромные усилия для того, чтобы восстановить праязык индоевропейских народов. Находят некоторые общие слова из него, вычисляют, но ясно, что это все равно остается во многом в области научных гипотез.

Как найти самый древний человеческий язык? Для начала надо понять, где его нужно искать. В какой момент он возник? Некоторые ученые, которые считают, что, может быть, существовала и в этом определенная преемственность между высшими приматами и первобытными людьми. Понятно, что обезьяны не разговаривают, но у них есть свои средства коммуникации. Например, определенный язык жестов. Как известно, существует много попыток, и довольно удачных, обучать шимпанзе языку глухонемых, и они используют этот язык. Отсюда версия, что, может быть, у них и не было языка как способности говорить, но у них была способность познавать мир и передавать друг другу информацию о нем какими-то знаками. Есть и другая гипотеза, утверждающая, наоборот, что никакой связи с животными нет, что язык – исключительная прерогатива людей. Например, выдающийся лингвист Ноам Хомский (с которым мало кто согласен, но он и в целом славится парадоксальными предположениями) считает, что где-то примерно 100 000 лет назад произошла некая генетическая мутация (с этим как раз согласны многие ученые), и в результате этой мутации люди обрели способность разговаривать.

Хомский полагал, что произошло некоторое изменение нейронных сетей мозга, которое имело колоссальные последствия. Это изменение, дающее виду сильные эволюционные преимущества, закреплялось естественным отбором за несколько тысяч поколений, так что языковая способность распространилась по всей популяции. Косвенно на это указывает наличие определенных генов, связанных с развитием языка (например, есть гены, позволяющие контролировать очень важные мышцы рта, без которых невозможна артикуляция). Однако речь явно полигенна, так что одним-двумя генами ее вряд ли можно объяснить.

Есть другие ученые, которые говорят о том, что для развития языка нужна была определенная социальная обстановка, без этого ничего бы не вышло и что именно поэтому нельзя утверждать, что язык пришел к нам от животных. Они считают, что необходимые условия так называемого социального доверия развивались постепенно, то есть постепенно возникали ситуации, в которых люди почему-то хотят общаться друг с другом и разговаривать. И в общем-то есть масса доводов, подтверждающих именно такой ход событий. Мы знаем про детей-маугли, которые в той или иной ситуации были потеряны в лесу, воспитаны волками или другими животными, и когда их находили, то в социальном смысле они мало отличались от животных и они не могли говорить. В зависимости от того, в каком возрасте эти детки были отрешены от человеческого общества, кого-то из них удавалось научить говорить и коммуницировать, а кого-то уже нет, они оставались бессловесными и подобными животным.

В древности, конечно, в это все не верили. У Геродота есть замечательная история о том, как египетский царь Псамметих решил узнать, какой язык самый древний. Для этого он приказал одному пастуху взять двух маленьких детей, поместить их отдельно от всего мира, запретить с кем-либо общаться, так, чтобы никто при них не произносил ни одного слова. Царь хотел проверить, каким будет первое слово, произнесенное детьми. Через 2 года пастух обнаружил следующее: «…когда он открыл дверь и вошел в хижину, оба младенца пали к его ногам и, протягивая ручонки, произносили слово “бекос”… Когда затем при посещении младенцев для ухода за ними ему всякий раз приходилось слышать это слово, он сообщил об этом царю… Когда же сам Псамметих также услышал это слово, то велел расспросить, какой народ и что именно называет словом “бекос”, и узнал, что так фригийцы называют хлеб». Так царь установил для себя, что это и есть самый древний язык.

Конечно, для нас это звучит как сказка, но и сегодня сама жизнь ставит удивительно яркие эксперименты. В восьмидесятые годы XX века в столице Никарагуа Манагуа, как, к сожалению, и везде в мире, было довольно большое количество глухих детей, – теперь, очевидно, их назвали бы слабослышащими, которыми никто не занимался. Никарагуа бедная страна, и дети жили дома, родители каким-то образом с ними объяснялись, но на этом все. А в 1980 году была создана школа для таких детей. Детки эти там жили, и их обучали. Ни про какой язык жестов, никакой язык глухонемых никто там ничего не знал. Их учили или писать испанские буквы, или же следить за губами, и вот учителя произносили четко какие-то слова, и дети постепенно привыкали, что вот такое движение губ означает что-то одно, а другое движение – соответственно что-то другое. Потом вдруг воспитатели в этой школе заметили, что дети для общения между собой выработали язык жестов, и этот язык не похож ни на один принятый в мире язык общения с глухими людьми, а таких языков довольно много, и они разные. Но они создали собственный язык, то, что называется «пиджин». Языки пиджин возникают, когда, например, туземцы начинают использовать английские или французские слова и создается новое наречие, естественно, очень примитивное, без сложных грамматических категорий, с нехитрым синтаксисом, без особых правил, что-то вроде «твоя-моя-понимай-нет».

Вот примерно так они и общались на собственном языке жестов. За ними стали наблюдать и обнаружили, что младшие дети смотрят на старших и подхватывают этот язык, но уже усложняя его. И было видно, как на глазах этот сначала очень примитивный язык, по-прежнему оставаясь жестовым, становился более сложным, в нем появлялась грамматика: появлялись какие-то изменения глаголов, единственное, множественное число и т. п. То есть он на глазах становился языком в полном смысле этого слова. Их изучали, стараясь не навязывать им никакие существующие жестовые языки. И вот знаменитый философ и филолог Стивен Пинкер написал, что случай в Никарагуа – это уникальное явление в истории науки. Мы смогли зафиксировать то, что там происходило, со всеми необходимыми подробностями. Это единственный раз, когда мы действительно увидели создание языка из ничего. Вот язык, который возникает и развивается на пустом месте. Конечно, это не совсем так, очевидно, дети общались с кем-то вне школы, но, может быть, мы действительно можем видеть на примере этого микросоциума, так сказать in vitro ситуацию, чем-то схожую с зарождением языков в древности. Возможно, древние люди тоже сначала объяснялись знаками, а потом, по мере развития мозга, по мере развития голосового аппарата, рта, перешли уже к звуковому общению.

Есть, правда, и много других версий. В XIX веке знаменитый лингвист Фридрих Максимилиан Мюллер составил список нескольких различных гипотез о том, каким образом мог возникнуть язык. Первую он назвал «bow-wow», или «теория кукушки». Сторонники этой теории считали, что первые слова были имитацией звуков, которые издают птицы, звери, неким «ку-ку, ку-ку», и дальше из этого подражания начал развиваться язык. Вторую теорию он назвал «пух-пух», потому что ее сторонники считали, что первыми звуками были выражения боли, ярости, восторга, то есть каких-то сильных эмоций, когда человек вскрикивает. И потом из этих эмоциональных выкриков постепенно развиваются слова. Третью теорию он назвал «динь-дон» – сторонники этой теории считали, что у любой вещи есть определенные характерные для нее звуки. Сломал ветку – треск. Стукнул по иссохшему полому стволу, и там раздался какой-то звук. И люди постепенно тоже стали повторять эти звуки. Следующая теория называется «йо-хе-хо», здесь идея заключается в том, что язык возник из некой общей работы людей. То есть вот они тянули что-нибудь и говорили «ЫЫХ», или знакомое нам «ЭХ, дубинушка, ухнем». И из этих УХ, ОХ, ЭХ, ХО, согласующих общие рабочие усилия, потом тоже стали развиваться разные слова.

Была и теория «та-та», которую придумал уже не Макс Мюллер, а другой филолог позже добавил к его списку. В свете этой теории предполагалось, что люди тоже издают разные звуки, как бы сопровождая ими какие-то свои движения, свои действия, и отсюда тоже могла зародиться речь. Это, конечно, достаточно умозрительные теории, но, с другой стороны, во всем этом есть какая-то доля истины. Звуки природы действительно окружали людей, и мы в самом деле, когда испытываем боль или радость, можем вскрикнуть. Когда мы что-то тащим, то так и хочется крякнуть, охнуть. И кто знает, может быть, что-то в этом роде и происходило.

С другой стороны, никто ведь не доказал, что Вавилонской башни не было. Может быть, люди действительно хотели добраться до неба, и башня разрушилась, и дерзновенные строители падали с этой башни, а после этого все языки перемешались…

Конфуцианское учение было слишком мягким по сравнению с легистами. С точки зрения Ли Сы и других легистов, в китайском государстве все должны были быть равны. Но это не равенство в нашем понимании! Это – равенство между знатными людьми и последними бедняками в том, что они все абсолютные рабы государства в лице императора. Это давало возможность сломить очень знатные семьи. Все подчиняются императору, власть его должна быть абсолютно неограниченной, подчинение – беспрекословным, кары за неподчинение – жесточайшими.

А дальше под руководством Ли Сы проводится очень внимательная, продуманная унификация. Государство, которое возникло из нескольких царств, естественно, было поначалу достаточно рыхлым, неоднородным. Первым делом было изменено административное деление, все границы прежних царств должны были быть забыты. Китай разделили на 36 округов, чьи границы намеренно нарушали старые границы, чтобы прежнее разделение было забыто. Чиновниками там назначалась не местная знать, а совершенно чужие для тех мест люди. Что характерно, при всем этом Цинь Шихуанди не отправлял туда своих родственников. Очевидно, он не слишком доверял своей родне, и, как мы увидим позже, не ошибся в этом. Чиновники множатся, бюрократия разрастается, представители государственного аппарата, который невероятно развивается, руководят этими 36 округами.

Другая вещь, которая важна для большой империи, да и для любого большого государства, – это инфраструктура. Для того чтобы управлять, надо иметь возможность быстро добраться до любого конца империи. При Цинь Шихуанди строится несколько огромных каналов, один длиной 150 км, другой – 36 км, чтобы проще было перебрасывать грузы и войска из одной части страны в другую. При Цинь Шихуанди Китай покрывается сетью дорог. Мы можем подумать о размерах Китая и представить, какие огромные усилия и ресурсы, какие гигантские государственные работы требовались для того, чтобы проложить все эти дороги, по которым мчались курьеры, шли войска, очень много ездил сам император.

Цинь Шихуанди беспрерывно совершал инспекционные поездки. На главных дорогах устраивали три полосы: две – для обычных людей, а в середине – третья священная полоса, по которой ехал император со своим кортежем. Он, как любой тиран, очень боялся заговоров и мятежей, поэтому никто никогда не знал, в какую сторону он едет. Иногда специально в разные части страны отправлялись разные кортежи, где как бы ехал император. Казалось, это движется его колесница, но никто не знал, кто сидит там внутри. Эта секретность тоже сыграет впоследствии свою роль. Куда-то император едет, никто не знает куда, потом он вдруг появляется в какой-то части Китая, и там с невероятной скоростью требовалось возводить для него дворец, где он мог бы отдохнуть, чтобы отправиться дальше.

Новая сеть дорог, сеть нового бюрократического аппарата и новое административное деление очень сильно способствовали тому, что эти разные государства стали объединяться в одно. Кстати, все тот же Ли Сы унифицировал и все меры: весы, ввел единую монету, письменность (раньше не было унифицированной иероглифической письменности, для каждого иероглифа существовали варианты написания, для отдельного слова – несколько вариантов иероглифа). Все должно было быть одинаково во всех частях империи и подчиняться центру, который теперь располагался там, где некогда было царство Цинь.

Цинь Шихуанди прежде всего известен в связи с Великой Китайской стеной. Его часто называют создателем стены, что не совсем верно. Стены, прикрывавшие Китай с севера от степных кочевников, строились до Цинь Шихуанди и будут строиться после него. Это был любимый китайский способ защиты. Не идти в поле сражаться с варварами, а поставить стену. Считалось, что варвары не способны одолеть стену штурмом. Иногда так и было, но случалось и несколько печальных для Китая историй, когда оказывалось, что варвары еще как способны штурмовать стены. Но, во всяком случае, стена считалась хорошей защитой от нападения кочевников. До Цинь Шихуанди на севере были разные укрепления, в основном земляные, которые прикрывали подходы к каким-то частям Китая.

Тут надо сказать, что царство Цинь находилось в северной части Китая. Главная часть Цинь – провинция Шаньси, горная северная провинция, у которой были достаточно обширные связи со степным миром. Это хорошо видно по различным находкам, которые раскапывают археологи. Там много вещей, явно принадлежавших кочевникам, и даже по захоронениям, по именам там понятно, что с ними существовали разнообразные и очень развитые связи. Жители южного Китая считали северян чуть ли не дикарями, потому что они слишком много торгуют и слишком прочно связаны с кочевыми народами. Но именно поэтому на севере хорошо знали, как опасны нападения.

Та стена, которая встает перед нашим внутренним взором, когда мы говорим о Великой Китайской стене, – это огромная каменная змеящаяся по горам стена, уходящая в бесконечность. Она якобы видна даже из космоса, но это, конечно, преувеличение. Эта стена была построена через много веков после Цинь Шихуанди, уже в XVI веке династии Мин. Стена, которая была построена при Цинь Шихуанди, – скорее, не единая стена, а объединение уже существующих укреплений, которые и до него имелись на севере Китая. Конечно, все равно это была грандиозная стройка, а он любил грандиозные стройки! Легенды о том, что там погибли миллионы людей, что там замуровывали людей в стены для их укрепления, скорее всего, преувеличены. Конечно, люди там погибали, но о миллионах жертв этой стройки века я бы говорить не стала. Наверное, здесь отразились общие воспоминания об этих гигантских стройках: о каналах, о дорогах, об укреплениях, которыми переполнено его правление. Это была важная часть его гигантомании: он настолько велик, что и строительство должно быть грандиозным! Кроме того, дворцы, дороги, стены обеспечивали безопасность и объединяли разные части Китая в одно целое, одновременно наглядно свидетельствуя о величии императора.

Великая Китайская стена

Цинь Шихуанди всячески демонстрировал свое миролюбие, после того как очень жестоко покорил остальные государства. Все знатные вельможи из побежденных царств были переселены на территорию Цинь, оружие у них было изъято и демонстративно переплавлено. Из оружия были сделаны священные сосуды, огромные колокола, которые должны были возглашать о том, что теперь наступает эпоха мира. Внутри действительно воцарился мир – просто потому, что воевать между собой было уже незачем. С кочевниками воевали еще очень, очень долго. Однако кровь в Китае лилась достаточно часто, потому что политика, которую проводили Цинь Шихуанди и Ли Сы (последний подводил под эту политику свое идеологическое обоснование), была очень жестокой. Наказание за любое непослушание велениям императора – смерть. За отступление от принятой идеологии (как было с конфуцианцами) наказание – смерть. Обвинение в шпионаже или какой-то другой дурной деятельности – смерть.

При этом император воспринимался как величайшая, божественная фигура. Цинь Шихуанди был первым китайским императором, который совершил восхождение на гору Тайшань. Тайшань – священная гора, где, как учили даосы, последователи учения Лао-цзы, обитали святые, где на самой вершине жил главный даосский святой – Нефритовый император. Туда торжественно поднялся император Цинь Шихуанди и там, перед лицом богов и духов, провозгласил себя императором.

Как рассказывает нам Сыма Цянь, великий историк, не очень любивший Цинь Шихуанди, «в столице Цинь возводились копии дворцов покоренных княжеств. Каждый раз, когда Цинь сокрушало власть какого-нибудь из владетельных князей, циньский ван[12] приказывал зарисовать устройство его дворца и строить подобный же дворец на возвышенности к северу от Сяньяна, так, чтобы дворец этот был обращен к югу – к реке Вэй. Поэтому от Юнмэня на восток вплоть до рек Цзиншуй и Вэйшу всюду высились дворцы и дома, соединенные переходами поверху и понизу и огороженные дорогами. Он заполнил дворцы красавицами, наполнил палаты колоколами и барабанами, захваченными у князей». Таким образом, Сяньян стал своего рода символом победы, где были копии дворцов поверженных правителей!

Сам Цинь Шихуанди в столице жить не хотел. Довольно частая ситуация, когда правитель создает столицу, но предпочитает жить в своей резиденции. И по его приказу начали строить гигантский дворец, который получил имя его любимой наложницы – дворец Эпан. В труде историка империи Хань Сыма Цяня сказано, что дворец Эпан имел совершенно невероятные размеры и простирался на более чем 150 км, а наверху переднего зала дворца «могло поместиться десять тысяч человек»! Это, конечно, похоже на преувеличение, но говорит о том, что это был не совсем дворец, а целый дворцовый комплекс, целый город. Этот комплекс окружали сторожевые башни, и в его пределах был расположен большой искусственный пруд. От столицы ко дворцу вела особая императорская дорога, о которой Сыма Цянь пишет, что она «напоминала созвездие Гэдао[13] близ Полярной звезды, которое, пересекая Млечный Путь, тянется до созвездия Инши. Когда недостроенный Эпан был подожжен повстанческой армией, то пожар продолжался целых три месяца.

Вот какой неправдоподобно огромный дворец строил себе Цинь Шихуанди. Он действительно достиг невероятной славы, невероятной власти, все земли были подчинены, от северных кочевников защищали укрепления, дороги покрывали всю страну, его власть признана богами, за любое непослушание подданные будут наказаны и они трепещут перед ним. Но оставалась одна сила, которую Цинь Шихуанди не мог победить при всем своем желании, и это его невероятно уязвляло. Он понимал, что никогда не сможет победить смерть! Как же так, неужели он, великий Цинь Шихуанди, умрет – так же, как и его рабы?! С этим он не мог смириться!

С одной стороны, он готовился к смерти: в течение нескольких десятилетий ему строили его огромную, прекрасную гробницу. С другой стороны, он надеялся, что, может быть, ему эта гробница и не понадобится. Его постоянно окружали алхимики, врачи, знахари, которые обещали ему самые разнообразные пути обретения бессмертия. Судя по всему, он и умер, приняв от знахаря какое-то очередное снадобье, в котором было слишком много ртути. Ртуть считалась металлом, дающим бессмертие. Знахари знахарями, но даже с ними нельзя быть полностью уверенным, что ты достигнешь бессмертия, поэтому он решил подстраховаться и получить бессмертие непосредственно от бессмертных богов.

Китайцы верили, что в центре моря находятся три волшебные горы. Одна из них, самая главная, – гора Пэнлай, на которой и живут бессмертные боги. Это удивительная гора, покрытая золотом, нефритом (он считался камнем бессмертия), белыми камнями, здесь высятся прекрасные дворцы, растут невиданные растения. Есть только одно но: гора плавает по морю и найти ее очень трудно, потому что, когда смертные приближаются к ней, она исчезает. Но, конечно же, такие преграды не для императора Цинь Шихуанди! Он приказал великому алхимику, мудрецу, находившемуся при его дворе, ученому Сюй Фу, отправить огромную флотилию на поиски горы Пэнлай. Сюй Фу предоставили огромные корабли, которых у китайцев было много, помимо этого огромная команда, воины. С ним было отправлено три тысячи мальчиков и девочек. Возможно, предполагалось, что, когда они доберутся до горы Пэнлай, то этих мальчиков и девочек надо будет принести в жертву, и тогда боги подарят императору бессмертие. Сюй Фу отправился в море, искал священную гору и почему-то не нашел. Он вернулся, что было уже рискованным поступком с его стороны, и сказал, что вообще-то он уже примерно знает, где находится гора, но есть огромные рыбы, которые не дают до нее добраться. Сюй Фу были выделены лучники с особыми мощными луками, чтобы разогнать зловредных рыб, не дающих императору достигнуть бессмертия. Сам император вышел на берег моря (а он по статусу является самым сильным исполнителем священных ритуалов) и выстрелил из лука, чтобы уже наверняка всех распугать.

Флотилия Сюй Фу снова отправилась на поиски горы Пэнлай. Может быть, конечно, все корабли погибли во время штормов. С другой стороны, Сюй Фу прекрасно знал, что Цинь Шихуанди за любое невыполнение приказа карает смертью. Неважно, был ли приказ не выполнен, потому что человек поленился, или человек не понял, или ему помешало землетрясение, или на него напали враги, итог один – смерть. Гору Пэнлай Сюй Фу так и не нашел, а его флотилия так и не вернулась в Китай. Мы не знаем, куда она делась. Есть легендарная версия, что Сюй Фу увел свои корабли в Японию и там поселился. Во всяком случае, примерно в это время, в III веке до н. э., происходит значительный прогресс в развитии населения японских островов, появляются различные новые технологии.

Цинь Шихуанди продолжал принимать какие-то загадочные средства, и в конце концов выяснилось, что ни одно из них не помогло. Император скончался в одной из своих многочисленных поездок, далеко от столицы. И тут возникла большая проблема. Теоретически его наследником считался его старший сын Фу Су, который в этот момент находился на северной границе и как раз защищал стену. А с императором путешествовал его другой сын Ху Хай, который был очень близок к министру Ли Сы. Увидев, что император умер, они сговорились, и дальше произошла совершенно жуткая история. Во-первых, они скрыли смерть императора. Как уже было сказано, никто точно не знал, в какой колеснице путешествует император. Они от имени императора отправили Фу Су и еще одному военачальнику Мэн Тяню, который должен был быть верен Фу Су, приказание покончить жизнь самоубийством (в Китае такое часто бывало). Фу Су, как преданный сын, выполнил это приказание и убил себя. Военачальник что-то заподозрил и отказался, но его в итоге арестовали и позже казнили.

В конечном счете Ху Хай получил власть в свои руки. Дальше они медленно развернули императорский кортеж по направлению к столице. При этом Ли Сы и Ху Хай каждый день являлись к колеснице императора, делали ему доклады. Они делали вид, что получают от него приказания, передавали эти приказания. Так кортеж двигался к столице. Таким образом они давали себе время укрепить свою власть, найти приверженцев и т. д. Прошло несколько дней, и тело императора начало источать неприятный запах. Может быть, он совсем не был забальзамирован, может быть, был забальзамирован плохо. Тогда рядом с его колесницей повезли телегу с протухшей рыбой, чтобы запах рыбы заглушал запах разлагавшегося императора. Страшное, жуткое окончание жизни тирана! Подданные делают вид, что он еще жив, и вонь от его разлагающегося тела забивают вонью протухшей рыбы.

Когда они добрались до Сяньяна, Ху Хай был объявлен императором. И оказался очень плохим правителем. Китай погрузился в гражданскую войну, была масса восставших, была масса претендентов на престол. Через несколько лет весь род Цинь Шихуанди был вырезан, и династия Цинь прекратила свое существование. Но за это время великого императора успели похоронить. Его похоронили в той самой гробнице, которую строили для него в течение многих лет.

Про эту гробницу еще в древности рассказывали совершенно удивительные вещи. Говорили, что на строительство были согнаны 700 тысяч человек из разных частей Китая. Раскопки, проводившиеся неподалеку от Сяньяна, в том месте, где должна была находится эта гробница, показали огромное количество захоронений разных людей. Судя по надписям на этих могилах, очевидно, это были преступники, которые в виде наказания были направлены на это строительство.

Действительно ли их было 700 тысяч, мы не знаем, но знаем, что их было очень много. Само же строительство этой невероятной гробницы, если верить историческому сочинению Сыма Цяня, происходило следующим образом: «Шихуан, впервые прийдя к власти, тогда же стал пробивать гору Лишань и устраивать в ней склеп». Некоторые историки считают, что там была насыпана искусственная гора. Это еще предстоит выяснить. «Объединив Поднебесную, он послал туда со всей Поднебесной свыше 700 000 преступников. Они углубились до третьих вод, залили стены бронзой и спустили вниз саркофаг. Склеп наполнили перевезенные и опущенные туда копии дворцов, фигуры чиновников всех рангов, редкие вещи и необыкновенные драгоценности. Мастерам приказали сделать луки-самострелы, чтобы, установленные там, они стреляли в тех, кто попытается прорыть ход и пробраться в усыпальницу». Иначе говоря, если грабители попадают туда, то луки должны были стрелять без участия людей. «Из ртути сделали большие и малые реки и моря, причем ртуть самопроизвольно переливалась в них». Так как ртуть считалась металлом, дающим бессмертие, то, очевидно, эти огромные ртутные реки и моря имели символическое, а, может быть, и волшебное значение. При раскопках в самом деле было обнаружено очень большое содержание ртути в земле, так что, наверное, доля правды в этом есть. «На потолке изобразили картину неба, на полу – очертания земли. Светильники наполнили жиром жень-юэв[14], в расчете на то, что огонь долго не потухнет. Сверху посадили траву и деревья, чтобы могила приняла вид обычной горы».

Сын и наследник Ху Хай сказал примерно следующее: «Неправильно, что те наложницы императора, у которых нет детей, будут и дальше разгуливать по земле, когда их владыка ушел в загробный мир». И, судя по всему, 48 женщин были живьем опущены в этот огромный подземный город вместе с императором. Точно так же были принесены в жертву многочисленные лошади. Может быть, и люди, но это пока непонятно. Туда же, естественно, были положены огромные сокровища. Над гробницей был возведен гигантский холм.

С одной стороны, гробница Цинь Шихуанди никогда не терялась. В очерке про поиски гробницы Тутанхамона мы видели похожую историю: гробницу долго не находили, потому что про нее забыли. Подземную гробницу засыпало песком, сверху построили хижины строители другой гробницы, и она исчезла на века. Где находится гробница Цинь Шихуанди, было примерно известно. Судя по разным описаниям древних историков, очень многие не боялись луков-самострелов и пытались в нее проникнуть. Считается, что один из мятежных генералов, который воевал после смерти Цинь Шихуанди, пытался вскрыть эту гробницу. Вроде бы даже вскрыл, вроде бы даже что-то оттуда забрал. Потом там был устроен пожар какими-то ворами. Во всяком случае, есть много историй о том, как туда пытались проникнуть и что-то из нее раздобыть. Но так как площадь захоронения около 60 квадратных километров, то, конечно, разграбить все было невозможно. Спустя какое-то время она была заброшена.

Пройдет около тысячи лет, и великие поэты будут говорить о том, что огромная гробница превратилась в холм. Но они, по крайней мере, знали, где находится этот холм.

Шли века, менялись династии, менялись правители, Китай захватывали монголы, потом маньчжуры, в XX веке произошла революция, и императорская власть была свергнута. Еще прошло какое-то время, началась Вторая мировая война, Япония вторглась в Китай. После окончания войны победили коммунисты. Наступило время правления Мао Цзэдуна… А гробница все так и стоит. Конечно, было примерно понятно, где она находится, но как-то все это время было не до нее.

И вот наступило 29 марта 1974 года – это уже совсем другой мир, коммунистический Китай. Крестьяне в провинции Шэньси копали колодец, артезианскую скважину. Крестьянин Ян Чжифа со своими братьями и соседом, прокопав глубокую скважину, находят какие-то глиняные фигуры. Надо сказать, что и до этого неподалеку находили небольшие глиняные фигурки, остатки оружия, какие-то древние вещи. Было понятно, что тут есть что копать, но всем было не до того. А вот после того, как была найдена большая глиняная фигура, начались серьезные археологические раскопки.

Раскопки длились несколько десятилетий и подарили нам то, что сегодня называется Терракотовой армией. Постепенно, не сразу, по частям находили эти потрясающие скульптуры из обожженной глины, которых на сегодняшний день найдено около 8 тысяч. Это, очевидно, войско, которое должно было охранять императора в его загробном правлении, во всей мощи последовав за ним в иной мир. Одни статуи изображают пехотинцев, другие – конников. В гробнице найдены скелеты лошадей, которые были принесены в жертву и, одновременно, есть и глиняные лошади. Это огромное войско! Ученые исследовали глину, из которой сделаны эти статуи, и пыльцу разных растений, которая оставалась в этой глине. Оказалось, что статуи делали в разных частях Китая и, очевидно, свозили их сюда. А вот коней, судя по всему, делали прямо на месте (это следует из того, что статуя коня очень большая, ее трудно перевозить).

Поразительно, что среди солдат этого восьмитысячного войска нет повторяющихся лиц! Это не абстрактные, отвлеченные воины, а изображения конкретных людей. Небольшая часть этой удивительной коллекции выделена для выставок и путешествует по всему миру. Дважды она приезжала в Москву. Наверное, те, кто был на выставке скульптур Терракотовой армии, вряд ли смогут ее забыть. Это действительно совершенно индивидуальные изображения! Конкретные люди – так и хочется сказать, как живые! Можно себе представить, какое впечатление это производит, когда они стоят бесконечными рядами, и кажется, что они вот-вот оживут! Примечательно, что генералы были сделаны выше ростом, чем обычные солдаты (ясно, что начальник всегда должен быть выше). Были найдены и другие статуи – изображения акробатов, певцов, музыкантов, что тоже объяснимо: с императорами, да и с более мелкими правителями, отправляли много слуг, ему же там, в загробном мире, много кто может понадобиться.

Терракотовая армия. Китай

Было найдено множество вещей. Стало ясно, что это огромный подземный комплекс, – по сути, был выстроен город. Ученые не совсем понимают, была ли это копия столицы, а может быть, это была копия всего Китая, а возможно, он был выстроен так, чтобы воспроизвести картину Вселенной… Что должны были изображать эти реки из ртути, о которых нам пишут историки? Там был создан целый мир – с дворцом, с охраной, с изображениями животных, там была конюшня для глиняных коней, зверинец, и даже кухня!.. Кстати, рядом имелась и настоящая кухня, где должны были совершаться заупокойные обряды, и сюда приносили жертву, еду, настоящие продукты.

Но в этом обширном мире не хватает одной существенной детали. Что для меня самое увлекательное во всей истории с этой циклопической гробницей? Что сама гробница Цинь Шихуанди все еще не найдена! Вернее, не совсем так. Мы понимаем, где она. Понятно, что вся эта огромная армия, весь этот гигантский комплекс окружает искусственно насыпанный холм, под которым, очевидно, покоится император и, наверное, хранятся еще невероятные неоткрытые богатства. Когда это стало ясно, холм изучали всякими геофизическими способами – примитивно говоря, просвечивали. Все эти исследования показали, что там действительно существует какая-то очень сложная структура. Под этим холмом спрятано что-то вроде целого подземного дворца. Видно, что там много колонн, которые расходятся в разные стороны, очевидно, там целая система огромных залов. Но все это по-прежнему скрыто землей. Почему? Для меня нет ответа на этот вопрос. Все мое существо возмущается при мысли о том, что уже много десятилетий всем известно, что там похоронен Цинь Шихуанди, а раскопки все еще не ведутся! Этому дается объяснение (которое меня совершенно не удовлетворяет), что если сейчас все это раскопать, то не будет возможности хорошо исследовать все находки и сохранить их. Очевидно, за этим стоят какие-то политические интересы китайского руководства. Может быть, они не хотят привлекать излишнего внимания к императору Цинь Шихуанди?

Терракотовая армия. Вид отдельных статуй

С другой стороны, Терракотовая армия приносит огромный доход просто как музейный экспонат. Может быть, они боятся луков-самострелов, которые встретят всех, кто войдет в эту гробницу? Может быть, они боятся духа императора? Я не знаю. Я это ощущаю, как личное оскорбление. Но между тем это позволяет с надеждой смотреть в будущее, верить, что в какой-то обозримой перспективе нас ожидает еще одна потрясающая археологическая находка!

В конце концов этот холм будет раскопан и обнаружат гробницу императора, и, может быть, его останки, и еще какие-нибудь удивительные сокровища, может, терракотовая армия разрастется… Пока остается ждать и надеяться.

А вот в Монголии решили не ждать – там создают собственную армию. В степи, неподалеку от Улан-Батора, рядом с огромной статуей Чингисхана стали устанавливать металлические статуи, изображающие конницу Чингисхана. Там тоже создают изображения конкретных людей с индивидуальными лицами, которые пользуются популярностью в Монголии. Но в принципе любой житель страны может заплатить небольшую сумму, и его тоже изобразят в виде одного из воинов Чингисхана. Но пока эта армия не достигла размеров Терракотовой армии Цинь Шихуанди.

Мы знаем о его методе изучения языков: он часто практиковал параллельное чтение (на родном или уже изученном языке и на иностранном), ежедневные многочасовые занятия с заучиванием текстов наизусть, погружение в языковую среду (например, он посещал церковные службы на интересующих его языках). Работа в торговой фирме давала много возможностей тренировать разговорную речь в общении с иностранными партнерами, но вдобавок к этому Шлиман нанимал репетиторами носителей языка и много с ними занимался. Когда он таким образом выучил русский язык, работодатель (к тому времени – одна из самых преуспевающих фирм Амстердама «Шредер и компания») отправил его торговым агентом в Москву и Петербург. Так Шлиман на много лет оказался в России. Сначала он представлял голландскую фирму, а потом создал свою компанию. Он оказался чрезвычайно предприимчивым, очень жестким торговцем и быстро сделал себе состояние, мало чем стесняясь. Он создает семью, женившись на девушке из хорошей купеческой фамилии, где равно высоко ценилось и богатство, и образование[15]. Таким образом Шлиман еще приумножает свои капиталы.

У них с женой рождается трое детей. За это время Шлиман успел пожить в Америке, был в Калифорнии во время Золотой лихорадки и вновь вернулся в Россию, он торговал с южными штатами во время гражданской войны в Америке и наживал, наживал, наживал деньги. Когда он рассказывает об этой части своей жизни, мы тоже видим некие незначительные приукрашивания. Он жил в Калифорнии, когда та еще не была американским штатом, и как раз во время его пребывания там Калифорния входит в состав Соединенных Штатов. И Шлиман, как он утверждает, вместе со всеми жителями Калифорнии получает американское гражданство. Происходит это 4 июля, в день национального американского праздника, когда по всей стране запускают фейерверки, играют оркестры, и получается, будто вся огромная страна приветствует нового гражданина – Генриха Шлимана. И верно, Шлиман действительно был американским гражданином, это подтверждается документами. Однако Калифорния вошла в состав Соединенных Штатов 9 сентября 1850 года, а не 4 июля. В дневнике же Шлимана (в отличие от переполненной вымыслом «Автобиографии») есть сухая строчка за 29 марта 1869 года: «Сегодня я получил документ о гражданстве Соединенных Штатов». Тут (уже в который раз) мы видим очень вольное обращение с датами и обстоятельствами, но, очевидно, Шлиман решил, что так, при всеобщем ликовании, его превращение в американского гражданина будет выглядеть эффектнее. Точно так же он рассказывает, как в период его жизни в Америке он приехал в Вашингтон, где в Белом доме его принимал президент Миллард Филлмор и два часа с ним беседовал, познакомил с женой, с детьми, с отцом, раскрыл ему душу и объятия. Мог ли президент так обходиться с простым купцом? Дотошные историки выяснили, что в этот самый день в Белом доме был прием, на котором было 800 человек. И, во-первых, конечно, очень сомнительно, что в такой день президент два часа выделил на общение с каким-то безвестным предпринимателем. Мы можем предположить, что Шлиман был на этом приеме в числе этих 800 людей, а может, даже и там он не был, просто потом из этого родилась история о том, как он накоротке общался с президентом.

Также неоднозначно выглядит история его развода с женой. Их отношения складывались довольно сложно. Она была женщина странная. Но и Шлиман был непрост: как американский гражданин он начал дело о разводе в Америке, где осуществить это было куда легче, чем в России. Он заявил, что хочет развестись, потому что намерен переехать в Америку, а жена отказывается. Для американского суда Шлиман подделал английский перевод русскоязычных писем от жены, так что из них следовало, будто она отказывалась приехать к мужу в США, – в действительности же речь в письмах шла о ее несогласии приехать во Францию. Это было воспринято как существенная причина для развода. Но он на тот момент не собирался постоянно жить в Америке.

Что же мы знаем точно? Шлиман разбогател в России. Вскоре он разводится с русской женой, и она остается на родине. Двое из их троих детей доживут до революции, одна дочь умрет в 1869 году, сын и другая дочь уедут в эмиграцию, где сын Шлиман Сергей доживет примерно до 1939 года. Мы не знаем точно, когда и как он умер, но определенно известно, что он очень бедствовал. После революции жизнь его была крайне тяжелой. Но пути их с отцом разошлись, и жизнь Генриха Шлимана шла уже в совсем других местах. Он наконец пришел к выводу, что может позволить себе жить так, как хочет. Он больше не желает заниматься торговлей, предпринимательством, у него уже есть миллионы, и он может заняться поисками Трои. Но сначала он совершает кругосветное путешествие, осуществив еще одну свою давнюю мечту.

Здесь тоже сказалась его способность к языкам: в каждой стране, куда он приезжал, он вел дневник на языке этой страны. Так он поступал в Европе, а исключение сделал разве что для Японии и Китая – дневники этого периода записаны на французском языке. Одаренность его была невероятной. Он был гениальным самоучкой с незаурядной энергией и интуицией. Будь у него хорошее гимназическое и университетское образование, он мог бы, конечно, стать выдающимся ученым. Он даже пытался потом получить системное образование, по обыкновению преувеличивая постфактум эффективность этих попыток. Так, он пишет, что учился в Сорбонне, и это правда – но учеба продолжалась всего пару месяцев.

Он защищал диссертацию в Ростокском университете в Германии, но лично на защите не присутствовал, так как в это время находился в США. Далее Шлиман утверждал, что он написал диссертацию на древнегреческом языке. В действительности же он отправил две свои ранее написанные книги на французском, созданные на основе его путевых заметок про современные Китай и Японию, работу «Итака, Пелопоннес и Троя. Археологические исследования» и короткую автобиографию на 8 листах. Вот она-то и была на латинском и греческом языках. Вскоре после этого Шлиману присвоили степень доктора философии.

Проехав по всему миру, он осуществляет свою мечту и переселяется в Грецию, женится на гречанке, которая была моложе его на 30 лет, происходившей из довольно достойной, но обедневшей семьи. У них родилось двое детей. Шлиман называет дочку Андромахой, как звали жену великого Гектора, защитника Трои, а сына – Агамемноном, как звали царя Микен, предводителя похода ахейцев на Трою. И это была не единственная из его экстравагантных выходок. В их доме в Афинах, – а он в это время мог себе позволить любую роскошь – на окнах не было занавесок. Он сказал: «У древних греков занавесок не было, и у нас не будет». Зато всю мебель в доме сделали под его рост, а как там будут его жена и дети усаживаться на такие стулья – ему было совершенно неважно. Он переименовывал всех слуг, также давая им имена гомеровских героев. Он говорил, что не хочет запоминать, как зовут того или другого слугу, а вот героев Гомера он не забудет никогда. Шлиман непрерывно перечитывал Гомера, повсюду возил с собой «Илиаду», «Одиссею», без преувеличения знал их почти наизусть.

Вооруженный этими знаниями, Шлиман отправился на поиски Трои – некогда независимого города, подчинявшегося царю Приаму и расположенного в Малой Азии.

К XIX веку большинство историков понимали, что Троя находится где-то на территории тогдашней Османской империи, где-то в Малой Азии, неподалеку от пролива Дарданеллы. Удачное расположение на важнейших торговых путях и было источником ее легендарного богатства, – но где именно, никто точно не знал. Было несколько мест, о которых говорили: «Ну, вот примерно здесь была Троя». И Шлиман отправился по этим местам. Поиски происходили примерно так: он к примеру приезжал в одно место, проводник ему сообщал: «Здесь была Древняя Троя». «Ага, – рассуждал Шлиман, – а вот у Гомера написано, что на берегу стояли ахейские корабли и лагерь ахейцев, и когда ахейцы отправлялись на битву, они иногда несколько раз за день перемещались туда-обратно. Значит, лагерь находится где-то близко. Но здесь море далеко. Это не то место». Согласимся, рассуждение немного смешное: береговая линия меняется, и в той же Малой Азии древний город Милет стоял на берегу моря, а теперь оказался далеко от моря. Море ушло. Но Шлимана это не заботило, он был абсолютно убежден, что все должно быть, как у Гомера. – И отправлялся в другое место, где проводник говорил: «Ну, это вот точно Троя». «Ага, – соглашался Шлиман, – ну да, от моря вроде недалеко, равнина большая. Похоже. Но вот у Гомера написано, что рядом с Троей било два источника: один холодный, другой горячий». «Ох, – говорит проводник, – вот здесь 39 источников». Но у Шлимана наготове термометр – его вообще сильно занимала температура воды. Когда в Афинах крестили его ребенка, он чуть не сорвал крестины, желая, к крайнему негодованию священника, измерить температуру воды в купели. И теперь Шлиман измеряет температуру во всех 39 источниках, и обнаруживает, что все они одинаковые. Конечно, за прошедшие тысячелетия все могло измениться, но Шлиман непреклонен: «Нет, это не то». И отправляется дальше, в деревню Гиссарлык, про которую тоже с незапамятных времен говорили, что, может быть, здесь, под холмом (или в древности на холме) находилась великая Троя.

Наконец глазам Шлимана открылось место, удивительным образом отвечавшее описаниям Гомера. Но Шлиман был не первым, кто возлагал на Гиссарлык большие надежды. На почве любви к Гомеру он подружился с Фрэнком Калвертом – британским дипломатом в Османской империи, предпринимателем и большим любителем древностей. Калверт даже приобрел для проведения раскопок часть холма Гиссарлык еще до знакомства со Шлиманом. Вот только средств для проведения масштабных раскопок у него не хватало. Он-то и убедил Шлимана окончательно в перспективности раскопок именно в этом месте. Шлиман повел поиски с размахом, недоступным Калверту, так что их сенсационным результатом мы обязаны его интуиции и авантюристической жилке (и отчасти – его готовности нарушить договоренности с османским правительством, о чем и не помышлял законопослушный Калверт).

Шлиман нанял местных жителей, и они начали копать. Первые же раскопки показали, что под холмом Гиссарлык скрывается древний город. На сегодняшний день подавляющее большинство ученых считают, что интуиция не обманула Шлимана, что Гиссарлыкское городище – это действительно гомеровская Троя.

Мы по праву называем Шлимана гениальным археологом, но с точки зрения современной археологии он делал вещи по меньшей мере странные. Сегодня археологи работают очень-очень медленно. Они прекрасно знают, что даже самая маленькая находка может оказаться бесценной. Это может быть бусина, подобная тем, что находили при раскопках Древнего Шумера. Эти бусины, сделанные из сердолика с геометрическими узорами, которые находили прежде только в Индии при раскопах древнейшего города Мохенджо-Даро, породили кучу разных теорий о том, что шумеры пришли из Индии, как они торговали с Индией… Всего-навсего крошечная бусинка! Но не будь ее, – и этих теорий, тоже бы не возникло.

В Денисовой пещере на Алтае нашли даже не косточку от мизинца – фрагмент, фалангу мизинца первобытной девочки. Что может рассказать крошечная косточка? Но когда проанализировали ее ДНК, оказалось, что это особый вид первобытных людей. Не неандертальцев, не Homo sapiens. Судя по всему, девочка из Денисовой пещеры была потомком женщины-неандертальца и мужчины-денисовца. Одна маленькая косточка рассказала об этом, и теперь мы можем говорить об отдельном виде денисовских людей.

Именно для того, чтобы не пропустить ни бусинки, ни косточки, ни кусочка керамики, сегодня археологи очень медленно снимают слой за слоем, расчищая кисточкой, работая аккуратно, непременно и тщательно фиксируя местоположение каждой находки. В каком месте нашли тот или иной предмет, где он лежал, как лежало тело, если речь идет о погребальных курганах, – все это может очень многое рассказать археологам.

Отчасти можно оправдать Шлимана тем, что в то время современные способы раскопок только-только зарождались. Многие из них проводились с нарушением методики, много было страстных археологов-любителей, которые и не подозревали о каких-либо правилах раскопок. Шлимана гнала к цели его одержимость Троей, жажда получить сенсационный результат. Со временем он стал улучшать качество работ: к 1872 году уже делаются зарисовки, фотофиксация находок, фиксация глубины залегания найденных предметов; позже пригласят профессионала В. Дёрпфельда, который будет качественно описывать стратиграфию. А пока исследовательская лихорадка гнала его вперед и кричала: «Ну же, копаем!»

Нанятые рабочие начали врезать глубокий шурф в недра холма. Шлиман все еще представлял себе Трою как роскошный город из его детской книги: с огромными дворцами, с храмом Афины в центре, с украшениями из золота. Он думал, что вот-вот ему откроется эта великая, блистательная Троя. В реальной Трое и в самом деле были храмы, было поселение, были дворцы… вернее, богатые дома. Но ничего похожего на рисунки в детских книжках. Древние города были очень маленькими. Население великих Афин, куда более могущественных, чем Троя, в период наивысшего их расцвета, со всеми приезжими, с купцами, которые там жили, – составляло, вероятно, от 50 до 100 тысяч человек. Надо сказать, что Афины по тем временам считались мегаполисом. Троя была, конечно, намного меньше. По самым щедрым расчетам там могло бы проживать 10 тысяч человек, и жизнь их была крайне далека от того великолепия, которое воображал Шлиман. Он (а возможно, и сам Гомер![16]) не представлял себе, как реально выглядели города в описанную в «Илиаде» эпоху. Его рабочие сносили слой за слоем: вот какие-то камни, какая-то керамика… Они все это выкидывали. В погоне за своей мечтой он просто проскочил гомеровскую Трою, спустившись в более древние слои. К счастью, вслед за Шлиманом в Трою пришли и другие, в основном немецкие, археологи, и они как раз работали очень аккуратно, очень тщательно, и Троя была раскопана очень хорошо. Но начало этой находки, пусть и во многом по-дилетантски, положил Шлиман, и главное здесь произошло перед самым концом раскопок.

Шлиман был разочарован: ничего особенного не найдено – какая-то керамика, какие-то камешки… Ну, какую-то плиту с изображением бога Гелиоса нашли, что вообще, конечно, замечательно, но он-то жаждал отыскать… останки Троянского коня! Оружие Ахилла! Его доспехи, сделанные Гефестом!.. По сравнению с этим его находки выглядели ничтожными. Как он сам описывает, уже пришла пора закрывать раскопки, а ничего особенного так и не было найдено. Рабочие по инерции продолжают копать, сам Шлиман, ни на что особенно уже не рассчитывая, отправляется с женой на прогулку вокруг холма и вдруг замечает в земле, у самой поверхности, какой-то блеск. Они стали раскапывать ямку, из которой им блеснуло нечто. И… это было золото!

Они обнаружили то, что сейчас с придыханием называют золотом Шлимана, а Шлиман всегда называл кладом Приама, потому что был уверен, что эти вещи принадлежали царю Приаму, правителю Трои. На самом деле эти вещи были сделаны намного раньше того времени, когда, вероятно, была Троянская война, – если она действительно была. Но для Шлимана такого вопроса не существовало. Разумеется, эта прекрасная диадема, эти изумительные золотые украшения – это то, что принадлежало Приаму, возможно, его жене Гекубе – это царские вещи!

Он командует жене: «Иди, скажи рабочим, что у меня день рождения, я про это забыл, сейчас вспомнил, пусть отправляются в деревню и выпьют за мой счет». Они быстро отделались от рабочих, она принесла шаль, в которую они завернули все найденные вещи и унесли в свой домик. Это еще одно преступление, с точки зрения нынешней археологии: любые находки должны быть зафиксированы там, где они найдены. Говард Картер, когда раскапывал гробницу Тутанхамона, недели, месяцы потратил на то, чтобы терпеливо зафиксировать каждый предмет. Но Шлиману было совершенно не до того: дома они развернули драгоценные находки, он надел жене на голову диадему после чего записал: «Мне показалось, что передо мной была Елена Прекрасная». Но в этом кладе драгоценно было не только золото. У нас с «золотом Шлимана» ассоциируются прежде всего несколько золотых вещей – тех самых украшений, которые были на ставших знаменитыми первых фотографиях Софии Шлиман. Но на самом деле там очень много других, может быть, менее эффектных, но очень важных, и не менее красивых вещей. Там были прекрасные булавки для одежды, древние топоры… Но Шлиман был заворожен золотом.

Клад Приама. ГМИИ им. А. С. Пушкина. Москва

И конечно, возник вопрос, что делать с этим золотом. Турецкое правительство хорошо знало, что много европейских экспедиций копает на его территории. Но существовал закон: все, что найдено на территории Османской империи, необходимо предъявить специальным чиновникам, чтобы они дали разрешение на вывоз этих вещей из страны. Самые интересные находки чиновники отбирали. Не случайно археологический музей Стамбула – это Эльдорадо для человека, который любит древнюю историю. Неудивительно, что некоторые археологи мечтали вывезти находки в свои страны. Разумеется, многие из них были честными профессионалами, но колониальная идеология и низкие профессиональные стандарты создавали атмосферу, в которой любители древностей считали допустимым пренебрегать правилами, установленными в той стране, где проводились раскопки.

Шлиман в августе 1871 года получил фирман (указ) султана, разрешавший проведение раскопок[17], по условиям которого половину находок он должен был передать в археологический музей в Стамбуле. Этическую часть вопроса Шлиман отмел с привычной легкостью, практически же в ход пошли взятки и контрабанда: найденные предметы переправлял в Афины брат его партнера по гиссарлыкским раскопкам Фрэнка Калверта. Дальше последовала сенсация: о находке Шлимана кричали все газеты мира. Возмущенное турецкое правительство грозило огромными штрафами, но Шлиман от них откупился.

Однако встал вопрос, где теперь будет храниться драгоценный клад. Шлиман предложил создать в Афинах специальный музей для экспонирования «клада Приама». Он очень любил Грецию и Афины, но в то же время и свои интересы не забывал: он был готов подарить эти находки Афинам, но за это хотел получить разрешение вести раскопки в любой части Греции и делать что угодно со своими находками. И греческое правительство отказало Шлиману. Тогда он предложил клад еще нескольким странам. Но он хотел слишком больших прав для себя и больших денег. Франция и Англия отвергли его предложение, зато согласилась только что образованная Германская империя. И не последнюю роль тут сыграло личное общение Шлимана с первым канцлером Германии Отто фон Бисмарком. И золото Шлимана, эта невероятная коллекция ушла в Германию, где и находилась до 1945 года. В 1945 году в конце войны, когда советские войска вошли в Берлин, оттуда были вывезены некоторые ценности в рамках того, что называлось репарациями, и в том числе некоторые произведения искусства. И дискуссия об этих произведениях искусства до сих пор остается незавершенной, то утихая на время, то вновь обостряясь. Что касается золота Шлимана, то оно хранилось и до сих пор находится в ГМИИ им. А. С. Пушкина в Москве. Я лично надеюсь, что в конце концов справедливость будет восстановлена, и коллекция вернется в Германию.

Разрез раскопок Трои. Гиссарлык

А пока вернемся к Шлиману и посмотрим, что же с ним было дальше. Он, конечно, оказался на пике славы и пребывал в восторге от своей находки, хотя почти сразу же наряду с восхищенными зазвучали и скептические голоса. Дотошные журналисты выяснили, что в тот день, когда была совершена находка, Софии Шлиман не было в Трое. За несколько дней до этого у нее умер отец, и она поехала на похороны. Значит, Шлиман солгал, когда описывал, как он надевал на жену диадему, как в ее шаль заворачивали клад… Но Шлиман заявил: «Ну, я не то чтобы соврал, но я намерен сделать из своей жены археолога, и мне хотелось, чтобы она разделила мою славу». И здесь вновь сгущается туман недомолвок и подтасовок, столь обычный для всей биографии Шлимана. Один раз соврал – и тебя все время будут в этом подозревать. И сегодня есть историки, которые говорят, что он вообще ничего не нашел, а попросту купил эти древние вещи у антикваров, потому что ему было обидно сознаваться, что он ничего не нашел, – и сам их подкинул на место раскопок. Но большая часть историков по-прежнему считает, что эти вещи найдены в Трое. Другое дело, что клад, разумеется, не был сокровищами царя Приама, – это определенно древние вещи из городов, существовавших на этом месте в совершенно разные периоды. Но уж сам Шлиман, конечно, теперь точно убедился, что все рассказанное Гомером – чистая правда. Мы не знаем, верил ли он в то, что часть богов сражалась на стороне троянцев, часть – на стороне ахейцев, или что Зевс сидел на горе и, взирая на битву, держал в руках весы, и чаша весов склонялась то в пользу ахейцев, то в пользу троянцев, и в зависимости от этого менялся ход битвы… Все-таки он был человеком своей эпохи, и вряд ли полагал, что все в точности так и было. Но вот то, что легендарные сюжеты действительно происходили в реальной жизни, – это для него было великим открытием, и он решил идти дальше и искать следы других великих греческих мифов.

Он отправляется в Микены – великий город, «златообильные Микены», как пишет Гомер, – город, где правил царь Агамемнон, в честь которого Шлиман назвал своего сына, несчастный Агамемнон, над которым тяготело проклятие всего рода Атридов за преступления, совершенные его предками. И когда Агамемнон, великий царь, вождь ахейского войска, вернулся из Трои, его неверная жена Клитемнестра убила его – когда он пошел в ванную, набросила на него сеть, чтобы он не мог сопротивляться, а ее любовник, двоюродный брат Агамемнона Эгисф пронзил его мечом. Микены даже не требовалось искать: было известно, где они находились. Сами стены Микен стояли – правда, они были сложены из таких огромных камней, которые в Древней Греции называли «циклопической кладкой», потому что люди не верили, что простые смертные в силах построить такие стены, и были уверены, что это дело рук циклопов-великанов.

Золотая «маска Агамемнона»

Шлиман начинает раскопки в Микенах, и здесь его тоже ждут потрясающие находки. Он раскапывает древние гробницы, фантастические по своей красоте и архитектурному совершенству; находит невероятные вещи… Микены подтверждают свой эпитет «златообильные», Шлиману действительно удается найти очень много золота. Эти находки сейчас хранятся в Афинах, в археологическом музее. Но самой поразительной, триумфальной его находкой становится погребальная маска из тонкого золота, воспроизводившая лицо покойного. Точнее, масок было найдено несколько, но наиболее известной из них стала та, которую Шлиман окрестил «маской Агамемнона». Очевидно, в такой маске мог отправится в загробный мир только очень значительный человек. Шлиман шел в своих рассуждениях дальше: «Посмотрите, какой скорбный вид у этого человека. Это Агамемнон, который перед смертью понял, что жена ему изменила, брат его предал, что его убивают. И вот с этим скорбным лицом он был положен в могилу». Но кроме желания Шлимана, нет никаких доводов в пользу того, что это действительно погребальная маска Агамемнона[18]. У нас нет никаких доказательств, что Агамемнон вообще существовал. Однако эту маску по-прежнему принято называть так, как ее назвал Шлиман.

Но Шлиман едва не совершил и третье великое открытие. Он отправился в другое место, тоже связанное с множеством греческих мифов. Он прибывает на Крит, и здесь, поездив по острову, вновь выбирает ровно то место, которое надо было выбрать. Он нашел место рядом с деревушкой, которая называлась Кносс, начал переговоры о ведении раскопок с владельцем земли на холме и готовился приступить к раскопкам. Шлиман был в одном шаге от своего третьего великого открытия. Но тут на место Шлимана, ученого, одержимого мечтой о гомеровской Греции, который был готов бросать сотни тысяч на свои раскопки, платить рабочим, подкупать чиновников, договариваться с турецким правительством, не гнушаться контрабандой – на его место приходит Шлиман-купец, жесткой торговлей сколотивший свои миллионы. Он не знал, что таится под залитым солнцем холмом. Сегодня на Крит приезжает огромное количество туристов, чтобы увидеть тот самый Кносский дворец, который находился на участке, над которым уже занес свою лопату Шлиман. А в тот момент Крит был большой деревней. Главное занятие – сельское хозяйство, оливки, масло. И поэтому цена продаваемой земли зависела от того, сколько на ней оливковых деревьев. Шлиман уже подписал договор, где было написано: такой-то участок земли с таким-то количеством оливковых деревьев. И вдруг Шлиман – с той же обстоятельностью, как когда-то с градусником измерял температуру во всех источниках, – подсчитал деревья на своем участке. И выяснил, что его обманули: прежний хозяин завысил число деревьев, растущих на участке. И Шлимана-купца это так возмутило, что он расторг этот договор и уехал. Не случись этого – он нашел бы Кносский дворец. Возможно, он раскапывал бы его так же лихорадочно-небрежно, как прежде раскапывал Трою. Что ж, великий английский археолог Артур Эванс, который начиная с 1900 года будет раскапывать Кносс, тоже действовал своеобразно: он дорисовывал фрески и чуть достроил дворец… Так что трудно сказать, какой исход для самих древностей был бы лучше, но бесспорно одно: Шлиман стоял на пороге еще одного великого открытия, но его не совершил.

И тем не менее воздадим ему должное за то, что он нашел Трою, – как бы он ее ни раскапывал; за то, что он раскопал Микены и нашел там редкие, ценные вещи. А прежде всего, наверное, за то, что он открыл – не только для себя, но и для нас, – что древние сказки, мифы, легенды, в какой бы волшебной форме они нам ни рассказывались, содержат важную долю правды, что в них отражаются реальные исторические события. Реальная Троя действительно существовала, процветала, горела и была захвачена врагами – это показали раскопки. Микены существовали и действительно были златообильными. А какие удивительные истории придумывали о них дальше, – это уже другой разговор[19].

Будем благодарны Шлиману за то, что он открыл для нас и сделал реальным огромный, удивительный и прекрасный мир гомеровской Греции.

Но до падения Трои повествование не доходит, а заканчивается похоронами Патрокла и ритуальными состязаниями в память о нем, жертвоприношениями в предпоследней песни «Илиады». В последней же Приам выкупает тело Гектора у Ахилла после глубоко символического разговора с убийцей своего сына, в котором они умудряются друг друга по-человечески понять и заключить договор о перемирии для погребения павших, и все завершается похоронами Гектора. Таким образом, перед нами лишь ограниченный эпизод затяжной Троянской войны.

Откуда же мы знаем все остальное? Из огромного корпуса разных легенд, текстов, записанных позже, в разное время, разными авторами и в самых различных жанрах: пьес, поэм, научных сочинений. То есть история о Троянской войне – это на самом деле мозаика, очень сложное сочетание самых разных мифических преданий. Это совершенно не значит, что когда-то была одна история о том, как похитили Елену, как начали воевать, закончили воевать, а потом эта законченная история раздробилась на отдельные сюжеты. Наоборот, она складывалась из разных историй о разных героях из разных сюжетов. Это тоже особый, очень интересный вопрос. Но точно так же, как мы не знаем по-прежнему, сочинил ли Гомер «Илиаду», горячие споры вызывал вопрос, был ли на свете и сам Гомер или это собирательный образ бродячего аэда[20], – сторонников версии об историчности Гомера как личности примерно столько же, как и ее противников. За право называться родиной Гомера спорят семь городов[21], и уже само их число позволяет заподозрить в этой истории нечто сказочное.

Что мы, собственно, знаем о самом Гомере? Освященное традицией общее место – его слепота да еще ряд совершенно легендарных сказаний, например, о его состязании с Гесиодом или о том, как он умер от огорчения, не разгадав странную загадку рыбаков. Довольно скудные и ненадежные сведения. И конечно, есть общепринятая версия, что Гомер сочинил «Илиаду» и «Одиссею» – впрочем, подкрепленная не только существовавшей в древности традицией приписывать создание этих двух эпических поэм одному конкретному аэду, но и множеством конкретных аргументов как языкового и композиционного, так и содержательного плана.

Есть, однако, и более маргинальная версия о том, что никакого Гомера вовсе и не было, что это сочинил кто-то другой. А может быть, это просто собрание древних песен – былин, как сказали бы на Руси. Надо хорошо представлять себе, как рождались и бытовали эти и подобные им тексты. Были аэды (и в числе их сам Гомер), сочинявшие песни, – а «Иллиаду» именно пели; были рапсоды – певцы, повторявшие эти песни. И был некий корпус сюжетов, живших в народном сознании. Автору «Илиады» совершенно не надо было объяснять своим слушателям, кто такой Ахилл, кто такой Агамемнон, кто такая Прекрасная Елена.

Конечно, как положено в настоящем литературном произведении, в «Иллиаде» есть некоторые отсылки, которые помогают неискушенному читателю сообразить, почему, собственно говоря, Ахилл очутился здесь, под Троей, и какая участь ему уготована, как Елена попала в Трою. Но, в сущности, в этом нет нужды, потому что всем это известно, и реплики персонажей просто апеллируют к этому общему знанию. Каким образом эти представления, носившиеся в воздухе, известные с древнейших времен, превратились в песни, в сказания, как потом часть этих песен превратилась в «Илиаду», а другая часть с добавлением множества других сюжетов (явно из мифов и легенд, принадлежавших народам моря, – жутких и волшебных сказок, которые рассказывают моряки о своих путешествиях) – превратилась в «Одиссею»; как потом сюда еще и еще добавлялись сюжеты – это очень сложный вопрос.

Мой папа[22] очень любил историю о некоем профессоре, который в 1930-е годы преподавал античную литературу в Ленинградском университете. Почти ровесник своего предмета, он по-настоящему жил только в мире этих античных представлений. Кроме того, было известно, что он никогда никому не ставил ничего, кроме пятерки, – похоже, даже не знал о том, что существуют другие оценки. И вот к нему явился на экзамен некий товарищ и начал свой ответ с того, что сказал: «Разрешите представиться, я секретарь партийной организации курса», – очевидно, рассчитывая произвести большое впечатление. Профессор пожал ему руку, представился и тоже сказал: «Очень приятно, – не до конца понимая и не задумываясь, что это значит. – Какой у вас билет?» «Билет “Гомеровский вопрос”, – говорит этот партийный товарищ и начинает по нему отвечать. – Гомеровский вопрос – это вопрос о поэмах “Илиада” и “Одиссея”, которые до нас не дошли». Дряхлый экзаменатор решительно его прерывает: «Знаете, я вынужден предположить, что это они до вас не дошли. Мне очень жаль, но я вынужден поставить вам “четыре”». Вот такая история об «Илиаде» и «Одиссее», которые, к счастью, до нас дошли; и о гомеровском вопросе, который никак не может разрешиться.

Но что же мы представляем себе? Какие легенды связаны с Троей и какие факты о ней нам доподлинно известны? Что такое Троя? Троя – это город, где живут греки. Когда говорят, что Троянская война – война между греками и троянцами, это неправильно. Сейчас считается, что там было смешение различных этносов, в котором, вероятно, присутствовали и лувийский субстрат, и греческий, и фракийский, и лидийский, но для Гомера троянцы – это, безусловно, тоже греки. Они понимают друг друга без переводчика, они поклоняются одним богам (хотя сами боги и разделяются на противников и сторонников Трои). Вспомним историю с яблоком раздора. Афина, Гера и Афродита – три греческие богини являются к Парису, сыну троянского царя, чтобы он рассудил, кто из них прекраснейшая. И для него они тоже были богинями. Боги очень активно участвуют в Троянской войне, куют оружие и вмешиваются в ход битв, поддерживая ту или другую сторону. Отдельно примечательна сцена в «Илиаде», когда Зевс сидит на горе с весами в руках, и смотрит на битву, и взвешивает на весах судьбу противников. Он смотрит, какой жребий определяет каждому из них судьба, – и жребий троянцев опускается. Ясно, что они проиграют. Одиссей и Диомед похищают из Трои Палладиум – священную статую Афины, даровавшей божественную защиту городу, и тем самым как бы лишат троянцев их удачи и покровительства богини.

Совершенно ясно, что у противников в «Илиаде» общая культура. Троянцы такие же греки, как и ахейцы. Поэтому, конечно, правильнее говорить, что это борьба троянцев и ахейцев – тех греческих вождей (царей, как их называют)[23], которые приплыли из Греции под Трою. А Троя находилась в Малой Азии, на территории нынешней Турции, как мы знаем из находок Шлимана[24]. И располагалась она в хорошем месте, очень важном для всех веков и всех народов, – неподалеку от того пролива, который греки называли Геллеспонтом, а мы теперь называем Дарданеллами. Этот знаменитый пролив соединяет Эгейское море, с Мраморным морем (которое греки называли Пропонтидой), и дальше Босфор соединяет Мраморное море с Чёрным. За эти проливы – путь из Средиземного моря в Чёрное – борьба шла тысячелетиями.

Не случайно город на Босфоре – как бы он ни назывался: Византий, или Константинополь, или Стамбул – всегда и у самых разных народов вызывал нестерпимое желание его завоевать, поставить под контроль. Здесь проходил важнейший во все времена путь из Средиземного моря в Чёрное, – торговый путь с Востока на Запад и обратно. Или военный путь, которым смогут идти военные корабли, когда это будет особенно важно, – например, в XIX веке. Или стратегическое место, которое дает возможность контролировать и Балканы, и Ближний Восток, и Средний Восток, как сегодня. Это место никогда не теряло своего значения. И Троя, расположенная, может быть, не так выигрышно, как Византий, который потом станет Константинополем и Стамбулом, все же находилась очень удачно, неподалеку от этих проливов.

П. П. Рубенс. Суд Париса. Около 1638–1639 гг.

Все это, конечно, звучит как-то очень уж приземленно-прагматически. А как же похищение Елены Прекрасной? Но большое количество историков предполагает, что за этими легендами о власти красоты стоит просто история о том, как обитатели Греции постепенно двигались на Восток и завоевывали эти места. И Троя окажется далеко не единственным греческим городом в Малой Азии. Здесь возникнут Эфес, Милет, Галикарнас и многие города, которые позже будут центрами греческой культуры. Причем эти более поздние греческие поселения, возникшие в результате Великой греческой колонизации, в отличие от полиэтничной исторической Трои, будут уже полностью греческими, пока эти земли не завоюют персидские цари. Однако эллинская культура никуда не исчезала оттуда в античные времена, и после персидского завоевания эти города вновь обретут свободу и останутся центрами греческой культуры (даже разрушенный персами в 494 году до н. э. Милет будет восстановлен в 479–478 годах до н. э.).

Но мы попытаемся следовать гомеровскому нарративу, и тут, если верить легендам, все началось из-за Елены Прекрасной. И начинать здесь следует ab ovo, как сказали бы римляне, то есть «с яйца» – с того самого яйца, из которого родилась Елена Прекрасная. Почему прекраснейшая женщина европейской культуры появляется из яйца? Потому что Зевс явился ее матери Леде в виде лебедя, и поэтому Леда родила яйцо, а из него появилась Прекрасная Елена. Для полноты картины добавим, что от этого же союза таким же путем родились Диоскуры – братья Елены, близнецы Кастор и Полидевк.

Множество женихов сваталось к Прекрасной Елене – тоже популярнейший архетипический сюжет, который можно обнаружить в легендах и сказках самых разных народов мира. И земной отец Елены, царь Спарты Тиндарей, выбирая жениха для своей дочери, взял клятву со всех остальных женихов, что те никогда не будут обижать счастливца, которому достанется Елена, а наоборот, если кто-то оскорбит его, поднимутся на его защиту. Эта клятва впоследствии и станет тем обязательством, которое заставит всех греческих царей (по сути, конечно, вождей, но будем вслед за Гомером называть их царям) отправиться под Трою.

Так этот сюжет закладывается с одной стороны. На другом берегу моря в Трое живет царь Приам и его жена Гекуба. И Гекубе снится сон, что она родила пылающую головню – факел, огонь от которого подпалил Трою. Ей предсказывают, что ее сын, которому только предстоит родиться, станет причиной гибели Трои. Конечно же, все требуют убийства этого мальчика ради Трои – еще один мифологический мотив, который мы находим и в рассказах о персидском царе Кире, и о многих других. Родители не могут на это пойти и приказывают пастуху отнести родившегося мальчика Париса на склоны горы Иды и оставить там – мотив, знакомый нам из истории Эдипа, а дальше, согласно одной версии мифа, его выкармливает медведица (что напоминает нам историю Ромула и Рема), по другой – пастухи. Так или иначе, Парис вырастает. Он становится пастухом, красавцем, и тут появляются три богини.

Откуда три богини? Что свело их вместе и как Парис оказался судьей бессмертных богинь? Их ссора произошла на свадебном пиру, где морскую нимфу Фетиду выдавали замуж за земного царя Пелея. Сама свадьба уже была неловким мезальянсом: Фетида, дочь морского божества Нерея и сама богиня, хоть и не самого высокого «ранга» в божественной иерархии, выходила замуж за смертного, потому что было предсказано, что сын Фетиды будет сильнее своего отца. Это та самая тайна, которую Зевс после долгих пыток все-таки вырвал у Прометея, знавшего это предсказание. Если бы Зевс обратил свое благосклонное внимание на Фетиду, то их сын превзошел бы силой самого Зевса. И вот Фетиду выдают за смертного, чтобы сын не был сильнее какого-либо бога. И у них родится – Ахилл, величайший из земных воинов. На свадебном пиру Эрида – богиня раздора, которую не пригласили, подбрасывает гостьям золотое яблоко с надписью: «Прекраснейшей». И снова знакомый сюжет – вспомним «Спящую красавицу»: когда девочка родилась, на праздник пригласили добрых фей, и они пообещали ей множество прекрасных даров. А злую фею не захотели позвать, и она напророчила смерть принцессы. И только добрая фея успела смягчить ее предсказание и заменить смерть вековым сном.

Здесь похожий сюжет разворачивается совсем в других обстоятельствах. Эриду не приглашают, она подбрасывает золотое яблоко, и начинается спор. Зевс не желает вмешиваться в этот спор и отправляет богинь к Парису, известному своей красотой, но, как показывает дальнейшее, не своей мудростью. Каждая из богинь пытается его подкупить, суля свои дары: Гера предлагает ему власть над всей Азией, Афина – военные победы и славу, но ему больше всего нравится то, что посулила Афродита, а именно любовь самой прекрасной женщины в мире, – и он отдает яблоко ей. В результате Афродита будет сражаться на стороне троянцев, а разгневанные Гера и Афина станут поддерживать ахейцев.

Сюжет о подброшенном мальчике получает дальнейшее развитие: Парис отправляется на состязание в Трою, где его признают как царского сына, хотя его сестра-предсказательница Кассандра говорит, что его возращение в Трою принесет городу страшные несчастья. Но, как мы знаем, Кассандра свой пророческий дар получила от Аполлона одновременно с проклятием: ее предсказаниям никто не верит. Здесь цепкий взгляд скептика-реалиста подметит некоторые противоречия, которые на самом деле существуют, только если мы подходим к этой истории как единому сквозному сюжету современного романа. Богини со свадебного пира Фетиды отправляются прямиком к Парису, который к этому моменту уже взрослый молодой человек, пастух. Ахилл между тем еще не родился – его родители только вступают в брак. Ахиллу еще предстоит родиться. Зная, что сыну предсказана или долгая безвестная жизнь, или короткая жизнь, полная славы, и ранняя гибель, его мать будет закалять его, опуская дитя в волшебные воды реки Стикс. Другой вариант: она опускает его в священный огонь домашнего очага. Держит при этом за пяточку – то самое место, которое и современная медицина называет ахилловым сухожилием. Именно эта часть мифа породила выражение «ахиллесова пята».

Увидевший эту сцену отец думает, что она сжигает их сына. Фетида в ярости покидает своего мужа, а Ахиллес остается не полностью неуязвимым – тоже знаменитый сюжет, встречающийся в самых разных концах света. Когда великий скандинавский герой Зигфрид убил дракона Фафнира, он искупался в крови дракона и стал неуязвим. Но во время этого ритуала на его спину упал листочек, и там, где был этот листок, осталось маленькое пятнышко, точка уязвимости. И конечно, враги так и убьют его – коварно поразив в спину. Это, в сущности, история о том, что никакой, даже самый великий, герой все равно не может избежать смерти. Интересно, что это всегда не сердце, не грудь, а какая-то маленькая точка в незаметном месте, все равно обрекающая героя на смерть. Гибель Ахилла обескураживает: кажется, сами творцы мифа как-то не могли смириться с этим: «Как этот изнеженный принц Парис, который даже на поле боя редко выходил, мог убить великого героя?!» Уже в «Илиаде» Гомера Гектор предвещает Ахиллу смерть от Париса и Аполлона. Не иначе, это кто-то из богов принял облик Париса или же боги направляли его руку.

Но вернемся к хронологии. Не желая Ахиллу героической доли, бежавшая из дома Пелея Фетида прячет его во дворце на острове Скирос у своего отца Нерея, где живет множество царских дочерей. И он будет там ходить, одетый в женское платье, пока Одиссей с другими гонцами не придет, чтобы призвать его на войну. И найдут его таким характерным, сказочным способом: по замыслу хитроумного Одиссея они разложат дары – украшения, благовония, мази. Все царевны, конечно, будут смотреть на это, примерять шали, украшения. И только одна будет смотреть на меч и щит, который были положены в сторонке, после чего Одиссей с его друзьями ударят в оружие, бросятся на царевен, сделав вид, что хотят их похитить. Все бросятся наутек – кроме той одной, которая схватит меч и начнет защищаться. И таким образом они найдут Ахилла, и заберут его с собой на нежеланную войну.

Итак, Ахилл рождается, проводит детство во дворце деда, взрослеет и получает воспитание воина у кентавра Хирона, а Парис – все тот же молодой человек, что и был в момент свадьбы родителей Ахилла! Но смешно подходить к мифу, вычисляя какие-то подлинные расстояния, временные отрезки. Это все происходит в особом мифологическом хронотопе, во времени и пространстве некой вечности. Поэтому Фетиду только выдают замуж, но в какой-то мере Ахилл уже существует, и он уже готов воевать. Так уж устроена вселенная мифа.

Вот эти два мира: с одной стороны, Елену выдали замуж за Менелая. В европейской традиции принято изображать Менелая несколько комическим старцем, психологически оправдывая нелюбовь Елены. Хотя на самом деле это нигде в «Илиаде» не сказано. И Менелай сражается под Троей, явно будучи не старцем, а зрелым мужем. Но Афродита, как известно, может внушить любовь кому угодно. Она внушила Елене любовь к Парису, и та бежит с ним под Трою. Хотя другие авторы пытались потом дополнительно обелить Елену и писали о том, что ее похитили силой, и о том, что на самом деле похитили двойника Елены, а настоящую Елену перенесли в Египет, где она оставалась невредимой и невинной, пока Менелай, возвращаясь из-под Трои, не отыскал ее, и много-много всего другого.

Н. Абильгор. Фетида погружает своего маленького сына Ахиллеса в реку Стикс, чтобы сделать его неуязвимым

Самое интересное, что в «Одиссее» Елена безмятежно живет с Менелаем, точно и не было всего страшного прошлого. Десять лет воевали из-за нее, куча народа погибла, а она возвращается. Но от мифа не стоит ждать психологической разработки характеров и мотивации поступков, как в каком-нибудь современном романе. Это не слабость и не упущение мифологического повествования, это просто присущая ему особенность, родовая черта жанра. Елену похитили. Бывшие женихи Елены, связанные клятвой, должны заступиться за Менелая. Менелай и его брат Агамемнон посылают гонцов, все являются – тут нет места колебаниям. Одиссею очень не хочется идти на войну, он только что женился, Пенелопа родила ему сына Телемаха. И поэтому он притворяется безумцем. Когда за ним приходят гонцы Агамемнона и Менелая, Одиссей пашет поле, засевая его солью[25]. И гонцы готовы отступиться, оставив его дома: «Ну что взять с сумасшедшего? Не звать же его на войну». Но Паламед, один из посланников, говорит: «Нет, что-то тут не то». Он берет маленького Телемаха и кладет его в борозду – там, где должен пройти плуг Одиссея. И у Одиссея выбор: он может и дальше симулировать безумие – тогда он должен провести плуг по своему ребенку и убить его; или он должен остановиться, но тогда его притворство будет изобличено. И он, конечно, остановится. Но затаит ненависть к Паламеду и потом подбросит золото в его шатер, обвинит в предательстве и погубит его.

Но это будет позже. Теперь же Одиссей честно выполняет свою часть службы, и он своим особым способом помогает ахейцам заполучить в свои ряды Ахилла. Цикл историй о деяниях хитроумного Одиссея, о его скитаниях, его невероятных приключениях – это путь совсем иного героя-трикстера, ставший основой «Одиссеи».

Собирается несметное войско, которое у Гомера оборачивается знаменитым списком кораблей в «Илиаде». Список кажется бесконечным, а между тем прибывают все новые и новые воины, идущие воевать. Конечно, в реальной исторической древности не могло быть такого войска[26]. Но нас ведь не удивляет, когда действие сказки происходит в тридевятом царстве, в тридесятом государстве или когда герой отправляется за тридевять земель. Мы не мыслим это как 27 (трижды девять) стран, которые проезжает герой, – «тридевятое царство» это просто очень далеко.

Итак, в беотийской гавани в Авлиде собралось огромное войско, но оно никак не может добраться до Трои – им долго не удается даже покинуть гавань, мощный встречный ветер просто прижимает корабли к берегу. Вожди призывают прорицателя Калханта, и тот объясняет происходящее гневом Артемиды. И удача вернется к ним только после того, как царь Агамемнон, вождь всего войска, царь царей, принесет в жертву разгневанной на него богине свою дочь Ифигению. Отсюда протянется ниточка к другому огромному комплексу мифов, связанных со златообильными Микенами, как их называет Гомер; с Микенами, в которых правит Агамемнон и где он оставил свою жену Клитемнестру и детей. Микены связаны с мрачным циклом мифов о проклятии рода Атридов, о том, как преступления, совершенные родителями, ложатся неизбывным проклятьем на следующие и следующие поколения.

Это обширный миф о предках Агамемнона, вершивших страшные дела, о нем самом и о его детях, Оресте и Электре, которые должны будут расплачиваться за это. Что же происходит в Авлиде? Во-первых, Агамемнон пишет своей жене, чтобы она привезла Ифигению в гавань, откуда не могут выйти готовые к походу корабли, объясняя, что он хочет перед отъездом на войну выдать дочь замуж за Ахилла. Но когда Ифигению привозят, оказывается, что речь идет не о свадьбе, а о человеческом жертвоприношении. Клитемнестра в отчаянии, все свидетели в отчаянии. Но в последний момент, когда Ифигению уже несут на алтарь, Артемида забирает ее, переносит в Тавриду, в Крым, где она будет жрицей Артемиды. А на алтаре появляется лань, заменившая девушку.

Жизнь Ифигении спасена, но Клитемнестра все равно лишилась дочери – Артемида перенесла ее за тридевять земель. И 10 лет, пока будет длиться война под Троей, Клитемнестра с двоюродным братом Агамемнона, Эгисфом, который уже стал любовником Клитемнестры, планирует месть. И когда Агамемнон веращается, а среди его пленниц будет и красавица Кассандра, может возникнуть попутный вопрос: сколько же лет Кассандре, если она в свое время предсказывала еще, что нельзя Париса держать в Трое, а теперь пророчит Агамемнону, что ничего хорошего его не ждет дома? Так или иначе, ее появлением Клитемнестра еще больше оскорблена. И когда Агамемнон готовится совершить омовение перед пиром, она набрасывает на него огромное покрывало, чтобы он не мог сопротивляться, а Эгисф убивает его.

А дальше будут еще легенды о том, как дочь Агамемнона Электра проклинала свою мать, убийцу отца; и как Орест мучился, не понимая, что ему делать: мстить ли за отца. Но как можно отомстить за отца, убив свою мать? Мы знаем эти сюжеты по древнегреческим трагедиям. Но ясно совершенно, что они не были придуманы просто так, – это тоже отзвуки древних мифов о роде Атридов.

Пока же ахейские корабли, войско Агамемнона, отправляются под Трою и осаждают ее много лет, и ничего у них не получается. Они совершают экспедиции против других городов, союзников Трои, а Трою захватить не могут. И вот именно из этой точки начинает повествование Гомер. Собственно, с того момента, когда ахейцы, совершив очередную вылазку, захватили множество пленников и пленниц, и красавиц распределили между героями. И Агамемнон получил в наложницы дочь жреца Хриса. Для Гомера женщина не является вполне самостоятельным субъектом, поэтому пленницу зовут просто Хрисеида, то есть дочь Хриса. Ахилл же получил дочь Бриса, Брисеиду. Но Хрис, жрец Аполлона, взмолился к богу, чтобы тот вернул ему его дочь. И Аполлон насылает мор на ахейцев. Он обстреливает их своими золотыми стрелами, у них начинается какая-то страшная болезнь. Прекратится она, только если Хрису вернут его дочь.

Агамемнон говорит, что он готов вернуть пленницу, если ему компенсируют потерю. И тогда измученные мором ахейцы по требованию Агамемнона забирают у Ахилла Брисеиду, и отдают вождю. Тут-то и вспыхивает знаменитый гнев Ахилла: он отправился сюда, понимая, что его здесь ждет гибель. И вдобавок у него отнимают законную военную добычу! И он отказывается выходить на поле боя. И дальше следует огромный кусок «Илиады», посвященный собственно описаниям сражений, невероятно убедительным, кроваво-детальным. Бой за боем происходят между ахейцами и троянцами в отсутствие Ахилла, который сидит в своем шатре и произносит возмущенные речи. Воины сражаются на полях битвы, боги конфликтуют между собой, ссорятся, спорят. Гера настаивает на разрушении Трои, Зевс на нее сердится, и кажется, что эти битвы на земле и на Олимпе будут длиться вечно. Но в конце концов успех, похоже, приходит к троянцам: они не только потеснили ахейцев от стен Трои, они уже подошли к их кораблям, бои идут перед защитными ограждениями ахейского лагеря на берегу, троянцы уже почти победили, кажется, еще чуть-чуть…

И в этот момент Патрокл, друг Ахилла, просит его, если уж он отказывается выходить на бой, хотя бы отдать Патроклу свои доспехи: он облечется в них, выйдет на бой, и, может быть, троянцы примут его за Ахилла, а ахейцам это придаст новых сил и храбрости. Так и происходит. Всю XVI песнь Патрокл одерживает верх: он тушит подожженные троянцами корабли, отбрасывает противника не только за стены ахейского лагеря (побеждая в поединке сына Зевса Сарпедона), но практически под стены самой Трои. И тут происходит бой с Гектором, в котором Патрокл гибнет от его руки (но только после прямого вмешательство Аполлона, отнявшего у юноши силы и лишившего его вооружения и доспехов). Троянцы уносят доспехи Ахилла, а за тело Патрокла происходит сражение. Тело остается ахейцам. И тут Ахилл впадает в невероятную скорбь. Мало того, что он лишился своего друга и возлюбленного, но он еще и сам его погубил, дав ему эти доспехи. Он оплакивает его, жаждет отомстить и обещает принести невероятные жертвы в память о нем. Но у него нет доспехов. Ахилл призывает свою мать и жалуется Фетиде на отсутствие доспехов, похищенных Гектором, и сообщает, что он решил вновь выйти на бой. И Фетида, помня предсказание и точно зная, что этот бой с Гектором станет для сына последним, добывает ему доспехи, выкованные самим Гефестом – богом-кузнецом.

Все заранее все знают – это тоже знаменательная черта эпической поэзии. Поздняя литература приучила нас следить за развитием сюжета: «А что будет дальше? А кто победит? А он умрет или нет? А любовь будет ли счастливой или нет?» Здесь все все знают, и сами боги не властны над судьбой. Фетида знает, что Ахиллу суждено погибнуть. Ахилл знает, чем для него закончится этот поединок обреченных. Гефест знает все, и делает Ахиллу потрясающие доспехи, в особенности – щит, на котором… И тут действие замирает: Гомер не отказывает себе в упоительно долгом описании всего того, что Гефест изобразил на щите Ахилла, а изобразил он, по сути дела, весь мир. Пройдет много веков, и это описание вдохновит великого английского поэта Хью Уистена Одена на поразительное стихотворение «Щит Ахилла», где он совсем по-другому смотрит на это оружие.

Итак, Ахилл получает оружие и готов сражаться с Гектором. И «шлемоблещущий» Гектор готовится к бою. Его жена Андромаха умоляет его не ходить на этот бой, отец и мать обращаются к нему с уговорами, и у Гектора есть выбор – укрыться от Ахилла в стенах города или вступить в единоборство. Он, выбрав битву, прощается со своим сыном, который сначала испугался роскошного шлема отца. Гектор готовится к этому бою так, точно он и не воевал уже предыдущие девять лет. Он великий воин, но почему-то все предчувствуют (на самом деле не предчувствуют, конечно, а знают), что ему суждено погибнуть.

Напомним, что есть в Трое и второй царевич – Парис, который, конечно, эпизодически появляется на поле боя, но в основном проводит время с Еленой. И даже когда Менелай в схватке чуть не убил Париса, Афродита вступается за своего любимца и переносит его в опочивальню.

И Гектор идет на бой, а дальше происходит удивительная вещь: Гектор, великий воин, увидев Ахилла, пугается и бежит. Гомер в этом месте чрезвычайно подробен: он очень ярко описывает появление Ахилла во всем его великолепии. Он грозен как бог, в великолепных выкованных Гефестом новых доспехах. И Гектор – живой, человечный, смертный Гектор как ни один другой герой «Илиады» оказывается близок и понятен современному читателю. Он никакой не полубог (в отличие от Ахилла), он не обладает и ахилловой неуязвимостью, это очень важный персонаж в «Илиаде» – не случайно она заканчивается именно описанием похорон Гектора.

Гектор спасается бегством, а Ахилл мчится за ним, они трижды обегают вокруг Трои, и только после этого происходит схватка и Ахилл убивает Гектора. И, точно ему мало этого, он глумится над телом уже поверженного противника, что по любым меркам выглядит довольно скверно. Но надо понять такую вещь: и у древних народов, и в Средние века дополнительное глумление над телом – это не просто желание опозорить человека. Для греков, да и в Средние века, это означало, что душа убитого не обретет покоя в царстве мертвых, если он не будет правильно похоронен. И глумление Ахилла над телом Гектора, конечно, месть страшная вдвойне. Он привязывает его к своей колеснице и совершает круг вокруг Трои. А троянцы, стоя на крепостных стенах, смотрят на гибель своего главного защитника и его посмертное поругание.

Ахилл – один из самых главных персонажей всех легенд, связанных с Троей. И в последующие века его воспринимали очень по-разному: как великого героя или делая упор именно на его неуязвимость, которая все-таки ему ничем не помогает. Как прекрасного благородного воина или, особенно ближе к XX веку, как на бессердечного, холодного, жестокого бойца – воплощение войны, машину для убийства. Все это присутствует в «Илиаде», каждый может выбрать оттуда то, что ему ближе.

Затем Ахилл возвращается в свой шатер, приказывает бросить тело Гектора на съедение собакам и погружается в свою скорбь. А ночью, под покровом тьмы, троянский царь Приам пробирается в шатер Ахилла, падает перед ним на колени, целует руки, убившие его сына, и умоляет отдать ему тело Гектора. И Ахилл (бессердечный, холодный, яростный Ахилл) плачет вместе с Приамом. Приам оплакивает Гектора, неизбежную судьбу Трои, и призывает Ахилла подумать о его собственном отце Пелее, который надеется увидеть сына живым. А Ахилл оплакивает Патрокла и себя самого, а возможно, и всех павших в этой бойне, и отдает тело Гектора отцу. В пользу этого акта последнего милосердия выступают и сами боги – несколькими десятками стихов ранее Зевс повелел Фетиде убедить Ахилла отдать Приаму тело, и та исполнила его волю.

Сюжет, если мы говорим об «Илиаде», на этом практически заканчивается, – кроме оплакивания погибших остается немногое. Есть описание рейда Одиссея и Диомеда, рассказ о многочисленных обрядах, совершаемых на похоронах Патрокла. Но, собственно, все. Вроде бы, мы и не знаем, что будет дальше. Все герои знают, что Трое суждено пасть, и срок предопределен – вскоре после гибели Ахилла. Ахилл теперь скоро тоже погибнет, потому что Гектор уже убит. Но ничего этого Гомер нам не показывает. Есть небольшое ответвление сюжета: ахейцам предсказано, что им не будет победы, пока они не вернут и не возьмут в войско одного из своих спутников, Филоктета, который по дороге был ранен ядовитой стрелой и страдал от незаживающей, зловонной раны, а потому оставлен ахейцами на отдаленном острове. За ним отправляются, привозят под Трою, излечивают его. Но исполнение этого пророчества тоже остается за пределами «Илиады».

Троянцы возлагают огромные надежды на Афину и дарят ей прекрасное покрывало – «покров, величайший, прекраснейший всех из хранимых в царском дому», но она не принимает их жертвы, она отворачивается от них. И символом утраты благосклонности богины будет в «Илиаде» история о том, как Одиссей и Диомед похищают святыню Афины – палладий, ее деревянное скульптурное изображение. Точно сама богиня покидает обреченный город. А дальше по совету Одиссея ахейцы оставляют у стен Трои огромного коня, а сами делают вид, что уплывают. Обрадованные троянцы выбегают за городские стены. Кого боги хотят погубить, они лишают разума. Троянцы не слушают голоса Кассандры, которая уговаривает всех оставить в покое этого коня. Жрец Лаокоон убеждает всех и говорит: «Бойся данайцев, дары приносящих», – и ударяет по коню копьем. Изнутри, где сидит отряд во главе с Одиссеем, слышен звон оружия[27]. Но боги уже хотят гибели троянцев, и троянцы не слышат этого звона. А из моря выплывают огромные змеи. Змеи душат его, двух его сыновей, которые пытаются его спасти. И все троянцы говорят: «Вот боги на него разгневались за то, что он говорил». Но боги гневаются потому, что он пытался предупредить уже обреченный ими на гибель народ. После чего они втаскивают коня, разбирая кусок стены, чтобы его втащить. Начинают пировать, и тут в ночи отряд вылезает из коня. Корабли ахейцев возвращаются, и Троя оказывается захваченной.

Город пал, лучшие воины с обеих сторон погибли, остаются совершенно отдельные сюжеты о том, что происходит с ахейцами после захвата Трои. Горе побежденным. Но что мы знаем о победителях? Где история их триумфа и дальнейшего процветания после захвата вожделенной Трои? Ничего хорошего ни с кем из них не происходит: кто-то обезумел; кто-то, как Агамемнон, бесславно погибнет, вернувшись домой; Одиссей 10 лет скитается и не может добраться к родному приходящему в запустение дому. Нет триумфального возвращения победителей – похоже, они просто разбегаются, захватив Трою. И что-то никому особой радости все это не приносит.

А. Иванов. Приам, испрашивающий у Ахиллеса тело Гектора. 1824 г.

Выигравшим можно считать разве что Менелая, получившего назад свою жену. А Елена, возвращенная мужу, – пожалуй, единственное, что уцелело неизменным, – ничуть не постарела за все эти годы. Она все та же, что и в знаменитой сцене о том, как троянские старцы держат совет и говорят: «Ради чего наш город гибнет? Почему бы нам не отдать Елену?» (И кому из нас это не пришло бы в голову?) И тут выходит Елена Прекрасная. Они видят ее красоту и говорят: «Нет, осуждать невозможно, что Трои сыны и ахейцы Брань за такую жену и беды столь долгие терпят: Истинно, вечным богиням она красотою подобна! Но, и столько прекрасная, пусть возвратится в Элладу; Пусть удалится от нас и от чад нам любезных погибель!»[28]

Существует множество толкований того, что же в действительности случилось под Троей. Долгое время все описанное в «Илиаде» считалось просто прекрасной сказкой, мифом. Генрих Шлиман, полный беспредельной веры в Гомера, в то, что все ровно так и происходило, вооружившись томиком «Илиады», отправляется на поиски Трои – и находит ее. И теперь мы уже не можем считать, что это сказка. Город Троя – доподлинно был. Археологические находки свидетельствуют, что он был сожжен. Вероятно, он не был таким огромным и впечатляющим, каким его изображают в фильмах или на иллюстрациях к истории Троянской войны, или к мифам древних греков. Но это был большой город. Не станем утверждать, что Зевс или Афродита, Аполлон и Афина участвовали в боях, – но бои определенно были. Что это были за битвы? Борьба за торговые пути, говорят одни, экспансия, переселение части греческих племен, говорят другие. И может быть, это была не одна война, а поток переселений, память о которых позже слилась воедино, преломившись в оптике мифа. Не будем забывать о том, что текст поэмы был сложен через несколько веков после Троянской войны, а записан и того позже. Если война была, то это случилось примерно около XII века до н. э.

Почему после этого наступает явный упадок и ослабление маленьких греческих государств, воевавших с Троей? Они надорвались, постоянно отправляя корабли в новые земли, воюя здесь и там. То есть это не одна война, а скорее, серия переселений, бесконечные сражения, которые потом остались в памяти, в веках, как одна убийственная война. И из памяти исчезли экономические предпосылки, но остался повод – похищение Елены. Может быть, это ослабление – часть того процесса, который историки даже называют «кризисом бронзового века», когда во II тысячелетии до н. э. происходит какой-то странный упадок целого ряда крупных государств в Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Одновременно происходит как будто откат назад в развитии и множество завоеваний. Среди причин этого кризиса определенно были климатические изменения (засухи и, возможно, повышенная тектоническая активность). Вероятно, они наложились на комплекс проблем, связанных с существованием больших государств-империй, которые не выдержали внутреннего стресса из-за проблем с земледелием (ради поддержки его централизованные древневосточные государства и возникали, а тут на тебе – длительные засухи). Шли перемены и в социальной сфере (например, технологический прогресс в военном деле приводил к возрастанию роли пехоты, что, в свою очередь, вело к снижению роли аристократии, воевавшей на колесницах и в кавалерии).

Может быть, легенды о Троянской войне отражали это странное, тяжелое, опасное время, а потом рождались и передавались из уст в уста его песни, и кто-то (будем считать, что Гомер) на основе существовавших сказаний и песен создал две уникальные эпические поэмы, посвященные конкретным эпизодам Троянской войны. Есть и совсем радикальные ученые, которые говорят о том, что не было вообще никакой Троянской войны, никаких сражений за Трою. Все это придумано – взгляните только, сколько здесь сказочных сюжетов. А Елена Прекрасная – это вовсе не жена Менелая, а некий образ богини плодородия, растительности, которую хотят заполучить все вожди, а получив, быстро разбегаются, потому что совершили некое святотатство. То есть история похищения Елены, как считают некоторые, – отражение какого-то архаического обряда, а вовсе не реальные события.

Толкований Троянской войны неописуемое количество. И каждый из нас может выбрать то, которое ему больше нравится.

В какие-то времена бо́льшая сила была на Востоке, в азиатской части, а в какие-то, на Западе. Не случайно Александр Македонский устремится на покорение этих земель. В более поздние времена римляне будут пытаться завоевать Персидское царство, а персидские правители попробуют оттеснить римлян. Тюркские правители придут и создадут Османскую империю. На этих весах все время будут раскачиваться судьбы Древнего мира. В тот момент, когда Лидией управлял Крёз, а в Греции существовало множество полисных городов-государств, на Востоке не было одной большой силы, а были разрозненные царства. На территории современного Ирана находилось довольно сильное Мидийское царство, которому подчинялись другие народы, и в частности, персы, которые являлись родственниками мидян, но не были с ними на равных. Как рассказывают греческие историки, мидийский царь Астиаг однажды увидел очень странный сон. Ему приснилось, как из чрева его дочери выросла огромная виноградная лоза, которая покрыла собой всю Азию. Он спросил гадателей, что бы это означало, и те ответили ему, что у его дочери будет сын, который сначала лишит власти самого Астиага, а потом завоюет всю Азию. Дочь свою Астиаг незадолго до этого, руководствуясь династическими соображениями и пророчествами, выдал замуж за персидского правителя Камбиса (менее знатного, чем мидийцы). Астиаг был убежден, что сын его дочери от перса никогда не сможет править мидянами. Когда же он узнал, что у нее родился сын, то заволновался, полагая, что все же есть тут опасность. Он призвал маленького внука ко двору и велел своему преданному родственнику Гарпагу увести ребенка в лес и оставить на растерзание диким зверям. Тот, не желая брать грех на душу, перепоручил это пастуху. Пастух-крестьянин же, у которого недавно умер маленький сын, пожалел мальчика и взял его на воспитание. Так маленький Кир вырос в крестьянской семье. Подрастая, он пользовался огромным уважением у всех крестьянских мальчиков и верховодил во всех детских играх. Однажды мальчишки в деревне играли в царский двор: «Играл же он с другими сверстниками на дороге. И мальчики во время игры выбрали царем этого мнимого сына волопаса. А он назначил одних строить дома, других быть телохранителями. Одному мальчику велел быть “оком царя”, другому приказал сообщать царю новости: каждому он поручил особую должность. Один из ребят – участников игры (сын знатного мидянина Артембара) не выполнил приказания». Отметим тут, как знакомые законы сказки сталкивают на одной пыльной деревенской дороге пастуха и аристократа! «Тогда Кир велел другим схватить его. Дети повиновались, и Кир обошелся с виновным весьма сурово, наказав плетью». Мальчик вернулся домой и рассказал своему отцу, что какие-то деревенские мальчишки его избили. Папа стал требовать для них наказания. Кира схватили и привели ко двору, чтобы допросить и наказать. При очной встрече царь Астиаг начинает подозревать неладное. Допрос Гарпага и пастуха открывает Астиагу всю правду о мальчике, и Царь с ужасом понимает, что предсказание сбывается, но делает вид, что рад возвращению внука. Он позвал Гарпага, того самого, который сохранил жизнь маленького Кира, и сказал: «Я хочу тебя наградить за то, что ты спас моего внука. Приходи ко мне вечером на пир и получишь награду, но вначале пришли мне своего сына, его я тоже награжу». И когда Гарпаг отправил своего сына во дворец, злобный Астиаг приказал убить мальчика и приготовить из его мяса угощение. Вечером Гарпаг явился на пир и его угостили кушаньями, приготовленными из его сына. Когда он это узнал, то сделал вид, будто ничего не произошло: «Право царя – карать кого он хочет», – но, естественно, замыслил отомстить. Кира отправили к его родителям в Персию. Гарпаг же, дождавшись, когда Кир вырастет, вступил с ним в заговор и помог Киру прийти к власти. Кир, правда, не убил своего дедушку, а только сверг его, после чего начал свои великие завоевания и создал мощное Персидское царство.

Древнегреческий историк Геродот. Мрамор, римская копия греческого оригинала. Начало IV века до н. э.

Вот с этим-то царством и собирался воевать царь Крёз, который считал себя достаточно сильным и богатым. Он, как и полагается, обратился за советом к оракулу. Он отправил послов в Дельфы и спросил у прорицателей, воевать ли ему с Киром. Дельфийский оракул часто давал весьма туманные ответы, которые еще требовалось разгадать или правильно интерпретировать. И Крёзу пришел такой ответ: «Если ты перейдешь реку Галис, то разрушишь великое царство». Какое именно царство будет разрушено, оракул умалчивал. Крёз, естественно, решил, что победит и отправился воевать, рассчитывая разгромить Кира. Вместо победы он был разбит, персидское войско захватило Лидию, и Крёз попал в плен. Кир был крайне возмущен тем, что Крёз пошел против него. Кара грозила всем его чадам и подданным, самого Крёза намеревались сжечь на костре. Стоя на возведенном для него костре, Крёз вспомнил слова Солона, что нельзя считать человека счастливым, пока он не прожил свою жизнь, и трижды произнес имя Солона. Кир заинтересовался: «Ты видел разрушение твоего дома и царства, и ты не плакал. Что это за Солон, о котором ты вспоминаешь?» Не спрашивайте, как им удалось поговорить о философии, пока горел костер, и кто служил им переводчиком, но Крёз ответил, что «отдал бы все мои сокровища, лишь бы все владыки могли побеседовать с тем, кого я призываю». В ответ на дальнейшие расспросы Крёз уже рассказал всю историю о своем разговоре с Солоном. Это произвело на Кира такое впечатление, что он решил помиловать Крёза. Кир приказал потушить огонь, но огонь так разгорелся, что сделать это было уже невозможно. Тогда Крёз обратился к богам и тут же на ясном небе появились огромные тучи, полил дождь, и он был спасен. Кир сделал его своим советником, и тот долго давал ему мудрые советы, потому что уже обладал опытом несчастья, благодаря которому стал мудрецом.

Для историков тут важно то, что благодаря завоеваниям Кира и его войне с Крёзом и с Лидией Персидская империя придвинулась к Восточному побережью Средиземного моря – то есть пришла на самые границы греческого мира. Многие греческие города, находившиеся в Азии, на островах, у побережья, оказались в зависимости от Персидской империи. Потомки Кира решили двигаться дальше, его сын Камбиз II продолжил завоевания отца и захватил Египет.

Беспристрастный анализ и сопоставление источников показывают, что Камбиз был неплохим правителем. Он захватил Египет, но очень терпимо относился к египтянам и их религии, старался их не слишком ущемлять и как-то выстроить отношения с этим древним государством, которое у всех вызывало уважение.

Но Геродот представляет нам совсем другую картину. Ему важно показать опасности единоличной власти, которые дают простор для жестокости царственных самодуров, и тем самым в еще более выгодном свете представить греческую полисную демократию. И Камбиз у Геродота предстает безумцем. Камбиз захватывает Египет и просит рассказать ему, каким богам там поклоняются. Ему говорят: «Вот есть бог Апис, ему поклоняются в виде быка». В древневосточных государствах часто поклонялись богам в виде разных животных (или ассоциировали богов с их священными животными), так что Камбиз не должен был этому сильно удивиться. А Геродот нам рассказывает, что Камбиз захохотал и сказал, что не может быть такого бога, выхватил меч и зарезал Аписа. И конечно, боги не простили ему таких вещей.

Вскоре после этого кощунства ему сообщили, что у него дома, в Персии, произошел переворот, трон захватил его брат Смердис (по другим источникам – Бардия). Вообще-то, Камбиз понимал, что Смердис не мог захватить трон, так как он уже раньше убил своего брата. Так или иначе, кто-то захватил престол! Камбиз в ярости вскочил на коня, чтобы немедленно скакать домой, подавить бунт, но упал с коня, напоролся на меч и погиб. Естественно, меч пронзил его тело в том самом месте, в котором он пронзил быка Аписа. Так боги наказали его безумием и гибелью за самоуверенность и презрение к богам.

М. де Хазе. Поражение Астиага. 1775 г.

А тем временем, в Персидском царстве некий маг, возможно, мидийский жрец, который якобы как две капли воды был похож на брата царя Камбиза, стал выдавать себя за него, захватил власть и принялся управлять персами. Единственным отличием этого мага от брата было… отсутствие ушей, отрезанных за какую-то провинность, поэтому он всегда ходил в шапке. Все поверили, что это действительно спасшийся брат царя, и подчинились ему. Как и полагается, у него было много жен, в том числе и перешедших ему от погибшего Камбиза, и отец одной из них спросил свою дочь: «Ты уверена, что это действительно твой муж – Смердис?» Та ответила, что не знает, «она ведь никогда раньше не видала Кирова сына Смердиса и ей неизвестно, кто ее теперешний супруг». «Скажи, есть ли у него уши?» (Он, видимо, откуда-то знал о двойнике без ушей.) Она ответила: «Я не знаю, он всегда ходит в шапке, даже ночью». Отец сказал ей: «Когда он ночью уснет, сними шапку и проверь». Она последовала совету отца и обнаружила отсутствие ушей – так и выяснилось, что это самозванец.

Мы не будем оценивать правдоподобие этой легенды, хотя она зафиксирована во многих источниках. Очевидно, что была какая-то смута в Персии. Самозванец, захвативший власть, действительно был свергнут семью аристократами. После свержения Геродот вкладывает в уста этим аристократам замечательные рассуждения, которые персам даже в голову не могли прийти! Но, согласно Геродоту, он решали, какую им установить власть: поставить ли снова единовластного царя, или учредить демократию, или дать сосредоточить власть в узком олигархическом кругу знати. Якобы один из этих аристократов, по имени Дарий, сказал, что лучше всего царская власть. Понятно, что это совершенно невозможный разговор для персов! Это греки могли сравнивать разные способы правления, но… Дарий якобы убедил большинство (четверых из семи), и они решили, что кто-то из них должен стать царем. Тот, который предлагал перейти к демократии, честно заявил об отказе участвовать в борьбе за высшую власть, потому что не хотел властвовать единолично. Договорились, что каждый из оставшихся шести возьмет коня (лошади и искусство верховой езды были в большом почете у персов), поедет к воротам, и чей конь первым заржет на восходе солнца, тот и будет царем. У Дария был находчивый конюх, который воспользовался простой уловкой: он прикоснулся рукой к половым органам кобылы, руку спрятал под одеждой. Когда он подвел Дария с его конем к воротам, то вынул руку, жеребец почувствовал запах кобылы и заржал. Так Дарий стал царем! Великим и прославленным Дарием, который продолжит завоевания. И для начала он отправится в Причерноморье, воевать с дикими скифами. Здесь ему не очень повезло. Слишком далеко зашло его войско, переправилось через Босфор, переправилось через Дунай. Через Дунай он построил огромный мост, перешел, чтобы двигаться дальше, а охранять мост оставил тиранов, правителей ионийцев, жителей греческих городов на Западном побережье Малой Азии, ему подчинявшихся. Уезжая, он им сказал: «Если я не вернусь через 60 дней, разрушайте мост, – значит, я погиб». Он отправился в степи Причерноморья, где кочуют скифы, которых он никак не мог поймать, чтобы сразиться с ними. Скифы уклонялись от сражений и опустошали землю, которую оставляли за собой (засыпали колодцы, уничтожали растительность и т. д. С тех пор такую тактику будут применять, называя ее «скифской войной»). Время от времени появлялся скифский отряд и исчезал, не ввязываясь в бой. Дарию не нравилось, что он застрял в чужой стране: никаких городов, которые можно грабить, никакого войска! И тогда он якобы отправил к скифам гонца с посланием: «Трусы, выходите на бой или подчинитесь мне!» А скифы ответили: «Мы живем, как жили, кочуем, как кочевали. Главное богатство – могилы наших предков, попробуй на них напасть, тогда узнаешь, каково тебе будет!»

Мы знаем, что скифы хоронили своих усопших в огромных курганах, которые теперь раскапывают археологи. Дарию совсем не понравился зловещий подтекст ответа, а тут он получил от скифов и вовсе странное послание: мышь, лягушку, птицу и стрелы. Он стал думать, что это означает. Льстецы говорили ему, что это декларация готовности отдать свою землю (мышь), воду (где живет лягушка), воздух (где летают птицы) и сложить оружие. А на самом деле посылка скифов означала: «Если вы, персы, не спрячетесь, как мыши, под землю, как лягушки – в воду, или не улетите, как птицы, в небо, то вы погибнете от наших стрел!» В конце концов Дарий понял, что хотели сказать скифы и что надо возвращаться. Тем временем Мильтиад, один из тиранов, охранявших мост, предложил: «Может быть, нам разрушить мост и уйти, и тогда мы не будем зависеть от персов». На что ему ответили: «Мы же в своих городах держимся благодаря поддержке персов, мы всюду захватили власть силой. Если персов не будет, нас свергнут», – и продолжили ждать возвращения Дария. Это и дало Дарию с его войском возможность вернуться. Такова сказочная часть истории.

Но мы знаем факты: Мильтиад действительно был правителем одного из греческих городов – Херсонеса Фракийского, сочувствовал поднявшемуся там восстанию против персов и после его подавления бежал в Афины, где ему еще только предстояло встретиться с персами.

Меж тем Дарий, которому не удалось захватить землю скифов, решил отправиться на завоевание Греции. Огромное персидское войско вторглось в Грецию, сопровождал это войско старый тиран Гиппий, которого когда-то изгнали из Афин. Два тираноборца, Гармодий и Аристогитон, убили его брата – Гиппарха, а Гиппий был изгнан. Гиппий обещал показать персам быструю дорогу до Афин. Войско высадилось примерно в сорока километрах от города, у места под названием Марафон, и туда же пришло афинское войско. Далеко не все жители Афин хотели сражаться, но Мильтиад, как один из стратегов командовавший войском, уговорил всех сразиться с персами и не подчиняться им. Было установлено так: каждый день управлял один из стратегов по очереди. Очередь Мильтиада должна была настать только через несколько дней, но все предыдущие отказались от своего права командования и уступили это право Мильтиаду. Он повел в бой афинское войско, которое разгромило персов. После чего, как мы знаем из сочинений Плутарха, писавшего несколько сотен лет спустя, уже в римские времена, был якобы отправлен гонец в Афины, который пробежал 40 с лишним километров (дистанция ровно в 42 км 196 м будет установлена позже – в 1921 году), крикнул: «Радуйтесь, жители Афин, мы победили!» – и упал бездыханный. Это, вероятно, тоже легенда.

Совершенно непонятно, почему этот человек должен был бежать без остановки, почему он упал бездыханный – но история эффектная. У более же раннего Геродота, современника греко-персидских войн, гонец бежал не в Афины, а в Спарту, чтобы узнать, придут ли спартанцы на помощь. А до Спарты было более 200 км. И он добежал, узнал, что спартанцы не придут на помощь, побежал обратно, сразился с персами, а потом побежал в Афины. Тогда становится понятно, почему он умер, но вся эта история вызывает еще больше сомнений. Впрочем, сегодня есть люди, которые бегут не марафон, а спартатлон, то есть пробегают расстояние от Марафона до Спарты.

Войско Дария погрузилось на корабли и попыталось напасть на оставшиеся, по видимости, без защиты Афины. Однако Мильтиад форсированным маршем успел привести войска в город, так что персы, видя готовые к бою фаланги, которые только что нанесли им поражение при Марафоне, не решились высаживаться и вернулись в Персию.

Прошли годы, и следующий царь, сын Дария, Ксеркс, тоже решил завоевать непокорных греков. Вновь качнулся маятник, и опять с востока войска пошли на запад. Об этой войне мы тоже знаем много и фактов, и чудесных легенд. Мы знаем, как Ксеркс якобы приказал высечь Геллеспонт, как тогда назывался пролив Дарданеллы, когда из-за бури его войско не могло здесь переправиться. Знаем о том, как узкий проход, который вел в центральную Грецию, знаменитые Фермопилы, защищали 300 спартанцев во главе с царем Леонидом. Геродот и другие авторы перечисляют отряды из самых разных полисов, которые сражались вместе со спартанцами первые два дня. На третий, последний день сражения, когда стало ясно, что спартанцы обречены, вместе с ними прикрывать отход основной части войска остались жители тех полисов, земли которых лежали близко от ущелья, которое они защищали – Феспии и Фивы, сказав, что только они имеют право здесь погибнуть, защищая Фермопилы. И погибли, когда изменники указали персидскому войску обходные тропы, которыми они прошли мимо Фермопил и окружили спартанцев. Спартанцы, как мы знаем, не отступали в бою, спартанские матери, провожая сыновей в бой, говорили: «Со щитом или на щите» (или ты вернешься победителем, или тебя принесут погибшим). Спартанцы сразились и погибли все, кроме двух человек, один из которых был болен и поэтому не участвовал в битве, а другой был отправлен гонцом в соседний город и не успел вернуться. Оба этих человека не были виноваты в том, что не сражались, но их все равно подвергли абсолютному презрению и поношению в Спарте. Один – Аристодем (получивший обидное прозвище Трус), что пропустил сражение из-за болезни, пытался в других битвах искупить вину, которую все в Спарте за ним видели. Однако про его смерть просто ничего не рассказывают древние авторы. Второй, Пантит, как рассказывает нам Геродот, повесился.

А персидское войско, пройдя теснину Фермопил, двинулось на Афины, и жители Афин уже должны были защищать свой город. Одним из важнейших политиков в то время в Афинах был знаменитый Фемистокл, человек непростой, уже не совсем похожий на среднего обитателя Афин. Он легко относился к традициям, не верил слепо предсказаниям и жил так, как он считал нужным. Здесь мы видим интересный переход от времени традиций и нерушимости устоев, когда все живут как заведено исстари и никто не выделяется, к тому времени, когда в городе появляется множество ярких, сильных и независимых людей. Конечно, это произошло во многом под влиянием войн! Любая война ломает традиции, заставляет людей принимать неожиданные решения. Вот Фемистокл был уже человеком эпохи перемен. Он давно считал, что афиняне должны в основном надеяться на мощь своего флота. Другие военачальники считали более важными сухопутные силы. Когда в Дельфы был послан гонец с вопросом к оракулу, что спасет Афины от персов, то от оракула последовал ответ, что спасут деревянные стены. Старцы, которые хотели интерпретировать предсказание оракула консервативно, тотчас припомнили, что в древности на Акрополе был терновый плетень. Жители Афин сказали: «Прекрасно! Значит, стены Акрополя нас и спасут. Раз боги говорят так, значит, нам надо укрыться за этими стенами». А Фемистокл возразил: «Нет, это совсем по-другому надо понимать: деревянные стены – это корабли». И он сумел убедить греков, что вместо того, чтобы отсиживаться за стенами афинских укреплений, следует выйти из них и погрузиться на корабли! Когда Ксеркс уже двигался к Афинам, у афинян был мощный флот, еще усиленный благодаря Фемистоклу. Большая часть афинян сели на корабли и отплыли на остров Саламин неподалеку от Афин. Туда же пришли корабли других греческих городов, и там образовался объединенный греческий флот. Но была небольшая часть афинской общины, приверженцев традиции и веры отцов, которые понимали слова Аполлона буквально: «Бог сказал, что нас защитят деревянные стены, мы остаемся в Акрополе!» Когда персы вошли в город, они увидели, что на Акрополе, подходы к которому забаррикадировали разными досками и бревнами, засели странные люди, полные веры, что бог защитит их. Осажденные и сами пытались обороняться, но Акрополь был взят наступающими «варварами», и все они погибли под ударами персов. Фемистокл оказался прав.

Следующий шаг борьбы с персами был тоже связан с неожиданными решениями. Греки на Саламине решали, сражаться ли им с персидским флотом, давать ли им морское сражение. Фемистокл очень настаивал, что надо дать сражение, а другим грекам этого не очень хотелось. Спартанский полководец сказал: «Да вы, афиняне, сдали свой город без боя! Какой у вас может быть голос в нашем совете?» Большинство склонялось к тому, что кораблям надо уйти и не давать битвы. И вновь Фемистокл проявляет себя как человек неожиданных решений. У Геродота об этом сказано: «Выйдя из совета, он отправил на лодке одного человека с поручением в мидийский стан. Звали этого человека Сикинн, и был он слугой и учителем детей Фемистокла». Понятно, что если бы этого слугу захватили по дороге, то ничего хорошего с Фемистоклом не произошло бы. Он отправил его с таким сообщением: «Афинянин Фемистокл хочет перейти на твою сторону и как доказательство своего предательства, он тебе сообщает, что греческие корабли завтра уйдут от Саламина». И когда утром греки проснулись, то они увидели, что персы перекрыли выход из пролива, – их просто вынудили дать бой. В этом бою греки разбили персидский флот. Война на этом еще не закончилась, но исход ее был предрешен. Через некоторое время Ксерксу пришлось покинуть Грецию, а оставленное им войско под командованием Мардония было разбито в сражении при Платеях. Эллада осталась свободной, греки победили.

Битва греков с персами. Иллюстрация из книги The story of Greece: told to boys and girls

После этого были еще битвы и военные экспедиции, но завершилось все в 449 году миром, по условиям которого были разделены сферы персидского и греческого влияния. При этом греческие полисы на побережье Малой Азии, с подавления антиперсидских восстаний в которых начались греко-персидские войны, были провозглашены в конечном счете независимыми от персов.

Все эти войны оказали гигантское влияние на жизнь Греции. После греко-персидских войн произойдет невероятный взлет греческой культуры! Политическая жизнь Греции будет не очень гладкой, греки сразу перессорятся между собой, Афины ввяжутся в длинную и неудачную для них войну со Спартой. В самих Афинах будут гражданские смуты. На какое-то время власть захватят олигархи. Судьба самых ярких людей вроде Фемистокла оказалась не очень веселой… Именно после греко-персидских войн в Афинах появляется целая плеяда таких блистательных личностей, людей, не похожих на других, пренебрегающих традициями, и полис начнет применять к ним особый политический механизм предотвращения узурпации власти, получивший название остракизма. Эта процедура заключалась в том, что производилось специальное народное голосование, когда любой гражданин Афин, опасаясь, что кто-то хочет захватить власть, мог взять черепок-остракон, написать на нем имя предполагаемого тирана и принести на народное собрание. Если этих черепов-остраконов с одним и тем же именем набиралось довольно много – 6000, то этого человека изгоняли.

В. фон Каульбах. Битва при Саламине. 1868 г.

Великий Фемистокл, спаситель Афин, был подвергнут остракизму и изгнан из полиса, потому что был слишком независимым, слишком непохожим на других. Ни один греческий город не осмелился надолго принять его, и ему пришлось просить убежища у персидского царя и простираться ниц перед ним, как полагалось в Персии, что, конечно, для свободного эллина было невероятным унижением, но ему некуда было больше идти. А царь Артаксеркс, сын Ксеркса, якобы был так счастлив, что ночью после прибытия Фемистокла просыпался и восклицал: «Афинянин Фемистокл у меня в руках!» Он наградил Фемистокла и дал ему в управление целую провинцию, но спустя некоторое время потребовал расплаты. Он снова собрался воевать с Грецией и позвал Фемистокла с собой, сказав: «Ты будешь давать мне советы». Фемистокл предпочел покончить с собой, чем идти против родного города. Конечно, такие истории не красят лик греческой демократии. И многих таких энергичных людей Афины просто затравили. Но можно посмотреть на это по-другому. Это происходит потому, что после греко-персидских войн эти люди, уже не готовые и не способные жить по-старому, появились во множестве. Яркие, независимые, пренебрегающие традициями индивидуалисты, некоторые из них нам симпатичны, некоторые не очень – но главное, что они становились заметны, и их появление меняло Афины. И появление этих людей будет одной из основ того великого подъема греческой культуры: скульптуры, философии, театра, который произойдет после греко-персидских войн. И во многом поэтому мы так много знаем об этих войнах: греки будут вновь и вновь возвращаться к их историям, вспоминать имена полководцев, рассказывать о том, как они сражались, как отстаивали свою независимость, как сохранили свою свободу.

Любая война разрушает устойчивый образ жизни, разрушает привычки и традиции. Греко-персидские войны не были исключением. Население Афин, как и обитатели любого другого греческого полиса, жили в традиционном обществе, подчинялись достаточно жестким законам, правилам, традициям. Всем было понятно, как надо жить, когда надо посещать храмы, приносить жертвы богам, когда надо участвовать в священном празднике. Все понимали, какие должны быть отношения внутри семьи, как до́лжно строить отношения с властями, все было четко установлено давным-давно. Все установления были освящены традицией. Кто дал эту традицию? Конечно же, боги! Все жили так, как было предписано давным-давно богами, старейшинами, жрецами, и это казалось совершенно непреложным.

Когда приходит война, то в привычных рамках уже не проживешь. В условиях любой войны люди неизбежно вынуждены принимать иногда неожиданные решения, действовать на свой страх и риск. Когда жители Афин не решались вступать в бой с персами на марафонском поле, то стратег Мильтиад убедил их, что надо сражаться за свою свободу. Все остальные стратеги уступили ему очередь (они по очереди командовали войсками), чтобы Мильтиад – главный защитник свободы Афин – повел войско в бой. Когда Фемистокл, получив слова оракула о том, что «деревянные стены спасут Афины», вдруг говорит, что оракул подразумевает вовсе не стены, а корабли, это довольно странное утверждение. Поистине необходима серьезная уверенность в своих личных решениях, чтобы так смело интерпретировать пророчество оракула в их пользу. Однако же он оказался прав! А те, кто сказал, что будут толковать оракул буквально и останутся за ненадежной оградой, охраняющей Акрополь, погибли, убитые персами.

Таких событий было огромное множество, не говоря уже о том, что греки воочию увидели персов. Любая война – это встреча разных культур. Пусть эта встреча враждебная, военная, но все равно люди узнают о другом мире, знакомятся с другими обычаями, другими обрядами, другими верованиями, другим поведением – и их представления о мире меняются и расширяются. Я глубоко убеждена, что эти кровавые, мрачные десятилетия персидских войн придали огромный импульс тому развитию культуры, которое и ранее происходило в Афинах.

По завершении этих войн мы видим появление невероятного созвездия гениев. Мало в каком городе в одно и то же время их было такое количество! Столько скульпторов, драматургов, философов! Среди них были не только родившиеся в Афинах, но и те, кто туда приезжал из других городов. Основа этого культурного подъема – отчасти порожденное чередой войн более свободное мышление. Мы видим, как культура развивается по пути все большего интереса к отдельной личности. Греческие скульптуры архаического периода – очень красивые, интересные, загадочные – все же не изображают человека, они изображают некоторое представление о человеке. Их лица условны, лишены индивидуальности. Можно посмотреть на несколько архаических кор с их чудесными улыбками – все они похожи друг на друга, это образы красоты, а не какие-то конкретные люди. Скульптуры классического века могут изображать идеальное лицо, очень красивые лица и тела, возможно, тоже вполне обобщенные, но они обретают динамику, печать индивидуальных историй, движение персональных дум и страстей. И это уже совершенно другой взгляд на человека.

Нечто подобное происходит и в философии. Греческая философия к этому моменту уже существует около полутора веков. Начиналась она с того, что философы изучали природу, пытались объяснять, как устроен мир, какая стихия лежит в основе мира. Они создали очень красивые поэтические, схемы. Великий Фалес Милетский сказал, что в основе мира лежит вода, священная, полная божественного начала вода. Другие говорили, что это воздух, третьи – огонь. Это все очень интересно, очень красиво! У них были интересные предположения о том, как устроен мир, как устроены звезды, планеты, но о роли человека речи не шло.

В ту эпоху, о которой мы говорим, в Афинах появляются люди, не похожие на тех, которые были раньше. Их называют софистами – учителями мудрости. Не философами – любителями мудрости, а теми, кто учит мудрости. Уже неожиданно! Сегодня слово «софист» имеет неприятный оттенок. Когда в «Мастере и Маргарите» Воланд разговаривает с Левием Матфеем, тот говорит ему: «Я не буду спорить с тобой, старый софист», – имея в виду, что тот обманщик и сейчас все запутает. Сегодня, когда мы говорим «софизм», это значит умение создавать ложные, обманные логические построения. Но изначально этого смысла у слова не было. Софистами называли людей, которые предлагали за деньги обучать ораторскому искусству, размышлениям, мудрости, а это были очень популярные в Афинах навыки. Человек, который может хорошо говорить и доказывать что-то, может выступить в народном собрании, и к нему будут прислушиваться. В Афинах не было ни адвокатов, ни прокуроров. Если ты хотел кого-то обвинить в суде, то должен был обвинять его сам. Если тебя кто-то обвинял, ты должен был защищаться сам. Были люди, которые наживались на этом. Этих людей называли сикофантами. Они обычно приходили к богатым людям с произвольным обвинением и говорили: «Пошли в суд!» И многие, даже зная о своей невиновности, предпочитали откупиться. Как будет объясняться в суде простой преуспевающий ремесленник или торговец? Уж лучше откупиться от шантажиста. Умение хорошо говорить, доказывать имело практический смысл! Софисты предлагали обучать этому навыку и уже поэтому выглядели несколько подозрительно. Греки не уважали труд за деньги, это казалось им чем-то унизительным, физический труд больше подобал рабам. А софисты не стеснялись учить за деньги – это тоже было неожиданно!

Еще неожиданней было то, чему они учили. Вот появились софисты, и твердый, прочный мир греческих полисов, устоявшийся за несколько веков, затрещал и пошатнулся! Этот мир был основан на четкой, непоколебимой традиции. Сказано: «Вот это хорошо, а то – плохо», – значит так и есть! А софисты говорили: «Отнюдь! Если ты убедительно докажешь, что это хорошо, значит, это хорошо; а докажешь, что это плохо – значит, плохо». Великий софист Протагор, как раз в это время приехавший в Афины, говорил, что может сегодня написать речь, доказывающую одну мысль, а завтра в другой речи, не менее блистательной, докажет нечто противоположное. Это просто сбивало с ног жителей Афин!!! Как?! А что же такое хорошо и что – плохо?! На что Протагор отвечал великой фразой: «Человек мера всех вещей существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют» (так приводит его слова Платон). Иначе говоря, если человек считает, что это хорошо, то это хорошо. Если человек считает, что это плохо, то это плохо. Это был колоссальный переворот в философии, революция в мышлении, революция в филологии – представлении о власти слова! Софисты очень любили играть словами, падежами, местоимениями и таким образом запутывать своих слушателей. Это хорошо иллюстрирует знаменитый пример софизма:

– Эти щенки твои?

– Мои.

– А отец этих щенков твой?

– Мой.

– Значит, твой отец – собака!

И не поспоришь, сам ведь сказал, что отец этих щенков твой! Как на это возразить?

Когда Карлсон спрашивает Фрекен Бок: «Ты перестала уже пить коньяк по утрам?» – это говорит о том, что Астрид Линдгрен изучала философию, потому что это переделанный известный софизм, который ошеломлял жителей Афин:

– Ты перестал уже бить своего отца?

Что такое для грека поднять руку на отца? КАК?

– Подожди, ответь мне, пожалуйста. То есть ты не бьешь своего отца?

– Конечно, нет!

– А можно ли перестать делать то, что ты не начинал делать?

– Нет, наверное, нельзя…

– Значит, ты не переставал бить своего отца! Как же тебе не стыдно?!

Все эти рассказы о странных софизмах, которые приводят Платон, Аристотель и другие философы, были направлены в основном на то, чтобы показать, что софисты – это обманщики, фокусники, которые дурят людям голову. Даже великого Сократа, которого часто называли софистом, комедиограф Аристофан представил в своей пьесе «Облака» как мерзкого софиста, обитающего и преподающего в некоей Мыслильне. Когда простой житель Афин приводит своего сына на обучение к софистам в надежде, что они его научат мудрости, те учат его не слушаться отца и набрасываться на родителя с кулаками и другим ужасным вещам. Однако Сократ не был софистом в этом негативном смысле слова, сколько бы раз его так ни называли. Сократ часто использовал риторические приемы софистов, задавая собеседнику последовательно цепочки вопросов, и на этой принципиальной диалогичности основывалось все его учение, но Сократ был убежден, что существуют некие незыблемые нравственные основы. Когда жители Афин обвинили его в безбожии и развращении молодежи (за что Сократ отдаст жизнь и будет казнен), он говорил, что у него есть некий Даймоний (демон) – как мы бы сказали сегодня, ангел-хранитель, дух, который говорит ему, чего не надо делать. Это особенно возмутило афинян: «Это что у тебя, личный бог?!» Сократ, конечно, имел в виду существование некоего нравственного чувства, начала, которое указывает ему, чего делать не следует. И Сократ, и софисты вызывали у афинской публики понятное раздражение и возмущение. Но сегодня мы понимаем, что они не были лжецами или мошенниками, они были людьми, которые отстаивали право на независимое размышление. Ты – человек, докажи (хотя бы самому себе), что нечто хорошо, а что-то другое плохо. Сократ говорил, что его работа та же, что и у его матери. Его мать была повивальной бабкой и помогала рождаться детям, а он помогает рождаться истине. Каким образом? Он ставит все под сомнение! А пропустив через горнило сомнений самые устойчивые представления, укорененные древние традиции, дальше можно разматывать клубочек и прийти к собственным выводам, добытым посредством собственных размышлений. Через две с половиной тысячи лет Ницше с яростью напишет, что Сократ отравил мировую культуру ядом рационализма. Трудно с ним не согласиться, только вот так ли это плохо? Сократ, конечно, пронизал мировую культуру рационализмом, утвердив в ней ценность свободного независимого мышления! Это было великое достижение золотого века Афин. И софисты с их язвительными вопросами «перестал ли ты бить своего отца?» двигались в том же направлении. Они раскрепощали человеческую личность. Это и по сей день очень часто вызывает раздражение.

Аристотель. Римская копия с греческого бронзового оригинала Лисиппа, 330 г. до н. э.

В те же времена, когда в Афинах учат софисты, по улицам ходит Сократ, рассуждая и разговаривая с народом, появляется философ Анаксагор, который считает, что весь мир проникнут неким высшим разумом (нус – по-гречески). Он говорит, что не стоит особенно доверять ни глазам своим, ни традиции. Наши глаза говорят, что солнце – это какой-то круг, который двигается по твердому небу, а традиция нам говорит, что это бог Гелиос, который едет на своей колеснице. Анаксагор же шокировал жителей Афин, предположив, что солнце – это раскаленный камень, огромный камень: «Он просто очень далеко, а на самом деле он больше чем полуостров Пелопоннес!» Идея, которая сейчас кажется детски-очевидной, тогда шокировала своей дерзкой новизной.

В это же время живут великие драматурги Эсхил, Софокл, Еврипид – гордость древнегреческого театра. Это классики, которых ставят и до сегодняшнего дня! Театр в Греции, да и не только в Греции, был сакральным действом. Это не просто развлечение, куда покупают билетик, чтобы сходить на досуге. Спектакли ставились на священные праздники, представления шли целый день. Организовывать эти представления было большой честью, за которую боролись жители Афин. Спектакли могли быть посвящены важнейшим мифологическим сюжетам или важным событиям в жизни страны, как, например, борьбе с персами.

Что происходит с театром в последние десятилетия греко-персидских войн и после них? Да ровно то же, что с философией и со скульптурой. Театр начинался с обрядов в честь бога Диониса. Плутарх пишет, что «в старину празднование Дионисий проводилось в обстановке всенародного веселья: амфора вина, ветка виноградной лозы, кто-нибудь приводил козленка, другой нес корзину фиг». Дальше же стали ставить спектакли, которые мы с вами вряд ли смогли бы выдержать – как физически, так и эстетически, где хор много часов подряд воспевал бога; потом в театре появился один актер, который вступал в общение с хором. Это были песни хора и слова актера. Дальше появился великий Эсхил, который, как сообщает Аристотель, ввел второго актера. А дальше появился великий Софокл, который ввел третьего актера. Казалось бы, ну и что? Но когда поет хор, то кажется, что поет весь полис, вся эта община славит бога, и вдруг от этой общины отделяется один актер, второй, третий – выделяются личности со своим индивидуальным голосом, которые что-то говорят, возражают хору. Это тоже начало выделения независимой личности из общего коллектива. А потом приходит Еврипид! Не случайно из великой греческой троицы чаще всего ставят Еврипида, – его пьесы уже ближе к нам, там есть диалоги, более понятные современному театральному зрителю. И не случайно Ницше ненавидел Еврипида! Для него Еврипид был тем, кто разрушал священное древнее мышление. Это в самом деле было так!

Сократ

Сюжеты греческой трагедии чем дальше, тем больше изображают достойными внимания и сочувствия героев-людей, которые оказываются игрушкой в руках судьбы, богов! В чем виновен царь Эдип, о котором пишет Софокл? Он пытался избежать своей ужасной судьбы. Когда ему было предсказано, что он убьет своего отца и женится на своей матери, он бежит из дома, решив, что никогда не вернется домой. Усыновленный царский сын, не зная об этом, он бежит навстречу своей судьбе. На дороге он убивает незнакомца, не подозревая, что это его отец. Он приходит в Фивы, спасает город от ужасного Сфинкса и женится на царице, не зная, что это его мать. Он мудрый, прекрасный правитель, с которым судьба играет так беспощадно! Чем виновата Антигона, которая хочет похоронить родного брата, несмотря на то, что брат привел врагов под стены родного города? Она говорит, что это ее брат и она должна исполнить этот последний долг, пусть даже ее за это казнят. Чем виноват Ипполит в пьесе Еврипида, что на него так ополчились боги и внушили его мачехе Федре страсть к нему? Люди оказываются игрушками жестоких богов! Нелепо утверждать, что древнегреческие драматурги таким образом выступали против засилья религии. Конечно, нет. Но они, как и философы, остро ощущают в культуре пробуждающуюся человеческую личность, которая бьется в тисках традиции, коллективного мышления и, обдирая кожу, вырывается из них. Это тоже великая заслуга греческого театра!

Древнегреческий поэт Эсхил

Происходит удивительное: стремительный и ошеломительный подъем культуры, который мало с чем может сравниться, – ну разве что с Флоренцией эпохи Возрождения (недаром ее называли итальянскими Афинами). Мало где возникала такая концентрация удивительных и разнообразных достижений за сравнительно короткое время и на довольно ограниченном пространстве. Казалось бы, жители полиса должны гордиться этим: в Афины стекается множество людей посмотреть на их храмы, на философов, ученых, но в реальности община чувствует в этом какую-то скрытую угрозу. Если посмотреть на историю Афин этого времени, оказывается, что многие люди, которые оставили какой-либо след в истории, столкнулись с противодействием общины. Кто-то слишком знаменитый, кто-то слишком умный, кто-то слишком красивый, кто-то слишком богатый – а не выделяйся! Это принципиальная позиция полиса!

Все мы знаем, что в Афинах был политический механизм, позволявший гражданам указать на того, кто угрожает демократии, кто может стать тираном. Если некто видел в другом такую опасность, на специальном народном голосовании он мог взять черепок (остракон) и написать на нем имя потенциального тирана. Черепки собирали. Их должно было быть определенное количество – 6000. Если имя одного и того же человека регулярно повторялось, то этот человек должен был уйти в изгнание на 10 лет. Так жители Афин изгнали великого Фемистокла, который спас их от персов! Слишком уж много власти, с точки зрения окружающих, было у него! Но и противник Фемистокла Аристид, по прозвищу Справедливый, поскольку был идеалом справедливости, тоже был отправлен в изгнание! Согласно легенде, некий неграмотный человек попросил Аристида написать на черепке имя «Аристид». Тот спросил его: «А что тебе сделал Аристид?» – «Да надоело: Справедливый, Справедливый, все время о нем говорят!» Аристид был еще и аристократ, и в этом тоже всегда усматривали угрозу для демократии. Фемистокл так и умрет на чужбине, в Персии, а Аристиду добрые граждане полиса позволят вернуться. Это были люди, которые жили еще во время греко-персидских войн.

Древнегреческий драматург Еврипид

В последующие десятилетия ярчайший человек того времени, великий воин, красавец Алкивиад невероятно популярен в Афинах и при этом ужасно раздражает жителей Афин. Он богат, красив, из знатного рода, да еще вызывает дополнительное раздражение жителей, заказав слишком длинное одеяние из дорогой пурпурной ткани. Как писал Плутарх: «Но с делами и речами государственного мужа, с искусством оратора и мудростью сочетались непомерная роскошь повседневной жизни, разнузданность в попойках и любовных удовольствиях, пурпурные, женского покроя одеяния, волочившиеся в пыли городской площади, чудовищная расточительность… – и, видя все это, почтенные граждане негодовали и с омерзением отплевывались, но в то же время страшились его презрения к законам и обычаям, угадывая в этом нечто чудовищное и грозящее тиранией».

Алкивиад понимал, что он под угрозой. У него был стоивший баснословных денег пес, которому он отрубил хвост, и когда ему сказали: «Алкивиад, все возмущаются тем, что ты сделал со своей собакой!» – он ответил: «Пусть лучше они на это сердятся, чем думают, что я хочу захватить власть!» Но все-таки с Алкивиадом рассчитались. Алкивиад должен был возглавить экспедицию, которая отправлялась в Сиракузы воевать, и на него сильно рассчитывали. Прямо перед отправкой экспедиции случилось страшное: жители Афин вышли на улицу и увидели, что изображения богов, стоявшие на каждом перекрестке, разбиты! Это ужасное богохульство! Боги, конечно, накажут весь полис, если не найти виновного! Тут же нашелся человек, который сказал, что видел, как ночью из какого-то дома вышла подвыпившая компания и Алкивиад бил эти изображения богов. Это карается смертью! Алкивиаду сказали уезжать, воевать с Сиракузами, а суд просто отложили до его победного возвращения. Алкивиад решил не ждать смертного приговора и после победоносных действий флота бежал, перейдя на сторону спартанцев. Он был настолько знаменит, что все были рады его принять.

Интересно, что от спартанцев он потом вернется к афинянам и они его примут. Позже он опять от них бежит, укроется у персидского сатрапа Фарнабаза. Однако и афинский политик Критий, ставленник спартанцев, и спартанский полководец Лисандр попросят его убить. Но, как это характерно описывают греческие авторы, подосланные варвары-убийцы не решатся сразиться с Алкивиадом в бою, а подожгут его дом и расстреляют его издалека, когда он выбежит из горящего дома. Вот такая странная трагическая фигура: с одной стороны, легко меняющего стороны в межполисной войне, не очень нравственного человека, а с другой – человека свободного: «Я так хочу, и я так действую!» Не случайно глава об Алкивиаде в книге Михаила Гаспарова «Занимательная Греция» названа «Алкивиад – софист на практике». Он действительно жил как софист: «Вот то, что я считаю хорошим, то и происходит!» Полис не может этого выдержать.

Афинский драматург Софокл

Точно так же полис не может выдержать Перикла и его друзей. Перикл, великий стратег, который сражался с врагами Афин, столько сделал для полиса, обеспечил богатство Афин, создал красоту Акрополя! Но он всех нестерпимо раздражает: своей знаменитостью, своим богатством – он был для них избыточен! Он делал все, чтобы служить полису. Наследник знатной семьи, он порвал со всеми своими аристократическими друзьями. Как пишут древние авторы, он никогда ни к кому не ходил в гости, чтобы его не заподозрили в контакте с аристократами. Он развелся со своей женой, которая была из слишком знатного рода, – он служил городу. Много лет его снова и снова избирали стратегом, много лет он фактически управлял Афинами (исключительно с помощью убеждения), а вокруг него собрались независимо мыслящие люди. Здесь философ Анаксагор, который рассуждает про солнце, здесь великий историк Геродот – «отец истории», который пишет о греко-персидских войнах, здесь величайший скульптор того времени Фидий, создатель статуи Зевса в Олимпии, которая потом будет считаться чудом света! Казалось бы, как должны быть жители Афин благодарны Фидию, который руководил перестройкой Акрополя, и Периклу, который нашел средства на все это строительство! А они с яростью смотрят на то, что происходит! Они выжидают, когда будет возведен Парфенон и другие храмы, роскошный вход на Акрополь, огромная бронзовая статуя Афины-Промахос (Афины-Воительницы). Позолоченное копье Афины-Воительницы сверкает так далеко, что корабли в море видят ее! Вот как воссияло величие Афин!

Аспазия. Мрамор, римская копия с эллинистического оригинала

Внутри, в Парфеноне, установлена огромная статуя Афины, сделанная Фидием. И когда эту статую уже поставили, то нашлись взволнованные граждане (такие всегда находятся), которые начали говорить, что у них есть некоторые сведения. Статуя Афины была деревянная, но покрыта золотом и слоновой костью, и бдительные граждане заявили, что Фидий украл часть золота! Все было отлично продумано! Как можно теперь взвесить золото? Только разрушив статую, но ведь разрушение статуи – это богохульство! Фидий, очевидно, предчувствовал нечто подобное. Оказалось, что он так аккуратно разместил на статуе пластины из золота, что их можно было снять, не повредив статую. Золото сняли, взвесили, и оказалось, Фидий ничего не украл! Тогда нашли другое преступление, еще более страшное. Оказалось, что на огромном щите созданной Фидием Афины, где была изображена битва героев с амазонками, скульптор в виде героев изобразил себя и своего друга Перикла. И вот это было уже богохульство! Фидия посадили в тюрьму. Мы так и не знаем, как окончилась его жизнь. Одни говорят, что он принял яд, другие – что он умер в тюрьме от горя.

Философа Анаксагора приговорили к изгнанию, и он ушел из Афин. Он, конечно, потом говорил: «Не я потерял Афины, а афиняне потеряли меня», – но сути происходящего это не меняет.

Как будто сжимается круг вокруг Перикла, противники пока не смеют тронуть его самого, но… Возлюбленная Перикла, гетера[33] Аспазия ведет какие-то странные разговоры у себя дома. Аспазия была не только красива, но и умна, в ее дом приходили совершенно разные люди, поговорить с ней и с Периклом. И ее обвиняют в сводничестве, в том, что к ней в дом Перикл и другие приходят, чтобы встречаться с замужними женщинами! Аспазия не гражданка Афин, и ей грозит суровое наказание, может быть, даже смерть. И Перикл приходит на суд. Судьями в Афинах были простые жители, выбранные по жребию, и заседали они обычно в количестве нескольких сотен человек. Как голосовало по итогам разбирательства большинство судей, такое и принималось решение. Перикл, со слезами на глазах, умоляет их не трогать Аспазию и ее прощают. Им было достаточно того, что великий Перикл плачет перед ними!

Сократ не плакал на суде, он блистательно защищался, парируя все обвинения. Когда его признали виновным и спросили, какое он сам бы предложил для себя наказание, он сказал, что заслуживает не наказания, а награды и потому приговаривает себя к обеду в Пританее. Пританей – место, где заседают пританы, важные должностные лица, а обед с ними – великий почет! После этой очередной дерзости Сократа приговаривают к смерти. Получается, что потрясающий взлет афинской культуры, с одной стороны, вызывал законную гордость у жителей Афин, а с другой – возбуждал раздражение, подозрительность, страх.

А тем временем начинает трещать по швам афинская демократия. Афины долго воюют со Спартой, ведут мучительную пелопоннесскую войну и, в конце концов, проигрывают ее. Афины отправляются воевать с Сиракузами. Сиракузы на Сицилии были величайшим и одним из богатейших греческих городов. Морская экспедиция, та самая, из которой удрал Алкивиад, терпит серьезное поражение! Они долго осаждали Сиракузы, а потом уже решили было уйти от города. А тут 27 августа 413 года до н. э., произошло лунное затмение. Наверное, Фемистокл сумел бы истолковать это затмение в свою пользу, но стратеги, осаждавшие Сиракузы, решили, что это дурной знак, и задержались под Сиракузами. Из-за этого они были разбиты, и большая часть афинских воинов попала в рабство в Сиракузы. Стратегов, потерпевших поражение, впоследствии казнили.

Но не лучшей оказывалась и судьба победителей. По прошествии нескольких лет афинский флот одержал блистательную победу над спартанским флотом около Аргинусских островов. Спартанский военачальник Калликратид героически сражался и сам погиб, но флот его был разбит. Торжественно возвращаются стратеги, командовавшие в этом сражении, в Афины, но тут выясняется, что те командиры, которым они приказали подобрать тела погибших афинян, не сделали этого, потому что приближалась буря, и они оставили убитых плавать в воде. Это для греков было страшным преступлением! Карают не тех, кто не выполнил приказ, а стратегов, которые погнались за врагом. Это страшная история – казнь командиров-победителей!

И эта зыбкость норм показывает, как начинает расшатываться греческая демократия. На несколько лет тридцать олигархов захватывают власть в Афинах. Потом их свергают, и вроде бы демократия вернулась снова, но все уже пошатнулось. Все эти странные сюжеты – история Алкивиада, суд над Сократом, гибель стратегов, агрессия полиса по отношению к кругу Перикла – показывают, как неустойчива эта новая культура, как мучительно она рождается из старой. Афинская демократия ослаблена.

Пройдет еще несколько десятилетий, и Афины проиграют войну с Александром Македонским, будут вынуждены распустить Морской союз и, заключив союз с Македонией, попадут под ее влияние. Однако остановить движение культуры, раскрепощение личности было уже невозможно, и это будет важнейшим наследием древних Афин.

А между тем Македония становилась все более и более могущественной политической силой. Филипп был очень богат. Он постепенно завоевывал разные территории по соседству от своих исконных. В его владениях были очень богатые серебряные рудники, и он прекрасно ими пользовался. Это помогло ему создать совершенно новое войско.

В большинстве греческих полисов не было никакой регулярной армии. Приходят враги – все берут оружие: меч, щит, шлем, и идут сражаться. Сегодня мы назвали бы это ополчением, когда к службе так или иначе готовы все граждане. Денег на приобретение этого легкого вооружения хватало практически всем. Все мужчины-греки были в хорошей спортивной форме. Каждый день они занимались в гимнасии – своего рода «физкультурном зале». Создание такого войска было великим завоеванием греческой демократии, потому что тот, кто сражается и защищает свою родину – например, Афины, – тот и имеет право высказываться в народном собрании, принимать участие в управлении. Это войско было теснейшим образом связано с демократическим строем.

А вот войско Филиппа, в отличие от ополчения греческих полисов, комплектовалось на регулярной основе: из крестьян набирали пехоту, из аристократов – конницу. На поле боя его воины вытраивались огромной фалангой, мощным строем, где все стоят плечом к плечу и держат большие копья. В македонской фаланге было больше рядов и длиннее копья. Считалось, что задние ряды клали свои копья на плечи передних, и эта прямоугольная фаланга превращалась в огромного ежа, ощетинившегося остриями копий. Столкнувшись с ней лицом к лицу, разгромить ее было совершенно невозможно. Уязвимее она была для удара сбоку, с флангов, – этот еж был очень неповоротлив. Сбоку стояла конница. И конница, и регулярная пехота – это, конечно, армия богатого царства. Никто из свободных жителей Афин не стал бы служить в македонской фаланге, потому что там надо было все время тренироваться, нужна была муштра для того, чтобы весь этот большой отряд действовал слаженно, разворачивался по приказу. Афиняне, может быть, были бы и рады служить в коннице, но конница – это армия богатых людей. Или ты сам оплачиваешь коня, вооружение, своего конюха, или это делает государство.

Филипп мог себе позволить содержать мощную богатую армию. А с другой стороны, считается, что он сказал: «Нет такой крепости, которую не взял бы осел, груженый золотом», – и этим принципом он пользовался в полной мере. Филипп подкупает политиков практически во всех греческих городах, и всюду возникают промакедонские партии. Наряду с ними в Афинах, и особенно в Фивах, которые находились ближе к Македонии, как и в других местах, повсюду есть мощные антимакедонские партии. В Афинах эту партию возглавляет великий оратор Демосфен. Тот самый, который специально ради того, чтобы принимать участие в управлении городом, в политической жизни, чтобы его слушали на народном собрании, преодолел свои природные изъяны. У Демосфена дергалось плечо (сегодня бы сказали, что у него был тик), он шепелявил, он боялся толпы, у него был тихий голос и все основания опасаться, что никто в народном собрании не будет слушать такого оратора. Но, как гласит легенда, он заперся у себя дома и очень низко подвесил меч – так, что тот почти касался его плеча. И каждый раз, когда плечо дергалось, то меч колол его. Так он исцелил себя от нервного тика. А дальше он якобы выходил на берег моря, набивал рот камешками – и таким образом боролся с шепелявостью и перекрикивал шум волн. И Демосфен становится великим оратором. Прославится он как раз прежде всего своими речами против Филиппа. Отсюда и слово «филиппики» – те речи, в которых он призывал жителей Афин во что бы то ни стало защищать свою независимость. И Филипп внимательно следит за всем происходящем в греческих городах. Сначала он кого-то подкупает, с кем-то заключает союз, а когда союз с ним заключать не хотят, он отправляется воевать.

Древнегреческий государственный деятель Демосфен. Римская мраморная копия с бронзового греческого оригинала III века до н. э.

В 338 году до н. э. в битве при Херонее войско Филиппа разгромило объединенное войско греческих городов. Считается, что многие жители Афин бежали с поля боя. А вот фиванцы, прежде всего Священный отряд, куда входила элита фиванской молодежи, готовы были гибнуть на поле боя, но не отступить: кто-то попал в плен, кто-то погиб. Именно против фиванцев в той битве сражался вместе с македонской конницей Александр. Позже на поле в Херонее в память о Священном отряде поставили памятник – огромного льва. Долго никто не знал, правда это или нет, но в XIX веке археологи действительно нашли гигантскую скульптуру льва на том месте, где происходила эта битва. С фиванцами Филипп обошелся очень сурово, к Афинам же был расчетливо милостив. Он отпустил их без выкупа и передал тела павших для погребения. Филипп надеялся все-таки заключить с ними союз.

После битвы при Херонее казалось, что вопрос подчинения Греции решен, но внезапная гибель Филиппа приносит Греции несколько лет передышки. Точные причины произошедшего мы не знаем, известно лишь, что на свадьбе Филиппа – на очередной свадьбе Филиппа – он был убит его собственным телохранителем. Что за этим стоит? У Филиппа Македонского, очевидно, имелось несколько жен, с которыми он заключал династические браки, – многоженство было в порядке вещей для Македонии. Среди них была и Олимпиада, мать Александра, и отношения с ней были плохими. Легенда гласит, что в первую брачную ночь Филипп, зайдя в спальню, увидел, что на постели рядом с Олимпиадой лежит огромная змея. И с тех пор он испытывал к ней отвращение. По понятным причинам существует также множество сюжетов, связанных с зачатием и с рождением Александра. Позже его будут называть сыном Зевса, сыном египетского бога Амона. С другой стороны, мы знаем, что в Эпире, государстве на Балканах, откуда была родом Олимпиада, существовал очень развитый культ бога Диониса. А одна из составляющих культа Диониса – это то, что вакханки на шествиях несли в руках змей. Иногда они разрывали диких животных и ели их сырыми. Может быть, в легенде о брачной ночи отразилось то, что Олимпиада была связана с каким-то из подобных архаических культов, пугавшим Филиппа. Во всяком случае, отношения были сложными: они ссорились, потом мирились. Александр оказывался между отцом и матерью. Мать уезжала, увозила его с собой, потом он возвращался, потом он сражался плечом к плечу с отцом в битве при Херонее.

Но вскоре после этой битвы Филипп женился в очередной раз, причем взяв жену из знатной македонской семьи. И это был большой удар для Олимпиады: она в Македонии была не просто чужой, но еще и пришелицей из какого-то полудикого, как казалось македонцам, Эпира, о чем они никогда не забывали. Олимпиада в ярости в очередной раз уезжает. Через некоторое время, на очередных торжествах в честь нового брака и рождения дочери, Филиппа убивает его телохранитель, которого в свою очередь также убивают на месте, якобы в возмущении от того, что произошло. Когда убийцу быстро убивают, не проводя расследования, это, конечно, вызывает подозрения. Подозрения падают и на Олимпиаду, и на Александра: не связаны ли были с этим убийством. Позже им добавит весомости то, что участвовавшие в этом убийстве Пердикка и Леоннат станут сподвижниками Александра.

Версии остаются версиями, но Филипп погибает, а Александр становится царем. Вызванная им ко двору Олимпиада – конечно, страшная женщина, и не случайно Филипп ее так боялся. Она тут же приказывает убить не только свою соперницу, но и ее крошечную дочку, мгновенно расправляется с огромным количеством своих врагов. Позже, уже после смерти Александра, когда будет идти ожесточенная борьба за его наследство, один из его полководцев, захвативший как раз Македонию, приказал своим солдатам убить Олимпиаду. Она была слишком влиятельной, чтобы оставлять ее в живых. Но при жизни Александра Македонского никто не смел поднять руку на его мать. И тогда он призвал родственников тех людей, которые были убиты по приказу Олимпиады, – а таких похоже, было много, – и они побивают ее камнями. Так что мать Александра совсем не напоминает образ доброй матери, но, впрочем, и сам он особой добротой не отличался.

Александр Македонский

Итак, Александр становится правителем Македонии. Он очень быстро подчиняет себе все греческие города. Демосфен призывает восставать против Македонии, но убедительные победы Александра выбивают почву из-под ног сопротивления. В итоге Александр сначала было потребовал от афинян выдачи Демосфена, но потом все-таки его простил. Однако и помилованному оратору таки пришлось бежать из города, и вернулся он только после смерти Александра, чтобы снова воодушевлять сограждан на борьбу. В конце концов, когда македонцы решат с ним расправиться, он укроется в храме и покончит с собой, приняв яд, но это будет уже много позже.

А Александр тем временем, объединив Грецию под своим началом (не присоединилась только гордая Спарта), решает двигаться в другую сторону – на Восток, в Азию, туда, где находится огромное Персидское царство. Греческие историки очень часто описывали этот поход Александра как возмездие, как ответ персам, которые за два века до этого пришли завоевывать Грецию. Может быть, и сам Александр тоже так это воспринимал. А может быть, просто он хотел завоевать весь мир. И в таком случае куда же идти, как не на Восток. Все главные сокровища, все великие государства в тот момент лежат на Востоке. И Александр отправляется в свой поход.

Дальше мы вступаем в область сказок и туманных преданий о том, как, переправляясь через Геллеспонт на берег Азии, Александр начал с того, что метнул копье вперед, – показывая, что он завоюет всю Азию. О том, как во Фригии, царстве, находившемся в Малой Азии, ему показали узел – сложнейший узел, завязанный царем Гордием. Об этом царе тоже ходили легенды. Во Фригии, как рассказывали, прервалась династия, и никто не знал, кого же выбрать царем. Оракул сказал, что надо ожидать в храме Зевса – первый человек, который появится там, и будет царем. Первым оказался простой поселянин Гордий, и, волей провидения став царем, правил очень мудро. Он-то и сделал этот знаменитый сложнейший узел, сказав, что тот, кто развяжет этот узел, будет править всей Азией. Никому это не удавалось, пока Александр мечом не разрубил Гордиев узел. Мудрецы сказали: «Это значит, что он действительно станет правителем всей Азией, но получит он ее не мудростью, а силой». Так и произошло. И дальше Александр двигался только вперед.

Персидское царство, или Персидская империя, была огромной для того времени, мощной и очень богатой. Она была создана еще в VI веке царем Киром и с тех пор невероятно разбогатела. Персидские колесницы составляли мощнейшую основу персидского войска. А было еще «войско бессмертных» – десять тысяч лучших воинов, что-то вроде гвардии, личного войска царя. Была и простая пехота, и конница. К колесницам могли приделывать еще огромные острые серпы, которые перерезали ноги коням и убивали павших всадников. Войско это казалось непобедимым. Но, с другой стороны, сами размеры этой империи мешали выстроить по-настоящему отлаженную систему управления, какая появится потом, например, у римлян. Персидские цари отдавали разные части своего царства в управление знатным вельможам, сатрапам. И каждый сатрап становился своего рода маленьким царьком. От него требовалось поддерживать порядок в своем наделе, отправлять налоги царю, а когда начинается война, являться с войском. И все эти сатрапы будут потом один за другим быстро сдавать свои владения Александру. Все пугаются, никто не хочет жертвовать собой ради царя, Дария III, который где-то далеко.

Сохранилась легенда о городе Лампсаке, который пытался сопротивляться. И грозный Александр повелел: «Когда мы захватим город, разграбить его и снести с лица земли». Но в городе жил философ Анаксимен, который когда-то был учителем Александра. Мы знаем, что Александр – суровый воин Александр – получил неплохое образование. Про Аристотеля он говорил, что если отец дал ему жизнь, то Аристотель научил его ценить жизнь. Когда он встретился со знаменитым Диогеном, то якобы Диоген, лежавший на солнышке перед своей бочкой, в ответ на вопрос «Чем тебя наградить?» сказал: «Отойди и не загораживай мне солнце», – и, отступив на шаг, восхищенный Александр сказал: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном».

Но, будучи воином Александром, а не философом Диогеном, он все-таки пошел дальше. И когда его войско осаждало Лампсак, жители города отправили к нему Анаксимена, чтобы тот вымолил им прощение. И, увидев Анаксимена у себя в шатре, Александр вскричал: «Клянусь богами, я ни за что не выполню твою просьбу». На что Анаксимен сказал: «Александр, молю тебя, чтобы ты захватил Лампсак и разграбил его». Александр рассмеялся – он не мог нарушить клятву богам, и поэтому ему, отвергнув просьбу Анаксимена, пришлось помиловать город. И так он двигался все дальше и дальше.

Наконец в 333 году до н. э. в битве при Иссе огромное войско царя Дария встретилось с огромным войском Александра. В тяжелейшей битве, где сражалось около 40 тысяч греко-македонских воинов и, вероятно, около 100–120 тысяч персидских, вперед пошла македонская фаланга, а сам Александр на своем верном коне Буцефале вел вперед свою гвардию – гетайров, своих товарищей. Они разгромили войско Дария. Дарий бежал так быстро, что бросил все имевшиеся при нем богатства, походную персидскую казну, свою семью. В плен к Александру попали мать Дария, его жена, дети, его казна, и много других ценностей. Спасающийся бегством Дарий стал писать Александру письма, предлагая заключить мир. И униженно предлагал ему жениться на его дочери Статире. На что Александр ответил: «Странное предложение, твоя дочь у меня в плену. Захочу – женюсь, не захочу – не женюсь». И отказался заключать какой-либо договор.

Ш. Лебрен. Вступление Александра в Вавилон. 1665 г.

Спустя два года Дарий, собрав новое войско, вновь встретился с Александром в битве при Гавгамелах. И опять войско Александра одержало решительную победу. Считается, что персидское войско выставило перед собой в земле железные шипы, на которые должна была налететь конница Александра, и стало теснить его войска, чтобы он пошел именно туда, где его поджидали эти шипы. Но не таков был Александр. Он отбил атаку, завершил полукруг и с фланга напал на персов. После поражения в битве при Гавгамелах Дарий опять бежит. Возможно, он рассчитывал собрать новое войско, но в одной из отдаленных частей его империи его убьет перс Бесс – один из его сатрапов и приближенных, очевидно, надеясь заслужить милость Александра. Однако Александр этого вовсе не оценил и даже с почетом потом похоронил Дария в царской усыпальнице, прежде чем двинуться дальше. Теперь в его руках владения Персидской империи, Египет, Вавилон, Персеполь – это его персидские земли. Он получает огромные богатства, которых и представить себе не мог в своей Македонии. Хоть она была богатым государством, но крохотным в сравнении с землями Персидской империи. Александр встречает совершенно новые для него культуры, неведомые обычаи, незнакомые языки. В Египте жрецы говорят ему, что, согласно явленному им откровению, Александр – сын великого египетского бога Амона. Египетский Амон оказался потом легко сопоставим с греческим Зевсом. Александр не отказывается от этого. Ему очень нравятся обычаи персов. Его войско с ужасом выслушивает приказ, что, оказывается, теперь приближенные Александра должны падать перед ним ниц, как это делали персы перед своим царем. В Македонии и Греции такого не было заведено. Греческие полисы – это объединения вольных людей. Македонские цари были, конечно, царями, но там тоже такого обычая не было. Гвардию Александра составляли гетайры, то есть друзья, дружинники. Так же, как дружины древнерусских князей, они подчиняются своему правителю, но он был для них просто первым среди равных. И вдруг перед ним надо было падать ниц. И вот Александр уже одевается в персидские одежды и окружает себя невероятным богатством. Им, конечно, тоже досталось богатство, но эти представители лучших родов Македонии шокированы происходящими переменами.

Ранее в Персеполе, по наущению следовавшей за ним гетеры Таис Афинской, которая призвала его отомстить за разорение Афин персам, пьяный Александр – а он много пил, – выходит из дворца, бросает факел в город и приказывает своим людям разграбить и сжечь великую столицу персов. А затем он убивает своего ближайшего друга Клита Чёрного, с которым они были рядом с детства. Клита, который спас ему жизнь в одной из битв. Клит был как раз одним из тех, кто не мог перенести эту перемену Александра, который вдруг из государя, но все-таки друга, охотно превращается чуть ли не в божество. Во время пира, когда все были пьяны, Клит начал обличать Александра и восхвалять его отца Филиппа. Тот взъярился, бросился на него с оружием, их разняли. Дальше все произошло как в любой пьяной драке: их немного успокоили, Клита увели, после чего он ушел, а потом опять вернулся со словами: «Сейчас я тебе еще скажу», – и продолжил обличать Александра. Александр схватил копье и метнул в своего друга. Клит погиб. Позже, протрезвев, Александр оплакивает его, но было уже поздно. А приближенные получили хороший урок: в очередной раз, но очень ярко было им показано, что с Александром спорить не стоит. И армия идет дальше, – он ведь хочет завоевать весь мир. Он проходит через Среднюю Азию, через древние царства, существовавшие здесь. В Бактрии или Согдиане, сатрапии Персидской империи, он женится на дочери местного вельможи, которую зовут Роксана, и тем самым еще более укрепляет свои связи с восточным миром – с восточной знатью, с восточными обрядами. Кому-то из его воинов это интересно, кому-то кажется мудрым, кто-то шокирован, но, наученный опытом Клита, спорить не решается. Они двигаются дальше и доходят до Индии. В Индии войско Александра переносит невероятные тяготы. С одной стороны, индийский климат убивает солдат десятками и сотнями, с другой стороны, здесь им оказывают сопротивление. Индийский царь Пор, которого потом описывали как двухметрового могучего воина. В самом деле, кто, кроме великана, мог сопротивляться самому Александру Македонскому. Пор дает ему битву и долго держится против Александра, но в конце концов терпит поражение и попадает в плен. И здесь вновь звучит мотив, демонстрирующий благородство Александра, и драматический сказочный поворот. Александр спросил Пора: «Как ты хочешь, чтобы я с тобой обошелся?» Тот ответил: «Обойдись со мной по-царски». «Это я могу сделать просто ради себя, – сказал Александр, – а вот тебе-то что надо?» «А мне, – ответствует Пор, – ничего кроме этого и не надо». И Александр освободил его, и отдал ему его царство, и добавил другие земли и богатства в придачу.

Помимо прекрасного штриха к портрету Александра, эта история также и о том, как он налаживал связи с восточными государствами. Греция, Македония его уже мало интересовали, а вот этот сказочный Восток – это непростой трофей. Но здесь впервые солдаты начинают возмущаться: они не в силах и не готовы разделить стремление Александра идти все дальше и дальше. Солдаты говорят: «нет». И Александр слушается их. Это редкий случай. Он разворачивается и возвращается обратно. Не в Македонию, конечно, – они идут в Вавилон, который Александр собирается сделать своей столицей. И это очень знаковый момент. Вавилон – знаменитейший город того времени, столица мира. Вот в столице мира Александр и хочет сделать свою резиденцию. Тяжелейший переход обратно, который армия выдерживает. А что ей остается?

Древние авторы рассказывали, что к Александру в Индии присоединился индийский мудрец, по-видимому, йог, которого звали Калан, уже старый человек, очередной мудрец, философ в жизни Александра. Они были в дружеских отношениях, и Александр попросил его последовать за ним, а Калан согласился. Во время этого мучительного возвращения он тяжело заболел и попросил у Александра разрешения покончить с собой. Александр долго его отговаривал, но все уговоры были напрасны. Для индийского мудреца самоубийство – это только способ перерождения для какой-то новой жизни. Калан приказал сложить костер, лег на него и приказал его поджечь. А перед смертью он сказал Александру загадочную фразу: «Мы встретимся в Вавилоне». Никто не мог понять, как они могут встретиться, если Калан умер.

Но вот войска возвращаются в Вавилон. Здесь Александр делает еще один шаг для того, чтобы стать в полной мере восточным правителем. Он наконец женится на Статире, дочери царя Дария. Это его очередная жена. Но он не только женится сам, он приказывает десяти тысячам своих воинов тоже жениться на персидских женщинах. Торжественно справили эти легендарные десять тысяч свадеб в один день, и, таким образом, был сделан еще один шаг по сближению македонских воинов с персидским миром. После смерти Александра кто-то из них покинет своих жен, кто-то сохранит счастливую семью. Но вот это смешение культур будет еще продолжаться. Это будет одно из важнейших последствий всей эпохи которую станут называть александрийской. А Александр, едва успев приехать в Вавилон, вскоре после этого умирает – в ночь с 10 на 11 июня 323 года, в возрасте 32 лет, во дворце Навуходоносора II.

Он был молодым человеком, ему было всего лишь чуть за тридцать. И с тех пор и по сей день ученые продолжают ломать копья: от чего умер Александр? Уже в древности была версия, что его отравили. Есть уточняющая знаменитая история[34] о том, как некий приближенный Александра, находившийся в другом городе, прислал ему, когда он был уже болен, письмо, в котором сообщалось о том, что его врач хочет его отравить. В этот момент врач как раз стоял у ложа Александра и смешивал для него лекарства. Александр взял чашу с лекарством, а сам протянул врачу это письмо. И врач с ужасом читает, что его обвиняют в покушении на государя и уже ждет, что его казнят. Поднимает глаза и видит, что Александр спокойно выпивает приготовленное им лекарство, показывая, как он ему доверяет. Но, может быть, врач действительно был не виновен. Таких обвинений было в избытке: обвиняли его приближенных, его жен, родню, командиров. Может быть и так. С тех пор разные врачи, эпидемиологи, инфекционисты ставили разные диагнозы и винили в его смерти разные болезни: лихорадку, панкреатит, дизентерию, еще что-то… Но есть самая приземленная и тоже вполне реалистичная версия, что он умер от пьянства. Так или иначе, Александр умирает, его тело бальзамируют в меду. В Египетской Александрии, в одном из многочисленных городов, построенных по приказу Александра, в великой Александрии, которая станет на следующие несколько веков новым культурным, экономическим центром мира, – воздвигают гробницу для него. Медленно идет его траурный караван из Вавилона. Потребовалось два года, чтобы построить достойную его гробницу. Римские авторы сообщают, что Александр сам завещал похоронить себя в египетском оазисе, где его назвали сыном Амона. Однако один из его полководцев Пердикка повез тело в Македонию. По дороге тело перехватил другой сподвижник Александра – Птолемей. Он-то и перевез его в Египет, сначала в Мемфис, а потом в Александрию Египетскую. В течение многих веков его тело будет покоиться там в меду.

Г. Семирадский. Доверие Александра Македонского врачу Филиппу. 1870 г.

Мы не знаем, куда делось тело Александра. Очень многие путешественники следующих веков рассказывали о том, что оно было там. Последнее убедительное сообщение гласит следующее: римский император Октавиан Август, победив Антония и Клеопатру, был в Египте, и, конечно же, захотел посмотреть на тело Александра и увенчать его золотым венком. Напомним: Октавиан – это I век до н. э., прошло уже 300 лет, и Октавиан имел дело, по сути, с мумией великого полководца.

Римский историк Дион Кассий сообщает, что он нечаянно отломил нос мумии Александра. И вот что было дальше, мы не знаем. Увенчание состоялось, нос наверняка приставили, а после этого… дальше наступают бурные века: нашествие варваров, потом арабское нашествие, турки… Даже в XVII и XIX веках появляются туманные и отрывочные свидетельства путешественников, что где-то там, нет, там – под каким-то зданием в Александрии есть гробница Александра Македонского. Но где она сейчас и что произошло с его телом, достоверно неизвестно.

А вот последствия его недолгого правления оказались невероятно длительными. Впрочем, весь мир и без того изменился. С одной стороны, Александр, судя по всему, правителем был не из гениальных. Нормального управления в своей империи он организовать не сумел – а может быть, просто не успел. И империя разваливается сразу же после его смерти.

Едва забальзамировав любимого вождя, его полководцы начинают драться между собой, деля царства и норовя заполучить себе кусок пожирнее. Всех родственников Александра, конечно, убивают, чтобы они не претендовали на наследство. Все эти полководцы – диадохи, как их называли, борются, воюют между собой, передавая эту распрю и следующему поколению. Ойкумена Александра Македонского, эта огромная лоскутная империя, распадется, и начнутся бесконечные войны. А с другой стороны, мир трансформируется не только поэтому. Произошло колоссальное смешение, слияние греческой и восточных культур, немыслимое в течение предыдущих веков. Конечно, греки знали о персидской культуре, о египетской, о многих других, и там, естественно, знали о греках, но все-таки каждая цивилизация шла своим путем. Теперь произошло такое смешение народов, множество греков оказалось на Востоке, множество людей из Персии, из Египта, даже из более дальних стран оказались втянуты в орбиту греческой культуры. Одним из языков международного общения становится греческий. Греческие элиты оказываются на Востоке. В то же время они впитывают восточное представление о величии, о царе, о царском поведении – то, что началось уже с Александра. Пергамский алтарь – огромный, потрясающий Пергамский алтарь, сегодня одно из главных украшений музея Пергамон в Берлине – был построен царем небольшого Пергамского царства. Понятно, что он хотел показать, как он велик, и воздвигнуть алтарь всем богам.

Одно из чудес света – Галикарнасский Мавзолей был построен вдовой царя Мавзола, правившего в городе Галикарнасе. Это была огромная гробница. Никаким грекам до этого такое и в голову не могло прийти. Даже Филипп Македонский, великий царь… сегодня мы считаем, что, скорее всего, мы знаем его гробницу. Во всяком случае, потрясающая подземная усыпальница, найденная на севере Греции, считается гробницей Филиппа. Тело царя, который там был похоронен, по описаниям похоже на Филиппа. В частности, мы знаем, что у Филиппа был выбит глаз в одной из битв. И это была большая, роскошная, богатая гробница. Но это далеко не та восточная роскошь, которая расцветет в эпоху после Александра, в ту эпоху, которую мы называем период эллинизма, когда вот так странно, причудливо смешались античная и разные восточные культуры.

А Александр стал частью сказки, частью легенды. Казалось бы, что он такого сделал? Он воевал и воевал, мечом захватывал одну землю, другую, третью. Чем тут особо восхищаться? Ну да, он побеждал врагов. В течение последующих веков в многочисленных историях он превратился в великого мага, в великого государя, в волшебника, в мудреца, в кого угодно. Существует христианская традиция рассказов об Александре, мусульманская традиция рассказов об Александре – Искандере Двурогом, как его называли в Азии. Практически во всех землях, где проходили войска Александра, огромное количество мест, где, возможно, и не ступала его нога, будут связаны с Искандером Двурогим той или иной местной легендой – ведь этот великий государь здесь воевал. Уже в последние века до нашей эры появятся художественные произведения об Александре, эти сюжеты будут обожать во всей средневековой Европе, и на Руси, кстати говоря, тоже. В знаменитой «Александрии», романе об Александре, о его невероятных деяниях. и во множестве последующих текстов будут веками возникать новые и новые все более сказочные мотивы: начиная от его волшебного зачатия (от Зевса или от Амона), о том, как он видит людей одноногих, и людей, у которых нет головы, а лицо у них на груди, и еще какие-то невероятные народы. Оказывается, что он в специальном шаре (а в Средневековье уже есть замечательные иллюстрации), как сказали бы сейчас, в батискафе, опускается на дно морское, чтобы покорить и подводный мир. А еще он ловит двух грифонов, сказочных крылатых существ, держит в руках куски мяса над их головами, грифоны тянутся за этим мясом и поэтому поднимают его на небо. То есть Александр представляется властелином всех стихий: победитель на земле, он и под воду спустился, и на небесах побывал.

Удивительным образом он оказывается на Дмитриевском соборе во Владимире – храме, построенном в конце XII века во Владимиро-Суздальской земле, то есть где-то за миллионы световых миль от того мира, где жил Александр. Дмитриевский собор покрыт дивной белокаменной резьбой, представляющей множество библейских персонажей. Здесь царь Давид играет на гуслях, потому что, естественно, резчик в Древней Руси не знал, как выглядит лира, как выглядит кифара, на которой играл Давид, и дал ему гусли в руки. Там непременные евангельские персонажи. И вдруг среди них – Александр Македонский, которого грифоны несут на небо.

Как этот, в сущности, не слишком ответственный юнец, – разумеется, великий воин, конечно, ослепительный завоеватель, – как он стал излюбленным персонажем сказок, кумиром разных веков, героем бесчисленных легенд, воплощением великой мудрости, сыном бога? Тут хочется вспомнить Диогена, который в свое время сказал Александру: «Отойди, не загораживай мне солнце». Почему-то про Диогена тоже рассказывают, но куда меньше.

Карьера Цезаря шла вверх, он занимает множество разных постов, в частности, становится верховным понтификом – фактически главным жрецом. А это достаточно весомая роль и важная должность, потому что он совершает очень существенные для Рима религиозные обряды. У римлян религия была теснейшим образом связана с государственным управлением, поэтому верховный жрец – в то же время и государственный деятель. В этот период он часто выступает в суде – не всегда успешно, но даже его неудачи в какой-то мере оказываются удачами, потому что работают на его репутацию. Так, он защищал в суде знатного нумидийца Масинту.

Нумидия – североафриканское государство, которое когда-то зависело от Карфагена, но римляне перекупили нумидийских царей, и они стали поддерживать римлян в борьбе Рима с Карфагеном. Потом великий нумидийский царь Югурта пытался восстать против Рима и долгое время успешно сражался против него, но был сломлен в конце концов и убит римлянами. Ко времени Цезаря нумидийское царство было зависимым от Рима, и поэтому дело нумидийского царя против знатного юноши Масинты рассматривалось в Риме.

Цезарь защищал Масинту, царский сын Юба выступал от имени своего отца и обвинял Масинту. И когда доказательства Юбы, его слова оказались уже достаточно убедительными, Цезарь проявил неуместную вспыльчивость и схватил Юбу прямо в суде за бороду. Это произвело тяжелое впечатление на судей, и, может, именно поэтому Масинту признали виновным. И вот тут Цезарь, проиграв в суде, сделал как раз то, что не могло не понравится римлянам. Он выкрал Масинту, которого должны были арестовать, выпороть, и помог ему бежать. Спору нет, действие не очень законное, но для римлян это был важный сигнал: этот человек не оставляет в беде тех, кто от него зависит. У любого знатного римлянина было много клиентов, людей, зависевших от него, получавших от него помощь, такое полузависимое окружение. Цезарь не оставлял в беде своих клиентов, и это сразу стало знаком для многих людей, что на него можно положиться. А в бурную эпоху политической борьбы людям важно знать, что твой покровитель тебя не бросит.

Вскоре Цезарь оказался под угрозой, потому что был замешан в одну темную политическую историю. В 65 году до н. э. консул, которым по стечению обстоятельств оказался великий оратор Цицерон, обвиняет человека, которого зовут Луций Сергий Катилина, а Катилина был уже при Сулле достаточно замаран своим участием в терроре. И вот Цицерон обвиняет Катилину в том, что тот хочет разрушить республику и захватить власть, что он со своими друзьями составил заговор против римских свобод. Похоже на то, что первый заговор, в котором Цицерон обвинял Катилину, был сильно им раздут, а масштабы и характер замыслов очень преувеличены. Некоторые историки предполагают, что никакого заговора и вовсе не было, а была только нормальная для Рима политическая борьба. Потом, когда Катилина бежал из Рима и попытался с войсками вернуться в Рим и захватить его, второй заговор безусловно существовал и был подавлен, Катилина погибнет в бою, его друзья в Риме арестованы, а в истории он останется прежде всего благодаря знаменитым речам Цицерона, его великим Катилинариям, с которых по всему миру во все времена начиналось изучение латыни, и все, как и мы когда-то на первом курсе, учили первую Катилинарию: «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением». И дальше красивейшая и прекрасно звучащая цицероновская латынь будет ассоциироваться с этим заговором, независимо от того, имел место первый заговор или нет.

Но при чем тут Цезарь? Дело в том, что Цезарь не то знал об этом заговоре, не то как-то в нем участвовал. Во всяком случае, какие-то обвинения против него выдвигались, он довольно успешно их отвергал, хотя во время одного из разбирательств в сенате, а разбирательство это проходило при открытых дверях, и люди снаружи стояли и слушали, успех изменил ему. И хотя Цезаря не смогли ни в чем обвинить, но, когда он вышел, ему стали угрожать, на него стали кричать, была нешуточная опасность, что жители Рима сейчас набросятся на него, как на губителя свободы. Но этого не произошло. Цезарь продолжает делать карьеру, он сохраняет свой пост верховного понтифика.

Через несколько лет после заговора Катилины происходит скандал, тоже очень громкий, с которым связано одно известное изречение Цезаря. В его доме его жена, как жена верховного понтифика, проводила празднество, в котором участвовали римские матроны. Празднество, на котором могли присутствовать только женщины, было посвящено Доброй богине, покровительнице женщин, – невероятно важный праздник, связанный с плодородием, с продолжением жизни. На время этого сакрального празднования все мужчины покидали дом, оттуда выносили даже изображения мужчин, уводили животных мужеского пола. И вот на это тайное действо, которое начинали готовить днем, а проводили ночью во тьме, проник, переодевшись женщиной, римский «плейбой», представитель золотой молодежи Публий Клодий Пульхр, – и его поймали. Это было страшное кощунство, осквернение святыни, ему угрожала смертная казнь, но потом дело спустили на тормозах. Возможно, Цезарь воспользовался этим поводом, потому что уже собирался развестись со своей женой, так как у нее не было детей, или же, как потом, когда его спросили, почему он разводится с женой, хотя он отрицал, что у Клодия был роман с его женой, его спросили: «Почему ж ты разводишься?», на что он произнес знаменитую фразу: «Жена Цезаря вне подозрений». Это часто воспринимают как то, что жене Цезаря можно делать что угодно, и подозрения ее не запятнают. Но на самом деле смысл противоположный: жена Цезаря обязана сторониться даже тени подозрения. В то время Цезарю около сорока лет, и он уже строит очень большие планы на будущее. В какой-то момент он был отправлен с военным поручением в Испанию, большая часть которой уже подчинялась римлянам, в связи со вспыхнувшими там восстаниями против римской власти. Как говорили римляне, там действовали разбойники, и Цезаря отправили в Испанию разобраться с этими разбойниками. Восстание он успешно подавил, но считается, что, проезжая мимо какой-то маленькой деревушки, он сказал: «Я хотел бы лучше быть первым человеком в этой деревне, чем вторым в Риме». Вот оно, его невероятное честолюбие, которое проявляется пока на словах, но скоро будет явлено и в делах.

Ч. Маккари. Цицерон разоблачает Катилину. 1888 г.

В 60 году до н. э. Цезарь заключает договор с двумя выдающимися римлянами, каждый из которых был старше его и преследовал собственные цели. Но они решили, что пока смогут помогать друг другу. Это были тот самый Марк Лициний Красс, который уже довольно долго поддерживал Цезаря, и знаменитейший полководец того времени Гней Помпей Великий. Вот эти три триумвира – три человека, создавших триумвират, – и договорились всячески поддерживать друг друга. У каждого из них уже были свои сторонники, и они решили, что будут продвигать друг друга на разные важные должности. И действительно, во многом благодаря поддержке триумвиров уже в 59 году до н. э. Цезарь становится консулом. Но консула выбирали на год, а дальше он получает куда более важное для него назначение и тоже, очевидно, благодаря вот этому их сговору, назовем вещи своими именами. Они договорились в итоге, что каждый из них будет добиваться каких-то важных поручений. И вот Помпей был отправлен в Испанию, что было хорошим местом для управления, для военных действий. Красс получил, как ему казалось, самый лакомый кусочек – он был отправлен на Восток, в Сирию, но для Красса это окажется трагическим, потому что он в надежде конечно же получить богатство, славу, любовь солдат отправится воевать с Парфянским царством, проведет этот поход очень плохо и погибнет там.

А Цезарь получил несколько странное направление на северо-запад, в Галлию. Южная часть Галлии, то есть нынешний юг Франции, и часть Швейцарии уже были римской провинцией, но дальше, севернее, находилась «косматая Галлия», как ее называли римляне, подчеркивая дикость населяющих ее галльско-кельтских племен, – а здесь было много разных племен и, судя по описаниям, много городов. В то же время, с точки зрения римлян, они жили совершенно дикой жизнью, что безусловно было не так. А где-то на севере в это же время обитали Астерикс и Обеликс, которых римляне так и не смогут завоевать. Цезарь едет управлять той частью Галлии, которая подчиняется римлянам, но с этого момента развернется его деятельность в Галлии, начнется Галльская война, которая будет длиться с 58 по 50 год до н. э. и станет важнейшим поворотом в жизни Цезаря, и в жизни Рима вообще, и в жизни мира тоже.

Прежде чем говорить о Галльской войне, надо понять две вещи. Первая: еще со времен Мария и Суллы, то есть уже за несколько десятилетий до того, как Цезарь отправился в Галлию, произошли заметные перемены в жизни римской армии. Служба в армии в Риме была очень важным и почетным делом, существовала воинская обязанность, происходил призыв. Каждая из групп, на которые делилось римское общество (а это было четкое разделение в зависимости от дохода), по жребию выделяла некоторое количество людей призывного возраста. Это было очень важно. Те слои общества, которые несли эту важную обязанность, отправляли своих людей на войну, в соответствии с этим обладали и правами, могли голосовать на народном собрании. Но так как римлянин должен был сам обеспечить себя оружием, то считалось, что бедняки нести это общественное бремя не могут, а значит, не имеют и права голосовать, раз они не служат в армии. А вот Марий и Сулла начали брать в армию бедняков, и было непонятно, как они будут содержать себя. Марий очень щедро позволял своим солдатам грабить захваченные города, он обещал им многочисленные награды, и в частности, что было особенно важно, земельные участки, которые получали ветераны, выходившие со службы. В какой-то мере это было и до Мария, но он очень увеличил эти награды своим солдатам. Он стал брать любых людей, любых римских граждан, всех без разбора, в армию. И с этого момента, как потом напишут римские историки, армия стала сражаться не ради Рима, а ради своего полководца. Были солдаты, сражавшиеся рядом с Марием, они были преданны ему. Были солдаты, сражавшиеся с Суллой и преданные ему. Теперь же и Цезарь за 9 лет сражений в Галлии тоже воспитал войско, которое было преданно ему лично. Конечно, официально это не было закреплено. Но солдаты, сражавшиеся вместе с Цезарем, – хотя он был суровым командиром, наказывал за нарушение дисциплины, муштровал своих воинов, но при этом был такой вот «отец солдатам» – они его обожали и это станет очень сильным фактором в его продвижении к власти.

А вторая вещь, которую надо понимать, когда мы говорим о Галльской войне, – это то, что нашими знаниями об этом историческом событии мы в основном обязаны Цезарю. У Цезаря было много разных талантов, в том числе и литературный. У него был прекрасный язык, и он написал записки о Галльской войне, которые тоже станут классическим чтением на многие века. И тут выяснилось, что помимо таланта литератора у него, конечно, был замечательный дар пиарщика: он прекрасно разрекламировал свою кампанию.

Римляне очень много воевали. Воевал Красс, воевал Помпей, воевали многие другие. Но никто не сумел так рассказать о своих кампаниях, как Цезарь. Он мог, конечно, послать другу лаконичное сообщение, демонстрировавшее абсолютное превосходство над противником: «Veni, vidi, vici» – «Пришел, увидел, победил», а мог это прекрасно описать в своих книгах. И победы Цезаря уже тогда начинают приносить ему огромную славу. В то же время он не скупится и на деньги, чтобы обеспечить себе влияние. Девять лет он не покидает Галлию, а вот люди, которые его поддерживают, например тот, кто потом прославится, – знаменитый Марк Антоний, будущий возлюбленный Клеопатры, а в это время молодой человек, сражающийся вместе с Цезарем в Галлии, потом будет отправлен в Рим. И, как и другие соратники Цезаря, будет там раздавать деньги от имени Цезаря, добиваясь того, что нужно Цезарю.

А в Галлии Цезарь не только управляет всеми римскими землями, но и сражается с врагами Рима, с теми, кто не хочет укрепления римского влияния в Галлии. И в 52 году до н. э. Галльская война выходит на новый виток. Там, среди разобщенных галльских племен, родилось еще одно знаменитое высказывание, которое некоторые приписывают Цезарю: он управлял по принципу «разделяй и властвуй». Он всячески стравливал между собой разные племена галлов.

В 52 году до н. э. появляется знатный юноша из племени арвернов, самого сильного галльского племени, которого зовут Верцингеториг, и он объединяет галльские племена, и оказывается достойным противником Цезарю, в течение довольно долгого времени Цезарю не удается с ним справиться. Верцингеториг не только объединил галлов, что уже было большим достижением, – он предложил очень страшный способ ведения войны, но способ, оказавшийся действенным, и надолго. Он предложил галлам выделить несколько городов, которые они будут дальше защищать, а остальные города и поселения в тех местах, которые были рядом с римлянами, уничтожить. Галлы сами сожгли свои города, они уничтожили все припасы, которые здесь находились, или перевезли их в те крепости, где они собирались защищаться, и римляне оказались в тяжелом положении: им нечем было питаться во время этой войны, не хватало тех припасов, которые они привозили со своих земель. Галлы защищались мощно и ожесточенно. Они разбили римское войско в нескольких сражениях, пока Цезарь не осадил крепость Алезию, неподалеку от современного Дижона, где укрылся Верцингеториг со своим войском, и не взял Алезию измором. Сколько бы у них ни было припасов, в конце концов они закончились. Союзники Верцингеторига пытались извне ударить по римлянам и снять осаду, но Цезарь отбил их атаки. В конце концов, когда стало понятно, что горожане скоро умрут от голода, по рассказам Плутарха, «Верцингеториг, руководитель всей войны, надев самое красивое вооружение и богато украсив коня, выехал из ворот. Объехав вокруг возвышения, на котором сидел Цезарь, он соскочил с коня, сорвал с себя все доспехи и, сев у ног Цезаря, оставался там, пока его не заключили под стражу, чтобы сохранить для триумфа». Римляне с захваченными или сдавшимися в плен врагами обходились сурово, никакая доблесть, никакое благородство не могли их спасти. Верцингеторига отправили в Рим, и там он провел несколько лет в тюрьме, ожидая триумфа Цезаря. А затем в триумфальной процессии, где везли лучшие захваченные триумфатором трофеи и вели самых знатных пленников, Верцингеторига провели по улицам Рима, а потом убили, как принято было у римлян. Но это будет позже.

Пока же Цезарь сообщает Риму о своей великой победе. А тем временем все ближе 49 год до н. э., надвигаются новые выборы консула, которые каждый год происходили в Риме. Цезарь выставляет свою кандидатуру, но по римским законам для того, чтобы участвовать в выборах, ты должен был сам явиться в Рим и лично зарегистрироваться как кандидат. Цезарь не хотел отказываться от своей армии, а с армией прийти не мог, – это противоречило римским законам. И вот его люди в Риме начинают убеждать сенаторов – кого-то уговаривать, кого-то запугивать, кого-то подкупать, – чтобы Цезарю разрешили заочно принять участие в выборах. Такое случалось, но все-таки это очень всех волнует. Это очень волнует Помпея, который уже давно не союзник Цезаря. Он уже понял, что в бывшем их триумвирате, из которого выпал Красс, им тесно вдвоем, каждый из них хочет расширения собственной власти. Со временем Помпей превратился в злейшего врага Цезаря.

Сенат не разрешает Цезарю принимать участие в выборах заочно, ему посылают гневный приказ: «Или ты разоружаешь армию – довольно, враги повержены, – и являешься без оружия, или мы объявляем тебя врагом республики». Цезарь со своей армией подходит к реке Рубикон, которая тогда считалась границей между Римом, то есть Италией, и Галлией. И он понимает, что, если перейдет с армией эту реку, с точки зрения Римской республики станет преступником. Подумав некоторое время, он произносит еще одну фразу, вошедшую в историю. Цезарь говорит: «Жребий брошен», – и вместе с армией переправляется через Рубикон. Он приходит в Рим, но поначалу никто не смеет ему перечить, и он становится консулом, однако тут же выясняется, что не все принимают это решение. Начинается гражданская война. Противники Цезаря покидают Рим, но идут против него с оружием в руках. Их лидером в этот момент будет Помпей – прежний его союзник.

Цезарь, получив власть в Риме, отправляется с войсками в Грецию, где обосновался Помпей, они сражаются, и в 48 году до н. э. в битве при городке под названием Фарсал Помпей был разгромлен. Он бежит, еще не собираясь сдаваться и надеясь собрать силы, новых сторонников республики и выступить против Цезаря. В тот момент, пока шла борьба между Цезарем и Помпеем, последний позиционировал себя как защитника исконных римских свобод. Мы не знаем, так ли это, или же он просто хотел на идее свободы получить власть. Но утверждал, что защищает республику, отождествляя себя с ней: «Все те, кто не поддерживает меня против Цезаря, – это враги республики и мои враги». А Цезарь, который тоже говорил, что он за республику, за свободу, поступил хитрее. Он сказал: «Все те, кто не выступают против меня, пусть даже они меня не поддерживают, я их считаю своими друзьями», – и тем самым многих привлек на свою сторону.

Помпей был разбит и решил искать счастья в Египте, где правил тогда молодой царь Птолемей XIII. Египет к этому времени был уже в сильной зависимости от Рима, а сам Птолемей XIII погряз в ссорах со своей сестрой Клеопатрой. Слово римского Сената было для него законом, и Птолемей оказался перед трудным выбором. Помпей считал, что Птолемей выберет его, потому что многим был ему обязан. И он отправляется в Египет, предупредив о своем приезде. Птолемей говорит, что будет счастлив его принять, – а сам тем временем уже сделал выбор в пользу Цезаря. Помпей на корабле со своей женой, с сыном и своими приближенными прибывает в Египет. Птолемей встречает его с демонстративным почтением, но предлагает Помпею пересесть в лодку, потому что большой корабль не может подойти достаточно близко к берегу. Вероятно, Помпей уже в этот момент понял, что дело плохо, но ему уже некуда было деваться. Он садится в лодку с несколькими приближенными, его встречают, он видит среди встречающих римлянина Ахиллу, с которым Помпей был прекрасно знаком и доброжелательно с ним заговорил. Ответ его только усилил подозрения. А дальше все родные и приближенные Помпея с борта корабля видят, как лодка подплывает к египетскому кораблю и Ахилла убивает Помпея. Птолемей, желая выслужиться перед Цезарем, отправляет ему отрезанную голову Помпея. Рассказывали, что Цезарь, увидев голову Помпея, закрыл лицо и заплакал. Что он на самом деле думал, мы не знаем.

Л. Руайе. Верцингеториг бросает оружие к ногам Цезаря. 1899 г.

Через некоторое время Цезарь прибудет в Египет. Все еще идут гражданские войны с другими противниками Цезаря. В Египте он еще более укрепит влияние Рима, получив роль третейского судьи в вопросе о том, кто же здесь должен быть главным правителем, Птолемей или Клеопатра. Клеопатру пытались не допустить к Цезарю. Легенда гласит, что она приказала завернуть себя в ковер, и слуги пришли ко дворцу, где находился Цезарь, и сказали, что доставили ему прекрасный подарок. Ковер пронесли к Цезарю, а развернув его, он обнаружил там красавицу Клеопатру. Через некоторое время у Клеопатры родился сын, она назвала его Цезарионом и утверждала, что это сын Цезаря. Неизвестно, так ли это, во всяком случае, Цезарь никогда не признавал Цезариона своим сыном. Это не помешает через много лет Октавиану Августу, внучатому племяннику Цезаря и его приемному сыну, когда он победит Клеопатру и Клеопатра покончит с собой, убить Цезариона, чтобы никто не думал, что существует родной сын Цезаря, который может получить власть.

Цезарь поддерживает Клеопатру, Птолемей XIII погибает во время народного восстания. Считается, что он утонул в Ниле. Другой, младший брат Клеопатры Птолемей XIV, становится царем Египта, и влияние Клеопатры при нем резко возрастет. Цезарь отправится в Африку, где против него тоже сражаются римляне во главе со знаменитым защитником республики, и защитником искренним, как его описывают, Марком Порцием Катоном младшим.

Цезарь разбивает войско Катона Младшего, и тот, понимая, что дело его проиграно, в городе Утике кончает жизнь самоубийством. Потом его будут называть Катоном Утическим и повторять стихотворные строки: «Мил победитель богам, побежденный угоден Катону». Побежденным остается только покончить с собой.

А Цезарь возвращается в Рим победителем. Его встречают с почестями, он проводит четыре триумфа, посвященных якобы победе над разными внешними врагами, но получается, будто посвященных победе над Помпеем, над Катоном и над другими римлянами. Ему дают звание диктатора – уже не в первый раз. Диктатор в Риме – это человек, обличенный исключительными полномочиями в каких-то особых, экстремальных обстоятельствах. Обычно пост диктатора давали на полгода, чтобы человек, получив чрезвычайные полномочия, с этими обстоятельствами справился, спас Рим, а потом сложил с себя это звание. В первый раз Цезарь будет диктатором всего 11 дней, для организации работы народных собраний (комиций). Второй раз его назначат диктатором в 48 году до н. э. – для устройства дел после гибели Помпея. А вот после победы в Африке в 46 году до н. э. он становится диктатором в третий раз, и ему дают это звание на 10 лет. Правда, он столько не прожил, но предполагалось, что целых 10 лет его диктаторские полномочия будут возобновляться снова и снова. Его также выбирали консулом, и еще на множество других постов. И конечно же в этот момент он был фактически полновластным правителем Рима. Сенаторы спешат ему угодить. Памятуя о том, что Цезарь ведет свой род от самой Венеры, на форуме начинают строить храм Венеры. Его изображают почти в виде божественного существа. Ему ставят памятник с надписью «Непобедимому богу». Он получает право носить лавровый венок, как великий победитель, и потом постоянно так ходит. Правда, злые языки говорили, что он так ходил, чтобы скрыть свою лысину, но ведь ее прикрыть можно было и чем-то другим.

К. Т. фон Пилоти. Убийство Цезаря. 1865 г.

Власть Цезаря над Римом оказывается практически неограниченной. Правда, один раз на форуме разыгралась странная сцена: Марк Антоний, верный сторонник Цезаря, пытается возложить на Цезаря диадему, то есть как бы предлагает Цезарю стать царем, а Цезарь демонстративно отказывается у всех на глазах. И действительно, зачем ему было становиться царем, если он уже им практически был. Впрочем, надо сказать, что правление Цезаря, судя по всему, большую часть жителей Рима не очень угнетало. Они устали от гражданских войн, от террора, а теперь – ну да, пусть со свободой как-то не очень, зато наступили мир, спокойствие, стабильность. А вот аристократам, которые видели, как нарушаются права древнего Сената, как попираются республиканские свободы, это совсем не нравилось. И заговор возникает среди знатных римлян, среди близких ему людей. Как известно, в нем участвовал Брут, очень близкий к Цезарю человек, некоторые даже говорили, что, может, он был сыном Цезаря, потому что у Цезаря когда-то был роман с его матерью. Во всяком случае, Брут – это пример подлинного и бескорыстного республиканца. Давно замечено историками, что Брут лично ничего не выигрывал от убийства Цезаря. Его положение при Цезаре было вполне привилегированным. Однако он вступает в заговор вместе с другими – против безграничной власти Цезаря. И вот интересная ирония судьбы: мы предполагаем, что против тирана должен выступать весь народ, но народ сидит тихо. А вот римская элита пытается что-то сделать. Весной 44 года до н. э. заговорщики назначили дату нападения на Цезаря: 15 марта.

Цезарь был внимателен к датам. Недаром он реформировал римский календарь, когда он стал уж очень сильно расходиться с солнечным (потому что в римских 12 месяцах было только 355 дней, а за длительностью года следили жрецы-понтифики, которые в политических интересах могли чуть что менять длительность календарного года). Теперь и тут воцарился четкий и стройный порядок. 15-е число в марте, мае, июле и октябре называлось идами. Как сообщает римский историк Светоний, Цезарю было предсказано, что он должен опасаться мартовских ид. В этот день, детально описанный Светонием, Цезаря ждали на заседании сената. По пути на форум он встретил предостерегавшего его предсказателя и напомнил тому его прорицание: «Ну что, мартовские иды настали, а я, как видишь, живой». А тот ответил: «Настали, но еще не прошли». Цезарь пошел дальше, к нему подошел человек и вручил ему список заговорщиков, но Цезарь не успел его развернуть, приняв его за очередное прошение, которых ему вручали немало, и появился на форуме, так и держа этот список свернутым. А здесь он сел, как подобает лицу, облеченному в Риме фактически исключительной властью, милостиво принимал прошения, решал какие-то дела… Среди вереницы просителей к нему подошли заговорщики, и один из них стал умолять Цезаря помиловать и вернуть из изгнания его брата, недавно сосланного Цезарем. Тот отказывал. И тогда заговорщик, стоя на коленях перед Цезарем, сделал умоляющий жест, который был условным знаком для заговорщиков. Он прикоснулся к коленям Цезаря, поднял руку и схватил Цезаря за тогу. Тога – римское одеяние, состоящее из длинного, сложно задрапированного куска ткани. Одеваться (точнее, заворачиваться) в тогу было непросто, а вот запутаться в тоге очень легко. По знаку «просителя» остальные заговорщики бросились на Цезаря и стали наносить ему удары кинжалами – 23 раны нашли потом на теле Цезаря. Поначалу он боролся, пытался обороняться от них, а увидев Брута, сказал: «И ты, дитя мое?» – закрыл голову тогой и перестал сопротивляться. Еще один греко-римский историк Плутарх дополнительно драматизирует сцену убийства, сообщая, что, когда Цезарь упал мертвый, тело его покатилось и упало к подножию статуи Помпея, стоявшей в помещении, где тогда заседал сенат. Таким образом, «можно было подумать, что сам Помпей явился для отмщенья своему противнику, распростертому у его ног, покрытому ранами и еще содрогавшемуся».

Брут. Мраморный бюст. 30–15 гг. до н. э.

А дальше произошла очень интересная вещь. Заговорщики думали, что сейчас весь народ восстанет, воскликнет «Ура, свобода!», а все ужасно испугались, все разбежались по домам, Рим опустел. Было непонятно, что делать дальше. Собрался сенат. Сенаторы тоже не понимали, что делать дальше. Кто-то говорил, что надо осудить Цезаря как врага республики и приветствовать заговорщиков. Кто-то говорил, что надо заговорщиков наказать, казнить как убийц. Другие говорили, что надо попросту перейти к текущим делам и сделать вид, что ничего не произошло. Единственное, чего добились Марк Антоний и Октавиан Август – один из ближайших соратников Цезаря и усыновленный им внучатый племянник, – они получили разрешение торжественно похоронить Цезаря и провести игры в честь его побед. А позже убитого диктатора официально провозгласят богом.

Римляне хоронили своих покойников за пределами города, но в случае смерти более почетных граждан можно было вынести тело на форум и произнести речи перед похоронами. Некоторые лица в сенате говорили, что не надо этого делать, но все-таки было получено разрешение, и тело Цезаря вынесли на форум.

Вначале никто не хотел даже слушать Марка Антония, но он все же произносит свою речь. Какой она могла бы быть, прекрасно описал Шекспир в пьесе «Юлий Цезарь», а он вдохновлялся, конечно, в какой-то мере рассказами древних историков. И, на мой взгляд, никто бы не сыграл роль Антония лучше, чем Марлон Брандо в старом голливудском фильме «Юлий Цезарь».

Марк Антоний начал свою речь, восхваляя Цезаря, он напомнил жителям Рима, сколько Цезарь сделал для них. А Цезарь действительно проводил разные законы в интересах бедняков. Антоний очень хитро напомнил о том, как совсем незадолго до убийства он предлагал Цезарю царскую корону, однако тот отказался: «Я трижды подносил ему венец – И трижды от него он отказался. Ужель и это тоже властолюбье? Но Брут его зовет властолюбивым, А Брут – достопочтенный человек». Раз за разом, упоминая доблести Цезаря и иронией разрушая обвинения, Антоний обращает эмоции толпы на сторону Цезаря – и против заговорщиков. А когда он сообщил, что по завещанию Цезаря каждый житель Рима получает довольно большую сумму денег из личных средств Цезаря, тут, конечно, все стали оплакивать Цезаря с утроенной силой и кинулись к домам его убийц, желая отомстить за него. Заговорщикам пришлось бежать, началась гражданская война, в которой Брут и другие заговорщики будут разбиты, кто-то покончит с собой, кто-то погибнет, и начнется совсем другая эпоха.

Цезарь был убит, заговорщики разгромлены, но римская республиканская свобода уже не вернулась.

Разговор о царице Клеопатре невозможен без рассказа о тех мужчинах – великих мужчинах, – которых она погубила. А впрочем, возможно, они погубили ее?

Если посмотреть на сохранившиеся изображения Клеопатры, какую-то фантастическую красоту там увидеть трудно. Правда, достоверных ее изображений очень мало – разве что на монетах, которые в силу особенностей материала внешность изображенных на них персонажей передают довольно специфически. Несколько бюстов только очень предположительно связывают с Клеопатрой. Считается, что бюст из Берлинского античного собрания принадлежит именно Клеопатре. Большинство изображений египетской царицы в искусстве – это плод воображения различных художников и интерпретаторов, завороженных ее легендарным образом. Клеопатра производила на всех сильнейшее впечатление, но похоже, что она была не столько идеально красива, сколько очень обаятельна, и вот это подчеркивали все. А эта особенность, наверное, важнее правильных черт.

Жизнь у нее сложилась чрезвычайно прихотливо. Родилась она не в самое веселое время, не только для нее, но и для многих людей, для многих стран. Она родилась в Египте в 69 году до н. э. и была дочерью очередного царя Птолемея – Птолемея XII. Все Птолемеи были потомками того полководца и соратника Александра Македонского, который ухватил себе этот лакомый кусочек – Египет.

В очерке об Александре Македонском мы говорили о том, как моментально развалилась империя, созданная великим завоевателем. Не было никаких по-настоящему соединяющих факторов. И его полководцы, а потом и дети полководцев начали бороться за какой-то кусок земли.

В этот период возникает много разных царств на территории бывшей империи Александра. Египет как раз был таким куском, более или менее сохранявшим однородность. В других местах границы могли меняться, земли переходили из рук в руки. Но здесь, вокруг Нила, примерно то, что и было всегда Египтом, оставалось в руках у Птолемеев. А это была жемчужина, великое богатство.

Все мы с детства помним слова Геродота: «Египет – это дар Нила». Воды Нила несут свой плодородный ил, и поэтому здесь расцветает земледельческая культура, добавим мы. Но эти слова не показывают, насколько велик был этот дар. Египетская земля была невероятно плодородна, и Египет был житницей всего Древнего мира. Тот, кто контролировал Египет, контролировал поставки хлеба в самые разные места. И это не говоря об активной торговле специями и многими другими ценными товарами с Индией, торговле благовониями с юга Аравийского полуострова, а также о множестве редких товаров из Восточной Африки – словом, богатств здесь было предостаточно.

Но при этом, несмотря на выгодное положение, могущество эллинистического Египта с конца III и во II веке до н. э. заметно ослабело, было потеряно множество территорий, наметился экономический и политический кризис. А Рим между тем к I веку до н. э. уже превратился из маленького городка или даже из довольно большой республики в мощную огромную империю. Но мы считаем, что это все еще период республики: в Риме формально существуют республиканские институты, там избирают консулов, у Сената большие права. Однако республику эту уже очень давно лихорадит, ее сотрясают гражданские войны, борьба за власть, подкуп избирателей. В общем, республика явно движется к концу.

В тот момент когда родилась Клеопатра, молодой римский политик Юлий Цезарь только начинает приобретать популярность и поигрывать мускулами, но и это сулило Риму большие перемены.

И конечно же Рим был уже полноценной империей в том смысле, что к этому моменту он контролировал уже огромные территории. По крайней мере, Рим в той или иной форме контролировал практически все земли вокруг Средиземного моря.

Это значит, какие-то земли просто были завоеваны Римом – вспомним Карфаген, который был разрушен и захвачен. С какими-то государствами были заключены союзы. Римляне любили так поступать. Например, так они долго играли с Иудеей. Они оставляли царя, который, конечно, уже очень сильно зависел от Рима. Это было удобно: он управляет, решает внутренние дела своей страны, но при этом никакие важные внешнеполитические вопросы не могут решаться без Рима.

Египет в той или иной мере зависел от Рима уже давно, и далеко не только в своей внешней политике. Не забудем, что восточное направление ценилось римскими полководцами как особо важное. Тот, кто идет воевать на Восток, тот приносит своей армии – прежде всего армии, не столько стране – славу и богатство.

К I веку до н. э. любому полководцу было уже важнее, чтобы процветала его армия. Что значит процветание армии? Ты идешь на Восток, ты грабишь богатые земли, твои солдаты богатеют, они обожают тебя, они готовы с тобой идти на край света, они готовы возвести тебя в любой сан в Риме. В общем, это твоя большая политическая сила. Поэтому все стремились на Восток. И не раз уже здесь, поблизости от Египта или в самом Египте, оказывались знаменитые полководцы. Таким был великий Красс, который встретит свою смерть на Востоке, воюя с парфянами, таким был Помпей и многие другие.

И Птолемей XII играл в сложные политические игры со всеми этими полководцами, отчасти заискивал перед ними, осыпал их щедрыми дарами, чтобы те его поддерживали. В результате у него образовались огромные долги, он был должен разным римским банкирам, богачам, финансистам и, конечно, от римской политики зависел очень сильно.

Ослабляло Египет и то, что в обширной семейке Птолемеев буквально шла война всех против всех. Там рождались многочисленные братья, сестры, не очень понятно, от кого. В птолемеевском Египте предполагалось, что фараон всегда женится на своей сестре, но одновременно у царя могли быть и другие жены. У Птолемея XII было множество детей, нам уже не совсем понятно, от каких жен, и он уже с ними боролся за власть. Эта борьба шла безостановочно и протекала в очень ожесточенных формах. Наступит момент, когда против Птолемея восстанет собственная дочь, и он обратится за помощью к римлянам, чтобы они ее арестовали, захватили.

Птолемей XII поставил египтян на грань разорения и довел их своим заигрыванием с Римом до того, что они против него восстали.

В 58 году до н. э. от своего восставшего народа Птолемей бежит в Рим и, весьма вероятно, везет с собой свою 11-летнюю дочь. Но в этот момент маленькую Клеопатру главные люди в ее жизни еще не замечают. Юлий Цезарь в это время уже в Галлии, он недавно заключил свой первый триумвират, свое соглашение с великими полководцами Помпеем и Крассом, они делят сферы влияния, они помогают политике друг друга. Красс отправился на Восток, в Сирию, Помпей получил Испанию, а Юлий Цезарь получил Галлию, и начинается несколько лет галльских войн, которые принесут ему невероятную славу, богатство, любовь армии, и, в конце концов, приведут его к диктаторской власти[38].

Заручившись поддержкой Рима, Птолемей вместе с Клеопатрой возвращается в Египет. Помощь метрополии необходима ему, чтобы справиться с восставшим народом и его собственной непокорной дочерью Береникой, которая против него выступает. Он умоляет и торопит Рим прислать войска для утверждения его власти. А римлянам вообще не очень хочется ввязываться в их по-восточному запутанные египетские дела.

Птолемей умоляет римского проконсула в Сирии, то есть неподалеку, Авла Габиния, прийти к нему на помощь. Тот колеблется. И тут, как гласит легенда (а в этой части истории нам часто приходится оставаться на зыбкой почве легенды), на сцену выступает его молодой офицер, которого звали Марк Антоний – красивый, сильный, выходец из золотой римской молодежи, проведший свою молодость в попойках и веселье, в общении с актерами. Теперь он служит на Востоке – тоже вполне выгодное местечко. Так вот, Антоний, по легенде, уговорил Габиния отправить войска на помощь к Птолемею, и в этом судьбоносном для них походе в Египет якобы он увидел и полюбил 14-летнюю Клеопатру. Но поверить в это очень трудно, потому что, прежде чем по-настоящему вспыхнет пылкая страсть Антония и Клеопатры, пройдет еще много очень бурных лет и для него, и для нее. И несколько браков будет у Антония, как и у Клеопатры. Поэтому трудно сказать, как между ними все было на самом деле.

Во всяком случае, Птолемею XII удается более или менее укрепить свой трон в Египте, Антоний уезжает, чтобы сделаться одним из ближайших доверенных лиц Юлия Цезаря, который в это время находится в Галлии.

Пока Цезарь воюет за интересы Рима в Галлии, Антоний становится одним из главных представителей Цезаря в Риме. Он подкупает людей, он дарит подарки, он пытается добиться от Сената разрешения для Цезаря избираться консулом, не явившись в Рим лично. Сенат отказывает, и тогда после резкого обострения отношений Цезарь отправляется со своим войском в Рим, хотя он не имел права вступать с войском на территорию Италии. Цезарь входит в Рим со своей обожающей его армией, занимает разные посты в Риме, в общем, становится диктатором, правителем с практически неограниченной властью. Все это время Марк Антоний – его помощник. А между тем в 63 году до н. э., на шесть лет позже Клеопатры, уже появился на свет внучатый племянник Цезаря Октавиан (тогда еще – Гай Октавий Фурин, а Октавианом он станет, лишь когда Цезарь его усыновит и включит в род Юлиев). Еще никто не знает, что это будущий Октавиан Август, которому предстоит окончательно сокрушить и римскую свободу, и Антония, и Клеопатру. Но он пока только малозаметный человечек.

Древнеримский политик и военачальник, Марк Антоний

Клеопатра взрослеет, она уже превращается в молодую красавицу. Отец, очевидно, чувствуя приближение смерти, завещает престол Клеопатре и ее младшему брату, будущему Птолемею XIII, которому в тот момент было всего 9 лет. Но, очевидно, между ними был заключен брак. Птолемей XII умирает в 51 году до н. э., и Клеопатру делают регентом сначала при своем маленьком брате, а потом, очевидно, и муже.

По мере того как Птолемей XIII вырастает, между ними происходит какая-то не очень понятная борьба. Какое-то время на государственных документах есть только подписи Клеопатры, то есть похоже, что она пытается его оттеснить от власти. Потом появляется его подпись, и он ставит свою подпись выше, чем имя сестры, то есть, очевидно, он явно настаивает на том, что он главный.

А тем временем в Риме тоже происходят бурные события. Бывший союзник Цезаря, а теперь его непримиримый враг Помпей Великий защищает дело республики – или, может быть, свою власть. А все противники Юлия Цезаря, те, кто не хотел, чтобы он полностью захватил власть в свои руки, объединяются под знаменами Помпея. Начинается гражданская война, и в конечном итоге в Фарсальской битве Помпей терпит поражение.

Все это время Клеопатра и Птолемей XIII, глядя на происходящее из далекого Египта, пытаются понять, кого им выгоднее поддержать в этой схватке. Они очень сильно зависят от Рима. Во-первых, их отец Птолемей XII оставил огромные долги перед римским государством, а во-вторых, римские воины, которых он когда-то позвал себе на помощь, в основном галлы и германцы, по-прежнему находятся в Александрии. Им нельзя ошибиться в вопросе о том, чью сторону принять. И вот тут очень интересно разворачиваются события, потому что сначала они принимают сторону Помпея, и даже посылают ему войска, корабли в поддержку. Но Помпей проигрывает. И в поисках укрытия отправляется в Египет, надеясь на гостеприимство Птолемея XIII – ведь тот ему многим обязан. Помпей когда-то поддерживал его отца… Его принимают в Египте – и тут же убивают. Птолемей XIII приказывает отрубить Помпею голову, забальзамировать ее и отправить Цезарю. Неизвестно, насколько искренне, но Цезарь оплакивает Помпея, а потом приезжает в Александрию.

А дальше происходит сразу несколько событий. Во-первых, Цезарь оказывается в центре запутаннейшего, сложнейшего клубка борьбы и интриг между Клеопатрой и ее родней, где действует далеко не только Птолемей XIII, но и одна из их сестер Арсиноя и еще несколько крупных вельмож.

Цезарь внимательно присматривается к происходящему. Он вроде как в ярости от того, что Птолемей XIII убил Помпея. Клеопатра вроде бы бежала, но потом пытается вернуться. Птолемей XIII прикладывает все усилия, чтобы никто не мог воздействовать на Цезаря, получив к нему доступ. Клеопатру якобы завернули в ковер и пронесли во дворец как дар Цезарю. Он ее обнаружил, оценил принесенный дар, и у них началась пылкая любовь. Может быть, это все сплетни.

Вокруг Клеопатры, как вокруг любой роковой красавицы, конечно, клубится очень много сплетен, и далеко не всегда можно понять, где скрывается правда. Во всяком случае, у них начинается роман, они вместе путешествуют по Нилу. Цезарь был человеком образованным, он хотел увидеть разные места, связанные с древними событиями, – такое познавательное путешествие. Но параллельно у них любовь. Клеопатра беременна, и позже родит сына, которого назовет Цезарион, и будет неизменно напоминать, что это сын Цезаря. Цезарь формально никогда этого сына не признавал, и вообще у него была жена в Риме. Но развитие их отношений происходит на фоне вполне кровавой политической борьбы. Для Птолемея XIII интриги заканчиваются военным поражением в битве между александрийской армией (с ним во главе) и римским войском, которое стояло в Александрии, под предводительством Цезаря, и к которому подошли подкрепления из соседних регионов. Египтяне были разбиты объединенным войском Цезаря. Лодка, в которой Птолемей покидал город, переворачивается, и он тонет в Ниле.

Но на этом смертная битва за египетский трон отнюдь не завершилась. За власть также боролась и Арсиноя IV, сестра Клеопатры и Птолемея, но тоже была разбита. В отличие от несчастного Птолемея XIII она осталась в живых и сначала была отправлена в Рим, потом в Эфес в храм Артемиды, где она будет некоторое время жить, но потом рука Клеопатры настигнет и ее. Такие были в семье порядки.

В результате всех этих нескольких бурных лет и благодаря поддержке Цезаря Клеопатра оказывается фактически единственной правительницей Египта (формально она при этом, конечно, вступила в брак со своим малолетним братом Птолемеем XIV). Разумеется, она находится в полной зависимости от Рима. Но все-таки она царица. Цезарь возвращается в Рим, у него там много дел. Надо сказать, что вскоре после этого Клеопатра со своим маленьким сыном приедет в Рим и будет яростно интриговать, чтобы обеспечить будущее своего сына в метрополии, прекрасно понимая, что главный центр власти в Риме, а не в далеком Египте.

В это время Цезарю уже не до страстной восточной царицы, для него сейчас в приоритете более крупные трофеи, ведь ему в руки идет вся власть над огромной империей. В декабре во время знаменитого праздника Луперкалии, когда весь Рим обжирается, напивается и веселится, Марк Антоний открыто на глазах у всех предлагает Цезарю золотую корону, а тот трижды отказывается – то, что потом Марк Антоний у Шекспира будет вспоминать в надгробной речи над телом Цезаря, как доказательство его преданности идеалам республики. Но вообще-то понятно, что Цезарь особо не нуждался в короне по той причине, что он и так являлся фактически правителем Рима.

Очень характерно, что Цицерон – великий оратор, римский политик – всеми силами пытается эту разваливающуюся на глазах республику спасти. Он ненавидит Марка Антония, а Антоний ненавидит его. Между ними долгая история вражды. Цицерон был врагом еще отца Марка Антония. И Цезаря Цицерон тоже не любит. И когда Цезарь так демонстративно отказался от короны, Цицерон иронически поинтересовался происхождением короны, намекая на то, что «ясное дело, царица вон египетская приехала и корону принесла. Понятно, кем он хочет стать. И кстати, посмотрите, у него связь с иностранкой». Этого римляне тоже очень не любили.

Вскоре после этого настают мартовские иды 44 года до н. э., и Цезаря убивают. Марк Антоний позиционирует себя как продолжателя дела Цезаря. Он произносит блистательно манипулятивную речь перед народом, разжигает страсти и настраивает римлян против убийц Цезаря.

Римский историк Плутарх, который очень не любил Марка Антония, написал нелицеприятную его биографию. Он несколько смешно, как мне кажется, уточняет, что сначала сенаторы решили ничего не делать с убийцами Цезаря, и Антоний был с ними согласен. А потом он вышел на форум, стал произносить речь, и увидел, как все оплакивают Цезаря, и тогда выступил против его убийц. Ну, как-то не очень убедительно, чтобы достаточно циничный и уже умудренный в политике Антоний так вот просто сначала согласился: «Да, хорошо, что Цезаря убили», – а потом вышел и посмотрел, как все плачут, и передумал. Конечно, это был какой-то политический ход. Убийцы Цезаря Брут, Кассий и другие бегут из Рима, и вскоре начинается гражданская война.

Клеопатра еще некоторое время оставалась в Риме, – судя по всему, она пыталась своего маленького сына Цезариона выдвинуть на роль наследника Цезаря. Но этого никто не принял: Цезарион чужак, египтянин, и Цезарь его никогда не признавал.

Антоний, конечно, считает именно себя фактическим наследником Цезаря – еще бы, он так заступался за память Цезаря, и считается, что жена Цезаря так ему доверяла, что передала ему все документы Цезаря и все его богатство. Казалось бы, у Антония есть все преимущества. Но в Рим прибывает внучатый племянник Цезаря тихоня Октавиан, особенно никому не известный. В момент убийства он был в другом месте. Октавиан приезжает, и тут выясняется, что он усыновлен Цезарем, то есть его приемный сын, и что все семейные богатства Цезарь оставил ему. Это Антонию не очень понравилось. Его отношения с Октавианом начинают портиться.

Клеопатра возвращается в Египет. Ее малолетний супруг, младший брат Птолемей XIV, возвращается в Египет вместе с ней и очень скоро умирает. Кстати, очень вероятно, что она же его и отравила. А своим соправителем царица сделала маленького Цезариона. Ну, не удалось мальчика поставить во главе римского государства – пусть будет управлять Египтом. Тоже неплохо.

Меж тем Марк Антоний и Октавиан, хоть и не любят друг друга, но объединяются в борьбе против заговорщиков Брута и Кассия. Они начинают ожесточенно преследовать всех своих политических врагов в Риме.

В первые годы совместного правления Октавиана и Антония погибает Цицерон, их противник и защитник республики.

Без малого две тысячи лет спустя Тютчев напишет: «Оратор римский говорил средь бурь гражданских и тревоги: “Я поздно встал и на дороге застигнут ночью Рима был”». Фёдор Иванович считал, что «счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые». Не знаю, был ли Цицерон так уж счастлив, когда его убили и отрубили голову. Решения о том, кому жить, а кому умирать, принимал новый триумвират: Антоний, Октавиан и третий их союзник Марк Эмилий Лепид, и у каждого из них, разумеется, были свои кандидатуры на роль главных врагов.

И вот Антоний требовал прежде всего жизнь Цицерона. И считается, что отрубленную голову Цицерона привезли Антонию… И он, получив этот кровавый трофей, дарит его своей жене Фульвии, которая обходится с ним по-женски: вкалывает ему в язык булавки, вот, мол, «Будешь теперь республику своими речами защищать, будешь против Антония выступать».

Первый римский император и основатель Римской империи Октавиан Август. I в. н. э.

Вот так проходят дни, недели, месяцы после убийства Цезаря. Идет гражданская война. В этой войне Октавиан и Антоний побеждают. В ходе битвы при Филиппах Брут на правом фланге успешно атаковал лагерь Октавиана, а на левом фланге Антоний сильно потеснил Брута. Плутарх пишет об этом так: «Брут одержал полную победу. Зато Кассий понес полное поражение, и вот что единственно сгубило обоих: Брут, полагая, что Кассий победил, не пришел ему на выручку, а Кассий думал, что Брут погиб, и не дождался его помощи». И тот же Плутарх продолжает, что посланных ему на помощь от Брута всадников Кассий принял за погоню и приказал одному из своих вольноотпущенников убить себя.

Но легенда гласит, что, когда заговорщики решали напасть на Цезаря, Брут якобы согласился вступить в заговор только при условии, что жизнь Марка Антония будет сохранена. Таким образом, согласно легенде, Антоний был обязан Бруту жизнью.

И поэтому, когда Марку Антонию показали мертвое тело Брута, он накрыл его своим дорогим пурпурным одеянием и приказал одному из своих приближенных с почестями похоронить Брута.

Итак, Октавиан и Антоний победили и стали делить между собой сферы влияния. Октавиан получает Запад и остается в Риме, а Антоний получает возможность отправиться с войсками на Восток – объект вожделений для любого римского политика и полководца. Антоний получает в управление восточные земли, подчиняющиеся Риму.

Лепид тоже получил свой кусочек – Африку, но Октавиан довольно быстро все у него отнял. Потом Антоний будет попрекать Октавиана тем, что тот, мол, третьего обидел, кто был с ними в сговоре.

Прибыв на Восток, Антоний собирался прежде всего воевать с Парфянским царством. А это всегда очень рискованное предприятие – великий Красс сложил голову в таком походе, – но и возможность получить огромные богатства.

Но по дороге он посылает гонцов к египетской царице и приказывает ей прибыть к нему. По его замыслу – чтобы предъявить ей обвинение в помощи убийцам Цезаря. И вот как Плутарх описывает их первую встречу (если не считать того, как когда-то он видел ее 14-летней девочкой). «…Клеопатра успела получить много писем и от самого Антония, и от его друзей, она относилась к этим приглашениям с таким высокомерием и насмешкой, что поплыла… на ладье с вызолоченной кормою, пурпурными парусами и посеребренными веслами, которые двигались под напев флейты, стройно сочетавшийся со свистом свирелей и бряцаньем кифар».

По мнению Плутарха, женщины крутили Антонием как хотели. Сначала Фульвия, его жена, им заправляла, потом Клеопатра. Его теория такова, что Клеопатра неизменно обводила Антония вокруг пальца и им командовала. Но есть разные взгляды на этот вопрос.

Плутарх продолжает: «Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают ее живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами – будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты нереидами или харитами» – то есть разными мифологическими красавицами – морскими богинями и богинями веселья и радости, – «и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам. Толпы людей провожали ладью по обеим сторонам реки, от самого устья, другие толпы двинулись навстречу ей из города, мало-помалу начала пустеть и площадь, и в конце концов Антоний остался на своем возвышении один. И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии».

Д. К. Лейендекер. Клеопатра и Марк Антоний. 1902 г.

Антоний до этого устраивал процессию, где он одевался богом Дионисом, – но Плутарх всегда напоминает, что Антоний был не дурак выпить.

«Антоний послал Клеопатре приглашение к обеду. Царица просила его прийти лучше к ней. Желая сразу же показать ей свою обходительность и доброжелательство, Антоний исполнил ее волю. Пышность убранства, которое он увидел, не поддается описанию, но всего более его поразило обилие огней. Они сверкали и лили свой блеск отовсюду и так затейливо соединялись и сплетались в прямоугольники и круги, что трудно было оторвать взгляд или представить себе зрелище прекраснее».

Что произошло дальше, вспыхнула ли тотчас такая безумная любовь, которая через века осталась как легенда об этом удивительном циничном веке? И Шекспир будет писать о ней. И вообще любовь Антония и Клеопатры станет образцом какой-то необъятной, безумной и погибшей любви. Или же это был циничный союз двух политиков? Может быть, и то и другое – по отдельности и в любых сочетаниях. Возможны самые разные варианты.

Во всяком случае, у Антония и Клеопатры начинается бурный роман, что несколько мешает его политическим целям, потому что его жена Фульвия – очень амбициозная, волевая – пытается воевать против Октавиана. Она утверждает, что Октавиан нарушает интересы ее мужа, собирает друзей Антония и всячески настраивает их против Октавиана. И это как-то ставит Антония в неловкое положение: жена в Риме борется за его интересы, а он тут с Клеопатрой. Эту двусмысленность разрешила смерть Фульвии. И тогда Октавиан, который, конечно, был похитрее Антония, все закручивает так, что, мол, «зачем мы с тобой ссоримся? Мы же союзники. Это Фульвия нас ссорила. У тебя жена какая-то была странная. Давай все забудем». И для того, чтобы все забыть, Октавиан предлагает Антонию жениться на его сестре Октавии. Это, судя по всему, не вызывает восторга у Клеопатры. Похоже, что в какой-то момент, скорее всего, Антоний и Клеопатра совершили некий брачный обряд. Но вообще Клеопатра поняла, что Антоний – выдающийся воин, замечательный политик, очень авторитетный и популярный в Риме человек, и сделала ставку на него. А тут вдруг такое досадное препятствие: он женится на Октавии. Но Октавию превозносят все историки, современники чтили ее настолько, что после смерти она специальным решением Сената была провозглашена богиней. Все пишут, что она была какого-то невероятного характера и доброты женщина. Она воспитывает детей Антония от Фульвии, у них родится несколько своих детей, и даже детей Антония от Клеопатры она тоже будет воспитывать. И она всячески пытается примирить брата с мужем.

Однако Антоний очень быстро из Рима снова возвращается в Египет – его ждут здесь Клеопатра и война с парфянами! Он уходит на некоторое время, совершает поход, потом опять возвращается к Клеопатре. Потом у него еще будет поход в Армению. И он снова возвращается к Клеопатре. Война идет с переменным успехом, с большими жертвами и сомнительными достижениями. Но при этом, конечно, он все равно очень популярен. Даже Плутарх, который его совсем не любит, так описывает отступление Антония в Парфянском походе: «Что же касается глубокого почтения к своему императору[39] и соединенного с любовью послушания, что касается общей для всех – знатных и незнатных, начальников и рядовых бойцов – привычки ставить благосклонность Антония и его похвалу выше собственного спасения и безопасности, то в этом его люди не уступали и древним римлянам. К тому было много оснований, как уже говорилось раньше: знатное происхождение, сила слова, простота, широкая и щедрая натура, остроумие, легкость в обхождении. А тогда сочувствием к страдающим и отзывчивой готовностью помочь каждому в его нужде он вдохнул в больных и раненных столько бодрости, что впору было поделиться и со здоровыми».

Возможно, сомнительный успех восточных походов Антонию еще и простили бы, если бы он разбил парфян, если бы он получил для Рима новые территории, то, вероятно, признание римского народа было бы на его стороне. Но Антоний все время возвращается к Клеопатре. У них рождается несколько детей. Он отдает в управление своим детям те земли, которые вообще римляне считают своими. Римляне с нарастающим изумлением видят, как он «объявил Клеопатру царицею Египта, Кипра, Африки и Келесирии при соправительстве Цезариона, считавшегося сыном старшего Цезаря… затем сыновей, которых Клеопатра родила от него, он провозгласил царями царей и Александру назначил Армению, Мидию и Парфию (как только эта страна будет завоевана), а Птолемею – Финикию, Сирию и Киликию», – беспощадно фиксирует Плутарх. А в эти годы идет подспудная пропагандистская война между Антонием и Октавианом. И все это, конечно, играет на руку Октавиану, а Антоний очень заметно ему проигрывает. В хитрой политике он не был так силен, как Октавиан. Что он может поставить в упрек Октавиану? Что тот обижает Лепида, отнимает у него территории и преследует его? Эка невидаль. Что Октавиан – приемный сын Цезаря, а Цезарион якобы родной и, таким образом, настоящий наследник? Так власть в Риме не наследуется. А у Октавиана много очень сильных козырей. Во-первых, Антоний обижает сестру Октавиана, Октавию. Она живет в его доме в Риме, у них есть дети, а он все больше времени проводит в Египте, у него там дети от египтянки. И он этой иноземной царице, грубо говоря, продает интересы Рима. Он детям от нее дает римские земли! И вот это по-настоящему больно било по чувствам римлян.

Октавиан пытается демонстративно забрать Октавию из дома Антония, та наотрез отказывается уезжать. Говорит, что она из последних сил пытается мирить брата и мужа. Она ездит на встречу с Антонием. Но не очень там все у них получается. И Антоний в результате приказывает ей уехать из своего дома. Октавиан ее с радостью принимает. Для него это все очень удачно складывается.

Именно из этой эпохи идут многочисленные рассказы о невероятной роскоши Клеопатры, о том, как она жемчуг растворяла в уксусе, о том, как они с Марком Антонием затевали какие-то странные экстравагантные празднества, а потом, переодевшись простолюдинами, шли бродить по Александрии и заходить в какие-то кабаки, и Антоний дрался там с кем-то. Наверное, в этом есть какая-то историческая основа, но не исключено, что очень многие мифы о Клеопатре, о ее развращенности, о ее невероятной роскоши, специально распространялись Октавианом.

А Октавиан уже в это время демонстративно показывает себя как сторонника старых республиканских нравов. Потом, когда Октавиан станет единоличным правителем Рима, это проявится особенно сильно. Вот Антоний там жирует на Востоке – он попирает суровую чистоту древнеримских нравов, разрушает скрепы. Это было очень существенно для римлян. Очень строгие нравы, скромность в жизни, в еде, в одежде, строгое поведение. Это все ассоциировалось с республикой. Настоящие республиканцы именно так себя и вели. Настоящие матроны никогда не выходили замуж после смерти мужа – одномужние матроны больше всего ценились в Риме. Сами ткали ткани, в которые одевали все свое семейство.

Я. де Брай. Пир Антония и Клеопатры. 1669 г.

Но вот Октавиан показывает, что у него все именно так! Он скромно одевается, он скромен в еде, в своих привычках. Он защитник старых нравов. Потом, когда он будет уже править, он запретит мужчинам и женщинам сидеть рядом в цирке, чтобы случайно не прижимались к чужим женам. Он вышлет собственную дочь из Рима за дурное поведение. Но это будет позже. А пока Антоний неизвестно чем занимается, а он, Октавиан, настоящий республиканец и поборник старых добрых нравов. Поэтому очень может быть, что многие рассказы про Антония и Клеопатру преувеличены, но определенно не все.

Конечно, очень неприятное впечатление в Риме произвело то, что Антоний, победив армянское войско, устроил в Александрии парад, победное шествие. Это не называлось триумфом, но, по сути дела, это был именно он. Именно так прежние полководцы-победители входили в Рим, эта церемония была неразрывно связана именно с Римом. А тут он со своим войском входит в Александрию, причем сам он одет как бог Дионис, за ним разряженная свита, за ним ведут пленников, за ним везут разные трофеи, Клеопатра вместе с ним наслаждается победой. Вот тут он сам дал сильные козыри в руки Октавиану, позволив ему говорить: «Вы видите? Он там в Александрии триумф производит, как в Риме». Но, по сути дела, Октавиан был прав. Антоний действительно пытался совершить то, что произойдет через три с половиной века, когда император Константин фактически перенесет столицу на Босфор, в Константинополь. Константинополь позже будет называться Новым Римом. Потому что Восток тянул своими богатствами, своей мощью. И Антоний, в сущности, хотел сделать то же самое. Он сделал своей столицей Александрию – один из величайших городов Древнего мира, мало в чем уступавший Риму. И, может быть, по количеству торговых путей, связей и стратегическому положению в тот момент даже превосходивший Рим. И вот, кто знает, может быть, удержись здесь Антоний с Клеопатрой, – и центр мира перенесся бы в Александрию. А для тех, кто сейчас пожимает плечами и говорит: «История не знает сослагательного наклонения», я могу сослаться на знаменитого философа XVII века Блеза Паскаля, который разве что немного иронизировал (а может быть, и нет), когда сказал: «Будь нос Клеопатры чуть покороче, облик Земли стал бы иным». То есть, получается, вот у Клеопатры был длинный красивый египетский нос. А будь он чуть короче (греческий, или курносый, или нос картошкой), – Марк Антоний любил бы ее меньше, и тогда, может быть, они не проиграли бы битву при Акциуме (о которой речь пойдет ниже), и тогда остались бы владыками мира, и вся история мира пошла бы по-другому. Кто знает? Во всяком случае, центр мира запросто мог сместиться на Восток, к этому все шло. Но этого не произойдет.

Когда в 32 году до н. э. начинается война между Октавианом и Антонием, Клеопатра выступает заодно с Антонием и очень сильно влияет на его решения. В частности, он-то хотел идти наступать в Италию, и, может быть, там бы он лучше сражался. Тем более что у него-то в основном были пехотинцы. А Клеопатра жаждет, во-первых, не удаляться далеко от собственных земель, не хочет их оставлять, а во-вторых, настаивает на том, чтобы главные военные действия перенести на море. Якобы командиры Антония умоляли его: «Ах, император, ты больше не веришь этим шрамам и этому мечу и все упования свои возлагаешь на коварные бревна и доски! Пусть на море бьются египтяне и финикийцы, а нам дай землю, на которой мы привыкли стоять твердо, обеими ногами, и либо умирать, либо побеждать врага!»

Но Клеопатра, согласно преданию, настояла на морском сражении, и битва происходит подле мыса Акциум, у северо-западных берегов Греции. Ожесточенное сражение длится много часов, и в какой-то момент флот Антония и Клеопатры оказывается заперт в заливе превосходящими силами Октавиана и его полководца Агриппы. Под командованием Антония и Клеопатры часть кораблей вырвалась из окружения – возможно, это был задуманный заранее маневр, возможно, – попытка отчаянного бегства. Как бы то ни было, Клеопатра уплыла, уведя с собой 60 кораблей своего египетского флота. И (здесь опять есть романтическая версия) Антоний, для которого любовь важнее всего, бросает свои войска, мчится за ней и поэтому проигрывает битву. С другой стороны, битва длилась еще много часов после того, как Антоний и Клеопатра покинули место боя. Но не исключено, что у них был какой-то план, не совсем понятный. Возможно, они отправились в Египет за свежими легионами для укрепления сухопутной армии. Во всяком случае, Антоний догоняет Клеопатру, поднимается на палубу ее корабля, и все то время, что они плывут до Египта, он с ней не разговаривает, то ли считая ее виновницей произошедшего, то ли пребывая в отчаянии. Он просто сидит на корабле, охватив голову руками. Только под конец этого их морского путешествия их как-то примирили, и они снова пытаются действовать вместе. Хитрый Октавиан, конечно, пытается вбить клин в трещину их отношений. Он начинает посылать Клеопатре гонцов с предложениями отречься от Антония. Намекает, что Антонию все равно конец, а вот если она его предаст, если она его убьет, тогда, может быть, сохранит свое царство. И здесь тоже очень запутанные интриги. Сегодня, с расстояния 2000 лет, нам очень сложно понять, какие были истинные намерения у них у всех, готова ли была Клеопатра предать Антония или же она действительно тоже его любила, но заигрывала с Октавианом, пытаясь как-то удержаться, а на самом деле была верна Антонию, или она уже понимала, что все равно погибнет. То, что Октавиан – человек совершенно безжалостный, к этому моменту было уже ясно. Во всяком случае, она укрывается в некоей усыпальнице вместе со своими богатствами. Вот тут Октавиан начинает волноваться. Он боится, что она покончит с собой и прикажет поджечь эту свою гробницу, и ее фантастические богатства сгорят. Его это очень волнует.

К. Бертен. Самоубийство Клеопатры. Около 1697 г.

С другой стороны, Антоний, который почему-то получает сведения от Клеопатры, что она покончила с собой… То ли она действительно собиралась уже покончить с собой, потом передумала, то ли это была провокация, но Антоний бросается на меч. Тут ему сообщают, что Клеопатра жива. Он приказывает немедленно нести себя к ней. И вновь Клеопатра то ли понимает, что их пути уже неразрывно вместе, то ли она действительно его любит. Его втаскивают в эту ее гробницу с огромным трудом. Она его оплакивает, рыдает. И эта последняя сцена, их последняя встреча и смерть Антония – говорит ли это явно о любви Клеопатры к нему или же она просто оплакивает свою судьбу, понимая, что она поставила не на того?

Посланцам Октавиана удается проникнуть в эту усыпальницу и не дать Клеопатре покончить с собой. Они убеждают ее выйти оттуда и таким образом прибирают к рукам ее богатства. Дальше Октавиан с ней встречается и вроде бы показывает ей, что он хочет, чтобы она осталась жива. Но она-то, конечно, хорошо понимает, зачем она нужна ему живая: чтобы провести ее в триумфе по Риму как трофей.

Смерть Клеопатры тоже окружена многочисленными легендами. Мы понимаем, что она отравилась. И основная легенда заключается в том, что Октавиан, естественно, приказал следить за ней, а ей не то в корзине с фруктами, не то с цветами, доставили ядовитую змею. Но тут есть версия, что она, уже понимая, что обречена, испробовала разные яды на рабах, приговоренных к смерти. Мы не можем быть уверены в этой детали, так же, как и в этой истории в целом. Поэтому снова дадим слово Плутарху: «Говорят, что аспида принесли вместе со смоквами, спрятанным под ягодами и листьями, чтобы он ужалил царицу неожиданно для нее, – так распорядилась она сама. Но, вынувши часть ягод, Клеопатра заметила змею и сказала: “Так вот она где была…” – обнажила руку и подставила под укус».

Впрочем, когда люди Октавиана ворвались, то оказалось, что ее две служанки тоже умирали. Наверное, все-таки вряд ли змея так быстренько успела всех перекусать. Может быть, про змею – это все-таки сказка. А есть версия, что у нее в заколке для волос хранился яд, который она приняла. И таким образом погибли и Антоний, и Клеопатра. А Октавиан Август стал правителем всего Римского мира.

Все сторонники Антония и Клеопатры быстро начали оказывать всякие услуги Октавиану. Ему с готовностью выдали Цезариона, сына Клеопатры, которого он конечно же приказал убить. Старшего сына Антония от Фульвии, который сражался вместе с отцом, он тоже приказал убить. Остальных детей отправил к своей сестре, к этой несчастной добродетельной Октавии, которая всех их и воспитывала.

Октавиан вернулся Рим, стал принцепсом, то есть первым среди равных – так по традиции назывался наиболее почтенный и уважаемый сенатор, который просто числился первым в списке Сената и первым мог высказывать свое мнение, но на самом деле конечно же стал фактически повелителем мира.

А нам осталась прекрасная история Антония и Клеопатры – или даже две истории: о великой паре возлюбленных, которые погибли, сохранив свою любовь до последнего дня, или о двух циничных политиках, объединившихся ради власти.

При этом он все равно оставался городом, гражданской общиной. То есть все земли, которые римляне подчиняли себе в это время, они не делали частью своего государства. В основном они заключали союзы с этими окружавшими их городами. Союзы эти были настолько неравноправны, что их жители оказывались в зависимости от римлян. Почему это важно? Потому, что римляне ценили свой город, потому, что римское гражданство – это было высочайшее достижение; жителю другого города в тот момент было очень непросто получить римское гражданство. Это великий почет, который приобретался ценой каких-то огромных услуг, оказанных городу. И потом, когда Рим завоюет уже огромные земли, римляне будут неразрывно связывать судьбу своего Города с большой буквы и всего остального мира в емкой формуле «Úrbi et о́rbi» – «городу и миру», где Рим сомасштабен всему остальному миру. Таково было представление римлян о своем городе в эпоху Республики, да и не только в это время.

А Рим продолжает разрастаться – вернее, власть Рима разрастается, но и сам город тоже. Вся Италия зависит от него. Начинается борьба за контроль над Средиземным морем. Начинаются знаменитые Пунические войны между Римом и Карфагеном и длятся долго, с множеством жертв, с множеством перипетий, на которые мы сейчас не будем отвлекаться. Но в конце концов Рим побеждает, и сначала практически все Западное Средиземноморье становится сферой влияния Рима, а параллельно с этим римские легионы двигаются на восток и подчиняют Балканы, Грецию, Ближний Восток. В той или иной форме какие-то завоеванные земли становятся римскими провинциями, какие-то восточные царства заключают договоры с Римом. Влияние Рима растет все больше и больше.

И вот в последние века до нашей эры Рим формально называется Республикой, но, по сути дела, уже является огромной мощной империей, занимающей гигантские территории. А дальше республика с ее свободами начинает прогибаться под тяжестью захватов. Казалось бы, при чем тут захваты? Но меняется все: законы, установления, обычаи, которые были рассчитаны на маленький или даже не очень маленький отдельный город, теперь должны учитывать существование этих гигантских территорий, принадлежащих Риму. Каким-то образом учитывать, что есть теперь огромные армии, которые очень часто формально, конечно, служат Риму, а фактически с каждым веком все больше служат своим конкретным полководцам. А ветеранов этих армий надо где-то селить, и им обычно обещают земельные участки, например, на захваченных территориях. Все прежние законы и установления трещали под напором хлынувших в Рим невероятных богатств и волн новой культуры – вернее, культур, новых религий.

И вот эта прежняя компактная, очень мускулистая и строгая республика, по крайней мере как нам ее описывают тоже историки, в которой слово «гражданин» было фактически синонимом слова «воин», с суровыми римскими добродетелями, с преданностью интересам города, с готовностью в любой момент пожертвовать жизнью ради Рима, – она уже совсем другая. Эти добродетели уходят в прошлое, меняется вся система ценностей, идет ожесточейнейшая борьба за власть, происходят гражданские войны. Войска Луция Корнелия Суллы заходят в Рим, чтобы, как он говорит, «освободить родину от тиранов», и изгоняют из города его противника Гая Мария и его видных сторонников. Потом войска Мария входят в Рим и учиняют террор в отношении своих противников. После смерти Мария в Риме вновь утвердится Сулла, и будет объявлен бессрочным диктатором, и займется массовым истреблением своих оппонентов. Гражданские войны, подкуп избирателей, много всего интересного происходит. И на волне всех этих безумных перемен появляется Юлий Цезарь, который получает в Риме неограниченную власть.

На некоторое время наступает относительное умиротворение. А затем заговорщики убивают Цезаря[41], и после этого события Рим снова утопает в гражданских войнах. И вот тут, в I веке до н. э., то есть почти за сто лет до момента прихода к власти нашего героя, начинаются события, непосредственно касающиеся его. Убийцы Цезаря – Брут, Кассий и другие побеждены его сторонниками. Самые яркие из последних – это Марк Антоний и Октавиан, которого позже назовут Октавианом Августом. Они сначала сражаются вместе против своих врагов, затем некоторым образом делят сферы влияния, и Антоний получает в управление восточные территории и отправляется в Египет, где ему предстоит встретить Клеопатру[42], а Октавиан остается в Риме. Очень быстро отношения между ними становятся все более напряженными. Это соперничество, борьба за власть, в которой Антоний и Клеопатра проигрывают и Октавиан фактически становится единовластным правителем всех территорий, подчиняющихся Римской республике. Вот только от самой республики уже почти ничего не осталось. Вернее, формально республиканская оболочка сохранилась, существовали названия и институты. Остался римский сенат, где заседали знатнейшие и наиболее уважаемые люди города, и конечно же они вроде бы должны все решать. Осталось множество выборных государственных должностных лиц – магистратов, в частности два консула, которых выбирают каждый год.

По итогам выборов два человека становятся консулами и в течение следующего года обладают высшей властью в городе – а теперь уже во всем государстве. За ними ходят ликторы, которые носят фасции – специальные пучки розг, в которые воткнуты топорики. Это символ власти высших магистратов: так, за консулами ходило самое большее число ликторов – 12. Республиканские декорации держались крепко, после победы Октавиана над противниками все вроде было, как раньше, как за несколько веков до этого. А на самом деле все изменилось. Потому что теперь реально у власти находится Октавиан Август. Человек, который ведет себя невероятно хитро. Он прекрасно понимает, что вся власть у него в руках. Он опирается на армию. Он уже победил Антония. И многие другие его противники повержены. Сенаторы тоже это понимают, но все делают вид, что это не совсем так. Существует странный баланс: Октавиан ведет себя очень тихо, очень скромно, он всячески подчеркивает свою незаметность, скажем так. Он называет себя принцепсом, то есть первым сенатором, первым среди равных. О нет, он не царь, ни в коем случае! Не император, не всеобщий господин. Он демонстративно дистанцируется от очень памятного всем образа Юлия Цезаря. Тот, все время занимая разные республиканские посты, как известно, вел себя так, что никогда не смолкали слухи о его стремлении к царской власти. Он принял 10-летнюю диктатуру (так называлась чрезвычайная должность в Риме, срок пребывания в которой ограничивался обычно 6 месяцами), принимал многочисленные почести, относился благосклонно к своему обожествлению, более того – разными способами подчеркивал свою легендарную связь с богами. И это различие сразу бросалось в глаза. Октавиан одевается очень скромно, живет в скромном доме. Настаивает на том, чтобы все ходили в домотканой одежде, то есть сделанной из ткани, сотканной женщинами его семьи. Это часть его политики, говорящей, что он как бы возрождает республику. Он – защитник строгих республиканских нравов, противник разнузданной роскоши. Свою собственную дочь Юлию он высылает из Рима, вроде бы за развратное поведение, хотя не исключено, что за участие в заговоре. Он такой суровый, строгий республиканец. И это все происходит в самое последнее десятилетие I века до н. э. – в начале I века н. э., когда Рим уже познал вкус невероятного богатства, видел его блеск. Видел огромные виллы и сказочные поместья аристократов. Уже знает о Лукулле[43] и его фантастических пирах. Слышал историю о том, как повар как-то раз подал Лукуллу роскошный, как всегда, но, по представлению последнего, недостаточно роскошный обед и на вопрос возмущенного хозяина ответил, что сегодня не ждут гостей, – а в ответ получил бессмертное «Лукулл обедает у Лукулла». Все должно быть неизменно изысканно, десятки перемен блюд, продукты к столу со всех концов империи, расточительно роскошные одеяния у римлян и у римлянок…

На этом фоне Октавиан с его строгостью, с его умеренностью должен, очевидно, производить хорошее впечатление. Что не мешает ему, естественно, тратить деньги на гладиаторские игры, на развлечения для народа, что тоже все очень любят. Он приходит в сенат и говорит с сенаторами тихо, опустив глаза, называет их отцами, то есть всячески показывает, что он их слушается. Но сенаторы очень хорошо знают, что лучше не возражать, потому что есть много историй о том, как Октавиан обходился с теми, кто каким-то образом ему не угодил: кого-то он казнил, кого-то ссылал, с кем-то расправлялся чуть ли не собственноручно, – это впечатляло. И сенаторы, хоть он всячески подчеркивал, что они все решают, почему-то предпочитают всякий раз голосовать по важным решениям так, как голосует Октавиан.

Он даже иногда соглашается с ними, когда они ему возражают, – но только по второстепенным вопросам. А в важных делах осмотрительный и безжалостный Октавиан получает то, к чему стремится: с одной стороны, он сосредоточил в своих руках высшую власть (все время отказываясь занять должность диктатора, к чему его неоднократно призывали), а с другой – сумел избежать чрезмерного раздражения знати, где-то делая ей уступки и позволяя сенаторам сохранить лицо. И очевидно, благодаря этому в течение нескольких десятилетий он удерживается у власти. Все счастливы, что войн гражданских больше нет. Войны на окраинах империи у него оказались не очень успешны. Самым страшным позором было, конечно, когда его полководец Квинтилий Вар попал в засаду в Тевтобургском лесу, и германцы уничтожили его войско. И Август потом бился головой о стену и кричал: «Вар, верни легионы». Но в целом все идет спокойно. Денег много. Расцветает культура. Век Августа – это золотой век римской поэзии, когда пишут Вергилий, Гораций, Овидий, даром что последний будет сослан в ужасное, дикое и холодное Причерноморье – в те места, которые мы сегодня называем Молдавией, и будет в стихах описывать, что здесь так холодно, что вино замерзает в сосуде и превращается в лед. Во всяком случае, это время блистательного подъема культуры, римского духа – ну или, по крайне мере, выглядит таковым. Может быть, и есть где-то недовольные исчезновением былых вольностей, но – наглядный пример soft power – вольности уходят так постепенно, умирают так тихо, что это, пожалуй, и не очень заметно.

В 14 году Август умирает, и, естественно, встает вопрос о наследнике. Если бы в Риме была царская династия, то вопрос о наследовании решался бы как полагается: у царя имеются дети или еще какие-то родственники, которые ему наследуют. Но формально в Риме нет никакой монархии, это республика. Великий немецкий историк, один из самых крупных специалистов по Риму всех эпох Теодор Моммзен отчеканил такую формулу: принципат умирает вместе с принцепсом. То есть умирает принцепс, умирает правитель, и кто будет дальше – непонятно. Ну, конечно, предполагалось, что по умолчанию это будет кто-то из родственников Августа. А вот с родственниками у него было плоховато.

Ж.-Ж. Тайлассон. Вергилий читает «Энеиду» Августу и Октавии.[44] 1787 г.

У Августа, как часто случалось в это время, за его довольно долгую жизнь сменилось несколько жен. Когда-то в римской республике развод казался чем-то совершенно небывалым. Восхваляли матрон, которые после смерти мужа ни за что не соглашались снова выйти замуж, – но все это осталось в прошлом. Брак в Риме воспринимался достаточно просто. Семья на шкале римских ценностей стояла чрезвычайно высоко, но любовь к ее созданию имела отношение самое отдаленное. Заключение брака в первую очередь было имущественным контрактом. Мы знаем, что в Риме у женщин не было даже личных имен, были только родовые имена: всех женщин из рода Юлия звали Юлиями, а всех женщин из рода Октавиев звали Октавиями, сколько бы их ни было. Глава семейства передает свою дочь – свое имущество – другому человеку, они заключают об этом контракт. Если мы говорим о верхах, то здесь браки имели еще и политическое значение – для установления связей, формирования влияния, сохранения, преумножения и передачи богатств рода. Собственно, все.

В связи с этим разводы тоже осуществлялись очень просто, без особого надрыва и общественного осуждения, если нужны были другие связи, заключались другие союзы. И вот Август несколько раз был женат. У него была дочь Юлия, печально известная своим дурным поведением, у него были внуки, то есть непосредственные потомки. Про Юлию речи нет, потому что женщины вообще не наследовали конечно же в Риме власть, а внуки умерли раньше деда. Последнюю свою жену Ливию Август явно любил, если эти слова применимы к Древнему Риму. Она была замужем уже до того, как Август увел ее от мужа – Тиберия Клавдия Нерона. У нее был сын Тиберий – будущий император, и у нее уже после того, как Август развел ее с мужем, а произошло это, когда она была беременна, родился сын Друз. Поговаривали даже, что, может быть, это не сын первого мужа Ливии, а сын Августа, может быть, у них и раньше был роман. Август вообще был, несмотря на весь его облик хранителя древних нравов, весьма любвеобилен. Как бы там ни было, но, во всяком случае, Август женится на Ливии и до конца дней будет жить с ней. И конечно же, когда выясняется, что у Августа нет прямых потомков, Ливии, которая пользовалась большим влиянием на мужа и на политические дела, естественно, хочется, чтобы власть унаследовал ее сын. Младший из ее сыновей Друз умер раньше Августа. После него осталось потомство, важное для нашей истории, – его-то внуком и будет Калигула.

Но был у Ливии и другой сын – Тиберий. Ливия всячески добивается того, чтобы Август сделал Тиберия наследником. Август усыновил Тиберия. Это тоже было в Риме делом обычным: усыновляли направо и налево того, кого считали нужным, чтобы оставить им богатство, как-то узаконить положение человека в городе. Это считалось совершенно в порядке вещей. Если человек усыновлял кого-то, то предполагалось, что усыновленный будет наследником этого человека, и он воспринимался как родной сын. Октавиан Август своим влиянием был обязан тому, что он был внучатым племянником Юлия Цезаря, но Цезарь его усыновил, поэтому он считался сыном Цезаря. И теперь он сам усыновляет своего пасынка, сына своей жены, для того чтобы укрепить его права, а вдобавок еще и женит его на своей беспутной дочери Юлии. Совершенно не смущаясь тем, что у Тиберия на тот момент была жена, у них был ребенок. Ради политических шахмат можно просто передвигать людей, как фигурки. При этом говорили, что Тиберий очень любил свою первую жену, и даже через несколько лет с трудом мог видеть ее, потому что вынужденная разлука с ней причиняла ему страдания. Но пришлось ему некоторое время быть женатым на Юлии. Детей в этом браке не было. Зато у Тиберия был сын от той самой его любимой жены.

Здесь разговор об отцах и детях, сыновьях и наследниках имени и имущества переходит на почву зыбкую и опасную – к вопросам наследования власти. Дело в том, что, в отличие от имущественного наследования, передача власти по наследству в Риме только набирала обороты и далеко не всем представлялась нормальной. Эта тенденция будет набирать обороты, но утвердится еще только через пару сотен лет. Рассказ об этом дополнительно осложнен тем, что в нем есть множество людей, носящих похожие или одинаковые имена. Вот у Тиберия был брат Друз, с которым у них были очень хорошие отношения, и поэтому своего сына он тоже назвал Друзом, и он нам тоже еще пригодится. У Тиберия есть сын от первой жены, ну и вроде бы по логике Тиберий наследует Августу после его смерти, а затем Тиберию наследует его сын.

Агриппина, жена Германика и мать Калигулы

Но Август рассуждает совершенно по-другому. Очень трудно прорваться через рассказы древних историков, которые в мельчайших подробностях описывают отношения Августа с Тиберием, Августа с Ливией и множеством других людей, но все очень пристрастны. Все, что связано с Тиберием, они описывают в довольно мрачных тонах. Но, надо признать, он и в самом деле был не самый приятный правитель. Что до его брата Друза, то у него были дети, и среди них самый важный для нас – сын Друза, племянник Тиберия, которого звали Германик. Ну на самом деле у него было длинное римское имя, но народ прозвал его Германиком за его победы над германцами. Германик смолоду был очень популярным воином. Любимец армии, он успешно воевал за Рейном с германцами – именно там, где незадолго до него Квинтилий Вар потерял свои легионы, горько оплаканные Октавианом Августом. И вот Август усыновляет Тиберия, но требует, чтобы Тиберий усыновил своего племянника Германика, что и делается. Таким образом, Август как бы прочертил линию будущего наследования: за ним будет править Тиберий, а после Тиберия не сын Тиберия, а его племянник Германик.

Пока крутится клубок этих семейных и государственных интриг, в 12 году у Германика рождается сын – и это уже не первый его ребенок, у него несколько сыновей, несколько дочерей, – которого называют Гаем.

Предположительно от солдат легионов, которыми командовал Германик, этот сынок получает любовное прозвище Калигула, буквально – «сапожок», уменьшительно-ласкательное от итальянского «калига», что значит «сапог». Но это, конечно, не сапог в нашем понимании – скорее, достаточно высокая кожаная сандалия с плетением вдоль голени, в которых ходили легионеры. Дело в том, что мать Калигулы, жена Германика Агриппина, приехала к мужу в его военное расположение и принялась одевать своего сына как крошечного легионера. И вот вроде бы поэтому воины его ласково называли Калигулой и очень любили этого «сына полка». Есть разные слащавые истории о том, как однажды воины чуть не восстали или не хотели идти в наступление, но, увидев маленького Калигулу, устыдились. В общем, очень популярный в войсках Германик передал свою популярность и сыну.

Калигула родился в 12 году, а в 14-м умирает Август. Тиберий, дядя Германика, становится императором. О Тиберии в основном пишут плохо. В трудах римских историков он начал череду дурных злых императоров, о которых пишут с неизменным отвращением. При всех их различиях, тут можно усмотреть общий сценарий: поначалу правитель был милым, хорошим, симпатичным, а потом озверел. Но может быть, так действительно было: сначала, только вступив на престол, император пытается заигрывать с сенатом, показать себя с хорошей стороны, а потом берет власть в свои руки, и тут начинается.

Тиберий, став преемником Августа, сначала следует заветам своего отца. Он ведет себя аккуратно, он очень вежливо разговаривает с сенаторами, он называет их, как полагалось, «отцами сенаторами». Мало того, он дает сенату ряд очень важных прав. Например, раньше высшая судебная власть была у народных собраний – комиций, а теперь он делает высшей судебной властью сенаторов. Он всячески дает понять, что он их слуга. Ну, в общем, все делается вроде бы правильно.

В это же время Германик воюет с германцами, добивается успехов. В 17 году, через три года после вступления Тиберия на престол, герою устраивают триумф в Риме, а это величайший почет, о каком только может мечтать полководец. Германик торжественно проходит по всему Риму, за ним везут его трофеи, ведут пленных. И его семья, включая маленького Калигулу, которому вот-вот исполнится пять, стоит в центре города, и радостно разделяет триумф отца, купаясь в лучах его славы. Это же наблюдает и Тиберий. И, судя по всему, Тиберию это нравится гораздо меньше. Тиберий к этому моменту уже человек не очень молодой. Германик – его наследник, его племянник, сын его любимого брата, казалось бы, он должен радоваться, но не такова обстановка в Риме. Каждый, получивший власть, думает о том, как бы ее не потерять. Очень трудно сказать, как было на самом деле, по этому поводу тоже рассуждали разные древние историки, и потом уже историки современные нам, сам Тиберий не оставил никаких мемуаров или даже обмолвок, но очень сильно предположение о том, что Тиберий видел в Германике какую-то угрозу своей власти. Во всяком случае, через некоторое время Германика отправляют на Восток.

Это не ссылка, управление восточными провинциями – это всегда богатство, это почет и уважение, это хорошее назначение. В то же время – его отсылают подальше из Рима. Его отправляют на Восток с семьей. И дальше до нас доносятся только глухие и противоречивые вести. Германик там и воюет, и организует управление, и много чего делает, а потом отправляется в Египет, что вообще ему делать не полагалось без специального разрешения принцепса. Египет был чрезвычайно ценной частью Римской империи, оттуда шли огромные богатства. Египетские урожаи обеспечивали столь заметную часть пропитания империи, что туда просто так полководцу отправиться было нельзя: все помнили, как Марк Антоний отправился в Египет и стал там с Клеопатрой править практически независимо. И тем не менее Германик отправляется в Египет, в Александрию, хотя должен был находиться в Сирии. А вернувшись наконец в предписанную ему Сирию, 34-летний, здоровый и полный сил Германик внезапно заболевает и умирает… В его смерти обвиняют римского наместника в Сирии Гнея Пизона. У них перед этим был долгий и острый конфликт.

По Риму немедленно расползаются слухи: может быть, он отравлен не просто так, а по приказанию Тиберия? Мы не знаем, так это или нет. В последующие годы мы видим Тиберия как невероятно подозрительного, мрачного, жестокого и хитрого правителя. Очень может быть, что он решил разделаться с племянником, но доказательств, естественно, никаких нет. С этого момента по понятным причинам, мягко говоря, осложняются отношения между семейством умершего Германика и Тиберия. Вдова Германика Агриппина, как и полагается по римским обычаям того времени, кремирует тело своего мужа на Востоке, в Антиохии, а урну с его прахом везет в Италию. Страна погружается в траур по Германику – официальный, но и народный, который показывает, насколько он был популярен. Когда прибывает корабль, на котором Агриппина с маленьким Калигулой везет его прах в Италию, ее встречают легионеры, воевавшие с Германиком. Они сопровождают его прах до Рима. По пути их встречают сенаторы, ему пришли поклониться знатные жители Рима, и прах Германика торжественно хоронят в мавзолее, где уже покоится император Август. Примечательно, что Тиберий не участвует в этих похоронах. Хотя он встречает родственников, и Агриппина даже требует разбирательства смерти ее мужа. Начинается дело, но Пизон, правитель Сирии, покончил с собой, вероятно, чего-то опасаясь. Это рождает новую волну слухов, что не иначе это Тиберий велел его убить. Но ничего не выяснилось, никто не был наказан, и жизнь идет дальшее.

Б. Уэст. Агриппина сходит на берег с прахом Германика в Бриндизии. 1768 г.

А дальше характер Тиберия совсем портится: он становится все более подозрительным, все более жестким и жестоким. Одним из проявлений этого было то, что он снова начал применять закон об оскорблении величия. Это был очень интересный закон, который существовал еще с давних времен. Но только раньше, в республиканскую эпоху, его применяли к тем, кто оскорбил величие города Рима, скажем, надругался над какими-то символами государственной власти или совершил предательство. Вот это было оскорбление величия, которое каралось казнью. При Августе этот закон начали применять по отношению к принцепсу. То есть если ты дурно говоришь об Августе и уж тем более если ты изменяешь великому Августу, то к тебе могут применить этот закон. Тиберий, вступив на престол, объявил, что все наиболее важные процессы, включая обвинения по этому закону, будут обязательно рассматриваться в сенате. Еще один поклон в сторону сената. Но прошло некоторое время, и он стал сам его применять и вообще стал все жестче относиться к своим врагам. А среди своих врагов он явно числил Агриппину, вдову своего племянника, и ее старших сыновей – маленький Калигула, очевидно, не воспринимался всерьез. И поэтому в следующие годы одновременно разворачивается несколько сюжетных линий. Тиберию все меньше нравится Рим. Это сама по себе вещь невероятная. Римские императоры, и вообще римские политики, редко покидали Рим. Конечно, они могли отправляться на войну – как Цезарь, например, который долго очень находился в Галлии, но потом, разумеется, вернулся в Рим, чтобы бороться за власть. Их могли посылать для управления разными провинциями. Консулы зачастую командовали армиями за пределами Рима. Но центр власти, безусловно, находился в Риме, так что любой консул, и уж тем более император, стремился находиться у средоточия власти, а если и покидал столицу, то стремился как можно скорее туда вернуться.

Тиберий же, наверное, чувствовал угрозу от сената. Несмотря на все жесты благоволения в сторону сената, вероятно, у него остаются какие-то подозрения. И наверное, это было взаимно: чем жестче себя вел Тиберий, тем больше было недовольство сената, тем тяжелее и неотступнее его подозрения. Он все больше опирается на ту силу, которая была создана еще Августом и которая позже, уже в последующие века, станет абсолютно неуправляемой, но пока императоры еще могут на нее положиться.

Эта сила – преторианская гвардия, своего рода личная охрана императора. И насчитывает она в этот момент уже несколько тысяч отборных воинов, которым лучше всего платят, которые находятся в Риме неотлучно и охраняют императора. Позже они уже поймут, что могут как охранять императора, так и свергать его и ставить другого. Но пока для Тиберия это его главная опора. Он все больше доверяет именно преторианцам. В 14 году он делает префектом претория, то есть главой преторианцев, человека по имени Луций Элий Сеян, которому он довольно длительное время полностью доверял. Сначала гвардией командовали двое префектов, но с 15 года Сеян оказывается единоличным командующим. Тиберий не делает его своим соправителем, но фактически у Сеяна огромная власть. Мало того, Тиберий нередко уезжает из Рима и постепенно обосновывается на прекрасном острове Капри на юге Италии, где для него строят роскошный дворец и где, если верить Светонию и другим историкам, творились какой-то запредельный и жуткий разврат, жесточайшие пытки и казни. Понять, сколько в этих рассказах правды, а сколько преувеличений, очень трудно. Нет сомнений лишь, что Тиберий действительно последние годы своей жизни живет на Капри и не возвращается в Рим, а в Риме от его имени правит Сеян, которому уже воздвигают золотые статуи, которого воспевают и в руках которого реальная власть.

Параллельно с этим, не в один день, а постепенно начинают обрушиваться репрессии на семью покойного Германика. Очевидно, Тиберий и с их стороны тоже ощущал какую-то опасность и послал в Сенат письмо, в котором обвинил Агриппину и старшего сына Нерона в высокомерии и строптивости (политических обвинений не выдвигалось, как ни странно). Против старших сыновей Германика последовательно выдвигаются различные обвинения. Легко предположить, что их мать, которая была уверена, что Германика отравили по приказанию Тиберия, могла говорить об этом с сыновьями. Скорее всего, слуги доносили о разговорах домашних. И вот задерживают одного из сыновей и отправляют вместе с матерью в ссылку. Тиберий все больше подозревает семью Германика в каких-то преступлениях.

Тут надо помнить, что все это происходит в рамках одного семейства – Германик был племянником Тиберия. У Германика была сестра, то есть тоже племянница Тиберия, которую звали Ливилла, и тот выдал ее замуж за своего сына от первой жены, которого звали Друз. Эта Ливилла еще сыграет мрачную роль во всей истории, хотя и здесь нам придется пробираться сквозь путаницу свидетельских показаний.

Сначала Тиберий, похоже, хотел как-то приручить родню Германика или же просто держать их под контролем. Во всяком случае, старшего сына Германика – Нерона, своего внучатого племянника, он женит на своей внучке, дочери Друза и Ливиллы. При этом говорили, что эта внучка Тиберия обо всем, что делал или произносил ее муж, докладывала своей мамочке. А мамочка дальше как-то тоже интриговала, несмотря на то что это был ее племянник, а не только ее зять. Возможно, это и стало основой для обвинения Нерона и Агриппины и их последующей высылки.

Их дальнейшая судьба туманна, но печальна: то ли Нерон умер сам, то ли покончил с собой, то ли его уморили голодом. Агриппина то ли покончила с собой, то ли ей помогли умереть. Во всяком случае, Тиберий с ними расправился. В живых остались средний сын Германика и маленький Калигула. Среднего сына бросают в тюрьму, где он проведет несколько лет, и в конце концов его уморят голодом, и говорили, что умирая, он кричал страшные проклятия в адрес Тиберия, а рабы, охранявшие его камеру, его избивали. А пока средний брат сидит в тюрьме, Калигула остается с тремя своими сестрами, которых он очень нежно любит, что потом породит разговоры о каких-то противоестественных отношениях между ними. Поначалу Калигула с сестрами живут у прабабушки – вдовы Октавиана Августа Ливии, потом у бабушки. На девушек никто привычно не обращает внимания, а Калигула еще мал. Но, естественно, на всякий случай за ним тоже присматривают. Тиберий всех своих воображаемых и реальных врагов победил, надежность власти обеспечил и, казалось бы, может жить спокойно. Но не тут-то было. Умирает его сын Друз, и ходят слухи, что его отравил тот самый префект Сеян, которому Тиберий так доверяет, которому воздвигают статуи, который практически правит за него. Но почему?

И здесь мы снова сталкиваемся с очень сложной ситуацией, когда надо разобраться в том, что говорят историки. Но историки опираются на то, что заявлял Тиберий, а с Тиберием сложно разобраться, где правда, где ложь. Во всяком случае, похоже, что ходили слухи о влюбленности Сеяна в жену Друза Ливиллу, и поэтому якобы они сговорились и отравили Друза. Правда это или нет, сказать сложно. Есть и другая версия, что вся родня Германика была погублена Сеяном. И вновь – почему? А потому, что он хотел сам наследовать Тиберию. Где здесь правда? В этих гипотезах и слухах можно блуждать очень долго. У префекта претории были основания надеяться, что, если он женится на Ливилле, он станет, пусть и дальним, но родственником Тиберия. Так почему бы Тиберию его не усыновить, если он так ему доверяет? Был ли он действительно влюблен в Ливиллу или это тоже часть политической интриги? Или это просто все придумано задним числом? Можно выбрать любую версию. Сложность заключается в том, что позже Тиберий свалит на Сеяна уже все возможные грехи. Похоже, что Тиберий хоть и сидит на Капри, но очень внимательно следит за тем, что происходит в Риме. Мало того, есть даже версия, ее и придерживается Светоний, что Сеян был нужен Тиберию для расправы с потомством Германика, для этого он его и возвышал. Хотя и без этой инструментальной функции преторианцы – это такая сила, с которой надо было вести себя очень осторожно. В чем бы ни была причина, еще несколько лет после гибели Агриппины и старшего сына Германика и после заточения его среднего сына Сеян остается практически главным обладателем власти в Риме.

Тиберий сидит на Капри и там развлекается всякими очень странными и неприятными способами. А потом, когда Калигуле исполняется 17 лет (вполне взрослый по тем временам человек), ему приказывают переехать к императору на Капри. Вряд ли его могло обрадовать приглашение человека, который уже погубил его мать, может быть, погубил его отца, погубил одного его брата и держит в тюрьме другого. Но ослушаться невозможно, по приезде его принимают как внучатого племянника, радостно, он тоже должен делать вид, что ведет себя хорошо. И дальше историки пускаются в описания самого Калигулы. Надо иметь в виду, что все эти описания сделаны задним числом, уже после того, как Калигула побывал императором, тираном, был убит, и поэтому историки не отказывают себе в черных красках. Не скупясь на детали, они описывают, какой он был страшный урод, какие у него были редкие волосенки на голове, а зато шея покрыта щетиной, какие у него были злобные черты лица и как он специально перед зеркалом какие-то особо устрашающие рожи корчил. Указывают, что у него были тоненькие-тоненькие ножки и огромные ступни. Что он всегда был очень бледный, с безумными глазами. Но если посмотреть на портреты Калигулы, то там ничего особенно безобразного не видно. С другой стороны, очевидно, скульпторы явно не хотели изображать очень уж страшного человека, особенно когда он становится императором. Тут уж не до размера ступней.

Читая все эти ужасающие описания внешности Калигулы, стоит помнить, что расхожее римское «в здоровом теле – здоровый дух» для римлян означало вовсе не призыв к утренней зарядке. Это означало убежденность в том, что есть глубинное соответствие внешности человека и его духовных качеств. Недаром в античности была очень популярна физиогномика: исходя из представлений о тесной взаимосвязи духовного и телесного начал, по внешности судили о характере человека. Поэтому, когда историки описывают уродство Калигулы, они тем самым утверждают его омерзительные душевные качества – по крайне мере, им так кажется. И вот, рассказывая о том, как он вел себя во дворце Тиберия на Капри, они тоже не скупятся в разных ужасных упреках в адрес Калигулы. А винят его в том, что он постоянно вел себя совершенно бесстрастно. В это время он еще никаких ужасающих рож не корчил, а все время соблюдал полное спокойствие. И это рассматривается как доказательство его бесчувствия. Вот Тацит, которому очень не нравится Калигула, пишет: «Тогда же Гай Цезарь[45] отправившийся с дедом на Капреи, взял в жены дочь Марка Силана Клавдию; скрывая под личиною скромности огромные притязания, он настолько владел собою, что ни осуждение матери, ни гибель братьев не исторгли у него ни одного возгласа; как начинал день Тиберий, тот же вид, почти те же речи были и у него. Отсюда ставшее впоследствии широко известным крылатое слово оратора Пассиена: никогда не бывало ни лучшего раба, ни худшего господина». Вот чем ужасен Калигула: он не тоскует по матери и братьям, а ведет себя, как ведет себя дедушка. Он такой безупречный раб, и потом будет ужасный господин. Но, если вдуматься, это просто молодой мальчик, который находится в полной, безграничной зависимости от своего капризного, все более подозрительного, все более тиранического деда, который прекрасно понимает, что в любой момент с ним могут разделаться – он видел, как это бывает. Было бы, наверное, странно, если бы он публично и горько оплакивал мать, тем самым провоцируя Тиберия на какие-то действия против него.

Б. Пинелли. Сеян арестован и приговорен к смерти. Из серии «Романская история». 1810 г.

В самом деле, если бы это был не Калигула, а другой человек, к которому историки относились бы получше, они написали бы, какое у него было самообладание, как он владел собой, как он достойно держался, – наверняка он переживал, но чувств своих не показывал. Тут вопрос в точке зрения, конечно. Но вот Калигула действительно женится на дочери одного из очень влиятельных придворных. Он ведет себя абсолютно спокойно. А Тиберию тем временем достаточно просто держать этого мальчика под контролем. Его главный враг – это Сеян, и в конце концов он обвиняет Сеяна в измене, во всех грехах, и его казнят. Ливиллу тоже отправляют в заточение, и не совсем понятно уже, уморили ее голодом, умерла ли она сама, – во всяком случае, с ней тоже разделались. Но, что характерно, Сеяна обвиняют и в том, что он хотел всех наследников Германика погубить, и он отравил сына Тиберия, и клейма на нем ставить негде. Но когда Сеяна казнят, то брат Калигулы все еще сидит в тюрьме, никто его оттуда не выпускает, и после этого его уморят голодом. А Калигула по-прежнему сидит на Капри. Но Тиберию в этой веселой семейке надо найти себе наследника. А у него вообще-то есть внук, которого зовут Тиберий Гемелл. Этот внук – сын его сына Друза и этой коварной Ливиллы. Дальше начинаются разговоры, что, может быть, он считал, что этот Гемелл не сын его сына, а сын ненавистного Сеяна – тут снова полный туман и клубятся темные слухи. Может быть, дело в том, что Гемелл был моложе Калигулы. Но, по сути дела, у Тиберия осталось два подходящих на роль наследника близких родственника мужского пола: это Гемелл, его внук, и Калигула, его внучатый племянник.

Составляя завещание, Тиберий делит свои богатства, свои владения поровну между Калигулой и Гемеллом. Может быть, это было знаком того, что он хотел их сделать соправителями. Может быть, он просто никак не мог принять решение. В 37 году Тиберий умирает. При нем в этот момент находился Калигула и еще один очень важный человек – новый префект претория, назначенный после смерти Сеяна, которого звали Квинт Невий Макрон. О смерти Тиберия, к слову, тоже ходили самые невероятные слухи. Говорили, например, что он в последние годы перед смертью хотел разделаться и с Калигулой, а вот Макрон, почему-то покровительствующий Калигуле, его отговорил. Говорили, что, когда Тиберий лежал при смерти и все уже думали, что он мертв, и готовились к похоронам, он внезапно пришел в себя и заговорил. И это привело Калигулу в такую ярость, что он тут же его задушил. Говорили, что просто Тиберия или отравил Калигула или Макрон, или задушили его. Во всяком случае, какие-то такие обвинения вокруг них втали. Очень может быть, что так оно и было, и нельзя не согласиться, что у Калигулы имелись определенные основания желать скорейшей смерти своего двоюродного деда.

А после смерти Тиберия ни о каком разделе власти между Калигулой и его двоюродным братом Гемеллом речи нет. Калигула еще даже не доехал до Рима, а его уже провозглашают императором. Похоже на то, что в этот момент ему очень сильно помогают два человека намного старше его, которые очень в нем заинтересованы, очевидно поставили на него, и сначала обеспечили именно ему приход к власти, а затем подсказывают ему, как дальше себя вести. Это, во-первых, Квинт Невий Макрон, за которым стоят преторианцы, – а это очень большая сила. И во-вторых, это его уже бывший тесть Марк Силан, потому что первая жена Калигулы очень быстро умерла. Марк Силан – один из знатнейших сенаторов, старейший, окруженный огромным почетом. Они его недвусмысленно поддержали, а за ними, конечно, стояла целая сеть их близких, друзей, зависящих от них людей, их вольноотпущенников, родственников, – целые кланы, в свою очередь поддержавшие Калигулу.

Тиберия хоронят торжественно в мавзолее Августа. Калигула начинает выстраивать свои отношения с сенатом по знакомой схеме: первые два года его правления – это просто рай для сенаторов. Может быть, они и понимали, что это ненадолго, но, во всяком случае, молодой император (а Калигуле было 25 лет) очень аккуратно ведет себя с Сенатом. Сама его молодость была очень непривычной – и Август, и Тиберий, и Юлий Цезарь стали правителями уже в достаточно зрелом, а по меркам Древнего Рима, скорее, даже пожилом возрасте.

И вот Калигула снова произносит речи, называет их отцами сенаторами, говорит об их мудрости и незаменимости для Рима, дает Сенату разнообразные права. Между делом он намекает, что было бы неплохо обожествить Тиберия, но сенаторы совсем этого не хотят. Тиберий не вызывал у них никаких добрых чувств. И Калигула смиряется с этим: все будет так, как хотят сенаторы.

Три месяца продолжаются роскошные праздники по поводу вступления Калигулы на престол. Гладиаторские игры, травля зверей, раздача огромных денег. Причем Калигула сначала по завещанию Тиберия раздавал деньги, потом по завещанию своей прабабушки Ливии, которая умерла за 8 лет до этого и тоже оставила разным людям, римскому народу деньги – но вот беда, скупой Тиберий все это прибрал, а теперь Калигула восстанавливает справедливость и раздает деньги от имени своей давно покойной прабабушки, от своего имени – все в восторге. Он усыновил своего двоюродного брата Гемелла, то есть таким образом сделал его вроде бы своим наследником. Он объявил сенаторам, что теперь-то все будет замечательно, отменил закон об оскорблении величия и приказал принести судебные дела, которые велись при Тиберии, и все их сжечь. Казалось бы, это уже давно закрытые дела. Все так, но в них содержалось огромное количество доносов, которые сенаторы писали друг на друга, их показания, которые погубили разных людей. И вот Калигула сказал: начинаем с чистого листа, все сжигаем. Историки, впрочем, говорят, что, скорее всего, он сжег копии, а оригиналы оставил себе. Но в тот момент никто этого не знал.

Роскошные празднества, молодой милостивый император, которого никто, разумеется, в этот момент не считает безумным. Все идет как нельзя лучше. При этом у императора братья погибли, но остались три сестры. Старшая Агриппина пока держится в тени, а вот Ливилла и Друзилла были очень близки к императору. Вот про них-то потом были подозрения, что они связаны с императором какими-то противоестественными отношениями. Он им доверял, он с ними советовался. Друзилла уже дважды была замужем, и ее второй муж Эмилий Лепид был близким другом Калигулы (и его тоже подозревали в любовной связи с Калигулой – вот что значит репутация). Получается, что, с одной стороны, у него есть поддержка весомых старших – Макрона, Силана, которые обеспечили ему вступление на престол и которые дают ему очень разумные советы. И есть окружающая его и очень близкая ему молодежь, которая, конечно, тоже хочет влияния. Дальше, как водится, есть разные объяснения того, что произошло. Мне кажется, что правители очень не любят быть кому-то обязанными и благодарными. Макрон и Силан помогли ему, и уже одно это могло стать причиной дальнейших их бедствий. А с другой стороны, через несколько месяцев после вступления на престол Калигула тяжело заболевает. Мы не знаем, чем именно, но окружающие предполагают, что он при смерти. Детей у него нет, и неясно, кто будет наследником. Похоже, что в этот момент Макрон принял совершенно резонное решение: есть Гемелл, внук Тиберия и двоюродный брат, а теперь еще и приемный сын Калигулы. Ясно, что он должен быть наследником.

И очевидно, тут начались какие-то переговоры у сенаторов. Что-то обсуждалось, и это обсуждение совершенно не нравится сестрам Калигулы и Лепиду, которые понимают, что сейчас Гемелл взойдет на престол и они лишатся своего влияния. А Калигула осыпает сестер богатствами, подарками, они возлежат на пиру рядом с ним, на том почетном месте, где должна возлежать жена хозяина, то есть у них огромная власть – и она вот-вот уплывет у них из рук.

А Калигула меж тем выздоравливает. И то ли ему оклеветали Макрона, то ли он действительно увидел какой-то заговор, во всяком случае, он первым делом обрушил свой гнев на несчастного Гемелла, который был очень молод и ни к чему подобному не готов. Он даже никогда не сражался, даже меча в руках не держал. Поэтому, когда к нему пришли центурионы с приказанием умереть, как пишут римские историки, он даже не знал, как покончить с собой, а это редкий случай в Риме. Пришлось его обучать, как это делать, но учителя были умелые. Таким образом, Калигула избавился от Гемелла. А дальше он быстренько избавился и от своих старших советников. Он снял Макрона, на этот раз действуя неторопливо: нельзя просто так казнить префекта преторианцев, потому что они могут вступиться за своего командира. Поэтому он сначала снял его с этого поста и назначил на тоже очень почетную должность префекта Египта – того самого богатого и манящего Египта. И Макрон готов был отправиться туда, но, когда он уже почти садится на корабль, его обвиняют в измене, и судьба его решена. Взамен ему Калигула назначает сразу двух префектов претория: Луция Аррунция Стеллу и Марка Аррецина Клемента. Кстати, это очень характерная черта любого тирана – возвышать малознатных людей, которые будут полностью зависеть от его расположения. Таким образом, преторианскую гвардию возглавляют люди, зависящие от самого Калигулы. Дальше он разделался со своим бывшим тестем Силаном. Здесь тоже интересно проявились римские нравы. Силан был человеком, который имел право первого голоса в сенате, это был огромный почет. Калигула изменил порядок голосования, и Силан лишился этого почета. Казалось бы, беда невелика. Но Силан прекрасно понял, что это начало его конца. И он решил не дожидаться того момента, когда Калигула его обвинит в предательстве и казнит, потому что тогда бы у него конфисковали все имущество, и его родным ничего бы не досталось. Поэтому он предпочел покончить с собой. Вот таким образом Калигула избавился от своих старших советников, которым он многим был обязан. А в остальном продолжается достаточно спокойная жизнь. Но мысль, что надо окружать себя не слишком знатными людьми, что сенаторы в силу своего положения его враги, очевидно, уже пустила ростки, хотя он пока демонстрирует прежнее почтение к сенату. Но начинает очень много делать для римских провинций. Он последовательно поднимает и возвышает тех, кого называли новыми людьми, стараясь таким образом найти какой-то противовес сенату. И параллельно с этим он хочет получить наследника. Его первая жена умерла. Свою вторую жену он просто украл с ее собственной свадьбы с другим человеком. Спустя довольно короткое время, когда выяснилось, что она продолжает общаться со своим предыдущим женихом, он их обвинил в измене, развелся с ней и выслал обоих.

Через некоторое время он женится снова, предварительно разведя знатную матрону с ее мужем. Говорили, что муж даже сам, якобы увидев, что она нравится Калигуле предложил ей развестись. Во всяком случае, Калигула женится в третий раз. Но вскоре вроде бы обвиняет жену в том, что она бесплодна – она действительно никого не рожает, и он с ней тоже разводится. Это всегда интерпретируется как проявление странной, дикой взбалмошности императора: одну он похитил со свадьбы, женился и тут же развелся, муж сам предлагает свою жену императору – какой-то цинизм, свальный грех и упадок нравов. Но есть и другая сторона: он действительно хочет наследника. А проблема заключалась в том, что, когда Калигула болел и когда Макрон уже начал выдвигать Гемелла на пост наследника, Калигула объявил наследницей свою сестру Друзиллу. И было понятно, что она не сможет править, что за нее будет править ее муж Лепид. И вообще-то сестры в эти годы, очевидно, считали, что их влияние будет сохраняться. А теперь Калигула один раз женится, другой раз женится и разводится с женой из-за бесплодия. Он хочет наследника, а значит, их шансы унаследовать власть тают на глазах. В этот момент еще умирает Друзилла – самая любимая сестра Калигулы. Он в отчаянии. Он ее обожествил, приказал построить храмы в ее честь, оплакивал ее невероятно долго, ужасно страдал. Муж Друзиллы считает, что раз уж Калигула так любил сестру, раз уж ранее объявлял ее наследницей, то, может быть, какие-то ее права могут перейти к нему? Но тут он видит, что никаких прав ему никто не предоставляет.

Оставались две сестры – Ливилла и старшая сестра Агриппина. Агриппина, названная в честь матери, уже была замужем и родила ребенка, который позже станет императором Нероном. А у Агриппины, судя по всему, роман с Лепидом, вдовцом ее сестры. И вот, как считается (тут во имя научной добросовестности можно каждый раз добавлять «как считается»), две сестры Калигулы и муж покойной Друзиллы устроили заговор. Побудительным мотивом к нему, возможно, стало то, что Калигула женился на Милонии Цезонии, которая уже была от него беременна. Так что после появления наследника влияние остальных родственников на императора стало бы гораздо меньше. Возможно, они сговорились с одним из командующих рейнскими армиями, стоящими против германцев, которого звали Гетуликом. Таким образом, против Калигулы объединились его родственники и крупный командующий со стоящими за ним войсками.

Друзилла, сестра Калигулы

После этого (как считается) кто-то на них донес, и Калигула начинает действовать – на первый взгляд очень странно, но на самом деле очень продуманно. Он совершенно неожиданно снимается с места и невероятно стремительно двигается в сторону германских земель, вроде бы намереваясь посмотреть, что там происходит. За собой он приказывает следовать сестрам и Лепиду. И дальше, увезя их из Рима и оторвав от возможной поддержки, он казнит Лепида. Сестер отправляет в ссылку. Выставляет на аукцион их совершенно невероятные, запредельные богатства. Он добрался до Рейна, и все эти мероприятия в историографии называют германским походом Калигулы. Потому что кроме казней в Германии он провел серию экспедиций, укрепил оборону, но потом отвлекся на завоевания в Британии. Некоторое время он провел в Лионе (тогда – Лугдунуме), где развлекался, устраивал пиры, слушал роскошные стихи, написанные в его честь. Если стихи ему не нравились, он приказывал этим незадачливым поэтам языком слизывать то, что они написали. И уже позже даже в Риме будут говорить: берегись, станешь писать плохие стихи, – будет с тобой, как с поэтами в Лугдунуме. Сюда же привозят по рекам и невероятные богатства его сестер. В результате, по легенде, везущие их корабли чуть ли не блокировали прочие речные перевозки – столько везли их добра, мебели, украшений на продажу. После чего Калигула делает попытку захватить Британию, но что-то у него не получается: то ли там взбунтовались солдаты, то ли просто Фортуна ему изменила. Почему-то он солдатам на берегу Ла-Манша приказал собирать раковины. Это приводят как пример его безумных прихотей, хотя очевидно здесь был какой-то символический жест, что-то он им хотел этим сказать. И наконец, он возвращается в Рим – уже совершенно другим человеком. Он везде подозревает заговоры, повсюду видит злокозненную руку сенаторов. В какой-то момент он произносит перед сенаторами речь, добавляя, что некоторых из них он казнил, зато других он прощает. И сенаторы настолько счастливы, что оказались в числе этих других, прощенных, что постановили эту речь записать и каждый год читать вслух. Очевидно, чтобы напоминать императору о его милосердии и своей признательности за то, что он казнил не всех. Тут-то и выяснилось, что он не уничтожил все судебные дела, которые были при Тиберии. Потому что он не упускает случая обвинить сенаторов в их давнем коварстве во времена Тиберия.

Он приказывает своим слугам зачитывать отрывки из этих дел, якобы давно сожженных: вот как вы доносили друг на друга, вот как вы лгали тогда, вы Тиберия смели обвинять в жестокости, но сами провоцировали эти казни. Это публичное унижение сенаторов, демонстрация им их же вероломства показывала, что доверять им он более не намерен.

Дальнейшее время правления Калигулы выглядит противоречиво. С одной стороны, можно рассказать о том, как он расширял владения Рима на Востоке, какие он проводил реформы, как он менял налоги. Он вообще сделал много интересного, что явно говорит о том, что никакого сумасшествия, о котором так много говорят, там не было и в помине. Но, конечно, негативно настроенные по отношению к нему древние историки предпочитают рассказывать о разнузданной роскоши, о том, как он пил винный уксус, в котором был растворен жемчуг, о том, как его четвертая обожаемая жена Цезония выходила в свет вся покрытая драгоценными камнями. Ну и, разумеется, об этом пресловутом коне Калигулы, которого звали Инцитат (быстроногий, молниеносный, примерно так можно перевести его имя), которого он якобы сделал консулом и привел в сенат. На самом деле, конечно, никаким консулом он его не сделал. Вот что сообщал об этом Дион Кассий: «…одного из коней, которого он называл Инцитатом, Гай приглашал на обед, во время которого подбрасывал ему ячменные зерна и пил за его здоровье из золотых кубков. Он также клялся жизнью и судьбой этого коня, а кроме того, даже обещал назначить его консулом. И он наверняка сделал бы это, если бы прожил подольше». Пожалуй, в этих экстравагантных выходках видится не клиническое безумие, а скорее, намеренная издевка, саркастическая демонстрация того, что конь был бы лучшим консулом, чем кто-либо из римских сенаторов. С другой стороны, известно точно, что Александр Македонский тоже любил своего коня Буцефала. Он, конечно, не поил его из золотого кубка, но там, где Буцефал умер, он построил целый город в его честь. Но при этом его безумцем мир отнюдь не считал.

Да и в целом за пресловутым безумием Калигулы просматривается как раз вполне продуманная политика. И это политика унижения сената. В этом Калигула был очень последователен, об этом сохранилось много рассказов. Он действительно постоянно и намеренно приглашал актеров, певцов, колесничих, то есть людей, которые считались намного ниже сенаторов, и сажал их с ними за один стол.

Существует инфернальная история о том, как он пировал с двумя консулами и вдруг рассмеялся, они удивились, потому что ничего смешного вроде бы не происходило, на что он ответил: а вот я подумал, что достаточно одного моего слова, и вам сейчас горло перережут, правда, смешно? Им это не показалось очень смешным.

Есть описание, как знатные люди сидят у ног Калигулы на пиру и буквально припадают к его стопам. Кажется, ему все время целовали ноги и руки. Но тут имеется оборотная сторона: они все это делали. Он заставлял их, а они подчинялись. В какой-то момент Калигула начинает, как говорят, изображать из себя бога. Это большой вопрос, действительно ли он верил в то, что он сам бог, или это тоже были все символические действия. Во всяком случае, он появляется в одежде разных богов. То он изображает Юпитера, то Аполлона, то Нептуна, то даже Венеру. Он переодевается в разные парики, в разные одеяния. Большая часть рассказов о Калигуле фокусируется как раз на его какой-то дикой, демонстративной, фантасмагорической расточительности и на его деспотизме.

Так, Светоний пишет, что «в роскоши он превзошел своими тратами самых безудержных расточителей. Он выдумал неслыханные омовения, диковинные яства и пиры – купался в благовонных маслах, горячих и холодных, пил драгоценные жемчужины, растворенные в уксусе. Сотрапезникам раздавал хлеб и закуски на чистом золоте: “нужно жить или скромником, или цезарем!”» – говорил он.

Он бросал в народ деньги в немалом количестве с крыши Юлиевой базилики несколько дней подряд. Он построил либурнские галеры в десять рядов весел, с жемчужной кормой, с разноцветными парусами, с огромными купальнями, портиками, пиршественными покоями, даже с виноградниками и плодовыми садами всякого рода, пишет Светоний и продолжает: «Пируя в них средь бела дня, он под музыку и пение плавал вдоль побережья Кампании. Сооружая виллы и загородные дома, он забывал про всякий здравый смысл, стараясь лишь о том, чтобы построить то, что построить казалось невозможно. И оттого поднимались плотины в глубоком и бурном море, в кремневых утесах прорубались проходы, долины насыпями возвышались до гор, и горы, перекопанные, сравнивались с землей, – и все это с невероятной быстротой, потому что за промедление платились жизнью».

Очень яркое описание. Особенно мне нравятся эти корабли с виноградниками, садами и купальнями. Но здесь, конечно, не сказано, что он строил порт, нужный ему, чтобы обеспечивать его зерном. И много других, куда более разумных построек, что не противоречит, конечно, этой безумной роскоши, точно так же, как и осознанному желанию уязвить знать, оскорблять сенаторов. Он окружил себя своими вольноотпущенниками и рабами, то есть людьми, которые зависят от него.

Другая группа сюжетов – это рассказы о его невиданной жестокости. Здесь тоже очень сложно отделить правду от вымысла, потому что, когда говорится, например, о бесконечных казнях, это явное преувеличение: никаких массовых репрессий, судя по всему, в тот период не было.

Другое дело, что, едва заподозрив кого-либо в заговоре, он оказывался совершенно безжалостен. Есть истории о пытках тех, кого он подозревал в заговоре, есть рассказ о том, как он казнил одного из заговорщиков и приказал его отцу смотреть на эту казнь. А когда отец попытался закрыть глаза, то он приказал убить и отца. Но отец перед смертью предпринял попытку спасти свою жизнь притворным раскаянием и сказал: «Да, я действительно заговорщик, и я могу тебе сейчас назвать остальных заговорщиков». И, по свидетельству Диона Кассия, «назвал имена близких товарищей Гая и тех, кто был пособником его бесчинств и жестокостей. Многих погубил бы он, если бы не присоединил к числу мнимых заговорщиков также префектов, Каллиста и Цезонию, вызвав тем самым недоверие к своим словам». Неизвестно, чему из этого поверил Калигула, но подозрительность и жестокость его только возрастали. Придя в сенат, он с кем-то говорил милостиво, а перед одним из сенаторов, который его приветствовал, он остановился и сказал: ты меня приветствуешь, а ведь я же знаю, как ты меня ненавидишь. И якобы после этого сенаторы настолько боялись за свою жизнь, настолько хотели выслужиться, что они набросились на этого обвиненного, своего же собрата, и якобы растерзали его на куски. Правда это или нет – нам очень трудно проверить. Но римский историк Дион Кассий, например, говорит, что это так.

Калигулу традиционно описывают как невероятно развращенного, человека, предававшегося безумной роскоши, как человека чудовищной жестокости. Есть, правда, история о том, как один сенатор, также обвиненный в предательстве, был арестован вместе с его возлюбленной, актрисой, которая была дивно хороша собой. Ее пытали так, что она была совершенно изуродована, но она не дала никаких показаний на суде на своего возлюбленного. И тогда Калигула отпустил их обоих, и еще дал много денег.

А мог бы, как говорят сегодня, и бритвой по глазам. Нет, большим гуманистом Калигула определенно не был. Но не был и сумасшедшим, не был и богоборцем, маньяком-мегаломаном, который хочет подчинить себе весь мир, каким он предстает, например, у Камю. Но кем же он был и чего хотел?

Мы видим в это время еще явно чужеродное для Рима, а через пару веков вполне нормативное мировоззрение: он, конечно, воспроизводил Восток, те восточные царства, на которые до сих пор римляне смотрели с презрением, считая жителей Востока изнеженными, лишенными гражданских доблестей, не знающими закона дикарями. Но постепенно роскошь Востока, и восточные богатства, и мудрость, и религии все больше проникают в Рим. Сторонники прежних римских нравов гневаются, говорят, не может быть в Риме храмов, посвященных богине Изиде, – однако этот храм появляется, как и многие другие. В то же время и модель восточной власти, когда царь равен богу и обладает абсолютной непререкаемой властью, постепенно выглядит все менее неприемлемой для римлян. И ведь не они первые: Александр Македонский, завоевав Персию, тоже очень быстро стал свою власть выстраивать на манер персидской, заставлял падать перед ним ниц, и это многим нравилось. Похоже, что это нравилось и Калигуле. Когда говорят, что он появлялся то в одеянии одного бога, то другого, стоит заметить, что к этому моменту Августа уже обожествляли. Август, как с симпатией к его скромности пишет Светоний, был настолько скромен, что «Храмов в свою честь он не дозволял возводить ни в какой провинции иначе, как с двойным посвящением ему и Риму. В столице же он от этой почести отказывался наотрез».

То есть от персональных храмов скромно отказывался, но против признания своей божественности еще при жизни не возражал. Калигула явно желал таким же образом усилить свою власть. Он требовал ставить свои статуи в храмах. Сначала обожествил сестру, потом себя. Он едва не спровоцировал иудейское восстание на несколько десятилетий раньше, чем оно произойдет в реальности, потому что хотел в иерусалимском храме воздвигнуть свою статую. Понятно, что для иудеев это было совершенно неприемлемо. История там была довольно туманная, но похоже, что его отговорили. Находиться рядом с человеком, который считает себя равным богам, крайне неуютно. Он любил проверить, все ли окружающие считают его таковым: «… однажды, когда Гай заявил, что общается с богиней Луны, и спросил Вителлия, видит ли он богиню рядом с ним, тот, как будто потрясенный, произнес тихим голосом, потупив взор и дрожа мелкой дрожью: “Только вам, богам, о господин, позволено лицезреть друг друга”» – писал о такой проверке Дион Кассий. Находчивый Вителлий успешно прошел тест и таким образом спасся.

Но вот это утверждение своей божественной природы, конечно, идет с Востока. Эта невероятная роскошь, эта попытка подражать правителям египетским, ассирийским, персидским и многим-многим другим, которых на Востоке было много, выглядят совершеннейшим безумием – в это время и глазами римлян.

Однажды он приказал выстроить корабли поперек всего Неаполитанского залива – а это несколько километров – и, сделав мост из кораблей, он проскакал по нему на коне, а потом поехал обратно и вез огромные как бы завоеванные богатства.

При этом на нем было пурпурное одеяние и нагрудник, взятый из гробницы Александра Македонского. То есть он явно изображал то ли Александра Македонского, то ли бога – ну, собственно, и сам Александр считался сыном бога. В центре этого моста он устроил место для пиршества, где и стал пировать посреди пролива, а потом каких-то своих придворных сталкивал в воду и, кажется, пытался их утопить. Хотя тут же говорится, что большая часть из них спаслась. Что это было: какой-то хмельной угар или продуманное действие, призванное показать, что он равен богу? И то и другое выглядело для Рима одинаковым безумием. Но уже в конце III века сравнение императора с богом будет просто напрашиваться, а в начале IV божественность императора, священная его власть станет вполне привычным, само собой разумеющимся общим местом. А в эпоху Калигулы, несмотря на всю подлость, лицемерие, подхалимство сенаторов, спасающих свою жизнь, это было еще не слишком приемлемо. И мы не знаем, были ли эти первые заговоры, на которые так обрушивался Калигула, плодом его воображения, или это все было просто поводом, чтобы кого-то казнить и тем упрочить свою власть. Но мы знаем, что в 41 году заговор был настоящим. К этому моменту Калигула уже настолько вжился в роль восточного деспота, что он решил отправиться в Александрию, а Александрия – это величайший город Востока, город, основанный Александром Македонским, что тоже немаловажно. В этом городе Калигула был в детстве, очевидно, у него остались какие-то удивительные воспоминания, и, как говорили, он хотел перенести туда свою столицу.

Л. Альма-Тадема. Римский император (Клавдий). 1871 г.

И вот в этот момент возникает заговор, в котором, очевидно, участвовали сенаторы и люди из окружения Калигулы. В последний день перед отъездом он был в театре, который очень любил, после чего отправился к себе во дворец на обед. По дороге домой его и подстерегли убийцы. Есть много противоречивых описаний его гибели, но со спины ли или повернувшись лицом к заговорщикам – Калигула был убит. После чего начался некоторый хаос, потому что никто не понимал, что будет дальше. Выяснилось, что вот за этого одновременно страшного, жестокого и нелепого правителя много кто хотел заступиться. Например, преторианцы. Например, его германская стража. У него была стража из германцев, что очень характерно для того времени. Это были люди, у которых нет никаких особых связей в Риме, они подчинялись только, от него получали жалование. Защитники Калигулы набросились на сенаторов, и несколько человек было убито, однако в этот момент выяснилось, что император уже мертв, поэтому, собственно, защищать его бессмысленно.

А дальше, как того требовала традиция, верные преторианцы нашли прячущегося где-то во дворце наследника – его дядюшку Клавдия, практически единственного из его родственников, кто еще был жив в это время. Это человек, который находился всегда во дворце при нем и был постоянным объектом его грубых шуток и изощренных издевательств.

В гневе и раздражении Калигула мог сбросить его в реку, обливал его водой, давал ему подзатыльники и считал его совершеннейшим дурачком. Много лет роль его при Калигуле была бесконечно жалкой, но вот дурачком, как покажет будущее, дядюшка Клавдий уж точно не был. И вот этого человека извлекают откуда-то, где он прячется, – и делают его императором. Перед этим заговорщики убили жену Калигулы, которая пользовалась большим влиянием, и, очевидно, поэтому была так же ненавистна, как он сам, их маленькой дочке разбили голову об стену, такие были нравы в Древнем Риме. Клавдий, конечно, начал с того, что наказал заговорщиков – убийц своего племянника.

А дальше начинается жизнь Калигулы в истории, начинается длинная череда исторических сочинений, в которых его образ обрастает все более чудовищными чертами – понятно, что в его жизни есть достаточно материала, чтобы показать, насколько он был ужасен. Но вот провести грань между реальным жестоким и коварным Калигулой и фантасмагорически дикими образами его, которые создаются потом, – это очень сложная задача. Историки над ней бились и бьются и, наверное, будут продолжать биться. Я не удивлюсь, если через некоторое время нам сообщат, что на самом деле он был прекрасным правителем и на него столетиями возводили напраслину. Пока, во всяком случае, видно, что многие его вопиющие деяния преувеличены, хотя и без преувеличений, конечно, Калигула выглядит вполне отталкивающе. Но при этом – незабываемо! В конце XVIII века Гавриил Романович Державин в своей оде «Вельможа» написал знаменитые слова:

Калигула! твой конь в Сенате Не мог сиять, сияя в злате! Сияют добрые дела.

Спустя 100 лет и Алексей Жемчужников, один из тех, кто вместе с Алексеем Константиновичем Толстым создал бессмертного Козьму Пруткова, написал стихотворение «Конь Калигулы», сделав слова Державина эпиграфом:

Так поиграл в слова Державин, Негодованием объят. А мне сдается (виноват!), Что тем Калигула и славен, Что вздумал лошадь, говорят, Послать присутствовать в сенат. Я помню: в юности пленяла Его ирония меня; И мысль моя живописала В стенах священных трибунала, Среди сановников, коня. Что ж, разве там он был некстати? По мне – в парадном чепраке Зачем не быть коню в сенате, Когда сидеть бы людям знати Уместней в конном деннике? Что ж, разве звук веселый ржанья Был для империи вредней И раболепного молчанья, И лестью дышащих речей? Что ж, разве конь красивой мордой Не затмевал ничтожных лиц И не срамил осанкой гордой Людей, привыкших падать ниц?.. Я и теперь того же мненья, Что вряд ли где встречалось нам Такое к трусам и к рабам Великолепное презренье.

Эти стихи не оправдывают Калигулу, но очень точно переключают внимание на тех людей, кто его окружал, кто ему подчинялся, кто готов был раболепствовать и рвать руками товарища ради своего спасения. И если роль, образ и характер Калигулы для нас – проблема, то роль его окружения, наверное, – вполне недвусмысленный и важный урок.

Для начала надо разобраться, что именно сделали гунны. Может быть, жуткое впечатление, которое произвел Аттила и его воины, было связано с тем, что гунны были для римлян незнакомцами. С германскими племенами, которые нападали в V веке на Римскую империю, римляне были знакомы уже давно. Уже несколько веков они и воевали, и торговали, германцы были у них на службе. Тот же Аларих, прежде чем идти завоевывать Рим, сначала был федератом, союзником римлян, а потом изменил свое отношение. То есть германские варвары были знакомыми, уже множество их живет в Риме, уже есть смешанные семьи. Великий полководец Стилихон был наполовину римлянин, наполовину вандал. Это было что-то все-таки знакомое. А гунны были совершенными чужаками, появились неизвестно откуда – вдруг, в конце IV века, возникла эта новая политическая сила. Заметили их даже не потому, что они начали нападать на Рим, а потому, что они напали на соседей Римской империи, готов. В конце 370-х годов готы начали пододвигаться к границам Римской империи на Балканах, к Восточной Римской империи, и просить, чтобы их впустили на территории Рима. В чем дело? Оказывается, их теснят какие-то неведомые народы. Так впервые в империи услышали что-то туманно угрожающее об этих непонятных гуннах. Само перемещение готов в империю поначалу казалось даже страшнее появления гуннов. Император Восточной Римской империи Валент разрешил готам переселиться на его земли, но их так угнетали римские чиновники, готы находились в таком бедственном состоянии, что они восстали, началась война, и в 378 году в битве при Адрианополе сам император Валент погиб. Это тоже произвело страшное впечатление: император гибнет от рук варваров. Но дальше готы сдвинулись, а на их место в Причерноморье и особенно на Балканы, на территории будущей Венгрии, туда, где раздолье для кочевников, где так удобно пасти свои стада, своих лошадей, пришли гунны. И в конце IV – начале V века мы все время видим гуннов в описаниях римских историков. Причем сразу их воспринимают как какое-то дьявольское порождение тьмы. Историк VI века Иордан пишет, что это чудища, рожденные от совокупления злых духов с колдуньями где-то в азиатских степях. И вот эти страшные, жуткие, полуволшебные существа теперь идут на Рим.

Аларих. Гравюра XVIII в.

Это уже совсем не германцы, которые могут не нравиться как сомнительные соседи, их можно презирать, но с ними все понятно. А тут ощущение, что на город надвигаются чудища. Знаменитый историк Аммиан Марцеллин описал гуннов как подлинных демонов тьмы, и с тех пор, конечно, его цитируют постоянно: «Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь… Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – вдали оттуда, вырос – еще дальше. Они покрывают тела одеждой, сшитой из шкур лесных грызунов».

Ж. Н. Сильвестр. Разграбление Рима вестготами. 1890 г.

Сегодня понятно, что это просто описание кочевника: он кочует с кибиткой, родился в одном месте, живет в другом, одет в шкуры, но для Марцеллина и представителей народа, одетого в тогу, конечно, это был ужас. «Они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид», – их безобразие универсально. Для историка понятно, что кони, которыми пользовались гунны, очевидно, были совершенно другой породы, отличной от римских, более тонких и изысканных. «Часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны». «При столь диком безобразии человеческого облика, они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть». Понятно, что римлянину, привыкшему к изысканной разнообразной еде, еда кочевников кажется чем-то диким. Они едят полусырое мясо, да еще кладут его под седло! Наверное, это причудливо преобразованное представление о вяленом мясе, которое часто едят кочевники. Но, кстати, историки многое из представлений Аммиана Марцеллина опровергли, и в частности доказали, что гунны явно не ели просто сырое или даже полусырое мясо. Опровергается это находками множества котлов, которые были у гуннов, то есть они определенно варили, а возможно, и жарили еду. Марцеллин пишет, что они безбороды, потому что с детства мальчикам наносят порезы на щеки, чтобы у них не росла борода, и от этого они кажутся еще более жуткими. Эта странная неоднозначная запись Марцеллина тоже неоднократно обсуждалась. Не исключено, что гунны, как и многие другие восточные народы, в знак траура по своим погибшим родственникам или вождям, резали себе лицо. Возможно, Марцеллин таким образом истолковал этот обычай. Может быть, дело в том, что у гуннов не было особой растительности на лице. И здесь мы сталкиваемся с еще одним интересным вопросом, который вызывает огромные споры. Откуда они, собственно, взялись?

Среди историков распространено мнение о том, что гунны, напавшие в конце IV века на Римскую империю, – это те самые хунну, о которых в течение многих предыдущих веков говорят китайские летописи. Китайская империя дала хунну сильный отпор и именно от них отгородилась Великой Китайской стеной[46]. Существует предположение о том, что часть народа хунну, кочевавшего где-то в степях Монголии неподалеку от Китая, развернулась, совершила невероятный переход практически через всю Евразию и примерно спустя столетие оказалась неподалеку от Римской империи. Это очень интересная теория, впервые высказанная французским китаистом Жозефом де Гинем еще аж в XVIII веке. Он же, впрочем, считал также, что китайцы были выходцами из Египта, так что китайская культура – это продолжение египетской. Однако с тех пор к этой идее про гуннов все время возвращаются, и есть много историков, которые с ней согласны, хотя есть и возражения против нее.

Этническая принадлежность гуннов не совсем понятна. К сожалению, язык гуннов до нас не дошел, а среди их имен, которые мы видим у римских историков, есть явно тюркские, есть германские, есть вообще непонятного происхождения, но тут все осложняется тем, что мы не знаем, насколько верно римляне передавали и записывали эти имена. Судя по находкам в захоронениях гуннов, там присутствовали очень разные этнические типы, поэтому есть предположение, что это совершенно не обязательно те далекие азиатские кочевники, что, возможно, союз гуннов – это сложная смесь самых разных народов, сформировавшаяся где-то в азиатских степях. Во всяком случае, понятно, что они выглядели не так, как римляне, причем отличались от римлян гораздо больше, чем германцы, они появились неожиданно, они были не похожи на других и уже этим вызывали ужас.

Ж.-А. Рошгросс. Гунны грабят римскую виллу. Ранее 1938 г.

Считалось, что гунны разгромили великого царя готов Германариха, или Эрманариха. Германарих правил много лет, он был уже старым человеком по свидетельствам историков, кротостью не отличался, но потерпел поражение в неравном бою. Одну женщину, из племени росомонов, которые подчинялись готам, за изменнический уход от мужа король Эрманарих, «движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Cap и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом». … Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного. Узнав о несчастном его недуге, Баламбер, король гуннов, двинулся войной на ту часть готов, которую составляли остготы… Эрманарих, престарелый и одряхлевший, страдал от раны и, не перенеся гуннских набегов, скончался на сто десятом году жизни. Смерть его дала гуннам возможность осилить тех готов, которые, как мы говорили, сидели на восточной стороне и назывались остготами», – писал об этих далеких от Рима распрях историк Иордан…

Император Феодосий II и Элия Евдокия. Миниатюра из хроники Константина Манассии. XIV в.

Но после остготов гунны обращают свой взор на Римскую империю. Не обратить на нее внимание было трудно, не мечтать о ее богатствах было невозможно. Как и все варварские соседи Рима, гунны мечтали прикоснуться к римским изыскам и к римскому богатству. Мы знаем, что со всеми своими соседями у Рима были противоречивые отношения. Но к этому моменту самим римлянам уже совершенно не хотелось воевать, и это был один из факторов, ослабивших Римскую империю. И нашлось, казалось бы, отличное решение: оградиться по границам империи племенами, с которыми римляне заключили союзы, и рассчитывать на то, что эти племена будут защищать римлян от других племен. Теперь можно было предаться размышлениям о жизни, наслаждаться и читать утонченные книги. Но что делать, если вождь этих племен, как Аларих, сам пойдет на тебя войной? Как ты будешь защищаться от него? Рим во многом попал в зависимость от своих варварских соседей, которых он так презирал. И мы знаем, что в 380-е годы Галлию, часть тогдашней Римской империи, захватил римский полководец Магн Максим, объявив себя там императором. Тогдашний полководец Западной Римской империи, император Валентиниан II был совсем ребенком, и все решал франкский полководец Флавий Бавтон, который пошел воевать против Максима. Войск у него было не так много, и, судя по всему, он обратился за помощью к гуннам, и те помогли ему, и пошли на Максима. Но в какой-то момент, когда узурпатор был уже подчинен, когда Бавтон добился победы, гунны не захотели останавливаться: они хотели идти дальше и грабить богатые галльские города. Пришлось заплатить им огромную сумму – как бы в благодарность за их поддержку, хотя это явно больше походило на дань. После чего гунны снова ушли куда-то в Центральную Европу, на равнины, где можно было пасти коней. Но с тех пор, судя по источникам, появления гуннов, каждый раз очень неприятные, стали повторяться. После того как они напугали всех в Галлии, они повергли в ужас и Восток, потому что вторглись в Персию, вторглись на Кавказ и разграбили часть Армении. И в римлянах, живших в Восточной Римской империи, поселился непреходящий ужас, что в любой момент гунны соединятся с персами и пойдут на них. Что же делать тогда? Поэтому восточную часть империи гунны тоже очень сильно тревожили.

Уже в 408 году гуннский царь опять пошел на Запад, – все же рассказы о Риме и его богатствах тянули всех, как магнит. Царь, которого звали Улдин и который поначалу тоже был союзником Рима и помогал ему воевать против других народов, теперь идет на Запад со своим войском, и вот уже Улдин угрожает римской Фракии и заявляет, что может завоевать все земли, освещаемые солнцем… Но, как пишут римские историки, и воинам, и военачальникам гуннов так понравился римский образ жизни, их нравы, мягкость и императорская щедрость, что они стали массово переходить на сторону римлян, а самому Улдину пришлось спасаться бегством. Но спустя два года вместо него в Рим придет как раз вождь вестготов Аларих. Мы знаем, что в 410 году молодой знатный юноша римский, которому в тот момент всего 19 лет, по имени Аэций, будущий великий полководец, вместе с другими римлянами будет отправлен заложником к гуннам. Благодаря плену он будет знать многое о них, но, к сожалению, Аэций не оставил записей о своей жизни у гуннов. Они были бы бесценны.

Император Валентиниан II. Мрамор. 387–390 гг.

И дальше гунны то появляются, то исчезают, то заключают с римлянами непрочные союзы, то на них нападают. Они получают дары, все больше напоминающие вынужденную дань, и отходят. Так длится несколько десятилетий. А затем, в 434 году, у гуннов появляется два царя, два брата, которых зовут Аттила и Бледа. И 11 лет, похоже, они правят вдвоем. А дальше то ли Бледа умирает своей смертью, то ли, как рассказывали римляне, Аттила на охоте подстерег брата и убил его. Может быть, это было приписано жуткому Аттиле задним числом. Мы не знаем, почему они правили 11 лет вместе, а потом Аттила его убил. Но все могло быть и так. Они много воевали, в основном с Восточной Римской империей, – а в это время уже на Востоке, в Константинополе, правил один император, а на Западе, в Риме (точнее, в Равенне), – другой. Сначала Аттила и Бледа в основном ходили на Восток, в Константинополь, и даже чуть было его не взяли, но Бог спас, как писали византийские историки. Похоже, что разразилась чума в войске гуннов, и поэтому они отошли. Невероятно повезло жителям Константинополя, потому что вскоре после того, как гунны ушли, произошло страшное землетрясение, и рухнули укрепления, защищавшие Константинополь. Тогда император Феодосий II не стал дожидаться возвращения гуннов, а быстро начал новое строительство и воздвиг вокруг Константинополя те мощные стены, остатки которых и до сих пор можно видеть в Стамбуле.

Мы не знаем, что произошло с Бледой, но начиная с 445 года Аттила правит один. И вот от этого времени осталось бесценное свидетельство, которое противоречит тому, что примерно за полвека до него писал Аммиан Марцеллин. У Марцеллина гунны – это жуткие порождения тьмы, вызывающие одновременно отвращение и ужас страшные дикари, которые едят сырое мясо, не пашут, не строят домов и ничего у них нет. А между тем в 448 году император Феодосий вынужден был вступить в переговоры с Аттилой. Аттила требовал, во-первых, чтобы ему выдали многочисленных перебежчиков, которые регулярно удирали от него к римлянам – в данном случае в Константинополь. Были до этого заключены некоторые соглашения между гуннами и Константинополем, и вот Аттила утверждал, что эти соглашения нарушаются, что дань не выплачивается, что им не дают торговать в тех местах, где было согласовано, что епископ одного города их выгнал, ограбил.

И чтобы разрешить противоречия, к Аттиле на Дунай было отправлено посольство. Одним из членов этого посольства был человек по имени Приск, который в подробностях описал все увиденное. И из этого описания мы узнаем множество удивительных вещей. Вот, что он пишет: «Съехавшись с ними[47] на дороге и выждав, чтобы Аттила проехал вперед, мы последовали за ним со всей его свитой. Переправившись через какие-то реки, мы приехали в огромное селение, в котором, как говорили, находились хоромы Аттилы…» Отметив для себя, что у Марцеллина они живут в одних кибитках, а тут уже есть хоромы, читаем дальше: «…хоромы Аттилы более видные, чем во всех других местах, построенные из бревен и хорошо выстроганных досок и окруженные деревянной оградой, опоясывавшей их не в видах безопасности, а для красоты». То есть это еще и красивый дом. Да, деревянный, а не мраморный, как у римлян, но, оказывается, дикарям не чуждо стремление к красоте! За царскими хоромами возвышались хоромы Онегесия (ближайшего помощника Аттилы), также окруженные деревянной оградой. «Неподалеку от ограды была баня, которую устроил Онегесий, пользовавшийся у скифов[48] большим значением после Аттилы. Камни для нее он перевозил из земли пеонов, так как у варваров, населяющих эту область, нет ни камня, ни дерева, и они употребляют привозной материал. Строитель бани, привезенный из Сирмия пленник, ожидавший освобождения за свое искусство, неожиданно попал в беду, более тяжкую, чем рабство у скифов: Онегесий сделал его банщиком, и он служил во время мытья ему самому и его домашним». Также очень примечательное сообщение. Получается, у этих диких варваров, которые ходят в одеждах из шкур и едят сырое мясо, имеется баня? Баня – это важнейший признак римской цивилизации. Символ римской чистоты, их образа жизни, того, как они проводят время. Замечательный специалист по Средним векам Михаил Анатольевич Бойцов, читая для просветительского проекта «Арзамас. Академия» лекцию о варварах, назвал ее «Нравились ли Аттиле римские бани?». И это очень интересно. Про Аттилу мы не знаем, а про его ближайшего помощника знаем. Это говорит о том, насколько глубоко к этому моменту в их культуру проникло римское представление о комфорте. Что дальше видит Приск? «При въезде в эту деревню Аттилу встретили девицы, шедшие рядами под тонкими белыми и очень длинными покрывалами. Под каждым покрывалом, поддерживаемым руками шедших с обеих сторон женщин, находилось по семи и более девиц, певших скифские песни; таких рядов женщин под покрывалами было очень много. Когда Аттила приблизился к дому Онегесия, мимо которого пролегала дорога к дворцу, навстречу ему вышла жена Онегесия с толпой слуг, из коих одни несли кушанья, другие – вино[49] (это величайшая почесть у скифов), приветствовала его и просила отведать благожелательно принесенного ею угощения. Желая доставить удовольствие жене своего любимца, Аттила поел, сидя на коне, причем следовавшие за ним варвары приподняли блюдо (оно было серебряное)».

Конечно, мы можем предположить, что это блюдо было захвачено где-то, а можем допустить, что оно было сделано уже какими-то местными мастерами. «Пригубив также и поднесенную ему чашу, он отправился во дворец, отличавшийся высотой от других строений и лежавший на возвышенном месте». Дальше послы останавливаются в доме Онегесия, там они пируют, их принимают с почетом. Но им было нелегко. Там был момент, когда римляне воспевали императора как бога, а гунны тоже пели свои песни, воспевая Аттилу, и гунны возмутились, почему римляне не считают Аттилу богом. Какие-то конфликты возникали. Но все-таки это было посольство. «На следующий день я пришел ко двору Аттилы с дарами для его жены по имени Креки; от нее он имел троих детей… Внутри ограды было множество построек, из которых одни были из красиво прилаженных досок, покрытых резьбой, а другие – из тесаных и выскобленных до прямизны бревен, вставленных в деревянные круги; эти круги, начинаясь от земли, поднимались до умеренной высоты. Стоявшими у двери варварами я был впущен к жившей здесь жене Аттилы и застал ее лежащей на мягком ложе; пол был покрыт войлочными коврами, по которым ходили. Царицу окружало множество слуг; служанки, сидевшие против нее на полу, вышивали разноцветные узоры на тканях, которые накидывались для украшения сверх варварских одежд. Приблизившись к царице и после приветствия передав ей дары, я вышел и отправился к другим строениям, в которых жил сам Аттила… Стоя среди всей толпы, – так как я был уже известен стражам Аттилы и окружавшим его варварам, и потому никто мне не препятствовал, – я увидел шедшую массу народа, причем на этом месте поднялся говор и шум, возвестивший о выходе Аттилы». Тут появился Аттила. Он встал перед дворцом, и «к нему стали подходить многие, имевшие тяжбы между собой, и получали его решение. Затем он возвратился во дворец и стал принимать прибывших к нему варварских послов».

Дальше описан пир у самого Аттилы: «Отведав из кубка, мы подошли к креслам, на которых следовало сидеть за обедом. У стен комнаты с обеих сторон стояли стулья. Посредине сидел на ложе Аттила, а сзади стояло другое ложе, за которым несколько ступеней вело к его постели, закрытой простынями и пестрыми занавесями для украшения, как это делают эллины и римляне для новобрачных. Первым рядом пирующих считались сидевшие направо от Аттилы, а вторым – налево, в котором сидели и мы… Онегессий сидел на стуле вправо от царского ложа». То есть вообще стулья, кресло, ложе – это совсем не атрибуты быта кочевников. Римляне, как мы знаем, возлежали на ложах во время пиршеств. А здесь есть смешение неримского начала (стульев) с явно римскими ложами. И у жены Аттилы ложе, на котором она лежит, и ковер, производящие впечатление чего-то восточного. Ясно, что тут происходит интересное смешение разных культур.

А дальше Приск описывает подробно: «После того, как все были удостоены этого приветствия, виночерпии вышли, и были поставлены столы… каждый имел возможность брать себе положенные на блюдо кушанья […]. Первым вошел слуга Аттилы с блюдом, наполненным мясом, а за ним служившие гостям поставили на столы хлеб и закуски […]. Для прочих варваров и для нас были приготовлены роскошные кушанья, сервированные на круглых серебряных блюдах, а Аттиле не подавалось ничего, кроме мяса на деревянной тарелке». Тоже интересно, почему? Он боялся яда? Или просто ему претили все эти римские изыски? Он напоминает князя Святослава, который, правда, будет жить на полтысячи лет позже, про которого летописец пишет, что он ходил аки пардус[50], спал на голой земле, ел только жареное мясо – аскетичный и суровый вождь, воин. «И во всем прочем он оказывал умеренность: так, например, гостям подавались чаши золотые и серебряные, а его кубок был деревянный. Одежда его также была скромна и ничем не отличалась от других, кроме чистоты; ни висевший у него сбоку меч, ни перевязи варварской обуви, ни узда его коня не были украшены, как у других скифов, золотом, каменьями или чем-либо другим ценным[51]. Когда были съедены кушанья… мы все встали, и вставший не возвращался к своему креслу прежде, чем каждый гость из первого ряда не выпил поданный ему полный кубок вина, пожелав доброго здоровья Аттиле. Почтив его таким образом, мы сели, и на каждый стол было поставлено второе блюдо с другим кушаньем […]. При наступлении вечера были зажжены факелы, и два варвара, выступив на средину против Аттилы, запели сложенные песни, в которых воспевали его победы и военные доблести; участники пира смотрели на них, и одни восхищались песнями, другие, вспоминая о войнах, ободрялись духом, иные, у которых телесная сила ослабела от времени и дух вынуждался к спокойствию, проливали слезы». После пения выступал шут, который всех рассмешил каким-то «всевозможным вздором», затем был мавританский карлик Зеркон (про которого мы узнаем, что он был подарен Аттиле).

Таким образом, мы видим очень интересную картину. Бесценное и редчайшее описание. Мы видим, без сомнения, варварского вождя, окруженного своей дружиной, которую мы могли бы обнаружить и у германцев, и у скандинавов, и на Руси. Вождь пирует с ней вместе, он демонстративно прост в своей обыденной жизни, но при этом вокруг него огромная роскошь, перед ним все трепещут, и это тоже хорошо понятно из описания. Если кто-то пытается ему возражать, остальные сразу напрягаются. Вообще спорить с Аттилой у них не получается. И ничего похожего на жизнь племени дикарей. Судя по всему, в это время Аттила считался самым мощным, самым могущественным из всех варварских правителей, окружавших Рим.

В 450 году в жизни Западной Римской империи произошел скандальчик. У императора Валентиниана III, который не отличался умом, волей и хоть какими-то талантами, была сестра Гонория, не желавшая соблюдать правила, предписанные ей обществом, семьей, братом и так далее. У нее был роман с управителем ее дворца, неким Евгением. Когда все это открылось, Валентиниан был в ярости, Евгения тут же казнили, а сестру он решил выдать замуж за одного из сенаторов. Сестры и дочери императоров, конечно, всегда были, с одной стороны, очень ценным товаром, их можно было выгодно выдать замуж и заключить какой-то союз, а с другой – они всегда вызывали опасения. А если муж этой дочери или сестры захочет захватить власть? Что тогда? И вот Валентиниан выбрал самого захудалого сенатора, про которого было понятно, что ему просто не хватит энергии, наглости, силы, чтобы восставать. Очевидно, для Гонории именно эти качества сенатора выглядели недостатками, потому что она совершенно не хотела за него выходить замуж. И тогда она сделала удивительную вещь: она написала письмо Аттиле с просьбой о помощи. Здесь тоже не совсем понятно, что произошло, потому что она к этому письму приложила свое кольцо. Одни историки считают, что это кольцо было просто знаком того, что письмо действительно от нее, что она поручала Аттиле выручить ее, облекала его какой-то властью. С другой стороны, есть версия, что письмо содержало просьбу жениться на ней, потому и прилагалось к нему кольцо. Возможно, это было и не так, но Аттила истолковал это письмо именно таким образом. Он радостно сообщил Валентиниану, что, вообще-то, он собирается жениться на его сестре и требует выдать ему сестру и – как в сказках, полцарства в придачу, – половину земель Западной Римской империи. Валентиниан ответил яростным отказом – сестру-то он, может, еще бы и отдал, а вот половину своих владений отдавать совершенно не хотел. Тогда Аттила броском из Центральной Европы, пройдя германские земли, переправляется через Рейн и вторгается на территорию Галлии, чтобы отвоевывать себе жену и владения. И дальше мы знаем леденящее душу описание того, как гунны прошли по Галлии, разоряя один за другим множество городов. Мы знаем, что Париж был спасен только тем, что святая Женевьева молилась вместе со всеми парижанами, и гунны прошли мимо Парижа, разорив перед этим множество других городов, и дошли до Орлеана, осадили его, но взять, похоже, так и не смогли. И тогда Валентиниан отправил в Галлию войско, которое возглавлял тот самый Аэций, некогда бывший заложником у гуннов. За прошедшие годы он стал знаменитым полководцем, у него были хорошие отношения с варварами, – может, потому, что варваров было много в то время, а может быть, потому, что он живал в варварских землях. Во всяком случае, у Аэция было войско, частично состоявшее из римлян, частично из варваров и существенно меньшее, чем у гуннов. Но Галлия, которая формально была владением императора Западной Римской империи, на самом деле уже находилась в руках разных варварских правителей. Римляне пока что соблюдали хорошую мину при плохой игре и делали вид, что эти правители зависят от них. Хотя на самом деле последние уже становились независимыми королями. На территории Галлии жили франки.

Ф. Кастелло. Теодорих I, король вестготов, 1635 г.

Одна из версий говорит, что Аттила вторгся в Галлию не потому, что жаждал получить Гонорию (эту романтическую легенду нам излагает только готский историк Иордан с опорой на упомянутого выше Приска), а потому, что сыновья короля франков, не в силах решить, кто из них будет наследником, обратились к Аттиле. Отдельно интересен, конечно, выбор Аттилы на роль третейского судьи. Кроме франков там были бургунды, а на юге Галлии, будущей Франции, было мощное государство вестготов. Вестготы занимали тогда большую часть Иберии, будущей Испании, но также и юг Франции – их столица была в Тулузе.

И вот Аэций, выступивший в поход против Аттилы со своим значительно уступающим ему по численности войском, понимает, что ему грозит разгром. Он обращается за помощью к королю вестготов, Теодориху I (не путать с чуть более поздним королем остготов Теодорихом Великим), и Теодорих является ему на помощь со своим войском. В июне 451 года на северо-востоке Галлии, на Каталаунских полях состоялось серьезное сражение. С одной стороны, войско Аттилы, где, похоже, были не только гунны, но и примкнувшие германские племена. А противостояло ему как будто бы войско римлян, но на самом деле это было войско Аэция и довольно большое войско вестготов. По сути, судьбу Римской империи решали два варварских войска, сражавшихся друг против друга.

По странному и печальному совпадению, Каталаунские поля находились там, где сейчас стоит французский город Шалон на реке Марне – на той самой реке, где во время Первой мировой войны будут происходить страшные, кровопролитные сражения между французской и немецкой армиями. Французская пропаганда имела некоторые основания и любила обзывать немцев гуннами и обещать, что здесь французы вновь остановят Аттилу. Кстати, немцев действительно остановили на Марне.

Ф. Эррера мл. Папа римский Лев I. XVII в.

Но вернемся в 451 год. Считается, что Аттила долго не начинал бой, потому что ожидал благоприятных предсказаний, а ему, вроде как, предсказали, что он потерпит поражение, но один из правителей, сражающихся против него, погибнет. Предсказание, наверно, придумано задним числом, но историки сходятся на том, что битва началась довольно поздно. В какой-то момент ожесточенного сражения с огромным количеством жертв с обеих сторон становится понятно, что гунны проигрывают. Аттила уже понимает, что гибель близка, и он ни в коем случае не хочет попадать в плен. Очевидно, у него был какой-то укрепленный лагерь, который он оборонял, возможно, он и начал бой позже, потому что строил укрепления, наверное, из своих повозок такую стену воздвиг. Внутри этого лагеря он приказал сделать костер, сложив седла от лошадей, и собирался, когда враги уже ворвутся в лагерь, поджечь этот костер и погибнуть, но не сдаться врагам.

Захватить Аттилу в плен действительно не удалось. И здесь тоже не совсем понятно. Во время этого ожесточенного боя король Теодорих был убит, а его старший сын Торисмунд, который сражался вместе с ним и жаждал отомстить за отца, бросился вперед. Вестготы почти ворвались в лагерь гуннов. Но в этот момент Аэций убедил Торисмунда, что не надо идти дальше, что надо поберечь силы. Так как был поздний вечер, вестготы остановились, а на следующий день Торисмунд быстро помчался домой на юг в Тулузу, чтобы удержать свою власть. Аэций убедил его, что лучше уж ему вернуться домой, пока родня не отняла у него королевский престол. И возникает вопрос: почему Аэций так поступил? Есть версия, что он не хотел полного крушения гуннов, может быть, испытывал теплые чувства после жизни у них, а с другой стороны, возможно, и более простое объяснение: что вестготов, своих союзников, он тоже боялся и хотел сохранить гуннов как противовес вестготам, в надежде укрепить власть императора. Древняя римская политика «разделяй и властвуй».

Аттила ушел из Галлии, но через год он вернулся снова, и уже оказался на территории Италии, и уже явно шел к Риму, разграбив до него несколько итальянских городов. Здесь, как нам рассказывают римские историки, главным спасителем Рима стал папа римский Лев I Великий. Но вообще-то мы знаем, что император Валентиниан отправил к Аттиле целых трех послов, каждый из которых должен был сказать, что Гонорию он не получит, однако может получить дары. Строптивую девицу в тот момент от греха подальше вообще отправили в Константинополь, и что с ней было дальше, мы не знаем.

Из трех посольств главное внимание всегда уделялось посольству Льва I, в церковной истории есть много разных версий описания, как этот папа римский убедил Аттилу, произвел на него впечатление своей святостью, умолил его не нападать на Рим. Это посольство изображено Рафаэлем в Ватикане, в одном из покоев папы римского. И была легенда о том, что, когда папа римский вел переговоры с Аттилой, Аттила (единственный из многочисленных свидетелей) увидел, что рядом с римским папой стоит огромный великан и, незримый для всех остальных, грозит Аттиле. Так он понял, что это ангел, могущественные силы, которые защищают папу римского и велят ему уйти. Но другая легенда гласила, что Аттиле предсказали гибель в случае, если он посягнет на Рим. Вот Аларих захватил Рим и вскоре умер, – и с тобой так же будет. Но есть более обыденное объяснение, что папа римский дал Аттиле огромный выкуп, чтобы тот не трогал Рим. Или же вообще папа Лев I вел переговоры просто о выкупе захваченных заложников, а на Рим Аттила и сам передумал идти из-за распространявшейся в войсках болезни, и успешных действий Аэция, и прибытия подкреплений от императора Марциана[52]. И Аттила ушел. Может, он пришел бы снова, но, во-первых, он отвлекся, вознамерившись идти на Константинополь, от которого тоже хотел получить разные богатства, а уже на следующий год, в 453 году, Аттила умирает.

Со смертью Аттилы тоже связано множество разных странных легенд, но историки в один голос подчеркивают его невероятное сладострастие и огромное количество жен, которое у него было. Это неотъемлемая характеристика великого архаического вождя: у него непременно должно быть много жен, что символизирует его выдающуюся маскулинность.

И вот Аттила в очередной раз решает жениться, на прекрасной девушке по имени Ильдико. Говорят, что она была дочерью короля бургундов, и Аттила услышал про нее где-то в Галлии. Во всяком случае, Аттила умирает сразу после своего свадебного пира. Как пишет готский историк Иордан: «Он взял себе в супруги – после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, – девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его». Интересно, что утром подданные долго не решались зайти в спальню, думая, что вождь наслаждается со своей молодой женой, а потом зашли и обнаружили мертвого Аттилу. О судьбе Ильдико мы, к сожалению, можем лишь догадываться.

С похоронами Аттилы, как с похоронами многих великих правителей, связаны разные сказки. «Среди степей в шелковом шатре поместили труп его, и это представляло поразительное и торжественное зрелище. Отборнейшие всадники всего гуннского племени объезжали кругом, наподобие цирковых ристаний, то место, где был он положен; при этом они в погребальных песнопениях так поминали его подвиги… После того, как был он оплакан такими стенаниями, они справляют на его кургане «страву» (тризну)… сопровождая ее громадным пиршеством. Сочетая противоположные (чувства), выражают они похоронную скорбь, смешанную с ликованием. Ночью, тайно труп предают земле, накрепко заключив его в (три) гроба: первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа». Дальше кладут множество богатств, его волшебный меч (о котором речь впереди), и его конница скачет по этому холму, пока он не сравняется с поверхностью земли и не становится неотличим от остального пространства, чтобы никто не знал, где похоронен великий Аттила.

Рафаэль Санти. Встреча Льва Великого с Аттилой. 1514 г.

По другой версии говорили также, как через много веков будут говорить о Чингисхане, что, отведя русло реки, его похоронили на дне, а потом залили водой. Но дальше, как и полагается, убили всех тех, кто строил эту могилу.

После этого гунны просуществовали очень недолго, как и Западная Римская империя. Великий Аэций, победитель Аттилы, был убит через год после смерти Аттилы по решению императора Валентиниана. Его приближенный Петроний Максим убедил императора, что Аэций для него опасен, что у него слишком много силы, и тогда Валентиниан вызвал к себе великого воина, нанес ему первый удар мечом, а его охранники добили Аэция. После этого Валентиниан спросил одного из вельмож: «Как ты думаешь, правильно ли я поступил, убив Аэция?» На что тот ответил: «Не знаю, правильно или нет, государь, но ты левой рукой отрубил свою правую руку». После убийства Аэция Валентиниан III прожил недолго. Он был убит в результате заговора того самого Петрония Максима, который и натравил его на Аэция. А после этого Петроний Максим сам стал императором, женился на вдове Валентиниана, но та попросила о помощи вождя вандалов Гейзериха. И вот тут Рим все-таки был захвачен.

Что касается гуннов, то они еще некоторое время, буквально несколько лет, составляли заметную политическую силу: присылали послов в Константинополь с требованием выкупа, шли войной на Константинополь. Мы знаем, что сыновья Аттилы пытались продолжать завоевания отца, однако успеха не добились, и даже голову одного из них привезли в Константинополь и торжественно возили по улицам города, насадили на кол, выставили напоказ, чтобы все видели, что сын Аттилы побежден. И вскоре после этого гунны оказались рассеяны, смешались с другими народами, которых очень много было у границ Римской империи.

Но удивительным образом легенда об Аттиле сохранилась. Ни Аларих, ни Гейзерих, ни другие мощные правители – король франков Хлодвиг, Теодорих I, сражавшийся против Аттилы, Теодорих Великий, который создаст остготское королевство в Италии – не смогут снискать подобной славы. Историки пишут о них как об очень ярких, интересных вождях, а народное сознание увековечило прежде всего Аттилу. О нем пели песни, о нем слагались удивительные легенды, где говорилось о всяких чудесах. Считается, что образ Аттилы отразился в германских сказаниях. И прототипом благородного короля Этцеля, который действует в «Песни о Нибелунгах» и за которого выходит замуж королева Гримхильда, считается Аттила. И эпизод, когда к Этцелю на пир приезжают германские короли и все они погибают на этом свадебном пиру, считается отражением смерти Аттилы на его свадебном пиру. До сегодняшнего дня в Венгрии есть много людей, которые носят имя Аттила, потому что Аттила воспринимается как древний герой венгерского народа, хотя о венграх тогда речи еще не было, но во всяком случае – народа, жившего на той территории, где сейчас Венгрия.

Меч Аттилы, который, как считается, был волшебным, римляне отождествляли с мечом бога Марса. Тот же самый Приск рассказал легенду о том, как некий пастух, очевидно гунн, пас стадо и увидел, что корова в его стаде оставляет кровавые следы. Он понял, что кровь идет из копыта. А ведь копыто очень твердое, его просто так не разрежешь. Он пошел по следам, увидел меч и понял, что меч это небывалый, и отнес его, конечно же, Аттиле. Естественно, после смерти Аттилы с ним вместе захоронили не только его богатство, его коней, его слуг, но и его меч.

В XI веке вдова венгерского короля Андраша (Андрея, как писали в русских летописях) по имени Анастасия Ярославна, дочь киевского князя Ярослава Мудрого и мать принца Шаломона, которого конкуренты лишили престола, в благодарность за то, что баварский герцог Оттон помог ее сыну вернуться на престол, передала ему то, что она называла мечом Аттилы. Не совсем понятно, привезла ли она этот дар Оттону из Киева, или он хранился здесь, у венгров (а судя по всему, в действительности он был сделан незадолго до этого в начале X века). Однако она сказала, что это меч Аттилы, который поможет владельцу побеждать врагов. Меч этот до сих пор хранится в музее Вены.

Вот так странно сложилась судьба этого завоевателя, главы народа, про который мы даже не понимаем точно, откуда этот народ взялся. Народа, о котором сначала писали, что они порождение злых духов и колдуний, а потом оказалось, что вроде бы и ничего – и дворцы у них есть, и прекрасные одеяния, и кушанья. И главное – этот странный завоеватель, который промелькнул как метеор по римской истории, остался героем легенд, сказаний, претворился в легендарного короля Этцеля из «Песни о Нибелунгах», а меч его стал частью церемонии коронации венгерских королей.

Так странно преломляется историческая правда, и так причудливо складываются исторические легенды…

Это было обескураживающее открытие, потому что, согласно теориям эпохи, в то время майя и другие древние американские народы никак не могли находиться на достаточно высоком уровне развития, а между тем находки, обнаруженные Стерлингом и другими археологами, показывали уже совершенно классическую цивилизацию – с большими городами, с мощным строительством, с очень развитым культом и всевозможными религиозными постройками, с развитым земледелием. Тут было явное противоречие.

Теперь-то мы знаем, что на самом деле ольмеки, ольмекская цивилизация, существовали уже где-то в середине II тысячелетия до н. э. Но в тот момент все были поражены и далеко не сразу приняли такую версию, потому что уже было обнаружено очень много артефактов, многое было известно о существовавших в регионе разных культурах. И вот в 1940-е годы ученые, специалисты по майя и вообще по цивилизациям Мезоамерики, собирались, обсуждали, кто-то склонялся к точке зрения Стерлинга, что это особая цивилизация. Тут-то и прозвучало слово «ольмеки», хотя сегодня говорится о том, что это лишь условное название для этой цивилизации, но понятие уже зажило своей жизнью. Кто-то сказал: «От имени, данного при крещении, отказаться нельзя». Но в это же время другие ученые, и среди них крупнейший в то время специалист по майя, английский археолог Эрик Томпсон, говорили: «Да нет, что вы, это же майя, какие ольмеки, забудьте». Мнение Томпсона и других было очень влиятельно, они были авторитетнейшими учеными, и все же в конце концов возобладала идея Стерлинга. А когда после Второй мировой войны стали использовать радиоуглеродный анализ, то выяснилось, что эти находки куда древнее, чем 31 год до н. э., – исследования давали даты в диапазоне 600–580 лет до н. э. И главное, параллельно с этим выяснилось, что все-таки это особая цивилизация, безусловно, похожая на майя, но совершенно отдельная, которую стали называть ольмеками.

Почему ее стали называть именно так и почему это не очень точно? Во-первых, мы не знаем, на каком языке говорили ольмеки. Предполагается, что это был какой-то язык, похожий на один или, может быть, несколько языков, еще сохранившихся сегодня у индейцев Центральной Америки, но мы этого пока не понимаем. Название «ольмеки» появилось еще в XVI веке. Когда испанцы завоевывали эти места, они спрашивали у ацтеков: «А что это здесь за народ жил, там вот подальше от вас?» Они говорили: «Здесь жили ольмеки», – или даже «Здесь живут ольмеки». «Ольмеки» на языке, на котором говорили ацтеки, означает «резиновые люди». Понятно, почему: потому что именно в этих местах, возможно, впервые в Центральной Америке начали добывать каучук, делать резину, и мы знаем, что ольмеки владели искусством изготовления резины. Они делали мощные монолитные резиновые мячи и, очевидно, были первыми, но далеко не последними из здешних народов, которые начали играть в священную игру в мяч[53]. Эта странная священная игра отдаленно напоминала баскетбол, хотя, конечно, точные правила игры нам неизвестны, но в ней, судя по всему, нельзя было ладонями бить по мячу, зато можно было бить руками, бедрами или даже какими-то специальными палками. Было и более существенное отличие: игра сопровождалась человеческими жертвоприношениями… Эта игра ранее всегда связывалась с майя, а похоже, что ольмеки первыми научились изготавливать резиновые мячи и раньше них играли в эту игру.

И все же присваивать народу название «резиновые люди» – это не совсем точно, потому что ацтеки говорили так о тех, кто жил с ними по соседству уже в их время, то есть примерно в XV–XVI веках н. э. Точно ли они являются потомками тех, кто жил там за полторы-две тысячи лет до этого? Мы совсем не можем быть уверены в этом, потому и предлагалось как-то по-другому называть эту цивилизацию. А название ее невероятно важно, среди исследователей существуют сторонники теории, что цивилизация ольмеков – материнская для всех остальных цивилизаций Мезоамерики. Как сказал один из крупнейших специалистов по ольмекам Майкл Ко: «Мезоамерика такая, какой мы знаем ее, во многом создание ольмеков». Хотя есть и не менее влиятельная теория, гласящая, что архаические общества Мезоамерики развивались параллельно, а значит, нельзя отдать преимущество какому-то одному региону или какой-то конкретной культуре. Однако от ольмеков все же, вероятно, пошло многое, – а мы даже не знаем, как они себя называли! Мы даже не знаем их языка. Найдено некоторое количество иероглифических надписей, показывающих, что у них была письменность, и известно, что она появилась до письменности майя. Но, во-первых, надписей найдено мало, а во-вторых, они коротенькие, и это очень долго затрудняло их расшифровку. Но в 1986 году была найдена стела, на которой была нанесена довольно длинная надпись (около 500 символов), а позже американский лингвист Терренс Кауфман вместе с антропологом Джоном Джастесоном предприняли попытку дешифровать ольмекскую письменность. Они пошли очень интересным путем, взяв за основу языки индейцев, живущих в окрестностях тех мест, где была найдена эта стела, и использовали их языки для того, чтобы попытаться расшифровать язык ольмеков, который, как они считали, принадлежит к той же языковой семье. И они утверждают, что расшифровали его. Они полагают, что надпись на стеле повествует о великом правителе, которого называли «Повелитель (хозяин) горного урожая», и сообщают, что там рассказывается подробно о его приходе к власти, его войнах, о том, как некто, возможно, брат, пытался его свергнуть, о том, как сам владыка приносил в жертву богам свою кровь. Как известно, кровь очень много значит для цивилизации Мезоамерики. И, в общем, они создали целую историю, основываясь на этой стеле. Но большая часть сегодняшних специалистов по ольмекам не признают их расшифровку, и говорят, что все это неправильно. Более того, сама стела, судя по всему, была создана во II в. н. э., когда никаких ольмеков уже не было, речь идет о письменности далеких их потомков, живших уже на рубеже старой и новой эры. И значит, будем ждать, пока будут найдены еще надписи, станет больше корпус известных текстов, тогда и будут сделаны какие-то еще попытки.

Чего еще мы не знаем об ольмеках? До сих пор неизвестно, откуда они взялись. Что здесь имеется в виду? Во-первых, ко II тысячелетию до н. э. на мексиканских территориях неподалеку от Мексиканского залива относятся найденные остатки крупных поселений, больших городов, но мы не знаем, как они назывались, поэтому их называют по современным местам, которые расположены рядом. Найден поразительный город Сан-Лоренсо, который иногда собирательно называют Сан-Лоренсо-Теночтитлан, потому что там расположены несколько связанных археологических памятников. Так вот, здесь был найден очень большой ольмекский город. В какой-то момент этот город был заброшен. Это тоже большой вопрос, почему. Другой совершенно удивительный город был обнаружен рядом с местом, которое называется Ла-Вента. Там было сделано множество находок, но, к сожалению, часть территории, на которой находился Ла-Вента, подверглась повреждениям из-за деятельности мексиканской нефтяной компании PEMEX. В этих местах много нефти и газа, и в XX веке из-за разработки нефтяных залежей просто была уничтожена значительная часть этого древнего города. Но даже то, что здесь удалось найти, говорит об удивительном уровне цивилизации. Однако цивилизация не возникает на пустом месте, а наличие мощных городов и монументального строительства всегда ставит вопрос, откуда взялись их строители и проектировщики. Поиск же ответов на эти вопросы в свою очередь порождает множество удивительных и фантастических предположений.

Потрясающие ольмекские каменные головы, конечно, привлекли поначалу наибольшее внимание исследователей, и не только исследователей. Эти двух, двух с половиной метровые, трехметровые головы, про которые мы даже не понимаем, зачем они были сделаны, кого они изображают. Преобладало мнение, что они изображают правителей: все они были в особых головных уборах, напоминающих шлем, а головной убор всегда считался в Мезоамерике маркером определенного статуса. У многих из них характерные выпяченные губы и широкие носы, сразу вызывающие мысль о каких-то связях с Африканским континентом. Но какие могут быть связи с Африкой, если речь идет о II–I тысячелетии до н. э.? Однако немедленно возникло предположение, что это следы некой цивилизации, основатели которой переселились из Эфиопии, просто мы об этом переселении ничего не знаем. Волнующая идея напрашивалась сама собой, и о присутствии африканского компонента в древней Мезоамерике написано множество книг, как научных, так и псевдонаучных. Но большинство серьезных ученых, специалистов по ольмекам пишут, что это внешнее сходство совершенно ни о чем не говорит: здесь, на территории Мексики, тоже есть люди с такими припухлыми губами и широкими носами. Но проблема заключается в том, что сегодня они могут быть такими, потому что в течение нескольких веков испанцы завозили в Америку чернокожих рабов, и вполне могло произойти какое-то смешение, а почему и каким образом это могло происходить до нашей эры – непонятно. Но сторонники связей между древним Американским континентом и Африкой пока рассказывают много интересного по этому поводу.

Есть и другая, еще более удивительная версия. Дело в том, что у ольмеков невероятно важным, ценным и священным камнем считался жадеит. Жадеит в целом очень похож на нефрит. У майя эти камни, нефрит и жадеит, были чрезвычайно популярны и окружены таким же поклонением, только у майя эти камни были более зеленоватого цвета, как и у других цивилизаций, в то время как у ольмеков они были, скорее, синеватого оттенка. Это прямо наталкивает на мысль о другой цивилизации, в которой нефрит считался священным камнем, – это Китай. И сторонники древнейших связей Америки с Китаем тоже выступают многочисленными рядами и колоннами, под знаменами множества любопытных доказательств. Даже возникает такая версия, что, возможно, еще в те времена, когда не существовало Берингова пролива, когда здесь был перешеек, соединявший Азию с Америкой, какие-то древние люди, оставшаяся часть которых стала создателями древней китайской цивилизации, перешли с материка на материк, добрались до Центральной Америки, – и это были ольмеки. Есть версия, что люди каким-то способом добрались по морю до Тихоокеанского побережья, а у ольмеков были связи с Тихоокеанским побережьем. И таким образом, получается, что ольмеки – потомки китайцев. Хотя убедительных доказательств нет. У нас нет, разумеется, никаких письменных сведений об этом, нет и никаких материальных артефактов, каких-то безусловно китайских вещей, способных подтвердить подобные связи, но эти предположения пока что живы. Сегодня, когда очень многие древние археологические находки самых разных культур, вплоть до самых древних, изучаются заново, а связи между древними народами пересматриваются благодаря возможности расшифровывать ДНК, казалось бы, вот тут-то нам все и расскажут про ольмеков… Но ничего подобного. Дело в том, что они жили в тех местах, где очень высокая кислотность почвы, и захоронений ольмеков практически не осталось. То есть где-то найдено несколько останков тел в очень плохом состоянии, но в общем-то их захоронений нет, и поэтому от тех, кто возводил все эти гигантские постройки, кто делал эти фантастические головы, практически буквально костей не осталось. Цивилизация-загадка, о возникновении которой мы знаем очень мало, а об исчезновении можем лишь строить предположения.

Что мы можем понять о них по археологическим находкам? Это была цивилизация, строившая огромное наследие – ну, очевидно, прежде всего храмовые комплексы и дворцы, более похожие на огромные города. При этом центр таких городов, как Сан-Лоренсо и Ла-Вента, занимал несколько гектаров, на этих гектарах были возведены мощные храмы и другие постройки, которые иногда называют дворцами. При этом пирамиды, которые здесь тоже были, строились в основном из утрамбованной земли или из глины – своего рода искусственные холмы, а дома знати, очевидно, украшались еще базальтовыми колоннами. С базальтом все очень непросто сейчас (об этом отдельная речь впереди), но ясно, что возведение этих городов требовало невероятных усилий и ресурсов. Как замечательно сказал все тот же Майкл Ко: «Весь Сан-Лоренсо – это один огромный артефакт». Иными словами – искусственное создание. Что он имел в виду? Что в Сан-Лоренсо, что в Ла-Венте – может быть, особенно в Ла-Венте, которая находилась на острове посередине реки, который затопляла эта река, а вокруг были болота, – но и в других местах ольмеки существенно преобразовывали ландшафт. Где-то они поднимали уровень почвы, где-то, наоборот, засыпали углубления, то есть они совершали абсолютно невероятный объем работ, прежде всего переделывая ландшафт для постройки своего города, выравнивали, переносили землю, – и это при том, что у них не было колеса.

С колесом тоже все очень интересно. Мезоамериканские цивилизации не то чтобы вовсе не знали колеса. Они его просто не использовали. Тяжелые грузы они или тащили по земле, или же, как и сегодня еще делают во многих местах, на ремни привязывали корзины, в которых перетаскивали грузы. При этом в некоторых ольмекских памятниках были обнаружены игрушки, в которых сохранились крепления для колесиков. Игрушки с самими колесиками, насколько это удается установить, относятся к гораздо более поздней культуре майя. У ольмекских игрушек, вероятно, колесики были деревянные, так что они не сохранились, но крепления однозначно указывают, что там что-то было. И некоторые исследователи задают очевидный вопрос: значит, они знали колесо, значит, они понимали, что можно такую штуку сделать, почему же у них не было никаких повозок с колесами? Почему они с колесом играли, а тяжести таскали вручную? На это можно ответить, что у них не было вьючных животных, которые могли бы перетаскивать много груза на большие расстояния. Но можно же было сделать хотя бы что-то вроде тачки? Может быть, дело в том, что без развитой металлургии не удавалось сделать надежные и прочные детали для колес. В результате они все-таки, скорее всего, таскали грузы на себе, огромные территории выравнивались, подготавливались, затем там делались большие платформы, может быть, для защиты от воды и большей устойчивости – дело в том, что вокруг были болота, реки часто разливались, – а уже на них ставились дворцы, дома знати.

В самом общем виде большой ольмекский город состоял из трех частей: в самом центре были какие-то священные постройки, очевидно, существовали некие площади, где совершались обряды, может быть, были ритуальные танцы и приносились жертвы. Вокруг располагались места проживания знати. А дальше на десятки километров раскидывались деревни, где жили бедняки, где, конечно, никаких грандиозных построек не было, но, очевидно, это были те люди, которые обслуживали все это огромное строительство. Все это требовало каких-то невероятных сил. Пирамида, найденная в Ла-Венте, так называемая «Большая пирамида», – это хоть и не самая большая, но одна из самых больших построек в Центральной Америке. Ее высота около 34 метров, но главное, что это искусственная конструкция из глины и земли, и считается, что туда надо было перетащить около 100 тысяч кубических метров утрамбованной земли и глины. Кто все это делал? Мы не знаем, что внутри этой пирамиды, ее пока не раскапывали. Правда, ольмекские древности очень много изучали физическими методами, в том числе и эту пирамиду исследовали магнитометрическим способом – то есть ее просвечивали, промагнетизировали. Внутри была обнаружена какая-то базальтовая конструкция, но непонятно, то ли это захоронение, то ли, возможно, просто какие-то крупные предметы, туда положенные, но что-то там есть.

Но кто эти 100 тысяч кубических метров земли и глины принес? И зачем? Кто их заставлял это делать? Вероятно, была какая-то властная элита, которая вынуждала людей это делать, но, судя по тому, что есть как более роскошные постройки, так и совсем простые, ясно, что неравенство было очень ощутимым.

Но не забудем и про базальтовые головы. Ближайший источник базальта находится в горах, где-то километров за 80–90 от главных ольмекских центров. Там вырубали эти многотонные куски базальта и дальше как-то их тащили. При видимом отсутствии дорог. Вообще, ольмеки жили неподалеку от моря, по археологическим находкам мы знаем, что они ели очень много рыбы, ясно, что у них было рыболовство, и они были искусными мореплавателями. Значит, и базальтовые глыбы они могли как-то переправлять на плотах, на лодках. Но все равно их необходимо было вырубить, дотащить до реки, установить на плоту. А дотащить их – это тоже невероятный труд. Зачем все это делалось? Ответ все тот же, как в случае со Стоунхенджем в Англии, как со статуями на острове Пасхи: очевидно, это имело какое-то религиозное значение. Хотя есть также мнение, что элита таким образом просто демонстрировала свой статус. Если мы считаем, что это головы древних правителей, то, очевидно, это может быть своеобразным способом репрезентации власти. Как заметил один историк, ничего из того, что делали ольмеки, не было ни маленьким, ни легким. Они все делали в колоссальных масштабах. Какие для этого нужны были силы?

В Ла-Венте, в той части ее, которая раскопана и где раскопки вели уже долго, много лет, найдено большое количество очень интересных вещей, и подобные же вещи найдены в разных частях Мезоамерики. То есть, возможно, ольмеки экспортировали свои статуэтки, зеркала, вещи из жадеита или же сами расселялись постепенно по разным областям. При этом вещей, привезенных из других мест, в Ла-Венте не обнаружено. То есть Ла-Вента, вероятно, была каким-то центром, распространявшим свое влияние по округе, не только ближней, но и дальней.

И другая вещь, тоже вызывающая самые разные объяснения. Сан-Лоренсо существовал несколько веков как по-настоящему мощный центр, и ясно, что для того, чтобы обслуживать его строительство, поддерживать его в порядке, требовалось по меньшей мере 10 тысяч человек. Судя по всему, примерно столько людей и обитало в этих небольших деревушках вокруг. То есть это все были те, кто работал на этот мегаполис, на этот центр. Город строился и расцветал, а потом внезапно все заканчивалось. Первый упадок Сан-Лоренсо, который был основан где-то в 1200 году до н. э., произошел около 900 года до н. э., через несколько веков, город оказался заброшен. Потом еще на некоторое время сюда возвращались люди, а в 400 году до н. э. он был заброшен окончательно. Почему? Самое популярное объяснение (так же, как и в случае с майя) – что произошла какая-то экологическая катастрофа. Природа здесь была непростая, почвы болотистые, происходили разливы рек, но, в отличие от Древнего Египта или Двуречья, тут не было создано такой сложной системы ирригации. То есть там, где реки разливались, они заливали вообще все, и жить становилось невозможно. На высоком берегу реки, то есть рядом с плодородными землями, но там, где тебя не зальет, жить было довольно хорошо, но все равно были сложности с обработкой земли. Вероятно, в период наводнений могло практиковаться подсечно-огневое земледелие, то есть вырубали джунгли, какой-то кусок обрабатывали, потом он истощался, приходилось вырубать новые участки. Может быть, как всегда, они просто вырубили слишком много джунглей под посевы, – а мы знаем, что у них было развитое земледелие, они сажали маис, какие-то разновидности картофеля, кабачки, тыквы и т. д. Таким образом они постепенно истощили почву, а потом ушли. Другие историки указывают на возможность смены русла рек, за которым последовал упадок зависевших от них городов. Некоторые говорят о высокой вулканической активности, заставившей ольмеков куда-то переселиться.

Остатки ольмекской пирамиды, Ла-Вента. Мексика

Все эти версии рабочие, но есть момент, который как раз в гипотезу экологической катастрофы не вписывается. Дело в том, что, когда забрасывали Сан-Лоренсо, как, впрочем, и другие города, происходили погромы: крушили древние статуи, отрубали им головы (что с каменной статуей проделать не так-то просто), корежили их лица, словом, происходило что-то совершенно дикое. Есть два основных объяснения, предлагаемые разными учеными. Некоторые из них считают, что произошло завоевание, на земли ольмеков вторгся какой-то народ. Какой, хотелось бы понять? Тот, который уничтожал всех божеств побежденного народа, или же даже сами побежденные, возмущенные тем, что их боги отказали им в защите, эти статуи разгромили. Другое объяснение внезапного упадка – революция. Понятно, что, если много веков здесь людей заставляли таскать эти базальтовые глыбы за много километров, строить для знати гигантские постройки, то в конце концов они могли возмутиться. Не совсем понятно, правда, почему это происходило несколько раз. Потому что из Сан-Лоренсо ушли, вернулись, потом окончательно забросили, и Сан-Лоренсо пришел в упадок. Ла-Вента поднялась, потом ее тоже забросили. Что у них там все время происходило? Можно понять, когда вторгнувшиеся победители или восставшие угнетенные низы действительно громят все подряд и творят что-то несусветное, но ведь это делалось в огромном масштабе, для этого прикладывались несоразмерно большие усилия. Такое ощущение, что это была какая-то продуманная, очень важная, очень нужная акция. Зачем она была нужна?

Может быть, это как-то связано со странными особенностями ольмекской религии. Что мы знаем об ольмекской религии? Что она похожа на более поздние культы, скажем, на тех же самых майя. Здесь налицо древнейшие проявления того культа, который потом распространиться по всей Мезоамерике – культ ягуара. Здесь найдено много статуй, изображающих или бога-ягуара, или человека, превращающегося в ягуара, так называемого оборотня-ягуара. Есть фигурка человека, который держит на руках детеныша ягуара. Это многих ученых наводит на мысли, что ольмеки исповедовали какую-то разновидность шаманизма. Шаман, который впадает в транс, отождествляется с неким духом предка, а предками часто считали тех или иных животных. Во всяком случае, может быть, эти самые оборотни – это действительно фигуры, изображающие шаманов, жрецов, превращающихся в ягуара или в какого-то духа, мы не совсем это понимаем. Может быть, это духи предков – частично люди, частично животные.

Мы знаем, что, конечно, здесь был бог дождя, учитывая, что в этих местах идут сильнейшие тропические ливни, и, вероятно, ягуар был как-то связан с дождем. Мы знаем, что ольмеки были первыми, кто начал изображать пернатого змея – тоже одно из самых популярных мезоамериканских божеств. Но при этом есть какие-то вещи, не совсем понятные. Например, во многих захоронениях, во многих священных местах, помимо предметов вполне объяснимых, находят еще зеркала, причем зеркала эти всегда имеют вогнутую поверхность (из-за чего отражение должно было частично искажаться), то есть это не просто разные зеркала, это явно какие-то священные предметы, использовавшиеся для бытовой магии: то ли в них смотрелись во время обрядов, чтобы увидеть нечто особенное, то ли использовали, возможно, чтобы они отражали лучи солнца и таким образом что-то воспламенялось. Это остается совершенно неясным. Многие исследователи считают, что присутствие зеркал на изображениях людей обозначало высокое социальное положение, выступая в качестве символа власти.

Каменная мозаика ольмеков в археологическом парке Ла-Вента. Мексика

Но больше всего меня удивляют в этой ольмекской религии внезапные моменты сходства с тем, что было у майя и у других народов. Они добывали еще цветной камень под названием серпентин, обрабатывали его и из больших блоков этого серпентина выкладывали некие мозаики, – но на земле. Выкладывали странные большие узоры, площадью в несколько метров. Есть огромное количество предположений, что это стилизованное изображение все того же ягуара, что это какая-то волшебная птица или загадочная карта владений ольмеков, и т. д. Мы не знаем, зачем они выкладывали эти мозаики, но мы знаем, что как только их делали, их тут же засыпали землей. То есть никто потом ими не любовался, никто по ним не ходил и не совершал здесь обряды. То ли они делались для духов, то ли засыпать землей это и был, собственно, обряд, который куда-то, к примеру, в подземный мир отправлял эти блоки камня. И точно так же непонятно, зачем прикладывались огромные усилия, чтобы выкапывать искусственные водоемы довольно больших размеров, шестигранные, которые тоже выкладывались камнями. Правда, иногда говорят, что у ольмеков был водопровод. Что-то в этом роде было, но вряд ли это был водопровод в нашем понимании, что он вел в ванную, где можно помыться, но, во всяком случае, такие трубы из камней выкладывались, и они, возможно, вели в эти водоемы. Такие вот обустроенные бассейны, куда, зачем-то, проводилась вода. Что это? Подобие священного колодца, как у майя в Чичен-Ица, где приносили жертвы? Или, наподобие микве у иудеев, здесь совершались какие-то омовения? Мы тоже этого не знаем. Кто-то предполагает, что речь идет просто о разумно устроенной системе водоотведения. Кто-то выдвигает неожиданную гипотезу, что в искусственных прудах могли разводить крокодилов, изделия из кожи которых или части тел могли использоваться как символы высокого положения.

Наконец, мы так до сих пор и не знаем, куда делись ольмеки. Те, о ком ацтеки в XVI веке говорили, что вот здесь живут ольмеки, – это уже совершенно другие люди. А цивилизация ольмеков просуществовала до конца, до последних веков старой эры. Дальше есть некоторые поселения, которые считают постольмекскими, – может быть, их цивилизация уже шла на убыль. Но потом города были заброшены, их жители… попросту исчезли.

Влияние ольмеков, вещи ольмеков – их топоры, зеркала, изображения ягуаров обнаруживают в самых разных местах вокруг этих городов, там, где жили уже другие народы. И все тот же Майкл Ко констатирует: «Ольмеки распространили свое влияние во все стороны, кроме одной, кроме той, где позже появится цивилизация майя». Как это можно объяснить? Может быть, продолжает он, парадоксальным образом это означает, что ольмеки и были майя. Таким образом, круг замыкается: мы начали с того, что Мэтью Стерлинг доказывал, что ольмеки – это отдельная цивилизация, а Эрик Томпсон говорил, нет-нет, это, конечно, майя. Но совпадений и в самом деле очень много: календарь, культ ягуара, священная игра в резиновый мяч, даже попытки строить пирамиды, хотя, конечно, пирамиды ольмеков не сравнятся с тем, что потом будут делать майя. Может быть, ольмеки каким-то образом смешались с другими народами и стали потом известны как майя? Или же ольмеки просто повлияли на культуру майя, которая в те века, когда цивилизация ольмеков находилась в зените, во II, в I тысячелетии до н. э., еще только начинала развиваться. Главный расцвет культуры майя придет много позже – в VII–IX веках н. э. Какая-то связь или даже преемственность существует, но если мы считаем, что ольмеки это и есть майя, то получается очень странная картина. Вот они достигли высочайшего развития во II–I тысячелетии до н. э., потом все пошло вниз, а потом, после примерно тысячи лет глухого забытья, новый блистательный подъем? Но и такое бывает в истории.

Во всяком случае, совершенно ясно, что это действительно великая культура, оставившая поразительные постройки, очевидно обладавшая непостижимой мощью. Эта культура еще требует огромных исследований. Еще осталось невероятное количество загадок, с ней связанных. И это радует! Будем ждать, когда ученые дадут нам еще материал для размышлений. И мало ли что еще мы узнаем об ольмеках…

С начала XIX века несколько путешественников, которые добирались до джунглей Центральной Америки, писали какие-то неправдоподобные сообщения, что в джунглях они видели огромные каменные постройки. Кто-то даже зарисовывал эти постройки, но все это оставалось незамеченным. В 1839 году американский археолог Джон Ллойд Стефенс и английский художник (что особенно важно) Фредерик Кезервуд, почитав эти странные рассказы о непонятных руинах, решили отправиться в Центральную Америку. У них уже был большой опыт исследования древних цивилизаций в Старом Свете, в Египте, в Двуречье, а теперь они решили попытать счастья в Америке и отправились в путь. Это была очень тяжелая дорога. В это время на территории нынешнего Гондураса бушевала гражданская война, им встречались какие-то банды, отряды солдат, подчинявшихся разным правителям, несколько раз их пытались расстрелять, и было совершенно непонятно, куда идти. Наконец они добрались до места, которое называлось Копан. Дальше им пришлось выстраивать отношения с местными жителями, которые тоже не очень понимали, что здесь делают эти гринго. Им пришлось прорубать себе дорогу в джунглях. Те места, где вроде бы встречались какие-то каменные руины, были опутаны лианами и поросли деревьями. Пройдя весь этот путь, прорубившись, прорвавшись сквозь джунгли, они увидели невероятные каменные постройки, стелы, дворцы, покрытые каменной резьбой с ни на что не похожими изображениями.

Фредерик Кезервуд был очень опытный художник, он много работал на разных раскопках (фотографии еще не было, она как раз будет разрабатываться после 1830-х годов). Любая археологическая экспедиция привозила с собой художника, рисовальщика, чтобы тот тщательно зарисовал найденные предметы. У Кезервуда был большой опыт, но когда он оказался в этих джунглях, под тенью тропических деревьев, которые мешали хорошенько разглядеть то, что было найдено, и когда он должен был перерисовывать эти фигуры, лица, изображения зверей, не похожих ни на что из виденного им раньше, он на какое-то время растерялся. К счастью, потом он пришел в себя и очень многое зарисовал. Не исключено, что где-то было срисовано не очень точно.

В любом случае, рисунки Кезервуда сыграли огромнейшую роль в изучении майя. Во-первых, они показали миру, что́ найдено в джунглях; а во-вторых, какие-то из древностей, найденных Стефенсом и Кезервудом, потом были испорчены или утеряны, а вот рисунки сохранились.

И внезапно мир оказался поставлен перед фактом: в джунглях Центральной Америки когда-то существовала потрясающая цивилизация, которая умела строить огромные города, храмы, пирамиды! Привычный снобизм европейцев и североамериканцев, которые даже представить себе не могли, что это сделали предки современных индейцев, способствовал возникновению самых фантастических теорий о происхождении этой цивилизации. Наличие у майя пирамид и иероглифической письменности навело некоторых исследователей XIX в. на мысль о том, что, наверное, это потомки древних египтян, которые каким-то образом добрались до Америки. Эта идея в какой-то мере жива и до сих пор. Не случайно Хейердал пытался добраться (собственно, и добрался со второй попытки) на корабле Ра от Египта до Америки. Это и была попытка показать возможность связи между цивилизациями, что, конечно, вызывает большие и обоснованные сомнения.

Еще более фантастическая идея заключалась в том, что майя были потомками атлантов – жителей того самого материка Атлантиды, о котором нам рассказал Платон и который якобы в незапамятные времена ушел под воду из-за гнева богов или из-за природной катастрофы. Первым эту мысль стал развивать американский журналист Игнатиус Доннелли, который так и назвал свою книгу «Атлантида: мир до потопа». Он описал Атлантиду как суперразвитую культуру, куда более развитую, чем все остальные цивилизации Старого Света в тот период. Он считал, что остатки цивилизации атлантов как раз видны в постройках майя. Надо сказать, до сих пор есть сторонники этих фантастических предположений о том, что майя пришли с материка Атлантида, с материка Му и с массы других фантастических материков, существование которых, увы, нам пока никто не доказал. Все это получит новое развитие в XX веке, когда станут говорить о том, что все эти постройки создали пришельцы, будут усматривать на них изображения скафандров, космических кораблей и т. д. и т. п. Обо всем этом очень занятно читать, размышлять, но все эти теории ни на чем не основаны, – вернее, основаны на домыслах.

Джон Ллойд Стивенс. Британское издание «Случаи путешествия по Центральной Америке, Чьяпасу и Юкатану». 1854 г.

Что же касается реального развития цивилизации майя, то оно прослеживается на протяжении многих веков, уходит в глубину тысячелетий и подтверждается множеством археологических находок. Самое простое и самое логичное объяснение говорит о том, что все эти удивительные постройки были возведены людьми, которые тысячелетиями жили здесь, в Центральной Америке. Это совсем не умаляет загадочности цивилизации майя, напротив, только усиливает ее. Загадок осталось еще очень много, мы еще о них поговорим. Пока попробуем представить себе, как мы узнавали про эту цивилизацию. Вот Стефенс и Кезервуд нашли какие-то древности. Конечно, это вызвало волнение в ученом мире, начали отправляться экспедиции, начали искать в джунглях еще остатки городов. И надо сказать, что в течение XIX века их уже нашли очень много. Это продолжалось и в XX веке, и находили еще и еще города майя.

Есть много специфических и любопытных особенностей цивилизации майя. Одна из загадок, связанных с этой цивилизацией, заключается в том, что за многие века своего существования майя несколько раз перемещались. Древнейшие следы этой цивилизации находят южнее, а затем в какой-то момент происходит кризис, сокращение населения и упадок городов, так что часть народа, возможно, переселилась севернее, на Юкатан. Что произошло? Почему перемещались майя? Точно так же мы не знаем, как культура майя связана с совсем уж загадочной цивилизацией ольмеков[54]. Не исключено, что майя многое унаследовали от ольмеков. Но о них мы не знаем даже, как по-настоящему назывался этот народ. Слово «ольмеки» обозначает «резиновые люди». Вероятно, они первыми стали добывать каучук. Ольмеками называли их ацтеки, рассказывая о них испанцам. Что было на самом деле – непонятно. От ольмеков остались гигантские каменные головы со странными толстыми губами и широкими носами, и было предположение, что их предки пришли сюда из Эфиопии. Как они сюда добрались, другой вопрос. Возникло представление, что предки ольмеков и майя – это потерянное колено Израиля, часть потомков праотца Иакова (с этой официальной версией церкви своего времени активно спорил еще Диего де Ланда). Это, опять же, почва для фантазий и домыслов.

Постепенно открывались и расчищались от джунглей эти огромные постройки. Делались невероятные находки: пирамиды, площади, по краям которых стояли гигантские храмы, странные каменные кольца, которые использовались для игры в мяч. Часто говорят, что это было что-то вроде современного баскетбола, но мы-то знаем, что не совсем. Я уже не говорю о том, что бить по мячу можно было только определенными частями тела, ладонями бить было нельзя. Точно неизвестно, каким именно играли мячом, но есть версия, что мячи делали из литого каучука, так что они были довольно тяжелыми и могли весить около четырех килограммов. Это была нелегкая игра, своего рода священный обряд, имеющий ритуальный смысл. Не исключено, что проигравшую команду или ее капитана могли потом приносить в жертву богам. Хотя более вероятно, что игра сопровождалась жертвоприношениями захваченных на войне врагов. Вот такой «баскетбол» был у древних майя!

В одном из самых знаменитых памятников культуры майя, в городе называемом Чичен-Ица, были найдены огромные пирамиды, одна из которых была покрыта изображением огромного крылатого змея. Здесь в один из первых, но далеко не в последний раз ученые столкнулись с мифом о крылатом змее, который существовал у майя, а также у ацтеков, только назывался этот бог у всех по-разному. У майя это был Кукулькан, а у тольтеков и ацтеков – Кетцалькоатль. Кукулькан был что называется культурный герой, тот, кто всему научил когда-то людей: добывать огонь, наблюдать за звездами, сеять маис, возводить удивительные постройки. В основе же древней религиозной практики лежали жертвоприношения: именно так можно было отблагодарить богов за помощь и вообще обеспечить их благосклонность. У майя, как и многих народов Центральной Америки, кровь имела особое сакральное значение, и многим богам нужно было постоянно приносить кровавые жертвы. Это была одна из тех вещей, которые так испугали испанцев, когда они пришли в Америку. Их потрясло то, что постоянно приносились жертвы богам, на пирамиде обсидиановым ножом вскрывали грудную клетку и доставали сердце жертвы, которая могла быть пленником, но это должен был быть достойный и благородный воин. Сердце вырывали у живого человека и еще трепещущее бросали к подножию пирамиды, а кровью жертвы обмазывали изображения богов или саму пирамиду. Испанцы содрогались, забыв, как у них в это время горели костры инквизиции, и считали обряды майя признаком страшной дикости.

Вид с воздуха на древний город майя Чичен-Ица

По легенде, как раз Кетцалькоатль-Кукулькан призывал не приносить так много кровавых жертв. Когда изумленные майя недоверчиво ему возразили, что богам ведь необходима кровь, он уколол свой палец и сказал: «Вот этой капельки будет достаточно». А дальше, как гласит легенда, жрецы других богов, а может, и сами боги, решили избавиться от него. Его напоили священным алкогольным напитком и, впав в безумие, он натворил множество вещей, которые потом вызвали у него ужасный стыд. Он буянил, убивал людей и вступил в сексуальную связь с собственной сестрой. Придя в себя, он собрал своих друзей и на волшебном плоту (по другой версии, на крылатой лодке) уплыл на восток. Эта легенда тоже породила массу странных теорий. Про Кетцалькоатля-Кукулькана говорили, что он был светлокожий и бородатый, хотя у американских индейцев бороды обычно не растут. Отсюда множество предположений (которые одни пылко отстаивают, а другие не менее пылко опровергают), что легенда о Кукулькане – это легенда о каком-то европейце, приплывшем с востока в Америку, научившем всему индейцев, а потом уплывшем обратно. Иногда считают, что это был викинг, иногда – что это был финикиец. Американские историки с возмущением опровергают эту теорию, считая ее унизительной для исконных обитателей Америки. Мы не знаем, на чьей стороне правда, и доказательств, конечно, нет. Во всяком случае, многочисленные изображения пернатого змея были найдены на пирамиде в Чичен-Ице, как и многие другие изображения странных и непонятных богов. Например, бог-ягуар. Ягуару в разных обличиях поклонялись очень многие народы в Центральной Америке. Или бог кукурузы, который был, очевидно, одним из важнейших богов, которого представляли в виде прекрасного тонкого юноши, умирающего и воскресающего бога.

Здесь же, в Чичен-Ице, другой археолог Эдвард Томпсон совершил еще одно невероятное открытие в том же XIX веке. Некоторые авторы называют Томпсона американским Шлиманом[55]. Генрих Шлиман, как мы помним из посвященного ему очерка, так верил в то, что рассказывал Гомер, что отправился на поиски Трои и нашел ее. До этого все считали, что Троя – это сказочный город, и где она находилась и была ли вообще – неизвестно. А Томпсон читал описания, собранные священниками и испанскими завоевателями в XVI веке, о том, какие странные, дикие обряды совершались древними майя. Эти описания никто всерьез не воспринимал. В конце XVI века один испанец писал:

«Знать и сановники этой страны имели обычай после шестидесятидневного поста и воздержания приходить на рассвете к колодцу и бросать в его темные воды индейских женщин, которыми они владели. Одновременно они говорили этим женщинам, что те должны испросить для своего господина благоприятный, отвечающий его пожеланиям год. Женщин бросали несвязанными, и они падали в воду с большим шумом. Вплоть до вечера были слышны крики тех, кто был еще в состоянии кричать. Тогда им спускали веревки и вытаскивали из колодца чуть ли не полумертвыми. Вокруг них разводили костры, их окуривали душистыми смолами. Придя в себя, они рассказывали, что внизу много их соплеменников, мужчин и женщин, и что они их там принимали. Но если они пытались приподнять голову, чтобы как следует разглядеть своих соплеменников, то получали тяжелые удары по голове. Когда они опускали голову вниз, они видели под водой вершины и пропасти, и люди из колодца отвечали на их вопросы, какой год будет у их господина – хороший или плохой».

На языках майя название города Чичен-Ица означает «Устье колодца племени Ица». Во всяком случае, этимологически оно было связано с колодцем. Томпсон обнаружил в Чичен-Ице, неподалеку от великих пирамид, колодец диаметром около 60 метров и глубиной около 25 метров. Колодец очень мутный, темный, который иногда окрашивался в кроваво-красный цвет из-за пыльцы растений, попадавшей в воду. Это окрашивание воды только усиливало страх перед этим местом. Местные жители сохранили зловещие легенды о том, что туда бросали жертв, но никто этому не верил. Томпсон решил докопаться до истины, буквально до дна. Он отправился в США и стал обучаться водолазному делу, нашел людей, которые спонсировали его экспедицию (что было непросто, мало кто верил в его предприятие), нашел еще двух греков-водолазов, которые ему помогали. Приехав снова в Чичен-Ицу, он сначала с помощью землечерпалки вытаскивал со дна колодца разные отложения. Довольно долго это были только ил и грязь, потом среди них стали появляться сломанные вещи. Это может объясняться тем, что, принося вещи в жертву, их надо было как бы «убить», сломать. Это дало ему некоторую надежду.

Дальше, как он сам рассказывает, важнейшим моментом было, когда землечерпалка вытащила маленький комочек, на первый взгляд совершенно непримечательный, но когда его разглядели, то оказалось, что это комочек из благовоний и смолы. А уже было известно, что майя при совершении жертвоприношений возжигали благовония. Тут Томпсон окончательно убедился в том, что он стоит у священного колодца, того самого, где когда-то приносились жертвоприношения. Тогда он со своими помощниками облачился в водолазные костюмы. Он очень трогательно рассказывает о том, что индейцы, работавшие на раскопках, обнимали их, пожимали им руки и все были довольны, что они так хорошо с ними общаются, а потом поняли, что те прощались с ними навсегда, потому что были уверены, что никогда их больше не увидят.

А дальше были многочисленные погружения на дно колодца, где была совершеннейшая тьма из-за насыщенной илом и пыльцой растений воды, приходилось ориентироваться буквально на ощупь. Томпсон хоть и учился водолазному делу, но далеко не сразу освоил это сложное умение. Его переворачивало вверх ногами, а один раз из-за ошибки с воздушным клапаном он слишком быстро поднялся наверх и ударился о платформу, и после этого у него на всю жизнь был сильно испорчен слух. В результате этих спусков были сделаны невероятные находки. Было найдено много скелетов. В этот колодец действительно бросали жертв. Обнаруженные Томпсоном скелеты были женскими, но позже мексиканский исследователь Давалос Уртадо, продолживший изучение колодца в 1960-е годы, обнаружил еще и череп пожилого мужчины. Вспомнив о жертвенном ноже с рукоятью в форме змеи, обнаруженном еще раньше Томпсоном, он выдвинул интересное предположение, что, может быть, одна из этих несчастных женщин, которых бросали в воду, утащила за собой жреца, и он тоже погиб. При более поздних раскопках там нашли и много детских скелетов, и много мужских. Очевидно, самых разных людей приносили в жертву. Кроме того, было найдено много золотых вещей – кольца, фигурки лягушек, скорпионов и других существ, золотая маска, золотые колокольчики без язычков (намеренно поврежденные), рельефные золотые диски, золотая корона, а также статуэтки из нефрита, медные вещи… Это, к сожалению, очень испортило отношения Томпсона с местными властями, так как он вывез большую часть этой коллекции в Северную Америку, и после этого его перестали пускать в Чичен-Ицу. До этого он много лет продуктивно трудился и успел совершить множество невероятных находок.

Роль Томпсона огромна именно в открытии цивилизации майя. Но открытия не прекращались: каждый раз, когда казалось, что уже очень много нашли – пирамиды, храмы, колодец, кольца для игры в мяч – чего уж больше, но тут появлялись еще и еще потрясающие находки! В 1952 году, через сто с лишним лет после обнаружения руин майя экспедицией Стефенса и Кезервуда, археолог Альберто Рус совершил неожиданную находку. А ведь казалось, что за сто лет все уже было понятно. Для этого прежде всего надо представить себе, что такое были города майя. Когда мы говорим «город», мы представляем себе дворец правителя, храм, рыночную площадь, дома горожан, торговлю в центре города, какие-то знакомые нам вещи. Так могло быть на Древнем Востоке, так было в Средние века в Европе. Но города майя были совсем другими. Создается ощущение, что они строились не для того, чтобы там шла торговля, и даже не для того, чтобы оттуда организовывать какое-то государственное управление окружающими территориями. Многие ученые считают, что города майя создавались в первую очередь для совершения религиозных обрядов. Скорее всего, большая часть населения народа майя жила в обычных глиняных хижинах где-то на окраинах этих городов, чтобы обеспечивать их существование, а может быть, и дальше, в деревушках, на берегах рек, обрабатывая поля. А здесь создавались гигантские храмовые комплексы, где, вероятно, совершали ритуалы и наблюдали за звездами.

Мы знаем, что майя невероятное значение придавали астрономии. Мы знаем, что у них был сложнейший календарь – один из самых точных среди древних календарей. У майя было несколько календарных циклов, которые они особым образом соединяли. Сначала, когда начинаешь в этом разбираться, это кажется каким-то безумием. Был один цикл, цолькин, который использовался для ритуальных целей и длился 260 дней, в нем были недели, причем неделя у майя длилась 13 дней, и были месяцы, а каждый месяц длился 20 дней. С нашей точки зрения, это хаотичная смесь разных временных отрезков. Но это еще не все! Для практических целей, использования в быту был календарь солнечного года – хааб, продолжительностью 18 месяцев (по 20 дней), по истечении которых к получившимся 360 дням добавляли еще 5 дней (чтобы соответствовать астрономическому году). Оба календаря использовались одновременно, так что каждый день года имел двойное обозначение.

В придачу к этому у майя были еще более крупные циклы: один длился 4 года, а другой складывался из 13 таких циклов и длился 52 года. Этот 52-летний цикл был основан на сочетании цолькина и хааба и состоял из 18 980 дней с уникальным обозначением (после этого начинался новый цикл, в котором обозначения дней повторялись заново).

Все это особым образом соединялось вместе, в так называемый длинный счет, объединение этих коротких, средних, длинных циклов. Некоторые энтузиасты еще соединяли это с представлениями ацтеков о катастрофах, которые регулярно уничтожают весь мир. Не так давно на основе истолкований календаря майя нам предрекали, что закончится очередная эра, большой календарный блок майя из 5125 лет, и в 2012 году будет всемирная катастрофа… Во всяком случае, жрецы-астрономы майя смогли блестяще рассчитать длину тропического года – с точностью, превосходящей и древнеегипетский календарь, и древнеримский, и даже современный григорианский! Все наблюдения за звездами и велись в этих городах, может быть, даже в специально для этого выстроенных пирамидах. Все эти данные фиксировались. После каждого священного промежутка времени возводились каменные стелы, на которых отмечали прошедший промежуток. Благодаря этому ученые смогли с помощью сложнейших расчетов разобраться в хронологии майя. С этим были огромные проблемы. Можно было понять, какое событие было позже другого, можно было понять, какая постройка была позже другой, можно было сделать относительную шкалу. Но когда это происходило по нашему календарю? Для этого нужна была какая-то твердая дата, от которой можно было бы это все отсчитывать. Самое древнее датируемое событие было найдено как раз на одной из таких стел, стоявшей в одном из древних городов майя, в Вашактуне, и отмечавшей какую-то дату. Понадобились гигантские усилия, в частности сопоставление с разными астрономическими событиями, отмеченными на стелах, затмениями и т. д., с движением Венеры (для майя Венера была величайшая планета, за которой они всегда наблюдали). Ученые пришли к выводу, что эта стела отмечает дату 9 апреля 328 года н. э. И отсюда постепенно стали вычислять все остальные даты. И это еще не все! У майя была древняя дата, от которой они вообще отсчитывали свой календарь. Очевидно, это было какое-то мифологическое событие, вроде сотворения мира или сотворения богов. Произошло оно 4 ахав 8 кумху. И как понять, когда это было?! Здесь также понадобились невероятные усилия ученых, которые сегодня считают, что, скорее всего, эта мифологическая дата сотворения мира – 14 октября 3373 года до н. э. Правда, есть ученые, которые помещают этот момент на 260 лет ближе к нам. Все это отмечалось на стенах пирамид, здесь же изображались боги, здесь же совершались жертвоприношения. Таким образом, похоже, все города майя были прежде всего религиозными центрами. И это существенное сходство между цивилизациями майя и Древнего Египта, а уж наличие пирамид в обеих культурах просто настойчиво бросалось в глаза. Только вот выглядят они по-разному, построены по-разному и в совсем разное время. Главный контраргумент же заключался в том, что пирамиды в Египте строились как гробницы фараонов, а пирамиды майя построены для совершения религиозных обрядов и астрономических наблюдений.

Правда, Альберто Рус в 1952 году сделал находку, которая поколебала наше представление о применении пирамид. В городе Паленке[56], где Альберто Рус изучал огромную девятиступенчатую пирамиду высотой 28 метров, которую ее первооткрыватели Стефенс и Кезервуд назвали «Храм надписей» (из-за обилия иероглифических надписей на разных поверхностях), он обратил внимание, что пол внутри этой пирамиды был покрыт каменными плитами (обычно так не делали в пирамидах майя) и находился выше уровня стен. Он предположил, что там внутри есть что-то еще.

Храм надписей в Паленке. Чьяпас. Мексика

В середине этого зала находился огромный камень со странными выбоинами. Рус, призвав на помощь своих рабочих, схватился за эти выбоины (он посчитал, что именно для этого они и сделаны), и вместе они сдвинули камень. А дальше, к своему потрясению, они увидели идущую вниз огромную лестницу. Не раз это открытие сравнивали с тем, как Говард Картер стал раскапывать заваленную лестницу, которая привела его к гробнице Тутанхамона. Здесь тоже лестница, в которой, как мы теперь знаем, было более шестидесяти ступеней, была завалена щебнем, землей и огромными тяжелыми камнями, которые оказались прочно скреплены между собой из-за многовековых отложений известковых солей. Русу пришлось долго, в течение нескольких археологических сезонов вытаскивать эти камни. Археологические сезоны в Паленке длились всего несколько месяцев, потому что все остальное время шли тропические дожди и работать было невозможно. Они вытаскивали эти камни, не догадываясь, куда приведет эта лестница. Потом начались другие удивительные находки. Спустившись по этой лестнице, они уткнулись сначала в одну, а за ней и в другую каменную стену. Перед первой стеной был квадратный каменный ящик, где хранились нефритовые украшения, большие раковины, глиняные вазы, таблички. Это сразу навело на мысль, что впереди будет гробница. Нефрит у многих народов, не исключая и народы Северной Америки, часто считался камнем бессмертия, волшебным камнем. Его нередко клали в гробницы, в Древнем Китае делали из нефрита погребальные одеяния.

Пробив эту стену, стали спускаться дальше и нашли в другом каменном ящике несколько скелетов (пятерых мужчин и одной девушки), очевидно принесенных в жертву. Похоже на то, что они лежали как бы у входа в гробницу. Наконец, расчистив лестницу, проломив каменные стены, отодвинув все еще загораживавший проход массивный треугольный камень весом более тонны, археологи попали в огромное прекрасно обработанное пустое пространство, склеп длиной около 9 метров и шириной около 4 метров, а высота потолка была около 7 метров. Здесь находился гигантский саркофаг, весом около 20 тонн, вокруг лежали удивительные предметы из золота и нефрита, рядом было 9 странных скульптурных фигур, сделанных из алебастра. Рус назвал их «владыками мрака» – он считал, что это боги, которые управляли девятью подземными мирами (майя верили, что есть 13 небесных миров и 9 подземных).

Когда открыли саркофаг, то обнаружили захоронение мужчины. По оценке Руса и первых исследователей, ему было 40–50 лет, а позже, в 2003 году, экспертиза указала, что речь идет о 80-летнем возрасте. Он был ростом 173 см, что для майя очень много, у него, как ни странно, не были подпилены зубы, как делали обычно аристократы майя, – а еще инкрустация считалась признаком знатности и красоты, а вдобавок с помощью специальной дощечки могла быть в раннем детстве деформирована голова. Этот же человек выглядел немного по-другому. Количество нефрита говорило о том, что, безусловно, это какой-то знатный человек, скорее всего, вождь. Здесь лежала потрясающая нефритовая маска, воспроизводящая его черты, так же, как золотая маска изображала Тутанхамона в его гробнице. Во рту у покойного лежала нефритовая бусина. Здесь напрашивается параллель с древними греками, которые клали в рот своим усопшим монетку для платы перевозчику Харону, чтобы тот отвез их в царство мертвых. Предполагается, что этой нефритовой бусиной где-то тоже предстояло расплатиться с богами.

Нефритовая маска, найденная в Паленке

Эта невероятная находка перевернула очень многое в наших представлениях о майя. До этого считалось, что все пирамиды майя – храмы или места, где наблюдали за звездами. Теперь оказалось, что по крайней мере одна из них была воздвигнута над захоронением. При этом понятно, что гигантский саркофаг невозможно было внести туда после постройки храма. Значит, сначала сделали подземную гробницу, поместили там саркофаг (мы не знаем, было ли это сделано при жизни этого вождя или уже после его смерти), а потом над захоронением построили гигантский храм. Есть основания предполагать, что это захоронение известного правителя одного из государств майя VII в. по имени Пакаль, хотя на этот счет есть сомнения и продолжаются споры.

Но на этом не заканчиваются загадки, связанные с этой находкой! Огромное потрясение вызвало изображение креста, нанесенное на крышке саркофага. Саркофаг был покрыт замечательной резьбой. Надо сказать, что среди древностей майя находят много изображений креста. Это тоже породило много фантастических предположений о том, что это были какие-то первые христиане, пришедшие из Европы. Хотя, конечно, крест, часто покрытый еще какой-то растительностью – это символическое изображение мирового древа, которое соединяет разные миры. Может быть, в случае с майя, как думают некоторые ученые, это изображение прорастающего маиса (кукурузы, от которой зависело благоденствие майя).

Когда Альберто Рус прорубался вниз, еще не зная, что найдет склеп, он обнаружил странную квадратную дыру в постройке, трубу, которая, как потом стало понятно, спускалась и доходила в конечном итоге до этого склепа. Очевидно, через много лет после того, как Пакаль был опущен в эту гробницу, приходили жрецы, а может, его потомки, и через эту трубу, прорубленную в камне, общались с его духом. Может, о чем-то ему рассказывали, может быть, получали от него указания. Это странным образом согласуется с обычаем, который был у другой доколумбовой цивилизации, на другом побережье Америки, в империи инков, где мумии правителей не хоронили, а оставляли во дворце и они символически участвовали в управлении. Их даже приносили на совет, задавали им вопросы, каким-то образом получали от них ответы. Может быть, с Пакалем совершалось что-то подобное, но, конечно, это требует дополнительных исследований.

Одна из вещей, которая нравится мне в культуре майя, помимо всего прочего, – это то, как много еще здесь предстоит узнать! Было много археологов, которые раскапывали пирамиды, расчищали их от джунглей, а потом вдруг Альберто Рус находит эту потрясающую гробницу Пакаля и удивительную нефритовую маску, переворачивающие прежние представления ученых. Примерно в это же время в городе Ленинграде работал Юрий Кнорозов, который до самой старости не побывал в тех местах, где жили майя. Только в 1990-е годы его пригласили в Мексику и в Гватемалу, и он наконец смог увидеть то, о чем столько времени писал! Но вот в это время, когда Альберто Рус раскапывал Паленке, Юрий Кнорозов совершал не менее уникальное открытие. Он сумел создать очень сложный метод, с которым можно было подходить к расшифровке древних языков, даже если у тебя нет такого подспорья, каким стал Розеттский камень для Шампольона. Естественно, расшифровать египетские иероглифы тоже было очень сложно. Розеттский камень, где одна и та же надпись повторялась на трех языках, очень помогал, можно было сопоставить понятный древнегреческий текст с древнеегипетским. У специалистов по майя такого подарка не было. Определили, что иероглифы майя обозначают слоги, а письменность является словесно-слоговой. Но это было только начало! Дальше при помощи позиционной статистики Кнорозов сумел определить, какие значки встречаются чаще всего, и вычислить, какие слова, какие части речи, какие части слов встречаются в языке майя, а затем и сопоставить это с иероглифами. Таким образом, на сегодняшний день большая часть текстов майя может быть прочитана.

Это было потрясением, расколовшим в 1950–1960-е годы мировое научное сообщество. Какая-то часть ученых с восторгом приняла открытие Кнорозова, другие ни в какую не хотели это принимать. Но в конце концов его открытие было признано во всем мире. Когда Кнорозов защищал кандидатскую диссертацию в Ленинграде, произошла удивительная вещь: ему, минуя звание кандидата наук, сразу присудили докторскую степень. Ученые получили возможность и читать тексты майя, и узнавать все новые и новые подробности об этой цивилизации. Но, несмотря на огромное количество раскопок, огромное количество находок, огромное количество прочитанных надписей и множество ученых со всего мира, изучающих эту загадочную цивилизацию, все равно остается невероятное количество загадок. Непонятно, почему майя переезжали буквально всем народом, забрасывая свои города, постройка которых стоила им огромных усилий, и воздвигали новые. Непонятно, почему вообще цивилизация майя несколько раз на протяжении своей истории испытывала существенный спад в развитии, приходила в упадок. Сегодня наиболее популярное объяснение состоит в том, что здесь происходили экологические катастрофы.

Эта цивилизация, которая могла строить такие храмы, такие пирамиды, проводить такие астрономические вычисления, при этом не знала тех вещей, которые кажутся простейшими для европейских цивилизаций. Майя практически не использовали металл. Они переплавляли металлы – золото, серебро, бронзу – только для создания украшений, а орудий из металлов у них не было. У майя не было вьючных животных. Использовать для перевозки грузов в Центральной Америке можно только ламу и альпаку, а они много не утащат. Майя не использовали колесо, у них не было плуга. Эта фантастическая цивилизация, рассматривающая звезды, применяя астрологические расчеты, строя невероятные постройки, обрабатывала землю острыми палками. Земледелие было не слишком эффективным, и приходилось вырубать все новые и новые леса. Вот одна из версий, объясняющих упадок этой цивилизации: рост населения приводил к масштабной вырубке лесов, происходила эрозия почв, питаться становилось нечем, и города приходили в запустение. Есть ученые, которые с этим совершенно не согласны. Если бы дело было в урожаях, то все бы длилось постепенно, не могло так быстро в IX веке все пойти на спад. Они предполагают, что дело было в иноземном вторжении, что, например, в X в. тольтеки, один из создавших государство народов Мезоамерики, завоевали майя на полуосторове Юкатан. Однако им возражают, что нет там таких страшных разрушений; ни письменные источники, ни археологические не подтверждают теорию завоевания. Мы вообще точно не знаем, как складывались отношения майя и тольтеков. Точно так же, как мы не знаем о связи цивилизации майя с не менее загадочными и более ранними ольмеками. Мы не знаем, кто же такой был Кукулькан-Кетцалькоатль: это история о мифическом культурном герое или это действительно отражение каких-то реальных событий? Мы не знаем еще очень многого о майя, и это меня невероятно радует. Это позволяет думать, что в обозримом будущем нам наверняка предстоит услышать еще о каких-то удивительных открытиях!

И так, считается, возник город Куско. Сами инки полагали, что он своими формами воспроизводит пуму – очень важное, священное для них животное. Одна часть города считалась головой пумы. Там была возведена колоссальная крепость – крепость Саксайуаман из гигантских камней, которые составляли валы и мощные башни, защищавшие город.

Здесь же рядом были построены огромные дворцы, храмы. Развитые технологии строительства – это первое, чем инки поразили испанцев, пришедших к ним, и не устают поражать всех, кто соприкасается с их историей.

А дальше они обживались в Куско и вокруг. Постепенно они подчиняли себе окружающие их племена. Постепенно они расширяли свои владения. И на самом деле эта могучая, огромная империя инков, в которой, по некоторым предположениям, обитало до 15 миллионов человек, эта вытянувшаяся на полосе между Андами и Тихим океаном гигантская империя окончательно сформировалась только в XV веке, то есть меньше чем за век до появления испанцев.

Считается, что главное завоевание совершил девятый Инка, то есть девятый правитель. Этот Верховный Инка, которого звали Пачакути (или Пачакутек, как иногда транскрибируют это имя), начал мощное завоевание неподалеку. Завоевание отдельных племен поначалу давалось легко, а дальше инки столкнулись с другими сильными народами, жившими по соседству. И вот Пачакути покорил эти народы и резко увеличил империю.

Дальнейшие завоевания продолжил его сын. Вообще-то, его наследником считался сын, которого звали Тупак Амару. Мягкий и спокойный, он не очень-то умел воевать. Он предпочел посвятить свои силы тому, чтобы заслужить благосклонность некой девушки, которая очень долго отвергала его любовь, но потом вроде бы согласилась. В общем, не был Тупак Амару воином. И Пачакутек сделал своим наследником другого своего сына – Тупака Юнанки. И Юнанки продолжил завоевания отца и раздвинул границы империи до максимума.

Так в XV веке сложилась эта гигантская территория империи инков, которую сами они называли Туантинсуйю, что означает «четыре четверти земли» – то есть, попросту говоря, вся земля. И их можно понять, если посмотреть на карту. Анды ограничивают их с одной стороны. Ясно, что за Андами есть еще какие-то земли, но это как будто совсем иной мир, а с другой стороны – океан. Дальше идти некуда – весь обозримый мир они подчинили. Это можно сравнить с тем, как в Китае свою империю называли Поднебесной, или Срединной империей, то есть все, что есть под небом, все, что находится в центре мира – это наша империя.

Так и здесь – все четыре четверти земли принадлежат инкам.

Но кто же такие инки? До сих пор мы употребляли это слово в значении народа – империя инков, инки пошли, инки завоевали, – но неплохо бы разобраться с тем, а кто же это такие, и тут на самом деле все не так-то просто. На этих землях обитало огромное количество очень разных племен, очень разных народов. И как раз завоеватели сумели, прилагая с XII века довольно большие усилия, создать некое однородное население, как ни странно. Несмотря на все огромные различия в языках, землях и обычаях, они, во-первых, навязали всем свой язык кечуа, на котором до сегодняшнего дня говорят миллионы людей в Южной Америке. Все жители империи инков учили язык кечуа. Позже испанцы писали, что детей начинают учить говорить на кечуа, еще когда их не отняли от материнской груди.

То есть существовали какие-то другие языки, но тем, что мы бы, наверное, назвали государственным языком или языком межнационального общения, был язык кечуа, который стал очень сильным объединяющим фактором.

Инки совершенно переменили, трансформировали всю жизнь племен, которые здесь жили. Не случайно многозначное имя Пачакутек могло переводиться как «устроитель империи», «человек, который переделал империю», но также и «взрыв», «землетрясение». Он действительно все поменял. Существуют предания о том, что инки, например, очень любили переселять жителей одной части своей империи в ее другую часть.

Это любимое дело многих правителей, которым подчиняется много народов. Оторвать людей от родной земли, переселить куда-то, поменять язык и судьбу. Таким образом создать некую новую однородность, гораздо более склонную подчиняться вождю. Инки создали совершенно удивительную, мало на что похожую систему управления.

Во-первых, что означали четыре четверти в их стране? Страна была разделена на четыре части, на четыре огромных района. В центре находился Куско, столица. Он, кстати, тоже был разделен очень четко на несколько районов, с очень ясно разграниченными функциями. В городе было множество гигантских построек, ясно дающих всем понять, что это центр силы, величия.

Помимо столицы есть эти четыре части, которые подчиняются центру. Все население, во-первых, было разделено на несколько групп. Собственно инки – это на самом деле даже не народ, а правящая элита. Инки – это родственники Верховного Инки и его жены, которая обычно его же сестра. У него могло быть огромное количество наложниц, но наследник и законная жена будут, конечно, из его же рода, дети его сестры. И это было очень важно. Инки ведь считали себя потомками бога Солнца. Соответственно, в их жилах должна течь только кровь богов, ни с чем не смешанная.

Соответственно, самая верхушка, элита, инки – потомки бога Солнца. Все они живут в Куско. И считается, что все богатства, находящиеся на территории империи, принадлежат им, а они могут их как-то распределять.

Ниже есть вельможи – может быть, тоже как-то связанные с инками, но менее знатные, уже не считающиеся детьми богов. На местах в этих разных частях империи могут даже оставаться старые правители, но могут и прислать других. В основном править оставались старые правители, которых при завоевании не убивали, если они не оказывали ожесточенного сопротивления и в дальнейшем подчинялись инкам.

Золотая маска инков. Музей золота Перу

И дальше все миллионы людей, жившие в империи, были с удивительной для древности четкостью разделены. Все жители делились на общины по количеству домов. Было 10 семей, 50 семей, 100 семей, 500, 1000 и так далее. Самым большим было объединение в 10 000 домов. Вот такое четко выстроенное деление. Нет могло быть такого, что в одной деревне проживает 50 человек, в другой пять, а в третьей 25. Учет и контроль у них были поставлены очень четко. И вот эти любимые слова Владимира Ильича Ленина тут не случайно прозвучали.

Люди делятся на компактные группочки, и в этих общинах проходит вся их жизнь. Они здесь работают, живут, кормятся, участвуют в празднествах и рожают новых подданных империи.

Я недаром вспомнила тут ленинские учет и контроль, потому что, как неоднократно отмечали ученые, в империи инков был построен такой «средневековый коммунизм», со всеми его дурными и хорошими сторонами. Денег не существовало. Торговли никакой не было. Даже обмена, судя по всему, практически не было. И это удивительно для империи, которая буквально сочилась золотом. Испанцы были совершенно потрясены, увидев, какое количество золота есть в Куско, в его храмах. Инки очень ценили это золото. Они называли его по́том Солнца.

Золото – это пот Солнца, а серебро – это слезы Луны. У них не было денег, они не чеканили монету. И даже, судя по всему, просто золото, какие-нибудь бруски или слитки золота как способ обмена тоже не использовались. Золото и серебро были священными металлами, связанными с Солнцем и Луной. А для инков вообще поклонение небесным светилам было очень важным. У них был храм Солнца, храм Луны, храм радуги, храм Венеры. Очень доколумбовым цивилизациям нравилась Венера.

Все это золото имело именно сакральный, волшебный смысл. Храм Солнца был снаружи и внутри покрыт огромным количеством золотых пластин или плит. Золотые статуи, золотые украшения, которые конечно же были доступны только инкам, то есть элите. Не случайно испанцы потом будут называть их большеухими, потому что одна из важных вещей, которую сделал, как гласит миф, еще прародитель Манко Капак, – он проколол уши своему сыну и наследнику. И вот у инков тоже была торжественная церемония прокалывания ушей наследникам. Уши у всей элиты были проколоты, и они носили в них огромные золотые… это даже серьгами не назовешь – просто гигантские куски золота.

Несколько десятилетий назад в Москве, в Музее Востока, была выставка «Золото Перу». Там было множество экспонатов, включая и мумии, но я до сих пор не могу забыть огромные, потрясающие золотые украшения, которые там были. Я очень хорошо помню, как я посмотрела и подумала: как же с такими кусками золота в ушах ходить? Что же будет с ушами?! Но, очевидно, ради престижа можно было претерпеть и такое. А уж после смерти и подавно инки обряжали своих детей Солнца, конечно. Верховного Инку мумифицировали, вынимали внутренности. На их место запихивали ткани, чтобы тело не разлагалось. И конечно же в уши вставляли золото и покрывали золотом. И мумии эти, кстати, на удивление хорошо сохранялись. Это зафиксировали испанцы.

Откуда брались эти богатства? Как был организован труд в отсутствие денег? Золото не было эквивалентом для обмена. Судя по всему, самыми ценными вещами считались ткани. Вот тканями, может быть, как-то где-то иногда обменивались. Но все основное делалось в рамках того, что в XX веке мы бы назвали директивной экономикой, административно-командной системой. То есть каждому жителю общин, десяток, сотен и так далее кусок земли выделялся государством – ведь мы помним, что всем владели инки. Как только мужчина женился, они с женой получали кусок земли. И вот этот кусок обрабатывала их семья. Они работали и тем самым, с одной стороны, кормили себя. С другой стороны, они работали на полях, принадлежавших государству, и на полях, принадлежавших храмам, то есть работали на богов. За это ничего им, конечно же, не платили.

И однако сельское хозяйство было потрясающе развито в инкской империи. При том что там земель не очень много, они освоили террасное земледелие, то есть они на склонах гор путем очень хитроумных приспособлений устраивали поля. Они проводили невероятное количество каналов, которые помогали орошать эти земли. Здесь высаживали маис, растили картофель или какие-то родственные картофелю растения. Есть даже версия, что инки так поднялись, потому что они обитали в тех землях, где можно было изготовлять чунью – своего рода чипсы, сушеный или замороженный картофель.

Считалось, что именно доступ к такому количеству калорийной пищи дал им возможность столь широкой экспансии. Не все ученые с этим согласны, но это очень интересная идея.

Во всяком случае, так вот люди работали. Еще они все занимались ткачеством – и женщины, и мужчины. Но не только для того, чтобы делать одежду для своей семьи. Изготовленные ткани тоже поставлялись государству. Значит, они кормили себя и одновременно производили очень много всего, необходимого государству. Платили что-то вроде натурального оброка.

Но и это еще не все: существовало также что-то вроде государственных работ. То есть каждой общине регулярно сообщали, что она должна отправить людей на работы (от десятка – одного человека, от сотни – больше), порой в совершенно другую часть империи. Например, туда, где надо было проложить дорогу.

Эти фантастические дороги, тянувшиеся на сотни километров, иногда через горы, иногда там, где все осыпа́лось – они были выстроены потрясающе. Где-то требовалось строить каналы. Кого-то отправляли на постройку храмов. Кто-то отправлялся строить мосты через реки. У инков были самые разнообразные мосты: из веток деревьев, понтонные мосты из выстроенных друг за другом лодочек, а там, где было невозможно построить мост, они протягивали над рекой канат, и путешественника, привязав к канату, перетаскивали на другую сторону.

А в Куско все время шли грандиозные стройки, возводились дворцы. Кто-то мог выполнять еще какие-то работы. Была, например, одна провинция, которая славилась своими танцорами, и оттуда отправляли ко двору танцоров. Кого-то, кто считался особенно быстроногим, делали курьерами. Курьеры были важнейшими людьми в этой империи, где все норовили взять под контроль. По этим отличным дорогам все время стремительно бежали курьеры, которые несли сообщения – в голове. Письменности практически не было, о чем сейчас тоже пойдет речь. Они должны были передавать сообщения из центра. При этом считается, что они могли за сутки пробежать около 250 миль. Понятно, что человек не способен столько пробежать. Что делалось? Один очень быстро бежит один отрезок. В конце этого отрезка к нему уже подстраивается второй, который бежит с ним рядом. Тот на словах передает ему послание, второй его заучивает и быстро бежит дальше. То есть это не один человек, много людей передавали эту эстафету, поэтому каждый свой кусочек пробегали очень быстро. Да еще дули при этом в раковину, чтобы все слышали, что бежит государственный курьер, и ему уступали дорогу.

Вот на разные эти работы отправляли людей. При этом человек уходит, например, на год строить дороги. А что в это время делает его семья? Она будет бедствовать? Ничего подобного. Другие члены общины обязаны содержать эту семью, чтобы никому не было плохо.

По всей империи размещались огромные склады, где хранился маис, вот этот сушеный картофель, другие продукты, ткани и так далее. Всем, кто не мог сам себя содержать, старикам, больным, инвалидам, выдавалось государственное обеспечение. Вот это удивительно. Перед нами парадоксальное сочетание совершенно феодальной диктатуры с такой коммунистической социальной политикой.

Тут, конечно, очень сложно понять, насколько сами жители были довольны таким устройством. Мы не знаем никаких рассказов о страшных восстаниях. У инков все, кто не слушался приказов, жил недолго. Похоже, что жители воспринимали все это как должное. Но при этом удивительно, что им удавалось и обеспечивать какие-то грандиозные постройки, и обеспечивать своих подданных. Со стороны это выглядит процветающей империей. Что там было внутри, конечно, нам понять трудно. Советский Союз тоже со стороны выглядел очень процветающим.

Эти люди работают. Они выполняют государственные задания, они работают на себя, в случае болезни и невозможности прокормиться они получают помощь государства. При этом, естественно, они находятся под очень жестким государственным контролем. Конечно, ты не можешь никуда уйти просто так из своего селения. Ты не можешь не явиться на государственные работы. Лучше, конечно, не спорить с чиновниками, это понятно.

Были специальные инспекторы, которые объезжали всю империю. Очевидно, каким-то инспекторам были поручены определенные участки, где они надзирали: а эти правители на местах точно все выполняют? Они не позволяют себе никаких вольностей? Когда приезжал инспектор, всем жителям в определенный момент приказывали поднять циновки, которые закрывали вход в их хижины. И инспектора ходили и проверяли, а чисто ли тут. Интересно, что одержимость чистотой в разные времена почему-то довольно внятный симптом. При демократии больше мусорят. А при диктатуре очень сильно следят за порядком. Вот инспектор проходил, смотрел, хорошо ли убран дом. Если там был мусор, то нерадивую хозяйку заставляли… съесть этот мусор.

Кипу

За семейной жизнью тоже следили. Разводиться не полагалось. Если мужчина прогонял жену, ему приказывали вернуть ее. Если он снова делал это, его очень жестоко наказывали. Если уж он был такой развратник-рецидивист, что и в третий раз прогонял жену, то его могли казнить.

Тут, наверное, дело не столько в семейных ценностях, сколько в том, что слушаться надо. Так что контроль был о-го-го какой. И средства контроля совершенствовались.

Главным, конечно, был не столько контроль за поведением, хотя это тоже очень важно, сколько контроль за производством. В этой империи были гигантские объемы сельскохозяйственного – но и не только сельскохозяйственного, если вспомнить о тканях, – производства. Все это требовалось как-то учитывать. Надо было следить, чтобы все все сделали правильно. Надо было производить ткани определенной расцветки, определенной тонкости или, наоборот, грубые. Тут тоже все было продумано и распределено: простые люди ходили в простых тканях, а, скажем, тонкие ткани из шерсти викуньи могли носить только инки. Это все тоже было регламентировано, и за этим надо было следить. А каким образом?

Образец тукапу, узоры на тканях инков

Еще одна поразительная особенность империи инков – отсутствие у них письменности. Вот эти все потрясающие постройки, вся организация работы миллионов людей, которые ворочали каменные глыбы без применения железных орудий, – весь контроль над работой гигантского механизма империи осуществляли люди, которые могли фиксировать происходящее с помощью узелкового письма.

Мы знаем, что у инков было знаменитое кипу. К огромному сожалению, испанские миссионеры, борясь с древними традициями, сожгли несметное количество шнуров с узелками. На сегодняшний день около 400 кипу хранится в разных музеях. И ученые прикладывают колоссальные усилия для того, чтобы в них разобраться. Судя по всему, это не было письмо в нашем смысле слова, это было что-то вроде способа зафиксировать или количество произведенного, или приказ произвести что-то, или сведения о количестве людей, живущих в каком-то селении, или о составе населения. Тут, конечно, идут споры о том, почему эти шнурки были разного цвета.

Есть ученые, которые считают, что эти узелочки – это не просто столько-то кукурузы, столько-то тканей, а что там были и разные понятия, связанные с цветами. И, судя по всему, нельзя было просто взять эти шнуры и прочесть. Не случайно были люди, которые несли эти кипу из центра в провинцию или обратно. То есть это были не просто средства доставки письма, но люди, которые могли его прочитать, потому что помнили, о чем в нем говорится. И вот, используя эти шнуры, перебирая их руками, они воспроизводили послание.

Есть мнение, что кипу могли быть как-то связаны с токапу – особыми знаками на тканях, которые могли иметь содержательный характер. Однако про это единого мнения среди ученых нет, так что, может быть, это просто узоры.

Так как, к сожалению, практически все они погибли во время испанского завоевания и эпидемий, с ним связанных, многие загадки пока не разрешены. Вот такая странная империя с жестким контролем, с отсутствием торговли, с государственным вмешательством в самые разные сферы жизни, существовала, и, судя по всему, очень неплохо существовала.

В центре всей этой жизни был культ Солнца. Это был не единственный бог, которому поклонялись инки, но важнейший. Тем более что их правители – дети Солнца. Поэтому Солнцу посвящали гигантские храмы, поэтому очень внимательно следили за передвижением Солнца и других светил по небу. Здесь устраивались грандиозные праздники и в честь Солнца, и в честь восхождения на престол нового Верховного Инки, и множество других. Инки не приносили так много кровавых жертв, как майя и ацтеки, которые считали, что богам требуется кровь. Мы говорили об этом в очерке о загадках майя. Те считали, что кровь необходима богам для их нормального существования. В государстве инков много приносили в жертву животных, прежде всего лам. И вот кровь лам действительно, похоже, лилась рекой. В огромных храмах даже пробивали специальные желоба, по которым эта кровь стекала.

Человеческих жертв было не так уж много. Они могли, конечно, жестоко или мучительно казнить врага, эти случаи знает их история. Бывали ситуации, к счастью, не каждый год, но, очевидно, при каких-то тяжелых погодных условиях или, может быть, при вступлении на престол нового правителя, когда приносили в жертву детей. При этом их отбирали по всей империи. Оказаться в числе избранных было очень почетно, и среди этих детей нередко бывали дети важных чиновников. Вполне можно предположить, что они даже хотели, чтобы их детей принесли в жертву, но этого было не так-то просто добиться.

У этих мальчиков и девочек должно было быть тело без малейшего изъяна. И вот их привозили в столицу, где они проводили целый год в роскоши, их прекрасно кормили, одевали в тонкие одежды и так далее. А потом с ними поднимались на гору и совершали над ними какие-то обряды. Очевидно, Инка, правитель, чей титул «Сапа Инка» переводится как «Единственный Инка», прикасался к ним. И дальше, по-видимому, их одурманивали какими-то наркотическими средствами, после чего то ли душили, то ли закрывали их в пещерах и замуровывали. Во всяком случае, найдены такие замерзшие высоко в горах тела явно принесенных в жертву детей. И это был какой-то обряд, очевидно, умиротворяющий богов.

На сегодняшний наш взгляд, это звучит, конечно, страшно, но для того времени предполагалось, что это почет, что дети идут к богам, и все остаются довольны.

Инка сам был сыном бога. И соответственно, был окружен огромным почетом. Но, как часто бывало в древности, этот почет был сопряжен с множеством очень тяжелых обязательств. Такой священный правитель опутан огромной системой табу, предписаний и запретов. Все, к чему он прикоснулся даже случайно, никто другой уже не может взять в руки. Даже самый знатный вельможа мог подходить к Инке только босиком, согнувшись и с привязанным к спине грузом. Причем даже не обязательно, чтобы этот груз был тяжелый, он был символическим бременем, знаком, что я согнулся и стою, склоняясь перед государем.

У Инки было около восьми тысяч слуг, которые обслуживали его постоянно. Он никогда не надевал одно платье дважды. И это тоже связано со сложной системой табу. Одежда, которую он сбросил с себя вечером, собиралась и затем сжигалась, потому что никто не смел прикасаться к ней.

Когда Верховный Инка ел, то прислуживали и подавали ему еду женщины из его гарема. Очевидно, они уже имели доступ к телу и могли находиться рядом с ним. В ходе трапезы одна женщина стояла и держала перед ним еду. У других были менее привлекательные обязанности.

Например, одна стояла рядом на тот случай, если он захочет что-то выплюнуть. И он выплевывал кусок или просто сплевывал в ее руки, – но слюну Инки тоже нельзя выбросить, поэтому ей приходилось съедать ее. Если у него выпадали волосы, то была специальная женщина, которая постоянно следила за этим и подбирала волоски Верховного Инки – это тоже священное дело. Она должна была съедать волоски. Вот так увлекательно шла жизнь при дворе. Конечно, не без развлечений, пиров, различных обрядов, но при этом окруженная вот такими странными правилами.

Франсиско Писарро

Когда Верховный Инка умирал, его тело мумифицировали, мумию наряжали, – и более он никуда не уходил. Для мумий Инков в Куско были построены дворцы, где они должны были остаться навечно. Время от времени их выносили на площадь, им делали доклады – это же прежние правители, причастившиеся особой мудрости. Впрочем, каким образом они могли ею делиться, я не совсем себе представляю.

Но во всяком случае с ними советовались. Их кормили. Иногда они даже отправлялись на прогулку, то есть они продолжали жить, но в виде мумий. И этих мумий было очень много. Когда испанцы захватили государство инков, они принялись уничтожать этих мумий. Они искали прежде всего золото, но постепенно поняли, что инки очень дорожат мумиями. Индейцы пытались их спасти, они их выносили из города, прятали. В какой-то момент, уже после установления испанского владычества, конкистадоры нашли несколько мумий и приказали увезти их. И когда их везли по городу, то индейцы падали на колени, и рыдали, и обращались к ним с молитвами, и даже, как записал испанский хронист, испанцы, когда видели проезд этих мумий, снимали шляпы, потому что они понимали, что это перемещаются какие-то священные существа.

Испанцы постарались, конечно, уничтожить очень много мумий, но все-таки какое-то количество их осталось, этих вот Инков, которые так долго жили.

Вот такой удивительной была жизнь этой империи с ее гигантскими постройками, возведенными из циклопических каменных плит без применения железных орудий, с ее огромными дорогами, мостами, с этими курьерами, бегущими и дующими в раковины, с этими общинами, в которых люди выполняли государственные работы и где чиновники проверяли все вплоть до чистоты их хижин и следили, чтобы инвалид мог жениться только на инвалиде, слепой только на слепой, а здоровый – на здоровой.

Всюду были какие-то строгие правила, контроль и огромное, неустанное производство. Мы не знаем, сколько бы просуществовала такая империя без внешнего вмешательства. Обычно мы считаем, что подобное жесткое подавление любой инициативы парализует нормальное развитие. Но, конечно, речь идет не о XX веке, а все-таки о XV. Тогда все было по-другому.

Но сколько времени инки сумели бы сохранить эту свою огромную империю, могла ли она просуществовать так долго, как Римская или Китайская, – это интересный вопрос. Но, к сожалению, ответа на него нет, потому что начинается XVI век, и здесь появляются испанцы.

Мы знаем, что испанцы, еще начиная с 1492 года, с прихода Колумба, пришли на восточное побережье. И их первый удар приняли на себя государства, находившиеся там: майя, ацтеки. Но дальше постепенно конкистадоры, завоеватели, стали двигаться на запад. Им было интересно, что там.

Первый европеец, который увидел Тихий океан, – Васко Нуньес де Бальбоа. Поднявшись гору, он вдруг увидел эту огромную, бесконечную морскую гладь и понял, что океан есть не только с той стороны, откуда они приплыли, но и дальше.

Вместе с Бальбоа в этой экспедиции участвовал его друг и помощник, которого звали Франсиско Писарро. Похоже, когда Бальбоа впадет в немилость у губернатора, именно Писарро прикажут его арестовать. И хотя они и были друзьями, Писарро его арестовал и препроводил в тюрьму.

Сам Франсиско Писарро – типичный пассионарный завоеватель этой эпохи. Незаконнорожденный сын испанского военного, который его так и не признал. Вырос в бедной семье, без образования. В Испании совершенно не было места, куда ему приложить свои силы. И люди, в которых кипела энергия, которые хотели чего-то добиться, конечно, отправлялись в колонии. И Писарро отправился в колонии. А затем, узнав, что есть еще какие-то земли там, дальше, он пошел вперед искать другие богатые государства. Если уже найдены государство майя и государство ацтеков, может быть, есть еще какие-то страны, где все сочится золотом. Уже ходили легенды о стране Эльдорадо, где жрец выплывает на лодке в озеро, опускается в его воды, а выходит весь покрытый золотом, – столько там золота. Вдруг где-то отыщется этот сказочный Эльдорадо.

И Писарро двинулся вперед. Естественно, чтобы пройти через джунгли, перебраться через горы, требовались и недюжинная сила, и дерзость, и желание, и вера.

Д. Э. Милле. Писарро берет в плен перуанских инков. 1845 г.

Сначала все горячо надеялись найти много золота. Потом оказалось, что дорога очень сложная, и понемногу его спутники начали сдавать и требовать, чтобы все повернули назад. Тут и произошла знаменитая сцена, когда Писарро начертил черту на песке и сказал: «Ну, кто готов идти со мной, – перешагните эту черту, а остальные возвращайтесь обратно в Панаму и живите в бедности». И тринадцать человек пошли с ним, эти вот отважные или легендарные, которых называют по-разному, великие тринадцать.

И они добрались до земель инков и увидели, что здесь действительно находится потрясающее огромное государство с неправдоподобно огромным количеством золота (которое, напомним, имело для них совершенно иное значение, чем для европейских бродяг). Писарро и его спутникам было ясно, что своими силами нечего и пытаться его завоевывать. Они вернулись обратно. Писарро отправился в Испанию, рассказал королю о своей небывалой находке. Король, в свою очередь потрясенный обещаниями золота, сделал его губернатором этих будущих земель. И Писарро вновь отправился в поход. На этот раз у него было не намного больше сил: около полутора сотен солдат и несколько десятков лошадей. Тут данные расходятся, иногда пишут о 180 людях и 37 лошадях, но дело было не в числе. Как мы знаем, в Америке не было лошадей. И всадники на лошадях производили на местных жителей ужасающее впечатление.

Они вторглись в империю, где жили миллионы людей и где у Верховного Инки были тысячи воинов. А дальше с невероятной скоростью Писарро удалось завоевать эту империю. И это, конечно, такая удивительная, страшная и печальная история, которая вызывает большой интерес у ученых и многочисленные споры. Как это могло произойти?! Как это выглядело в 1532 году в битве у Кахамарки, когда эти полторы-две сотни человек, вот это крошечное войско Писарро стояло против многотысячного войска Верховного Инки?

Один из тех, кто шел с Писарро, потом писал: «Ужас объял всех нас. Мы и не думали, что индейцы способны занять такую выгодную позицию, что у них так много палаток, разбитых с поразительной надежностью. Мы, испанцы, все смешались, у нас появилось чувство страха. Но мы были исполнены решимости не подавать вида и тем более не поворачивать назад, ибо если бы они почувствовали в нас слабинку, то те же индейцы, которые пришли сюда вместе с нами, а у них были уже некоторые, которые шли с ними, всех нас просто убили бы».

А дальше происходит вот что. Верховный Инка Атауальпа, который был во главе этого гигантского войска, берет часть своих воинов и едет на переговоры к Писарро. Едет практически безоружный, поверив тому, что тот обещал не тронуть его, а просто хочет провести переговоры. Испанцы накидываются на него и на его охрану, захватывают его в плен, убивают огромное количество его воинов, а оставшиеся разбегаются.

В знаменитой книге Джареда Даймонда «Ружья, микробы и сталь» автор подробно рассказывает о том, что происходило перед битвой, во время нее. И дальше тоже задает вопрос: почему Атауальпа не смог победить с таким огромным войском? Почему он так доверчиво пошел к Писарро? Как этому крошечному испанскому отряду удалось разгромить гигантское войско индейцев?

И он пишет следующее: «Пленение Атауальпы испанцами наглядно иллюстрирует действие непосредственных факторов, конечным результатом чего стала колонизация Нового Света европейцами, а не наоборот – колонизация Европы коренными американцами. В число непосредственных причин успеха Писсаро входили военные технологии, базирующиеся на огнестрельном оружии – стальных клинках и использовании лошадей; эндемичные для Евразии инфекционные заболевания…» Что имеется в виду под заболеваниями? Испанцы еще не завоевали полностью инков, но уже вступили с ними в контакт. И так же, как в других цивилизациях Южной Америки, на местных жителей обрушились те микробы, к которым они не были приспособлены, против которых у них не было иммунитета.

Судя по всему, в тот момент, когда здесь появился Писарро, на территориях инков уже бушевала эпидемия оспы. Организмы европейцев за столетия к оспе уже привыкли, для них это была довольно обычная болезнь.

А инков она косила сотнями и тысячами. В частности, очевидно, от оспы умер отец Атауальпы. И испанцы появились в тот момент, когда в империи инков происходило внутреннее противостояние. Атауальпа вообще-то не был законным наследником своего отца. Тот считал, что трон должен перейти к его другому сыну, которого звали Уаскар. И вот в этот момент страна была расколота между Уаскаром и Атауальпой, и Писарро использовал это, сделав вид, что он как бы заступается за законного правителя, и вдобавок обвинил Атауальпу, что тот выступает против своего брата. И это, конечно, облегчило испанцам завоевание.

Если вернуться к тексту Джареда Даймонда, то он упоминает помимо военных технологий, железа и лошадей (во-первых, они повергали индейцев в ужас, а во-вторых, просто у конников есть преимущество перед пехотинцами) инфекционные заболевания, и европейские судостроительные и мореходные технологии, и централизованную политическую организацию, и, наконец, письменность.

Джаред Даймонд считает, что Атауальпа так доверчиво пошел к Писарро, потому что он не получал сведений о том, что уже творят испанцы. Дело происходит в 1532 году. К этому моменту империя ацтеков уже разрушена, и коварство испанцев, с которыми невозможно договариваться, уже известно. Но Атауальпа всего этого еще не знает. Все было против индейцев: народ, ослабленный страшной эпидемией, оружие испанское, конечно, сложный для империи момент. Но мало этого: здесь, как и на восточном побережье, испанцев в какой-то мере воспринимают как богов.

Здесь тоже существовал бог – создатель мира, который зовется Виракоча. По некоторым сведениям, – правда, не все ученые с этим согласны, – о Виракоче, как и о Кецалькоатле у ацтеков или о Кукулькане у майя, говорили, что он светловолосый и бородатый. И это очень странная вещь, потому что у индейцев вообще плохо растут бороды. Но есть изображение бородатого Виракочи, есть даже изображения божков других доинкских народов – и тоже с бородами. Это, конечно, сразу порождает версию о том, что какие-то неизвестные нам европейцы добирались сюда задолго до испанцев. Так это или нет, до сих пор предмет бурных дискуссий.

Но факт в том, что испанцы во многом казались им сверхъестественными существами.

И дальше начинается ужасная, кровавая трагедия завоевания инков. Атауальпа попал в плен. Он тут же пообещал, что за него дадут столько выкупа золотом, что им будет наполнена огромная комната, где он находился, до высоты поднятой руки. И действительно, поскольку власть Инки была окружена священным ореолом, жители империи принесли невероятное количество золота: всяких золотых украшений, масок, скульптур, просто золотых пластин, и заполнили эту комнату. После чего испанцы все равно казнили Атауальпу. Но прежде обвинили его в кощунстве.

Во время переговоров с испанцами перед битвой они ему дали Библию. Он посмотрел – понятно, что ничего он не мог там прочитать, – и отшвырнул незнакомый предмет. И это послужило удобным предлогом для того, чтобы наброситься на него и на его войско. А теперь его обвиняют в том, что он выступил против законного правителя, что он язычник, и приговаривают к казни.

Его должны были сжечь. Услышав, что его сожгут – а это для него было дополнительным ужасом, потому что его тело должно же было быть мумифицировано, – он согласился принять христианство, потому что грешника, который крестился, должны были всего лишь задушить, а значит, его тело сохранилось бы. Он надеялся, что его тело отдадут его подданным, и его мумия сохранится для вечной жизни. И его действительно по-христиански задушили.

Потеряв своего правителя, инки не оставили сопротивление. Хотя к этому моменту здесь уже было невероятное количество смертей от оспы, были разграблены города, а главное, эта их жесткая система, вся замкнутая на центре, откуда шли указания, куда поступали отчеты, откуда управлялись склады с запасами, развалилась.

И конечно же, сразу начался голод, вспыхнули смуты. Испанцы все это прибирали к своим рукам и установили свою власть. Но инки сопротивлялись. И мы знаем, что следующий правитель ушел в горы с теми, кто уцелел, и укрепился там в городе Вилькабамба, где еще несколько десятилетий государство инков, пусть и ослабевшее, но сохранялось. И только через несколько десятилетий испанцы все-таки захватят Вилькабамбу, захватят последнего Инка Тупака Амару и казнят его. И тогда окончательно рухнет эта великая империя, и большая часть ее наследия будет уничтожена.

Будут сожжены кипу, это узелковое письмо. Будут содраны, переплавлены и отправлены в Испанию все эти дивные золотые и серебряные украшения, будут разрушены храмы, для строительства которых прикладывались такие усилия.

Мачу-Пикчу

Надо сказать, что все-таки от инков, как ни странно, осталось достаточно много следов. Построенное ими строилось на века. Остались их дороги, осталась часть их построек, хотя очень часто, естественно, их перестраивали, на них строили уже христианские церкви, город Куско развивался совершенно по-другому. Но все-таки полностью это уничтожить было невозможно.

Испанцы в какой-то мере понесли наказание за то, что они сделали с культурой инков. Тонны их золота, доставленные в Европу, перевернули европейскую экономику. Произошло то, что историки называют революцией цен. Попросту говоря, произошла инфляция. В Европу после этих завоеваний, и прежде всего, конечно, после инков, попало столько золота, да и серебра тоже, что они обесценились. Совершенно изменилась вся система цен. Это привело к очень серьезным экономическим потрясениям.

В частности, это дало толчок для развития рыночных отношений в Европе. Но только, как ни странно, эти отношения стали развиваться в совершенно других странах, а испанцы, награбившие все это золото, не смогли его применить. Не будет же гордый испанский дворянин заниматься торговлей и вкладывать деньги, заработанные в колониях, в какое-нибудь предприятие. Смешно даже подумать. И деньги вымывались из страны, потому что гордые испанцы покупали все необходимое в других странах, – туда и уходили деньги.

Деньги накапливались там, где не гнушались предпринимательством и торговлей: в Англию, в Нидерланды. И эти страны стали подниматься. Испания же пойдет вниз.

Мы часто говорим о нефтяной игле, на которой сидит российская экономика. Испания сидела, как ни дико это звучит, на золотой игле, и ничего хорошего из этого не вышло. Можно сказать, что боги инков отомстили им, но, конечно, очень дорогой ценой.

Империя инков забылась, руины заросли деревьями, обо всем этом было забыто. Шла совершенно другая жизнь, пока наконец в конце XIX – в начале XX века не стали постепенно открывать заново все эти древние забытые цивилизации. Мы уже говорили о том, как находили древности майя, древности ацтеков, постепенно дошла очередь и до инков.

И здесь, конечно, огромна роль американского археолога Хайрама Бингема, который мечтал найти Вилькабамбу, тот город, где дольше всего продержались инки. Он, изучив множество описаний испанцев, поговорив с местными жителями, отправился в Анды, туда, где, как ему говорили, находится некий удивительный, поразительный город.

Пройдя довольно тяжелый путь по горам, он обнаружил высоко в горах удивительную заброшенную крепость. Вот как он сам писал: «По разнообразию красот и мощи колдовского очарования это место, насколько мне известно, нельзя сравнить ни с одним другим во всем мире. Здесь не только громадные, укрытые снеговыми шапками пики высоких гор, возвышающиеся над облаками в двух милях над головой, не только разноцветные гранитные глыбы, громоздящиеся над пенящимися, переливающимися всеми цветами радуги, грохочущими водопадами, но и поразительно яркие орхидеи и папоротники величиной с дерево; здесь повсюду разлита роскошная красота великолепного растительного покрова, и все подчинено таинственному колдовству непроходимых джунглей… Внезапно я очутился перед стенами разрушенных домов, сложенных высочайшего качества каменной кладкой инков. Их было, правда, трудно различить, так как они были частично закрыты деревьями и мхом, которые росли здесь на протяжении столетий, но в этой плотной тени, в бамбуковой чаще и переплетенных, словно сети, лианах, то там, то здесь проступали стены, сделанные из отшлифованного белого гранита, аккуратно разрезанного на плиты, удивительно точно подогнанные друг к другу».

Сегодня мы знаем, что Хайрам Бингем нашел и Вилькабамбу, и ту самую знаменитую Мачу-Пикчу, которая сегодня считается одним из чудес света, но неправильно их идентифицировал (только потом исследователи обнаружат, что несколько замеченных Бингемом строений в джунглях – лишь часть огромного мегаполиса Вилькабамбы). Он ошибочно посчитал большой и величественный Мачу-Пикчу тем последним городом инков, который столько искал. Его находка и находки других археологов как раз показали и помогли оценить величие этой поразительной и разрушенной цивилизации.

Я не уверена, что хотела бы жить в этой странной стране с ее диктаторскими, на сегодняшний взгляд, порядками. Нам регламентированная до последнего движения жизнь простых людей в империи инков напоминает образы современной антиутопии, но для них все выглядело иначе. А представить себе, как строились эти храмы, как проходили эти удивительные праздники, увидеть дороги с бегущими скороходами, – это захватывающая картина, которая, конечно, относится к одной из самых поразительных страниц в истории человечества.

А дальше островитяне на какое-то время вновь остались предоставлены самим себе, если не считать редких наведывающихся сюда мореплавателей.

Незадолго до прибытия экспедиции Кука остров был объявлен собственностью Испании. Потом сюда будут разные приходить европейцы и американцы. В 1804 году к острову пристанет и русский мореплаватель и исследователь Юрий Лисянский на корабле «Нева». Экипаж совершил удачный обмен товарами с местными жителями, получив необходимое для продолжения путешествия продовольствие (в обмен на зеркала, ножи и ножницы).

В XIX веке происходит страшное: придут корабли из Перу и практически всех жителей увезут в рабство на материк. За несколько месяцев перуанцы увезли около половины населения острова – приблизительно полторы тысячи человек, включая верховного вождя острова и его наследника. И главная беда даже не в том, что лишь малой части удастся потом вернуться, – вернувшиеся 15 человек завезли на остров европейскую болезнь оспу, так что численность населения еще сильнее сократилась из-за возникшей эпидемии. В 1872 году на острове оставалось всего 110 человек.

Аху Тонгарики – археологический объект на острове Рапа Нуи (остров Пасхи)

В настоящее время здесь живет около 8000 человек, и на сегодняшний день остров Пасхи – это часть территории Чили, хотя до ближайшего города в Чили, города Консепсьон, – около 3500 км.

И конечно, первый вопрос, который возник с самого начала и, в общем-то, остается вопросом до сих пор: каким образом вообще появились люди на этом клочке земли, затерянном посреди океана?

Версию о том, что здесь когда-то был огромный материк вроде Атлантиды, только Пацифида, который ушел под воду, придется отбросить за полным неправдоподобием. Постараемся искать что-то более реалистичное.

Сами жители острова Пасхи рассказывают, что их великий предок, которого звали Хоту Матуа, приплыл сюда на нескольких огромных лодках со своими друзьями, со своей родней, с животными, с зернами для будущих посевов. Приплыл он с запада, с острова, который жители острова Пасхи называли Хива, и плыл он все время навстречу восходу, то есть на восток, и вот оказался здесь.

Тут, правда, сразу возникает интересная деталь: в одном из вариантов этих рассказов оказывается, что когда Хоту Матуа со всей этой большой компанией приплыл на остров, то здесь его уже ждал его брат! То есть получается, что брат сюда добрался раньше, и Хоту Матуа знал, куда плыл, а не просто набрел на этот остров. По другой версии легенды, впрочем, это был не брат, а соперник, да и прибыли они одновременно. У ученых есть своя гипотеза, что, может быть, просто каких-то полинезийцев занесло сюда течениями и штормами. Но это, конечно, вызывает новые вопросы, потому что их должно было быть несколько человек. Среди них должны были быть женщины. Они должны были быть уже с какими-то домашними животными. И они должны были попасть в такую странную ситуацию на море, что их бы сюда принесло. Но вообще в истории все возможно, поэтому, может быть, и так.

По крайней мере, мы знаем, что полинезийцы были великие мореплаватели, что они совершали очень далекие переходы на своих лодках и катамаранах, которые более устойчивы, чем просто лодки с одним корпусом.

Мы знаем, что в составе Маркизских островов есть несколько островов, в чье название входит слово Хива. Так что вообще-то идея о том, что полинезийцы каким-то образом добрались сюда, предположим, с Маркизских островов, а потом, может быть, даже курсировали туда-сюда, – достаточно распространена.

Конечно, есть альтернативная версия очень любимого мной исследователя и путешественника Тура Хейердала. Об этом грустно говорить, потому что приходится признаться, что сегодня практически никто из серьезных ученых не соглашается с версией Хейердала. Не то чтобы я так страстно желала, чтобы остров Пасхи непременно был заселен выходцами из Южной Америки, – просто уж больно обаятельным человеком был Хейердал. И его теория, которой он придерживался всю свою жизнь, заключалась в том, что жители Южной Америки отправлялись на своих плотах на запад (то есть это прямо противоположное движение – не из Полинезии на восток, а из Америки на запад) и, в частности, добрались до Полинезии, а по дороге заселили и остров Пасхи. Ради этого Хейердал совершил свое поразительное путешествие на плоту Кон-Тики еще с пятью такими же героями, как он, а это, конечно, была невероятно героическая экспедиция. Тур Хейердал написал об этом захватывающе интересную книгу «Путешествие на “Кон-Тики”». Доказывая свою теорию, он прожил почти год на острове Пасхи и написал еще одну прекрасную книгу, которая называется «Аку-Аку». Он собрал огромное количество фактов, которые, как ему казалось, хорошо обосновывали его теорию.

Он нашел на острове Пасхи следы разных растений, которые растут в Америке, что должно было быть доказательством того, что вот прибыли когда-то люди, которые привезли с собой американские растения. Но на это ему говорят, что растения могли быть принесены ветром, водой, в желудках морских птиц. Кроме того, бо́льшая часть этой флоры, судя по находкам археологов, уже была здесь раньше, чем тут вообще появились люди.

Моаи кавакава

Он сопоставил знаменитые статуи острова Пасхи со статуями, которые создавали в разных цивилизациях доколумбовой Америки. Хейердал был доброжелательный человек, он очень хорошо относился к местным жителям, что не помешало ему чуть высокомерно заметить, что ни один полинезиец не смог бы построить те платформы, на которых стоят статуи острова Пасхи. Но тут же пришли ученые, которые сказали ему, что «а вот на Маркизских островах есть платформы», и еще где-то, и еще где-то, и вообще полинезийцы умели много чего строить. И так по всему ряду его аргументов. И, к сожалению, теория Хейердала на сегодняшний день просто разгромлена. Никто, конечно, не знает, что выяснится еще лет через 10–20–50. Всегда возможны какие-то неожиданные повороты. Во всяком случае, подробности заселения острова Пасхи по сей день остаются неясными. Большинство считает, что люди пришли сюда с Запада, из Полинезии, но как именно это произошло, почему это произошло – увы, мы пока не знаем. Мне очень хочется выделить слово «пока», – думаю, у истории для нас припасено много новостей.

Конечно, тот остров Пасхи, который начали описывать ученые в конце XIX – начале XX века, был уже сильно пострадавшим. К его берегам приходили несколько волн европейцев. И, как известно, европейцы принесли на Американский континент множество болезней, которых не знали местные жители. Так же и жители острова Пасхи очень сильно страдали от эпидемий, поскольку их иммунитет не защищал от европейских болезней.

Мы знаем, как жестоко обошлись с ними перуанцы.

Вместе с тем уже в XIX веке здесь появляется много миссионеров, которые из лучших намерений обращают их в христианство. С одной стороны, они описывают здешнюю жизнь, а с другой – они, конечно, борются с ужасными языческими представлениями. Отсюда, например (и мое сердце историка сжимается, когда я об этом говорю) – судьба знаменитых странных деревянных дощечек, которые называются ронго-ронго, покрытых непонятными значками. Этих дощечек было очень много. И похоже, у каждой семьи были свои ронго-ронго, на которых что-то записывали. Исследователи даже не вполне уверены, письменность ли это, а если да, то какого типа. Есть ученые, которые уже предлагают конкретные (и вполне убедительные) варианты расшифровки, а есть другие ученые, которые говорят: «Это вообще не письменность, а это просто какие-то священные значки, использовавшиеся в обрядах». Во всяком случае, их было много. И конечно, если бы их осталось много, их было бы легче расшифровать. Но, к сожалению, в XIX – начале XX века эти таблички забирали у жителей острова Пасхи и сжигали их, чтобы местные жители расстались с этим своим ужасным языческим прошлым. Или сами жители, приняв христианство, стали уничтожать таблички. Есть версия, что в 1860-е годы после страшных эпизодов с работорговлей перуанцев с острова были вывезены все мудрые люди, владевшие тайной письменности. В итоге было утеряно знание о письме, а таблички из-за ненужности стали жечь в кострах или наматывать на них рыболовные снасти. Так или иначе, на сегодняшний день в музеях хранится лишь 25 таких табличек. Есть, конечно, надежда, что найдутся еще, потому что вообще-то у приличных семей на острове Пасхи были – а может, и сейчас есть – родовые пещеры, где они прятали свои священные ценности. Поэтому остается, конечно, надежда, что где-то там еще спрятаны какие-то ронго-ронго, но она невелика.

Мы знаем, что остров Пасхи пережил какую-то экологическую катастрофу. На острове практически нет деревьев. Хейердал собрал семена уже исчезавших последних этих деревьев, которые называются торомиро, и увез их в Европу, и их вывели искусственным образом. С точки зрения ботаники это вроде как деревья, но не высокие и большие, не выше 2 метров.

А когда-то, судя по пыльце, здесь росли деревья. И из дерева делали ронго-ронго, из дерева делали лодки, на которых они выходили в море. Но мы видим, как постепенно их становилось все меньше и меньше. Это, кстати, нанесло страшный удар и мореплаванию, и рыболовству. Когда в XVIII веке сюда пришли европейские путешественники, они отмечали, что туземцы выходят в океан на совсем утлых лодочках, буквально составленных из каких-то маленьких кусочков дерева, а некоторые вообще плавают на вязанках тростника. То есть очевидно, что память о строительстве лодок сохранилась, а материал уже тогда иссяк, деревья практически исчезли.

Точно так же, как очевидно, что у жителей прежде были, какие-то домашние животные – свиньи, куры, собаки, – которые потом исчезли. Что произошло – не совсем понятно. Животных, по-видимому, съели. А куда делись деревья? Есть предположение, что их бездумно вырубали для того, чтобы делать лодки, чтобы строить деревянные статуи, а потом и передвигать их на деревянных салазках, – и нарушили баланс. Производит впечатление фраза одного ученого, который сказал: «О чем думал тот житель острова Пасхи, который вырубил последнее дерево?» Наверное, он думал о том, что ему нужны, например, дрова. И все.

И другая есть версия, что крысы, полинезийские крысы, которые здесь очень расплодились, попросту выгрызли все деревья. Может быть, и так. Во всяком случае, что-то здесь произошло. Наиболее распространена версия, что эту катастрофу где-то в XVII веке запустила начавшаяся сильная засуха, климат изменился, и затем в течение XVIII века закономерно исчезли деревья. Во всяком случае, мы знаем, что к моменту уже массового появления европейцев здесь древесины практически не было.

Есть ученые, которые предполагают, что тут был ужасающий голод из-за этого. Хотя есть и другие, которые говорят: «Да нет, наоборот, – вырубили деревья, и у них появилось больше земли, которую можно было обрабатывать». Получается, леса сменились садами и пашнями. И так куда ни ткни в историю острова Пасхи, – ученые спорят, и ни в одном вопросе нет научного консенсуса.

Мы знаем, что здесь очень интересная, сложная, как и все древние религии, система верований с множеством каких-то божеств, священных духов, о которой тоже хотелось бы, конечно, узнать побольше.

На отдаленном (по местным меркам) краю острова Пасхи есть деревушка, которая называлась Оронго, где не жили люди постоянно, а использовали ее, очевидно, для каких-то ритуальных событий, для обрядов и так далее. В пещерах вокруг Оронго сохранилось множество наскальных рисунков, изображающих явно каких-то духов, какие-то волшебные существа.

Мы понимаем, что на острове Пасхи был культ человека-птицы, о котором тоже, конечно, хотелось бы знать побольше. Но вот как раз тут нам кое-что известно. Мы знаем, что в тот период, когда миссионеры и исследователи записывали то, что они здесь видели, еще существовал такой интересный обряд, когда каждый клан нанимал некоего молодца, сильного человека, и эти сильные молодые люди в условленный момент собирались около деревушки Оронго. Отсюда они должны были спуститься на 300 метров по очень крутому склону в воду, а потом два километра проплыть по воде, кишащей акулами. Добравшись до крошечного островка, расположенного в 2 км от острова Пасхи, им следовало ждать, пока туда прилетят птицы и отложат яйца. И первый человек, который находил коричневато-бурое яйцо, становился победителем, он кидался к берегу и кричал главе того клана, который его нанял: «Брей волосы! Ты получил яйцо!» А все остальные, которым не посчастливилось найти яйцо, в это время терзали себя и всячески показывали, как они несчастны. Потом он плыл обратно (через акул) с этим яйцом. Но главным победителем считался не он, а тот, кто его нанял и отправил в этот путь. Он-то дальше в течение года и считался человеком-птицей, каким-то таким священным существом. А это непростое дело – быть священным существом. Он отправлялся в специально приготовленную пещеру и год там жил. Ему приносили какую-то еду, но он не мог оттуда выходить, он не мылся, не стриг волос, не стриг ногти. Как написал один историк, наверное, это тоже помогало ему оставаться в пещере, никуда не выходить. И очевидно, был он в течение этого года каким-то своего рода хранителем племени. А затем выходил, стригся, мылся, стриг ногти и жил дальше как обычный человек. А для остальных все повторялось заново.

Моаи в Аху Тонгарики. Остров Пасхи. Чили

За этим интересным ритуалом стоят какие-то скрытые от нас мифы, культы, о которых, конечно, хотелось бы знать больше.

Как и о том, что за мифы связаны с такими странными священными существами, которые называются моаи кавакава – изображениями волшебных человечков. Иногда, кстати, это изображения близнецов, когда два тела растут из одного. Волшебных близнецов очень много в легендах самых разных стран. И эти странные, непонятные существа с огромными глазами, как у статуй, о которых разговор впереди, таинственные создания с выпирающими ребрами – что все это обозначает?

Некоторые историки предполагают, что эти истощенные существа – воспоминание о том страшном голоде, который обрушился на остров Пасхи вслед за засухой.

Мои ученики, когда я им рассказываю про остров Пасхи, обычно говорят: «Это же, наверное, мертвецов так изображают». И мне эта догадка кажется даже более правдоподобной. Это похоже на изображение не просто мертвецов, а предков, наверное. Так же, как Баба Яга, костяная нога. Что значит «костяная нога»? Скелет. А Баба Яга – это воплощение духа предков. Может быть, и эти моаи кавакава – тоже какие-то духи предков, охранявшие жителей острова. Все может быть.

И конечно, главное, чем прославлен остров Пасхи, – это его статуи, его удивительные, гигантские статуи-моаи. Их сейчас насчитывается 887. Они разных размеров. Но самая большая, которой дали прозвище Гигант, высотой 20 метров и весит, вероятно, около 150–200 тонн. Но это исключение. Средние размеры статуи острова Пасхи – около 4 метров, что тоже, между прочим, немало.

Что здесь удивительного? Да все практически. Начнем с того, что эти статуи вырубали из камня в кратере вулкана. Остров Пасхи вулканического происхождения, и образован он тремя вулканами. Самый высокий из них поднимается над уровнем моря на 510–530 метров, а его высота от дна океана 3000 метров, но 2,5 км скрыты под водой.

Эти огромные статуи вырубали из камня в кратере вулкана, а потом тащили их на берег. Здесь сразу возникает множество вопросов. И первый – абсолютно практический: зачем тащить статую, у которой уже вытесаны лицо, нос, уши, которые могут пострадать во время перевозки? Не проще ли вырубить грубый кусок скалы, перетащить его на берег, а там доделать статую? Нет. Почему-то сначала делали, потом тащили. Что-то за этим стояло, какой-то тоже, наверное, священный обряд.

Другой вопрос: а зачем надо было статуи так далеко тащить? Иногда бывало, что их тащили целых 10 км, но в среднем поменьше. Но все равно – они очень тяжелые, их очень трудно перетаскивать. Значит, зачем-то их необходимо было поставить у берега моря.

Иногда говорят, что статуи на берегу моря охраняют остров от потенциальных врагов, которые могут сюда приплыть. Ну, во-первых, как мы уже сказали, остров находится в такой глухомани, что никто особенно сюда и не приплывал, по крайней мере до якобы Роггевена, судя по всему. А кроме того, большинство статуй стоят спиной к морю, а лицом к острову. И в этом тоже есть какой-то смысл.

Есть версия, на которой заработал много денег швейцарец Эрих фон Дэникен, написавший книгу «Воспоминания о будущем», которая стала потом основой для фильма. Ох, как в моем детстве все ломились на этот фильм! Дэникен во всех непонятных вещах усматривал явление инопланетян. На острове Пасхи он тоже нашел, конечно, следы инопланетян. Он считал, что инопланетяне, зачем-то сюда прилетевшие, научили местных жителей делать эти статуи, а потом почему-то улетели, не оставив никаких других следов. Может быть, эти статуи – как раз изображения инопланетян. А может быть, они даже в скафандрах изображены. Но это все настолько смешно и настолько ничем не подтверждается, что даже и обсуждать не стоит.

Однако зачем-то эти статуи ставили, и этот вопрос связан не только со статуями острова Пасхи, а вообще с множеством гигантских построек на разных концах земли (возьмем хоть Стоунхендж в Англии) – огромных мегалитических построек, которые делали народы, еще не обладавшие ни подъемными кранами, ни железными дорогами. С помощью самых примитивных орудий, собравшись вместе, они вырубали какие-то изображения или просто обрабатывали камни, как в случае со Стоунхенджем, тащили их (почему-то обычно далеко) в некое священное место и там устанавливали. То есть в этом был какой-то смысл.

Что касается острова Пасхи, возможно, это было какое-то священное действо, объединявшее людей, может быть, в почитании духов, которые призваны их защищать. Бо́льшая часть статуй острова Пасхи стоят, как бы сложив на животике руки. Подобные изображения есть в Полинезии, и обычно эта поза считается знаком того, что они хранят некую священную мудрость.

Довольно долго считали, что статуи острова Пасхи безглазые, потому что глазницы у большинства из них пусты. И это обычно объяснялось широко распространенным суеверием, как и отсутствие глаз у рукодельных деревенских кукол – достаточно вспомнить русские народные куклы. Им не рисуют глаза, потому что считается, что нарисуешь глаза, и кукла оживет. Глаза всегда считались отражением души. Не случайно у этих кавакава такие огромные глаза.

А потом археологи нашли вокруг статуй и рядом с ними очень много осколков кораллов. То есть у многих из них все-таки были глаза. У некоторых статуй теперь вставлены такие глаза из кораллов. И они явно видели что-то, но, очевидно, нечто такое, что скрыто от простых смертных.

Группа жителей острова Пасхи рядом с церковью. Экспедиция на Ману. Моаи кавакава. 1919 г.

Есть и другие вопросы, связанные со статуями. Хорошо, зачем-то надо было их перемещать, но – как?! Каким образом можно протащить несколько километров гигантскую каменную глыбу?

Здесь предположений множество, и среди них есть явно фантастические, но ведь и ситуация фантастическая, и это требует какого-то объяснения.

Одни считали, что их перемещали в горизонтальном положении. Для этого нужно было дерево: из него делали такие салазки, или волокуши, на них клали статую и тащили ее… Многочисленные эксперименты с перевозкой статуй показали, что просто так тащить груз по земле невероятно тяжело. А если перед ними делали что-то типа деревянного настила, такие рельсы, то дело шло проще.

Хейердалу, который очень дружил с местными жителями, они сказали, что знают, как поднимали статуи. И продемонстрировали ему, что вырубить статуи можно довольно легко, используя каменные орудия, а перетащить можно волоком на деревянных санях. А потом они стали подсовывать туда маленькие камешки, чуть-чуть приподняв статую. Когда статуя немножко приподнималась, они подсовывали еще, еще и еще, и так постепенно она вставала вертикально.

А как же перевезти вертикальную статую? Потому что некоторые полагают, что их поднимали в каменоломне, а потом доставляли на место. Островитяне, например, говорили, что «моаи сами шли». Это был очень распространенный ответ, который получали многие ученые на острове: «Как статуи оказались на берегу моря?» – «Они сами туда пришли». И религиозное объяснение: статуи двигались, потому что обладали некой волшебной силой, эта-то сила их и двигала.

Чешский инженер Павел Павел очень увлекся этими загадками и ставил разные любопытные эксперименты. Он приезжал с экспедицией Хейердала, и они вместе экспериментировали на острове с 4-метровым истуканом весом около 10 тонн. И оказалось, что действительно можно поставить статую вертикально и тащить ее так, как мы передвигаем холодильник.

Как мы поступаем, когда надо без грузчиков передвинуть холодильник? Сначала чуть сдвигаем один бок вперед, потом второй бок вперед. Один бок вперед, второй бок вперед. И если поставить статую на растяжку из канатов и потихонечку начать ее двигать, как огромный холодильник, то действительно создается впечатление, что она идет сама. Может быть, что-то подобное имели в виду островитяне? Еще один огромный вопросительный знак – далеко не последний.

У некоторых статуй на голове еще что-то вроде шапки (такой головной убор называется пукао) из красного вулканического шлака. То есть сами статуи серого цвета, а у некоторых из них на головах эти красные пукао. Почему только у некоторых? Это говорит о каком-то особом достоинстве этого истукана? Может быть, это изображение вождя? Может быть, пукао надевали во время какого-то обряда? Предположение о том, что это шлем от скафандра, как наименее вероятное, мы из рассмотрения исключаем. Но как устанавливали эти пукао? Они тоже большие и тяжелые! Сначала поднимали статую, как считают сегодня большинство ученых, а потом вдобавок затаскивали наверх вот эту вот красную штуку и устанавливали там? И на этом еще не исчерпаны все вопросы, связанные со статуями острова Пасхи.

Когда в 1722 году Роггевен был на острове Пасхи, он ограничился записью о том, что они видели эти стоящие статуи. А когда через 50 лет на остров прибыл Кук, то он написал, что многие статуи лежали и были сброшены. Что это значит? Что Роггевен не заметил лежащих статуй? Возможно. Или что-то произошло за эти полвека?

Сегодня многие ученые считают, что что-то там происходило, какая-то гражданская война, какие-то потрясения. Да, есть версия, что было землетрясение и статуи упали, но в памяти жителей острова Пасхи совершенно нет воспоминаний о каком-то грандиозном землетрясении, – и других следов его нет. Похоже, что какие-то статуи специально сбрасывались с пьедестала. А ведь они стоят на мощных платформах – от сравнительно маленьких длиной около 10 метров до очень массивных – целых 150 метров в длину и высотой в 4 метра. Их построить тоже было очень непросто.

То есть сначала строили эти гигантские платформы, которые как будто опоясывают остров, может быть, действительно защищая его. На них ставили статуи. Очевидно, потом статуям, может быть, вставляли глаза, чтобы они как будто ожили. Ставили некоторым на голову эти пукао. А через какое-то время какие-то из этих статуй были повалены, обрушены, пукао сброшены, глаза выбиты. Что-то случилось.

Хейердалу дружившие с ним жители острова Пасхи рассказали, что некогда на острове очень долго жили длинноухие и короткоухие, как они их называли. Хейердал сделал вывод, что это были два разных народа. Это тоже укладывалось в его идею о том, что было несколько волн миграции и заселения острова. Были два разных народа, считал он: длинноухие и короткоухие. И длинноухие угнетали короткоухих, были их господами. А потом решили почему-то вообще уничтожить короткоухих. Но короткоухие оказались хитрее. Они не поддались, а напротив, сами напали на длинноухих, и длинноухие бежали, спрятавшись в огромном рву (а на острове Пасхи действительно есть такой здоровенный ров). Они укрылись в этом рву и оборонялись, сколько могли. Потом короткоухие их победили, всех убили и сожгли в этом рву, оставив в живых только нескольких человек. И поэтому, как говорили эти информаторы Хейердала, которые считали себя потомками длинноухих, они все-таки существуют на острове, но власти у них больше нет.

К сожалению, и здесь Хейердал, похоже, оказался неправ. Во-первых, потому что археологи очень внимательно исследовали этот ров – эту канаву, как ее иногда называют. И там действительно есть много остатков угля, говорящих о том, что там сжигали деревья, что-то там определенно происходило, но там совершенно нет остатков человеческих костей. А значит, история о том, что длинноухих сожгли в этом рву, не подтверждается археологическими находками.

Более того, сегодня ученые по-новому переводят те слова, которые Хейердал переводил как «длинноухие» и «короткоухие». И например, считают, что одни, скорее, были толстыми и коренастыми, а другие стройными и худыми. А раз это не длинноухие и короткоухие, а толстые и худые, то сразу возникло предположение, что речь не о двух народах, а о социальном расслоении. Что были те, кто побогаче (потолще), и те, кто победнее. И между ними вспыхивали какие-то конфликты. Возможно, эти конфликты разгорелись как раз после той катастрофической засухи, о которой было сказано выше.

Таким образом, как мы видим, вся история острова Пасхи – это сплошные вопросы с множеством разных ответов, что тоже, конечно, чрезвычайно интересно. Но вопросы остаются вопросами.

Откуда пришли жители острова Пасхи? Как они добрались сюда? Как они здесь выживали? Что произошло с их животными, с их деревьями? Зачем они построили эти две с лишним сотни платформ? Зачем они тащили сюда и ставили на них статуи? И почему часть статуй так и осталась прямо в кратере, где их изготавливали, и не доставлена никуда? Одни говорят, что это просто статуи, которые сломались или остались не доделанными полностью. А другие говорят: «Нет, они оставлены здесь специально, чтобы охранять не только побережье, но и весь остров». Что написано на табличках ронго-ронго, и написано ли? Может быть, это действительно просто какие-то священные рисунки. Вопросы, вопросы и вопросы.

К счастью, огромное количество ученых со всего мира изучают этот поразительный остров и предлагают нам все новые и новые ответы. А значит, можно ждать новых открытий.

С Платоном всегда, не только применительно к Атлантиде, есть такая проблема: он, как известно, писал диалоги, у него нет такого текста, где бы он прямо говорил – я считаю так-то и так-то. У него всегда несколько героев разговаривают между собой и высказывают разные мнения. Понятно, что когда говорит Сократ, то, наверное, скорее всего, Сократ прав, но, с другой стороны, другие тоже зачем-то что-то говорят. И тут очень сложно разобраться, с кем ассоциирует себя Платон, с кем он согласен.

Другой великий философ и учитель Платона Сократ не оставил ни одной записи своих текстов – у него их попросту не было, он только разговаривал, а все, о чем он говорил, мы знаем исключительно из сочинений его учеников, одним из наиболее ярких среди которых был великий Платон. Есть ученые, которые полагают, что Платон все придумал за Сократа. Может быть, и так.

Вот и с Атлантидой тоже сложная история. Сначала рассказ об Атлантиде появляется в диалоге Платона «Тимей», где один из участников разговора делает внезапное отступление и говорит: «Я расскажу то, что слышал как древнее сказание из уст человека, который сам был далеко не молод. Да, в те времена нашему деду было… около девяноста лет, а мне – самое большее десять». Для нас этот зачин звучит как сказочный: вот, в былые времена деды говорили. Но дело в том, что для жителей Афин, которые читали эти тексты, это были вполне реальные люди, а значит, сравнительно надежные свидетели. Человек, который в диалоге «Тимей» передает рассказ своего деда – внучатый племянник великого афинского политика, философа, законодателя Солона.

Греки очень любили составлять разные списки, в частности, у них был список семи мудрецов – самых мудрых людей греческого мира, списки эти менялись, но Солон там был практически всегда. То есть это, по мнению греков, один из самых мудрых людей древности; это великий законодатель, который ввел в Афинах новую систему законов, облегчил налоги для бедняков, он чрезвычайно известный и уважаемый человек. То есть это не просто «а вот дедушка мне говорил», а это слова выдающегося человека, которые передает его внучатый племянник.

Он говорит, что Солон был в Египте, а Египет, надо сказать, тогда считался местом обитания великих мудрецов, волшебников, странного колдовства, отчасти магическим местом.

Греки вообще любили путешествовать, а для греческого интеллектуала путешествие всегда считалось идеальным завершением образования, и они отправлялись на Восток, в Вавилон и, конечно, в Египет. И вот Солон прибывает в Египет, конечно, он полон восторга перед древней египетской цивилизацией, он разговаривает со жрецом, а жрец в ответ ему начинает славить Афины и говорит: вы, греки, жители Афин, так восхищаетесь Египтом, а между тем какое великое у вас государство, сколько вы всего сделали в науках, в управлении, а главное – вы, афиняне, 9000 лет назад смогли победить и остановить некое страшное государство… И далее жрец рассказывает следующее: «Ведь по свидетельству наших записей, государство ваше положило предел дерзости несметных воинских сил, отправлявшихся на завоевание всей Европы и Азии, а путь державших от Атлантического моря». Что такое Атлантическое море? Это то, что мы сейчас называем Атлантическим океаном. Но греки вообще-то считали, что на самом деле Океан – это огромная река, которая опоясывает весь известный мир, а дальше – край света, дальше Царство мертвых, дальше волшебные места.

Границей мира нормального, где жили греки, то есть Средиземноморского мира были в их представлении Геркулесовы столпы, тот пролив, который мы сейчас называем Гибралтаром. Там действительно стоит мощная скала, и считается, что именно здесь Геракл, совершая один из своих подвигов на краю света, обозначил таким образом границу, за которую человеку отправляться как-то не рекомендовалось. Однако про финикийцев рассказывали, что они, самые великие мореплаватели Древнего мира, не боялись выходить за Геркулесовы столпы и добирались до разных далеких стран.

Словом, это уже было место волшебное, окутанное ореолом страха, и вот за его пределами было некое государство. «Через море это в те времена возможно было переправиться, ибо еще существовал остров, лежавший перед тем проливом, который называется на вашем языке Геракловыми столпами. Этот остров превышал своими размерами Ливию и Азию, вместе взятые». Ливией греки называли Африку. Они, конечно, не знали, каких огромных размеров Африка, но все равно было понятно, что это огромный материк. Понятно, что этот остров, по рассказам превосходящий Азию и Африку, вместе взятые, – это материк.

Отсюда, кстати, множество высказывавшихся в разные времена предположений, что Платон каким-то образом знал о существовании Америки, хотя доказать, конечно, это совершенно невозможно.

Итак, «этот остров превышал своими размерами Ливию и Азию, вместе взятые, и с него тогдашним путешественникам легко было перебраться на другие острова, а с островов – на весь противолежащий материк, который охватывал то море, что и впрямь заслуживает такое название». Иначе говоря, там раскинулось такое огромное море, по сравнению с которым Средиземное море выглядит лишь заливом. «На этом-то острове, именовавшемся Атлантидой, возникло удивительное по величине и могуществу царство, чья власть простиралась на весь остров, на многие другие острова и на часть материка, а сверх того, по эту в сторону пролива они овладели Ливией[58] вплоть до Египта и Европой вплоть до Тиррении[59]. И вот вся эта сплоченная мощь была брошена на то, чтобы одним ударом ввергнуть в рабство и ваши, и наши земли, и все вообще страны по эту сторону пролива».

Есть историки, которые считают, что таким образом Платон в аллегорической форме рассказывает о греко-персидских войнах, когда действительно мощь огромного персидского царства сначала завоевала Египет, а потом была брошена на завоевание Греции, и греки в этих войнах устояли.

Может быть, и так, конечно, но, есть одна странность: персы-то шли с Востока, из Азии, а здесь атланты идут с Запада, из своей Атлантиды. «Именно тогда, Солон, государство ваше явило всему миру блистательное доказательство своей доблести и силы: всех превосходя твердостью духа и опытностью в военном деле, оно сначала встало во главе эллинов, но из-за измены союзников оказалось предоставленным самому себе, в одиночестве встретилось с крайними опасностями и все же одолело завоевателей <…>. Тех, кто еще не был порабощен, оно спасло от угрозы рабства; всех же остальных, сколько ни обитало нас по эту сторону Геракловых столпов, оно великодушно сделало свободными».

Все сказанное до сих пор, может быть, с грехом пополам еще укладывается в образное и метафоричное описание греко-персидских войн. Но вот что звучит далее: «…позднее, когда пришел срок для невиданных землетрясений и наводнений, за одни ужасные сутки вся ваша воинская сила была поглощена развернувшейся землей; равным образом и Атлантида исчезла, погрузившись в пучину. После этого море в тех местах стало вплоть до сего дня несудоходным и недоступным по причине обмеления, вызванного огромным количеством ила, который оставил после себя осевший остров». Вот такая странная история.

Греко-персидские войны не сопровождались существенно повлиявшими на ход боевых действий страшными землетрясениями и наводнениями, и здесь, из слов о том, что греки, афинское войско погибло, когда погибла Атлантида, мы можем понять, что афиняне перешли в наступление, очевидно, отогнали противников до их острова, и вот тут что-то произошло, и Атлантида ушла под воду. Вот такая странная, непонятная история.

Дальше участники платоновского диалога уходят в совершенно другие темы, и больше к Атлантиде не возвращаются. Но есть еще один диалог, к сожалению, дошедший до нас не полностью, – диалог «Критий», где Платон подробно нам описывает этот удивительный остров, которым управляли цари, происходившие от бога Посейдона, владыки морей, и поэтому в центре острова, естественно, стоял храм Посейдона. Конечно, рассказ об острове звучит подозрительно гладко, остров описывается очень обстоятельно, но при этом с множеством удивительных деталей. Неожиданно точно знает Платон, каковы были размеры этого острова, что он был безупречно круглым, что там каналы и сколько именно их было, он описывает его мосты, гавани и его удивительное, невероятное богатство.

Если сказать коротко – на этом острове было практически все. «К услугам царей было два источника – родник холодной и родник горячей воды, которые давали воду в изобилии, и притом удивительную как на вкус, так и по целительной силе; их обвели стенами, насадили при них подходящие к свойству этих вод деревья, и направили эти воды в купальни <…>. Природа сельской местности… горы восхваляются преданием за то, что они по множеству, величине и красоте превосходили все нынешние, там было большое количество многолюдных селений, были реки, озера и луга, доставлявшие пропитание всем родам ручных и диких животных, а равно и огромные леса, отличавшиеся разнообразием пород, в изобилии доставлявшие дерево для любого дела».

И дальше он рассказывает еще и еще, множатся подробности того, какие там были растения, какие плоды, какие животные, упомянуты и живущие там слоны, которых «водилось великое множество». А надо заметить, что сами греки могли лишь с трудом прокормиться у себя в Греции: почва в Греции не слишком плодоносная, поэтому греческим полисам приходилось отправляться за море и основывать колонии в других местах, где хлеб лучше можно было выращивать, а на этом волшебном острове, оказывается, могли прокормиться все животные, даже слоны, вот сколько там всего было! И, естественно, там было золото, там было серебро, и какой-то загадочный орихалк – некий таинственный сплав с особыми свойствами. То есть там было все, что только возможно, – и флот, и торговля, и земледелие, и природные богатства.

И были там до какого-то времени замечательные цари: «Они не пьянели от роскоши, не теряли власти над собой и здравого рассудка под воздействием богатства, но, храня трезвость ума, отчетливо видели, что и это все обязано своим возрастанием общему согласию в соединении с добродетелью… Пока они так рассуждали, а божественная природа сохраняла в них свою силу, все их достояние, нами описанное, возрастало. Но когда унаследованная от бога доля ослабела, многократно растворяясь в смертной примеси, и возобладал человеческий нрав, тогда они оказались не в состоянии долее выносить свое богатство и утратили благопристойность. Для того, кто умеет видеть, они являли собой постыдное зрелище, ибо промотали самую прекрасную из своих ценностей; но неспособным усмотреть, в чем состоит истинно счастливая жизнь, они казались прекраснее и счастливее всего как раз тогда, когда в них кипела безудержная жадность и сила».

С одной стороны, мы можем увидеть здесь рассуждения Платона о том, как надо управлять – справедливо и следуя божественным установлениям, – и тогда все будет хорошо. С другой стороны, здесь перед нами одна из многочисленных разновидностей истории о Всемирном потопе, которым наказывается человеческая гордыня. Что произошло с атлантами? Сначала цари управляли прекрасно, а потом отказались от божественного пути, очевидно, стали неправильно управлять, поддавшись безудержной жадности и гордыне. «И вот Зевс, бог богов, блюдущий законы, хорошо умея усматривать то, о чем мы говорили, помыслил о славном роде, впавшем в столь жалкую развращенность, и решил наложить на него кару, дабы он, отрезвев от беды, научился благообразию. Поэтому он созвал всех богов в славнейшую из их обителей, утвержденную в средоточии мира, из которой можно лицезреть все причастное рождению, и обратился к собравшимся с такими словами…»

На этом, к сожалению, диалог «Критий» обрывается, но мы можем уверенно предполагать, что дальше сказал Зевс, исходя из многочисленных других историй о всемирных потопах: что атлантов надо наказать и, значит, они погибнут. И тогда, вспоминая то, что мы знаем из предыдущего диалога Платона, наверное, начались землетрясения и вода поглотила этот остров. Вот все, что написал Платон.

В его огромном наследии рассказ об Атлантиде занимает место далеко не самое главное, но при этом Платон – это тот философ, которого читали и читают всегда. Есть философы, принадлежащие, скажем так, истории философии. Незнание того, что говорил Фалес Милетский, может быть, и пробел в образовании, но в принципе вполне можно прожить без сведений о том, что, по его мнению, в основе мира лежит вода. А Платон – это не книжка на полке, Платон живой, он живой во все времена. Это удивительный пример текста, который читали в Древней Греции его ученики, и после его смерти существовала школа платоников, а потом прошли века, и другие философы переосмысляли то, что говорил Платон, позже их назовут неоплатониками. И даже для христианских мыслителей Средневековья Платон – язычник, живший за полтысячи лет до Христа! – оставался чрезвычайно значимой фигурой…

Блаженный Августин, который очень гордился тем, что прекрасно освоил языческие науки, а потом он осознанно отрекся от них ради христианства, – именно от идей Платона отречься отказывался. Блаженный Августин просто всеми силами подтягивал Платона к христианству – и оказалось, что это возможно. И не случайно, что у Данте он находится в первом круге Ада, Данте с радостью поместил бы его и в Рай – но некрещеным туда нельзя. В первом круге Ада, где нет мучений, обитают великие мудрецы, бывшие добродетельными до появления христианства, в том числе, конечно, и Платон.

В эпоху Возрождения во Флоренции неоплатонизм достиг расцвета, его тексты переводили и изучали, даже постарались возродить платоновскую академию. Был философ Марсилио Фичино, который воскурял ладан перед бюстом Платона. Картины Боттичелли, столь прекрасно нам известные – «Весна», «Рождение Венеры», – они ведь написаны, весьма вероятно, под влиянием различных идей Платона.

И дальше, дальше – он не умирает, он всегда с нами. Одно дело – эпоха Возрождения, и совсем другое – когда в фильм Бертолуччи «Конформист», действие которого происходит во времена фашизма, герои разговаривают о Платоне, и это тоже не случайно. Я помню, что когда-то в юном возрасте я смотрела фильм «Конформист», и не могла понять, при чем тут Платон. Теперь я понимаю: дело в том, что Платон сформулировал какие-то важнейшие вещи для всего человечества. И поэтому Платона всегда читали, его всегда знали, – а значит, всегда читали и про Атлантиду. И Атлантида как бы всегда действительно существовала рядом с человечеством, все про нее слышали.

Конечно, иногда ее воспринимали как сказку, иногда – как аллегорическое учение Платона: у него есть много разных метафорических историй, и вот – она одна из них. Были, надо сказать, и в Средние века, и в эпоху Возрождения те, кто верил, что действительно Платон рассказал про какой-то реальный материк. Когда открыли Америку, можно было сказать – вот тот материк, к которому шел путь из Атлантиды. В начале XVIII века знаменитый философ Фрэнсис Бэкон создаст утопию «Новая Атлантида», где он опишет замечательную страну с многочисленными достижениями науки, искусства, прекрасно устроенную, – и это Атлантида.

Отсюда пойдет очень важная линия – собственно, она идет от Платона, но ее начали подчеркивать в Новое время, что Атлантида – это не просто прекрасно организованное государство, оно невероятно развитое, вот все у него есть. Потом появятся разные фантастические романы, где у атлантов разве что Интернета нет. Хотя у Платона, конечно, описаны просто богатства и расцветающие науки.

Ближе к XVIII–XIX векам, конечно, Платона по-прежнему читают, но собственно Атлантида начинает восприниматься как одна из многочисленных прекрасных сказок, миф, поэтическое древнее предание. Но уже не раз мы говорили в очерках о том, как в XIX веке развивался новый подход к древним легендам как к историям о реальных событиях. Огромную роль в этом переосмыслении мифа сыграл Генрих Шлиман, который абсолютно верил всему, что написано в «Илиаде», и был убежден, что Троя, описанная Гомером, непременно соответствует реальности. И реальность подчинилась литературе: Шлиман раскопал у холма Гиссарлык древний город, относительно которого есть научный консенсус, что это и есть Троя (хотя она выглядела не так, конечно, как описана у Гомера)[60].

С подобным убеждением жили тогда многие. Археологи XIX века раскопали древний Вавилон – а он тоже казался совершенно сказочным. Геродот писал, что две колесницы могут разъехаться на стене Вавилона. Сказка! Но раскопали – и обнаружились действительно огромные стены. Внезапно материализовались города, упоминающиеся в Библии. То есть было найдено огромное количество, казалось бы, сказочных мест. Не говоря уж о том, что в XIX веке Эрнест Ренан пишет свою книгу о Христе, в которой он подходит к жизни Христа не как к истории сына божьего, а как к истории человека, – и книга производит на всех огромное впечатление.

На этом фоне история об Атлантиде, может быть, не самая значительная, но если все эти сказки оказываются реальностью или, по крайней мере, мы можем на них смотреть как на реальность, возможно, и с Атлантидой дело обстоит так же? И вот здесь как раз большую роль сыграло открытие – в сущности второе открытие – древних доколумбовых цивилизаций Америки, которое произошло в XIX веке.

Конечно, все эти цивилизации – майя, ацтеков и другие – еще прежде обнаружили испанцы, они же их и разрушили. Об этом шла речь, когда мы говорили о загадках древних майя, о загадках инков[61], но европейцы их государства разрушили, в ходе разрушения описав частично, и дальше об этих цивилизациях более или менее забыли. Пирамиды майя поглощали джунгли, на постройках инков воздвигли другие здания, история поросла быльем. К XIX веку где-то в пыли архивов хранятся воспоминания испанских завоевателей о том, что они видели пирамиды, что они видели города – да мало что они могли приврать. В этом отношении, конечно, сказывался снобизм белых и европейцев, и североамериканцев: что там могут создать эти жалкие, порабощенные, неграмотные – кто там? мексиканские пеоны? Да не могли их предки строить такое, все это выдумки, пустые небылицы.

Д. Вандербанк. Портрет Фрэнсиса Бэкона. Около 1731 г.

А потом начали находить, очищать от джунглей, раскапывать, нашли древности майя, инков, ацтеков… Прежде всего для нарратива Атлантиды оказались важны находки, связанные с майя. Когда обнаружились их потрясающие пирамиды, узнали про их удивительный календарь, нашли их чудесные постройки, статуи, то определенное количество авторов стало говорить: потрясающе, интересно, но ясно, что не может величие этой цивилизации быть создано предками нынешних жителей Мексики или Гватемалы, наверное, это построила какая-то другая великая цивилизация. И тут среди возможных догадок стала выплывать Атлантида, тут стали говорить о том, что, наверное, эти древние майя были потомками атлантов. Написано же, что материк находился за островом – вот это они и были.

Отсюда делался вывод, что когда-то действительно был какой-то остров между Европой и Америкой, который облегчал общение, поэтому Платон об этом знал, и вот атланты-то и построили все эти потрясающие вещи.

Сегодня понятно, что под этой версией нет никакой основы, мы знаем, как культура майя постепенно вырастала из других древних американских культур. Но в XIX веке это предположение звучало для многих очень убедительно. Для широкой публики все эти идеи популяризировал американский журналист, которого звали Игнатиус Доннелли, он доходчиво все сформулировал и выпустил книгу, которую все очень полюбили, под названием «Атлантида: мир до потопа». Здесь он одним из первых (но далеко не последний) объединил историю Атлантиды со Всемирным потопом, и рассказал какая это была фантастическая цивилизация, какие там были достижения, чего они только ни умели, – и связал ее с майя. Это, конечно, очень всех заинтересовало.

Книга Доннелли вышла в 80-е годы XIX века. Приближался рубеж веков, когда в культуре очень многих стран, в том числе и в России, было ощущение какой-то надвигающейся катастрофы, приближающегося конца мира. Не случайно в великом рассказе Бунина «Господин из Сан-Франциско» корабль, на котором, собственно, господин из Сан-Франциско плывет, называется «Атлантида» – как знак того, что это какая-то уходящая под воду, умирающая цивилизация. Это было всеобъемлющим поветрием. И представить себе, что все эти потрясающие пирамиды – это останки сгинувшей великой цивилизации атлантов, было крайне соблазнительно.

Другая идея, которая возникла чуть позже, уже в первое десятилетие XX века, связана с биографией удивительного и загадочного самого по себе человека, которого звали Перси Фосетт. Полковник Фосетт служил в британской армии, отец его был членом Королевского географического общества, родился в Индии, интересовался путешествиями; старший брат его был альпинистом и увлекался оккультными науками, что тоже тогда было очень модно. Кстати, некоторых религиозных философов и оккультистов – к примеру, Елену Блаватскую, но и не только ее – тоже волновала Атлантида. Всем хотелось в нее верить, хотелось найти этот погибший мир.

Сам Фосетт встречался с Конан Дойлом, а Конан Дойл, как мы знаем, тоже увлекался оккультизмом, вызыванием духов и прочим подобным, и его горячо интересовала Атлантида. У Конан Дойла есть замечательная повесть «Маракотова бездна», где профессор Маракот с двумя спутниками спускается в огромном металлическом шаре – в батисфере, как сказали бы мы сегодня – глубоко под воду, на дно океана, чтобы изучить океан. Батисфера прикреплена к тросу, а воздух внутрь подается по резиновым трубкам. И неожиданно появляется гигантское чудище – краб или рак, который перекусывает трос, и они падают на дно океана. Понятно, что сейчас воздух закончится – и все. Они уже задыхаются в предсмертном бреду, когда вдруг видят какое-то существо за окошком своего батискафа, на дне океана. Рассказчик думает, что это порождение бреда, но оказывается, естественно, что это атланты, которые вовсе не погибли.

Обычно Атлантиду искали и находили как останки погибшей цивилизации: у Жюля Верна капитан Немо выходит из «Наутилуса» и ходит по руинам Атлантиды. А у Конан Дойла атланты прекрасно живут под водой, у них сделан купол, под которым есть воздух и сохранилась их удивительная цивилизация, куда попадают герои «Маракотовой бездны», и там с ними происходит много интересного.

Конан Дойл знал Фосетта и даже в какой-то мере использовал его рассказы о путешествиях, – а тот много путешествовал, в основном по Бразилии. Когда Конан Дойл писал свой роман «Затерянный мир» и описывал странный мир (правда, не Атлантиду, а первобытный мир где-то в глубинах Южной Америки), он какой-то мере опирался на рассказы Фосетта.

Но что же делал Фосетт? Он был топографом, и в какой-то момент его отправили в Бразилию составлять карты. Он совершил много путешествий по очень плохо в то время изученным районам Амазонки, Амазонии, много там повидал, тесно общался с индейцами. Он дарил им подарки, а они, судя по всему, рассказали ему, что где-то в глубине тропического леса есть великий город. Перси Фосетт называл его город Z. В его руках оказалась редкая статуэтка, которую ему подарил друг, известный писатель Генри Райдер Хаггард, автор невероятно популярных приключенческих исторических романов о затерянных мирах. Сам Хаггард купил ее как раз где-то в Южной Америке.

Полковник Перси Харрисон Фосетт. 1911 г.

Куда направляется англичанин, вернувшись из очередного путешествия, если хочет что-то узнать про загадочную древность? Разумеется, в Британский музей. Он принес эту статуэтку и получил ответ: мы не знаем, что это за культура. Ему стало еще интереснее, и он пошел, как тогда говорили, к оккультисту, или, как сказали бы мы сейчас, – к экстрасенсу. Оккультист потрогал артефакт и сказал: «О, это статуэтка из материка, ушедшего под воду, я вижу этот материк», – и мы вполне можем предположить, что оккультист тоже слыхал про Атлантиду. Тут Фосетт поверил всему, а каждому дается по его вере.

Дальше он в Бразилии в библиотеке Рио-де-Жанейро нашел странную рукопись. У нее не было даже заголовка, она называлась «Рукопись 512» и была написана в XVIII веке. Считается, что ее написал один из так называемых португальских авантюристов, и в ней он рассказал о своих очень странных приключениях. Он сообщал, как с группой спутников он отправился по следам другого путешественника Морибека, который был в этих местах приблизительно веком раньше. И Морибек видел где-то в глубинах Бразилии огромные серебряные рудники.

Автор рукописи и его спутники шли-шли по его пути, плыли на лодке, потом на их дороге встали горы, которые они не знали, как преодолеть. Они остановились у подножия, и один из них пошел охотиться. А дальше разворачивается типичный сказочный сюжет: он погнался за белым оленем, и олень убежал в горы, и таким образом показал им перевал с мощеной дорогой, по которой можно было перейти эти горы. Они пошли через горы… Дальше следует такая чудесная деталь: поднявшись на гору, внизу они увидели город, и услышали, что в городе поют петухи, и поняли, что там должны быть люди, и спустились вниз, – а город пустой.

И дальше идет очень странное описание города, что там какая-то статуя, изображающая человека, который рукой показывает на север, барельеф с изображением юноши в лавровом венке, и какие-то очень высокие арки, на которых были надписи на непонятном языке. В рукописи про арки перед входом в город сказано так: «…три арки великой высоты, та, что в середине, наибольшая, а две по сторонам меньше; на большой и главной из них мы различили буквы, кои не смогли быть скопированы из-за большой высоты». Это может показаться похожим на римские триумфальные арки. То есть описан такой чуть ли не римский город, с античный архитектурой, – но в глубинах Амазонки. Дальше они нашли, конечно, серебряные и золотые месторождения, потом они увидели лодку, в которой плыли люди, причем люди эти были белыми, а не индейцами, они попытались их догнать, но те быстро уплыли. И вывод из всей этой рукописи: дайте денег, и мы найдем вам и город, и драгоценные месторождения.

Это был XVIII век, и это действительно могло быть попыткой таким образом получить деньги и от начала до конца придуманной историей. Мало ли мы знаем в XVIII веке произведений литературы, которые были стилизованы под дневник, под переписку, якобы подлинные документы, которые открывались зачином: я не автор, я издатель, я нашел этот текст на постоялом дворе…

Но быстрое воображение Фосетта все это сложило в единую картину – статуэтку, керамику, рукопись, рассказы индейцев, – и он уверился, что где-то в глубинах лесов Амазонки есть древний город и что этот город – остатки поселения атлантов.

Надо заметить, что вокруг мало кто относился к этому всерьез. Но Фосетт в 1925 году, взяв с собой своего уже взрослого сына Джека, друга сына и еще лишь нескольких проводников – они хотели путешествовать налегке, без большой экспедиции, чтобы больше пройти и ни с кем не делить славу первооткрывателя, – отправился в те места, где, как он считал, должен находиться этот город Z.

И с тех пор больше их никто не видел, и то, что произошло с полковником Фосеттом, – это тоже одна из загадок XX века, очень многих интригующая. Его искали, отправляли за ним новые экспедиции. Последнее письмо он отправил жене с какой-то их стоянки, когда еще можно было с кем-то передать письмо, и указал координаты, где они находятся. Правда, в письмах к супруге Фосетт зашифровывал координаты, поскольку хотел все сохранять в тайне. А перед отправкой в экспедицию он написал Королевскому географическому обществу: «Я не могу сообщить все, что знаю, или даже точно указать место, поскольку такие подробности имеют обыкновение просачиваться наружу, между тем для первопроходца не может быть ничего обиднее, как обнаружить, что венец его трудов перехватил кто-то другой». Неудивительно, что экспедиции, выходившие на их поиски, возвращались ни с чем.

Страница 1 рукописи 512. Опубликована в 1753 г. Автор неизвестен

Существует множество разных версий: о том, что они просто погибли от голода, потому что у них было мало припасов, о том, что их убили индейцы. В принципе у Фосетта были вполне нормальные отношения с индейскими племенами, но это не значит, что они не могли встретить кого-то враждебного. В разные времена разные индейцы на расспросы отвечали по-разному, кто-то говорил, что никогда ничего не слышал, другой говорил: «Нет, к нам приходил один старый человек и два молодых, и мы их убили. Молодых мы бросили в реку, а старого похоронили». – «А где?» – «Не скажу».

Потом кто-то сказал, что нашли какие-то кости, и сначала сказали: да, это Фосетт, потом сказали – нет, это не Фосетт, потом вроде бы признали это останками Фосетта, а другой сын, оставшийся в Англии, отказался это признавать… В общем, вопрос остается открытым. Есть даже замечательное предположение, что и не умерли они от голода, и не убили их, а он и не собирался возвращаться, а намеревался создать какую-то мистическую общину в джунглях и сделать своего сына Джека божеством в этой общине, чтобы все ему поклонялись. И напоследок, разумеется, можно предположить, что они нашли загадочный город Z, и там по-прежнему живут они или их потомки, – осталось только доказать это замечательное предположение.

Примерно такой же доказательной базой обладает множество теорий, связанных с происхождением майя от атлантов, с какой-то загадочной цивилизацией в джунглях Амазонки, – они красивые, только у них нет никаких подтверждений. Конечно, неоднократно пытались установить связи между цивилизациями Южной Америки, Центральной Америки и Древним Египтом. Ведь в первом диалоге Платона Солону рассказывает об Атлантиде именно египетский жрец, который почему-то об этом знает. К примеру Туру Хейердалу (он, конечно, до серьезных поисков Атлантиды не опускался) идея о том, что у египтян существовали контакты с Америкой была очень близка. Он говорил о пирамидах египетских и пирамидах майя, о разных совпадениях обрядов, письменности, и для проверки возможностей таких контактов он построил свою папирусную лодку «Ра», на которой попытался пересечь Атлантику. Первая попытка оказалась неудачной, но на «Ра-2» ему это удалось. Чем он доказал, к сожалению, только то, что технически эти контакты были возможны, а не то, что это было на самом деле. И конечно, различий между египетскими пирамидами и пирамидами майя, увы, куда больше, чем сходств. Прежде всего потому, что египетские пирамиды строились как все более высокие гробницы, а пирамиды майя изначально строились как храмы, имитации Мировой горы, на которой жили боги, и обсерватории. Только позже стали появляться пирамиды с погребениями внутри.

Но почему-то мечта об Атлантиде продолжает жить, и желание отыскать основы сказки в каких-то реальных событиях заставляет продолжить поиски Атлантиды в других местах. У Платона место указано четко: за Геркулесовыми столпами. Но, может быть, он сам в этом что-то спутал? А может быть, он взял за основу какие-то другие рассказы? Так возникла идея, что легенду об Атлантиде породила история острова Крит – прекрасного острова, Крит, где в III–II тысячелетиях до н. э. расцвела удивительная цивилизация, мощная, богатая, с уникальной и яркой культурой, которая в середине II тысячелетия до н. э. явно переживала кризис и очевидный упадок, необъяснимый упадок. Явно видны следы пожаров, разрушений, а затем исчезает и сменяется другой прежде распространенная на острове письменность – то есть понятно, что приходит другой народ.

Приходят греки, а прежние жители куда-то исчезают. Примерно в это время в разных местах Азии появляются какие-то воинственные пришельцы. В Египте их называли «народами моря», то есть с моря приходят какие-то люди, пытающиеся завоевать себе новое место – возможно, это жители Крита. Катастрофу, которая произошла на Крите, связывают с невероятной силы извержением вулкана на маленьком островке Фера (Тира), более известном сегодня как Санторин, или Санторини, находящемся недалеко от Крита. Там действительно в XVII–XVI веках до н. э. произошло извержение, от которого вулканический остров практически развалился – остался только полумесяц скалистых стен да гавань посередине, где когда-то был кратер вулкана.

Ясно, что если был вулканический взрыв такой силы, то было и цунами. Вероятно, это все пагубно отразилось на Крите и облегчило грекам-ахейцам вторжение и завоевание. И может быть, отсюда возникла легенда о канувшем острове, которую использовал Платон.

Сегодня, наверное, не так уж много людей действительно верят, что была в глубокой древности такая потрясающая цивилизация атлантов. Хотя до сих пор есть люди, которые надеются, что где-то в Атлантическом океане можно будет отыскать ее следы, – стоит только опуститься поглубже на дно моря. Конечно, есть и те, для кого Атлантида – это прекрасная поэтическая мечта, образ совершенной и недосягаемой цивилизации, который из греческого мира дошел до нашего.

У одного из величайших поэтов XX века Уистена Хью Одена есть стихотворение «Атлантида».

Решив плыть в Атлантиду, Узнаешь в свой черед, Что лишь Корабль Дураков В этом году плывет, Не упускай из виду Бури и будь готов К безумствам, чтоб в пути За Парня Крутого сойти, И сделай вид, что ловок И выпить не дурак, Ни шума, ни потасовок Не избегай, ни драк. Если застигнут штормами Ты в ионийском порту Застрянешь на неделю, Беседуй неделю ту С учеными мужами; Они докажут на деле, Что Атлантиды нет: Заметь, что выдаст ответ Их безмерное горе, И так в свете сомненья, Учась их логике в споре, Проверь свои убежденья. Сойдешь ли на берег один Среди фракийских равнин, Где с факелами ночь напролет Под гонг и барабан Там варварский народ, Прыгает, словно он пьян, Сорвав одежды скорей, На берегу средь камней Пляши самозабвенно, Об Атлантиде забудь, Иначе несомненно Не завершишь свой путь. Придя в веселый порт, Коринфа ль, Карфагена, Гуляй самозабвенно, И если в баре шлюшка Лаская, скажет: «Вот Здесь Атлантида, душка», Внимательно тотчас Выслушай весьрассказ, Чтоб не попасться впредь На удочку опять Скитальцев прочих, ведь Как правду распознать? Когда у Атлантиды Причалишь наконец, Все дальше вглубь иди ты Сквозь тундру, одичанье И сквозь убогий лес, Где камни, снег, молчанье, Где гибнет все живое, Над запустеньем стоя, Великих мертвецов Почти, скиталец, так Судьбе воздать готов, Философ и чудак. И пусть шатаясь, ты Сойти не сможешь вниз, Будь полон ликованья, Пав у последней черты, Собою все ж гордись: Коль Атлантиды сиянье Увидел под собой, Доволен будь судьбой И с миром отойди, В возвышенном виденье Неясно впереди Свое узрев спасенье. Домашние божки Пусть плачут, их обитель Оставь, простись и – в путь, Они уж далеки, Прощай, мой милый, пусть Гермес, дорог властитель, Хранит тебя, четыре Кабира малых в мире, И Ветхий Днями, незрим, Твой поводырь, любя, Пресветлым Ликом Своим Да озарит тебя. [62]

Наверное, Атлантида так и останется прекрасной мечтой. Хотя никто не запретит нам надеяться, что, может быть, ее все-таки найдут.