Роман «Это ты, Лиля» – предельно откровенный, яркий, экспрессивный, он обнажает обострённое детское и подростковое восприятие окружающей действительности, это роман о сложной судьбе творческого человека. Это я о себе написала, и раскрыла все неприглядные тайны своей жизни. Имена и фамилии, конечно же изменены.
Ну, это уже после… А сначала было так. Молодой поэт Альберт срочно привёз свою жену, писательницу Викторию, в роддом. У неё только что отошли воды. Её сразу направили в родилку. Там уже лежала и жутко вопила какая-то роженица. Вика содрогнулась от таких истошных криков:
– А-а-а! Прости меня, Мурка! Теперь я понимаю, как ты мучилась, когда я тебе, беременной, под хвостом скипидаром намазала! А-а-а! Как ты металась и кричала! А-а-а! Мурка, прости меня!
Тут у Вики начались схватки, боль стала невыносимая, и она дико заорала. Шестнадцать часов мучений, и вот, наконец, всё закончилось. Она прокляла этот день, и поняла, что больше никогда, никогда, никогда!!!
– Ну надо же, какой светленький ребёночек родился! – ахнула акушерка. – Все обычно синюшные и сморщенные, а эта розовая, да гладкая такая! И голосистая, во как!
– Хороша девица! – пожилой врач взял младенца и унёс. А Викторию на каталке перевезли в палату.
Когда всем молодым мамам принесли кормить их чад, женщины залюбовались Викиной малышкой:
– Какая хорошенькая, крупная, и пушок на голове светлый. У наших тёмные головки, а эта такая светленькая, ну прям лилия.
– Вик, а ты так и назови её. Лилия.
– Так и назову, – сказала измученная Вика.
Она дала себе клятву больше никогда, ни за что на свете! Нет, не будет больше рожать, отрожалась! А через два года снова попала в роддом. На сей раз появился мальчик, мелкий, синюшный, слабенький. Лёнечка. Вика сразу полюбила его, такого махонького и мокрого, словно котёночек.
Но сначала была Лиля. Альберт забрал жену и дочь домой. Целые полгода Вика приходила в себя. За ней ухаживала мама, приехавшая из Калинина (теперь это Тверь). А когда Виктория набралась сил, Альберт созвал всех общих друзей – поэтов и писателей. И устроил грандиозный праздник в честь рождения дочери. Виктория кружилась по комнате с туго спелёнутым младенцем в руках. Лиля таращила светлые глазёнки и молчала. Она была напугана. Гости пили шампанское, ели бутерброды, и пророчили:
– Сей младенец будет великим писателем! – вещал эпатажный прозаик с пышной шевелюрой.
– Ну уж нет, эта девочка будет великим поэтом! – возражал молодой, но уже известный поэт, худощавый и высоченный, прямо Гулливер какой-то.
А Викина мама – Любовь Семёновна – тем временем сервировала стол. Она много вкусностей наготовила, и напекла пирогов. У неё были две дочери: старшая Виктория, и младшая Надежда, незамужняя, скромная преподавательница в Калининской музыкальной школе. Она приехала позже, после работы. Прямо с электрички, отстояв в очереди за хорошим тортом в Елисеевском магазине, она поспешила на этот праздник.
А потом Вика отправила малышку вместе с мамой в Калинин. Ведь Лиля то и дело орала, мешала работать, спать, жить с мужем. Материнский инстинкт у молодой мамы ещё не проснулся. Она-то думала, что будет как в кино, ребёнок-куклёнок, поиграла с ним, покормила, и он уснул. Спит и не беспокоит. А у маленькой Лили всё сильно болело – и живот, и туго спелёнутое, перетянутое тельце, трудно было дышать, чесался нос, глаза, вся кожа, а руки ведь затянуты пелёнкой, не шевельнуться никак! Жутко, мучительно, страшно! И она орала что есть мочи, чтобы её развернули, освободили бы, наконец! Но никто не понимал её страданий. Потом она привыкла и впала в сонливое безразличие. Её кормили, мыли, пихали в рот соску, и она засыпала. Шло время. И вдруг однажды она оказалась свободной, без тугих тряпок, в распашонке и ползунках. Она села в кроватке, осмотрелась. В комнате пусто. На стене большой ковер. Плотный, коричневый, с каким-то непонятным узором. Ей стало страшно. В ковровом этом рисунке чудились странные, пугающие существа! Она дико заорала. Тут дверь распахнулась, и в комнату вошла тётя Надя.
– Ну что ты кричишь? – ласково спросила она. – А, сосу потеряла. Да вот же она, в кроватке, тут. Сама взять можешь. – Она подняла соску и сунула её в ротик малышке. Лиля обрадовалась тёте, хотела с ней побыть, она так сильно любила её! Но та быстро вышла. У неё были свои дела. На другой стене, напротив кроватки, висела какая-то жёлтая штуковина с дыркой. Лиля принялась её рассматривать. Она не знала, что это гитара. Чихнула. И соска улетела в эту штуку, прямо в дырку. Лиля опять заорала.Но взрослым уже надоело реагировать на её вопли. Зато существо в ковре как-то странно ухмыльнулось.
Птицы хотели услышать небо, тёплый ветер шептался с травами. Лиля чувствовала это, она, голенькая, сидела в дачной траве и глядела на птиц. Мама с папой лежали в гамаках. Бабушка и тётя Надя копошились на грядках. Солнце так приятно и горячо ласкало тело! Но тут её кто-то больно укусил, и ещё раз, и ещё! Она заплакала.
А ночью так сильно всё болело и жгло! Кожа стала красная, как огонь, и в волдырях.
– Обгорела, – сказала бабушка, – и комары накусали.
Она намазала Лилю кефиром. Но поднялась температура, и было очень больно. Лиля всю ночь промучилась, уснула утром. И проспала до вечера. Через несколько дней всё зажило, только обожжённая кожа лохмотьями слезала, ну, это не беда, как сказала бабушка, всё пройдёт. И правда, прошло. Только теперь Лилю сажали в тень, и надевали платьице. Ей это не нравилось, было жарко. Но она терпела. Зато вокруг было так интересно: вот муравейка ползёт по травинке, а вон и ещё один, ой, да их тут куча! А вот божья коровка! Ой, какая большая – толстая – мохнатая гусеница! Страшная и красивая! Лиля потрогала её пальчиком. Гусеница тут же свернулась колечком, таким круглым и мохнатеньким! Ой, как интересно! А там маленький лягушонок скачет. Какой он зелёненький, совсем как трава, и такой махонький! А тут вот жёлтые пушистые цветы. На одном сидит бабочка, крылышки белые и тоненькие, в чёрный горошек, точно как мамино платье! А мама всё качается и качается в гамаке, и говорит о чём-то с папой, а он в другом гамаке, рядом. Как много непонятных слов они говорят!
– Ветер поднялся, – говорит бабушка, и смотрит на небо. – Не нагнал бы тучи.
Зимой Лиле купили белую кроличью шубку, белую шапочку, и валеночки. И пушистые вязаные варежки. Под шапку навязывали платок. Было жарко. С ней теперь гуляла няня Маня, старенькая, кругленькая, улыбчивая. Лиля бежала вперёд и падала в сугроб, снег приятно холодил лицо. А подслеповатая няня не сразу могла разглядеть девочку, слившуюся со снегом. Это очень забавляло Лилю, и она проделывала эту шутку ещё и ещё. Иногда они шли в Городской Сад, который возле набережной. Гуляли там, и вдоль Волги, огороженной высоким – как казалось Лиле – забором из камня. Баба Маня говорила:
– Вот гляди, Лилечка,здесь раньше,давным-давно, был большо-ой такой, огромный Тверской Кремль. А сад был не один, а целых три. Их потом уже объединили.
– А де этот клемль, посли в клемль, – стала дёргать её за рукав Лиля.
– Сгорел, – ответила старушка со вздохом. – Пожар был, пол города сгорело.
– А де позал, послисмотлетьпозал, – залепетала малышка.
– Погасили пожар. Давно это было.
– А ка давно? Када сказки были? – не унималась девочка.
– Да, в далёкие, сказочные времена. Двести лет назад, почитай.
А дома Лилю ждал сюрприз. Бабушка Люба, снимая с неё шубку, шапочку, стягивая валеночки, сказала, что сегодня, уже скоро, уже сейчас, приедут мама с папой. Лиля обрадовалась. Они так редко приезжали! И стала ждать. Долго ждала. Пахло пирогами, их пекла бабушка. И вот, наконец, сипло зазвонила дверь. Бабушка бросилась в прихожую. И Лиля тоже помчалась туда. На пороге стояли мама с папой, в длинных пальто, от них пахло снегом и сыростью. У мамы был пушистый воротник. А у папы – меховая шапка. Они поставили на пол большие тяжёлые сумки. Лиля знала, что в сумках продукты. Они всегда их привозили. Взрослые стали обниматься, и заговорили все одновременно. Потом пришла с работы тётя Надя. Общее веселье, суматоха, шум! Мама с папой глянули на Лилю, сказали:
– У, какая уже большая!
И все занялись своей суетой и застольем. Потом хмельная мама немного подержала Лилю на руках, папа взлохматил её волосы, и они снова вернулись к пиру. Они всё говорили и говорили, всё ели, пили, хохотали, потом был чай и торт. И Лиле тоже дали торта. И про неё тут же забыли. Она села на пол, на ковёр, стала складывать кубики. Разочарование и обида нахлынули на неё. Совсем она не нужна ни маме, ни папе. Не любят они её. Стало очень горько. Но вскоре она успокоилась. Да, ведь так и было всегда, поняла она вдруг. Наверно, так и надо. Они же не бабушка, ни тёть Надя, и даже не баба Маня. Они оттуда, из другого мира, из непонятного и чужого, так почувствовала Лиля, но сформулировать мысль не смогла, слишком мало ещё слов знала. Ощущения были инстинктивные, острые, как у животных. Она прислушивалась к разговорам взрослых, и ухо выхватывало непонятные слова.
– Когда хоронили Сталина… Ходынка… задавили… Альберт… вытащил, спас…
– Какая сейчас пятилетка?..
– Пятая…
Запомнилось слово «бебехи». Кто такие бебехи? – думала Лиля. Ночью они ей приснились: по снегу шли огромные человеки в высоких меховых шапках, в мохнатых толстых платках, в больших пальто и валенках. Сильно скрипел снег. А они всё шли и шли, эти бебехи, их было много, и это пугало. Они толпой вошли в её комнату, и слились с ковром. Растворились в нём. И тут что-то сильно застучало, и в окно въехал мотоциклист! Он помчался по стене, по одной,по другой, по потолку! Всё ближе и ближе к Лилиной кроватке! Она испуганно сжалась, закричала, и проснулась.
Потом тёть Надя повела её гулять. В Городском Саду была большая извилистая горка, и Лиля быстро мчалась на фанерке по этим винтовым изгибам, было жутко и весело, дух захватывало!
Однажды тёть Надя подарила ей раскраски и карандаши. Лиля долго разглядывала нарисованных собачек, бабочек, цветы. Бабушка показала, как надо раскрашивать картинки. Сначала плохо получалось, а потом дело пошло. Лиле это очень понравилось. И она рядом с нарисованной бабочкой изобразила свою. Вышло не очень похоже, криво и неровно, волнистые линии. Бабочка получилась совсем маленькая и странная. Но зато своя, родная! И малышка радостно помчалась на кухню показывать рисунок бабушке. Потом Лиле купили альбом для рисования, настоящий, с красивой обложкой. Это был восторг!
Однажды бабушка и тёть Надя торжественно сообщили Лиле, что в Москве у неё появился братик. Малышка очень удивилась и обрадовалась. Только вот не ясно было, откуда он появился? И откуда взялась она сама? Но бабушка тут же пояснила: детей покупают в магазине. А, понятно, только зачем? Покупают, как кукол? Чтобы играть?
– А кадапливезутблатика? – спросила она.
– Его не привезут, он ещё очень маленький, – сказала бабушка.
– Я хотю увидеть блатика, – заныла Лиля. – Хотюблатика!
– Увидишь, когда время придёт, – сказала бабушка. – Не хнычь. Давай, лучше, я тебе сказку почитаю.
Сказка была такая интересная, что Лиля забыла обо всём на свете. Но потом наступило время еды, и бабушка посадила Лилю на колени и начала запихивать ей в рот противную липкую тёплую кашу. Совала в рот ложку с этой бякой и говорила:
– За маму. За папу. За братика Лёню…
Потом пришлось пить кисель. За бабушку, за тётю Надю.
– Кадази это консися? – спросила Лиля.
– Когда придёт время, – ответила бабушка.
– А де это влемязивёт? – спросила малышка.
– В часах, – ответила бабушка, посадила девочку на диван, и ушла на кухню мыть посуду.
На ковре над диваном висели на булавке пристёгнутые старые дедушкины часы. От дедушки только часы и остались. Лиля отстегнула их, и стала трясти и бить о стену, чтобы вытряхнуть оттуда время. Задняя крышка вдруг отлетела, и на диван посыпались какие-то малюсенькие железные штуковинки. «Наверно, это время. Какое оно маленькое», – подумала Лиля.
Когда бабушка увидела это, то очень расстроилась и заплакала.
А потом у Лили был День Рожденья. Ей исполнилось три года. Мама с папой не приехали – у них был малыш и дела. Бабушка напекла пирогов, приготовила винегрет, мясо с картошкой, а тёть Надя сделала торт и напекла бизешек. Ещё были бутерброды, квашеная капуста, солёные огурчики и маринованные помидоры. И солёные грибы. Лиля уже разбиралась в праздничной еде. Праздников было много. Вскоре собрались гости: двоюродные тёти и дяди, тёть Надина подружка, и бабушкина подруга. Лиле надарили всяких замечательных подарков: большого плюшевого медведя, куклу, деревянную лошадку-качалку, дудочку, книжку с картинками и стихами, ещё одну книжку – тоже с картинками и сказками, красное платье в белый горошек, маленького пластмассового голыша с ванночкой, во сколько всего! Лиля была в восторге! Сказала всем: «пасибо!», и залезла на диван вместе с игрушками. Медведя она назвала Федей, а большую куклу Татой.
А потом было лето. И Лиля увидела братика Лёню. Он лежал в зелёной коляске, такой маленький, в белом чепчике, и всё время спал. Коляска стояла рядом с гамаками, в которых были мама и папа. Иногда мама брала его в свой гамак и кормила грудью.
– Спокойный ребёнок. Слабенький только, – сказала бабушка. Она несла с колодца два ведра воды.
– Да, этот не орёт, – ответила мама.
Лиля подошла к калитке и стала смотреть, что там, по ту сторону. А там шли коровы, их гнал дядька с огромным таким, длинным кнутом, которым он то и дело очень громко щёлкал. Одна корова подошла к забору и стала глядеть на Лилю большими влажными глазами. А Лиля смотрела на неё. От коровы хорошо пахло.
Когда Лиле исполнилось четыре года, она уже выговаривала все буквы, и даже «р», и могла немножко читать по слогам. Ей нравилось разглядывать картинки в книжках и разбирать слова под ними.
Ей было пять лет, когда настал этот ужасный день. Самый страшный день – как ей тогда казалось – в её маленькой и счастливой жизни. Всё начиналось как обычно. За окном звучала монотонная мелодия дождя. Было утро. Она сидела за столом на высоком стуле и рисовала кота, такого большого, рыжего, улыбающегося, с очень пушистым хвостом. Бабушка долго говорила по телефону. А потом сообщила Лиле, что сегодня приедет папа и увезёт её в Москву, и она там будет жить. Лиля тут же заявила, что никуда она не поедет, что она живёт здесь, и всё тут! Но бабушка сказала очень категорично, что Лиля должна быть с родителями, что все дети живут с мамой и папой. Лиля начала спорить, но оказалось, что её мнение никого не интересует. И её всё равно увезут отсюда. От бабушки, от тёть Нади, от бабы Мани. Ей стало страшно, и она заплакала.
Днём приехал папа. Пришла с работы тёть Надя, она сегодня отпросилась пораньше. Все сели за стол, стали есть горячие поджаристые пироги и пить чай. Пирогами и чаем пахло очень вкусно. Лиля заупрямилась, и за стол не пошла. Захныкала. Потом её одели, собрали вещи и игрушки. Она принялась орать, упираться, стряхивать с ног валенки, сорвала с головы шапку и швырнула на пол. Взрослые принялись её уговаривать.
– Там тебя ждёт братик, – говорила бабушка. – Он скучает по тебе. Ты же такую красивую картинку нарисовала, подаришь её Лёнечке, он обрадуется.
– Мы будем приезжать в гости, – говорила тёть Надя.
– Не хочу-у-у! – ревела Лиля.
– Там так красиво, Москва, огромный город. И большая квартира, – уговаривала её бабушка. – Там мама, братик, игрушки новые.
– Не хочу-у-у! – вопила Лиля.
– Там лифт, покатаешься на лифте, там много этажей, из окон видно небо! – говорила тёть Надя.
– Там цирк, мы пойдём в цирк, – говорил папа.
На неё нацепили скинутую одежду, папа взял её на руки, и все вышли во двор. Потом ехали на трамвае. Лиля плакала.
Вокзал был большой, множество людей сновало туда-сюда, все с большими сумками, с чемоданами. Бабушка и тёть Надя вошли в вагон, поцеловали Лилю, но потом вышли, и остались стоять на перроне. Они смотрели на Лилю и папу, а Лиля смотрела на них и всхлипывала. Потом вдруг перрон поехал вместе с ними. Он увозил бабушку и тёть Надю, увозил их! Но папа сказал, что это поехал поезд. Они сидели в самом конце вагона. Лиля хотела выскочить в тамбур, в дверь, и убежать из поезда, назад, домой! Но папа преградил путь. Тогда Лиля с плачем побежала в другую сторону, к тем дверям. Там её перехватил и развернул обратно какой-то дядька. Она, захлёбываясь слезами, помчалась назад. А потом снова вперёд. Так и бегала, пока не измучилась, и её не сморило. Оставшиеся три часа пути она проспала. А потом они ехали в такси. Лиля тоскливо глядела в окошко.
В лифте было страшно. Но она уже успокоилась, и стала думать о братике Лёнечке, о том, как подарит ему свой рисунок, и как он обрадуется, и как они будут играть.
Лифт поднялся очень высоко. И остановился. Папа сказал, что выше есть ещё этаж. Они вышли. Всё было не как у бабушки. Большой чистый коридор, кожаная дверь квартиры. А внутри – тоже всё большое, блестящий такой странный пол маленькими досочками выложен: паркет, такого она ещё никогда не видала! В прихожей стояла мама. Она улыбалась. С Лили сняли шубку и валенки. Она скинула варежки и шапку. Достала из сумки с игрушками свой рисунок.
– А где Лёнечка? – спросила она.
– Вон он, – мама кивнула на боковую дверь с большим стеклом. Там, за стеклом этим, за дверью ходил по комнате маленький мальчик. Волосы у него были белые, и сам он был беленький такой. Лиле он сразу понравился. Она направилась к той двери, но мама резко оттолкнула её.
– Не смей! – прикрикнула она.
– Почему? – опешила Лиля. – Я хочу подарить братику рисунок!
И она снова попыталась подойти к двери.
Мама отпихнула её.
– Иди мой руки, – приказала она. – И за стол.
Папа нахмурился и повёл её в ванную. Там всё оказалось не так, как дома в Калинине.
Лиле стало не по себе. Всё вокруг было большое, холодное, колючее, словно острые льдинки. А мама и папа – как морозный металл. Неужели ей придётся жить здесь, с этими зимними людьми? Как страшно! Она внутренне сжалась. Как здесь неуютно!
А Виктория думала, оглядывая дочь: «Ишь, какая розовая, румяная, налитая. Раскормили её там, в Калинине. А бедный Лёнечка бледненький, тоненький, как стебелёчек…» Чувство жалости к сыну и какая-то неясная ревность больно кольнули её. Эта девочка с льняными кудряшками, румяная и ясноглазая, словно кукла, вызвала в ней смутное раздражение. А ещё больше ей не понравилось, что она похожа на мужа, на её Бертика. Мужа она болезненно любила и ревновала. Ко всем и ко всему, кроме Лёнечки. Вика, полная, властная, со сложным характером, была для мужа оракулом. Он верил каждому её слову и повторял за ней всё, что она говорила. Если она чем-то была недовольна, то недоволен был и он. Поджарый и быстрый, он как бы дополнял жену. И при всём своём преклонении перед ней, он часто изменял ей. Импульсивный, говорливый, он был весьма неравнодушен к женскому полу.
Вика строго глянула на дочь.
– Иди за стол, Лиля, не копайся, – сказала она с неприязнью.
Кухня оказалась тоже большая, светлая, с балконом. Всё здесь было огромное, так виделось Лиле. Она забралась на стул. Перед ней поставили тарелку с котлетой и макаронами. Мама с папой положили себе то же самое. Они принялись есть это, и разговаривать о чём-то непонятном. Лиля ковырнула котлету. Кушать совсем не хотелось. Но она отломила кусочек. Он был горячий и жёсткий. С трудом проглотила. И слезла со стула.
– Ты куда? – прикрикнула мама. – Доедай!
– Не вкусно, – сказала Лиля.
И тут же получила затрещину от папы.
– Не смей! – прикрикнул он. – Мама готовила, старалась. Котлеты очень вкусные. Ешь!
– Какая она капризная. Избаловали её там, – сказала мама. – Придётся серьёзно поработать. Надо воспитывать.
Это была первая затрещина в Лилиной жизни. Стало больно и обидно. «Они будут воспитывать, бить», – подумала она и заплакала. И тут же получила оплеуху.
– Будешь продолжать реветь, схлопочешь ещё. Чтобы всё съела и тарелку вылизала! – прикрикнул на неё папа.
Она давилась едой и через силу запихивала в рот. И не могла проглотить. Ей налили чаю. Стала запивать. Когда родители вышли на балкон, она быстро помчалась в ванную и выплюнула всё под раковину. Потом вернулась, и покорно села на место.
Кровать была узкая и жёсткая. Без железных спинок с шишечками, без мягкой панцирной сетки. Чужая, неуютная. Лиля долго не могла уснуть. Она крепко прижимала к себе медведя Федю и плакала в его бок. Наконец, задремала. Ей снилось, что она бежит через холодный снежный чужой двор – в Калинин, к бабушке и тёть Наде. Она их так любит, так сильно любит!!! Так хочет к ним!!! А кругом темно, ночь. Вот кончились высокие дома с большими страшными дворами, вот какой-то огромный пустырь, надо промчаться через него, скорей, скорей! Это кончилась Москва. А вон уже знакомые улочки, и Городской Сад! Скорее пробежать через него, там кинотеатр Вулкан, мимо, мимо, вот улица узкая, безлюдная, ночная, свернуть на другую! А вот и бабушкин дом. Скорее туда, в подъезд, на второй этаж! Вот родная дверь, звонок. Она дотягивается на цыпочках, звонит, звонит! Дверь не открывают. Но тут раздался голос бабушки, наконец:
– Это ты, Лиля?
– Я, Я! Открой, ба! Это я!
Дверь распахивается, бабушка в халате смотрит на неё и не видит. Оглядывает коридор, говорит:
– Никого нет. Послышалось.
– Я здесь, ба, я вот, вот же я! – кричит изо всех сил Лиля.
Но бабушка не видит и не слышит. И захлопывает дверь. А Лиля, отчаянно рыдая, снова звонит и звонит, но дверь замерла. Она стучит кулаками и ногами, пинает дверь, пытается открыть! Напрасно. И она спускается во двор, садится на скамейку у подъезда, и горько плачет. А потом бредёт назад, в Москву.
Проснулась от того, что мокро под попой. Описалась! С ней этого уже давно не случалось! Вот ужас-то! Теперь её побьют! Но нет, всё высохнет к утру, да. Утро ещё не скоро. Конечно, высохнет.
Летели дни, годы. Лиля часто думала, почему бабушка отдала её. Она писала длинные письма в Калинин. Спрашивала. Неужели они разлюбили её? А потом поняла: бабушка считала, что мама с папой отвыкнут от дочки, и она станет им совсем чужая. Так уже было в дедушкиной семье: его старшую сестру, выросшую у родни в деревне, мать всячески третировала, изводила, и сжила со свету.
Как-то раз Лиля с Лёней играли в морской бой на фантики. Красивые такие, яркие, от шоколадных конфет. И Лёня стащил у сестры пару фантиков. Завязалась драка, вопли.
– Что за шум? Бертик, разберись! – скомандовала Вика в большой комнате. Это была их спальня и рабочий кабинет, там она творили. – Они мне мешают, не люблю вопли!
Альберт пришёл в ярость, влетел в детскую и надавал оплеух. Лиле досталось больше, как всегда. Дети заревели, и тут же получили ещё.
Вика внушала мужу, что дети ещё малы, глупы, живут инстинктами, как животные, и надо их дрессировать как собак, бить, ругать, высмеивать. Даже поговорка есть такая: вгонять ум через задние ворота. И Альберт усердно порол детей. Лёне не очень доставалось, а вот Лиле довольно часто. Так желала Вика, и Альберт старался, ему это нравилось.
– Придурки, шизофреники, куски идиотов! – орал на детей отец.
Лиле особенно обидно было, что куски, а не целые идиоты. «Почему так?» – не понимала она. Но спросить не решалась.
Она любила спать. Засыпала быстро. Только во сне она была свободна и счастлива. Просыпалась с трудом. День был зоной риска. Школа, обязательно какой-нибудь прокол, и двойка. За это дома – порка. Особенно больно тяжёлой пряжкой по ногам, попе, спине. Красные рубцы долго не заживали. У доски она так боялась сказать не верно, сделать ошибку, что язык деревенел, мычала нечленораздельно, и опять – двойка. Но зато часто болела. С высокой температурой, ангиной и пневмонией. И спала-спала-спала! Это было счастье. Оно ей снилось: так солнечно вокруг, много цветов, и по дорожкам носятся дети на велосипедах. Ей тоже очень хочется. И мальчик с очень добрыми глазами даёт ей велосипед. Их много, двухколёсных, бери любой. И она садится и едет, а потом летит по воздуху на своём велосипеде, ветер – в лицо, и так радостно, сердце замирает! А потом велосипед растворяется под ней, и она падает вниз, летит, сквозь небо, сквозь потолок, и бухается в постель, она пружинит, Лиля подпрыгивает несколько раз, и открывает глаза. Она в своей комнате, в Москве. Этот сон ей снился довольно часто, она пыталась вытащить из сна велосипед, даже клала вечером под подушку верёвки, чтоб привязать велик к себе. И привязывала, но в конце сна он проходил сквозь эти путы и оставался там.
Она не любила родителей. Боялась их. Слушалась обречённо, инстинктивно. И до умопомрачения любила бабушку и тёть Надю. Это любовь бесконечно разрасталась в её душе. И были у неё счастливые дни – каникулы, тогда её отправляли в Калинин. Она сидела в вагоне и мысленно подгоняла электричку, которая шла очень-очень долго, почти четыре часа (в 60-е годы так было). На вокзале встречала бабушка. Домой ехали на трамвае, он трясся, дребезжали окна, такой родной любимый звук, у Лили сердце замирало от счастья! В прихожей она быстро скидывала пальто и берет. Бабушка и тёть Надя ахали и приговаривали:
– Как выросла-то! Вытянулась! А какая стала худенькая, прозрачная! Иди скорее за стол!
Лиля научилась не проявлять свои чувства – за эмоции её жестоко высмеивала мать. Всё порывы Лиля заперла глубоко внутри. И внешне выглядела заторможенной и холодной. У бабушки она приходила в себя, целыми днями лежала на диване с книжкой, читала всё подряд. Или рисовала. У неё был талант, картинки получались экспрессивные, живые, яркие. Она выплёскивала на бумагу свои мечты. Бабушка уговаривала её пойти во двор погулять, познакомиться с девочками и поиграть вместе, но Лиля не хотела – улица, двор, незнакомые дети, это тревожило. Да и знакомиться она не умела. Несколько раз тёть Надя брала её с собой в Городской Сад, они гуляли по аллеям среди лип и цветущих газонов, катались на воздушных каруселях, ели эскимо, было так радостно! Однажды ходили в кинотеатр Вулкан. Шли под зонтиками, был весёлый и свежий летний дождь, сердце замирало от предчувствия чего-то необычного, загадочного, что бывает только в кино, такая редкость и счастье! Смотрели «Парижские тайны», этот фильм потряс Лилю! Она влюбилась в главного героя, Рудольфа де Сомбрея, и в игравшего его Жана Море. Это была её первая сильная любовь. А потом опять была дача. Домик на этот раз снимали в маленькой деревушке под Калинином. Полчаса на электричке. Бабушка и тёть Надя спали в дальней комнате, а мама, папа, и они с Лёней – в большой, проходной. Родители – на большом деревянном топчане возле стены, а Лиля с братиком на раскладушках. Весь день семья гуляла по лесу, собирала грибы и ягоды, их было много! А в жару загорали и купались. Вечером все играли в домино. А потом расходились по своим комнатам спать. Ночью слышалась с топчана какая-то возня, стоны, шёпот: «Викуся», «Бертик», «Девочка моя», «Мальчик мой», сопение, и всякие странные запахи. Лиле было стыдно и противно. И она напросилась спать в бабушкину комнату. Там ей стало уютно.
Однажды тёть Надя уехала в Калинин – ей надо было принимать экзамены в музыкальной школе. Лиля очень скучала. Она каждый день ходила на станцию встречать, почти бегом – три километра лесом. С электрички шла толпа людей с сумками. Лиля разочарованно, горестно стояла на станции и всё ждала. А тётушки всё не было. Вернулась она неожиданно, и привезла бадминтон: несколько ракеток и воланов. Это было чудо! Ракетки такие тяжёлые, с кожаными ручками, а воланы воздушные! Играли всей семьёй. Лиля с папой, мама с бабушкой, тёть Надя с Лёней. Сначала плохо получалось, Лиля никак не могла попасть по волану, и папа кричал на неё:
– Косорукая, целься лучше! Смотри на волан сквозь сетку, наводи точнее, и бей с размаху! Дура, прыгай, беги, вон волан, бей! Ну же, идиотка!
Потом стало немножко получаться. Игра захватывала. Когда поднимался ветер, в воланы вставляли шишки, чтоб утяжелить. Шишек кругом валялось множество.
Рано утром тёть Надя ездила на велосипеде в соседнюю деревню, и покупала там парное молоко, яйца, и зелень. Иногда удавалось купить курицу.
Однажды папа отправился в Москву по делам. У него вышла книга стихов, надо было забрать гонорар. Его долго не было, и мама ходила на станцию вызванивать его. Она поняла, что муж загулял. Она слала грозные телеграммы. И тоже уехала. Недели через две они вернулись с двухколёсными велосипедами для детей. Синий «Орлёнок» с рамой был для Лёни, а зелёная «Ласточка» без рамы – для Лили. Вот счастье-то было! Тёть Надя учила их кататься. А потом они гоняли по всей деревне, по лесным дорожкам, ездили и в соседние сёла, съезжали с крутых горок, ветер бил в лицо, дух захватывало, они мчались, бешено крутя педали, сердце замирало от восторга!
В конце лета была сильная жара. Она не прекратилась и в сентябре, поэтому родители не захотели возвращаться в Москву, и Лиле пришлось прогулять школу. Целыми днями семья загорала и купалась. Папа куда-то уплыл и исчез. Мама, бабушка и тёть Надя запаниковали, стали бегать по берегу и звать его. Напрасно. Его всё нет и нет. Пришла мысль, что он утонул, но сказать это никто не решался. Вдруг бабушка увидела посреди реки лодку. В ней был папа с какой-то девушкой. Папа то и дело отпускал вёсла и, размахивая руками, что-то с жаром говорил ей. Видимо, читал свои стихи. Мама страшно возмутилась и начала кричать ему, но он налёг на вёсла и уплыл. А потом приплыл по реке сам, без лодки, и сказал, что мама видела не его, ей показалось, а он просто устал и уснул на другом берегу. Переплыл туда, выбился из сил, и спал.
Это было долгое лето. Они жили на даче, пока жара не кончилась. В гости приехала мамина двоюродная сестра тётя Маша с мужем дядей Витей. Все уселись за деревянным столом во дворе под яблоней. Ели суп из белых грибов, горячий и ароматный, поджарку из лисичек с хрустящей картошкой, её женщины запивали вином, а мужчины – водкой. Потом был чай с тортом, который испекла тёть Надя. Очень всё вкусно! После обеда все пошли в дом смотреть мамины новые летние платья – их ей сшили в писательском ателье (Лиля забыла слово Литфонд, помнила только смысл). А Лёнечку посадили за этим столом во дворе рисовать. Он принялся изображать лошадь. У него хорошо получалось, прямо как на картинах Пиросмани. Только ноги у лошади сгибались в коленях по-человечьи. Папа подошёл, посмотрел, и сказал:
– Не так. Ноги не правильно. Изгиб у коней в другую сторону. Исправь.
Но Лёнечка заупрямился. Папа стёр часть ног и поправил. Лёня стёр и восстановил. Тогда папа выдернул его из-за стола, швырнул на траву и стал пинать ногами, словно это футбольный мяч. Лиля замерла и с ужасом смотрела, как папа убивает Лёню. Тут из деревянного туалета в конце двора вышел дядя Витя. Он увидел это, подскочил к папе и двинул его кулаком так, что тот отлетел. Лиля помчалась в дом рассказывать, что случилось, но её никто не слушал. Мама не обратила никакого внимания. Все были увлечены нарядами и разговорами.
Вернулись в Москву в конце сентября. В школе Лилю очень ругали и не поверили, что она прогуляла из-за родителей. Их вызвали в школу, но они не пошли. Тогда учительница позвонила им. Мама сразу же передала трубку папе, а он сказал, что ничего не знал о прогулах дочери, что Лиля лживый и сложный ребёнок, и что он накажет её. Лиля беззвучно возмутилась. Ей было очень обидно и странно, что папа с мамой такие вруны. А может, все взрослые такие, кроме бабушки и тёть Нади? – подумала она.
Вечером все ужинали макаронами и крепким ароматным чаем «три слона». Чай пили без сахара – папа так велел, он сказал, что сахар это белый яд, сладкий стрихнин. Родители без конца разговаривали друг с другом, говорили, какие они сами талантливые, и какие все остальные графоманы. Особенно ругали известных писателей и поэтов. Их называли пройдохами и сволочами. Обсуждали гонорары. Лиля слушала с интересом.
В алом небе тонула птица, молчаливая, как рыба. Лиля смотрела в окно, воздушно прозрачное, чистое. Папа, разгорячённый разговорами с мамой, вдруг сказал Лиле:
– Запомни, только мы, творческие люди, хозяева жизни. Все остальные, такие как твоя бабушка и Надя, и им подобные, это планктон, он должен питать нас.
Лиля кивнула, а внутренне запротестовала и разозлилась. «Сами вы планктон!» – заорала она в душе. – «Вы противные, не люблю вас!»
А в воскресенье пришла в гости папина сестра – тёть Изолина. У неё была причёска вроде шлема, красивый такой золотистый шлем. А лицо было очень светлое от пудры. И ещё, у неё, как и у мамы и у тёть Нади, были очень большие грудь и попа, но сама она была не толстая. Тёть Надя тоже была стройная и с тонкими ногами. А у тёть Изолины ноги были как сардельки. И у мамы тоже. Мама не любила папину сестру, высмеивала её за глаза, но при встрече приветливо улыбалась. Мамино холодное лицо делалось очень тёплым, когда были гости. Лиля любила, когда приходили её тёти. Они были такие добрые, всегда дарили ей и Лёне конфеты, всегда приносили торт. А сейчас был торт Прага, самый вкусный! Все сели за стол. Папа разрезал эту шоколадистую вкуснятину. На серебристой скатерти красовался расписной чайный сервиз. Всем положили по кусочку торта, мама налила чай, он был красноватый и очень ароматный. Взрослые завели свои скучные разговоры. Мама говорила с тёть Изолиной таким голосом, словно они были лучшие подруги. Она рассказывала смешные истории про писателей. А тёть Изолина – про свою дачу:
– Я оттуда просто рванула после всего этого! – говорила она с жаром.
Лиля навострила уши. Стало интересно.
– Такое стряслось, последствия хуже цунами! – восклицала она. – И главное, оба были ко мне неравнодушны! Но после этого!
– А что случилось? – перебила её мама.
– Такое и во сне не привидится! Виктор, сосед слева, схлестнулся с Сергеем. Не пойму, отчего, ко мне, что ль, приревновал? И такую месть удумал! Изувер! Ночью залил его крышу валерианкой, а дом ведь толем крыт! Сбежались коты со всей округи и изодрали крышу вдрызг! Тогда Сергей накупил брикетов дрожжей и ночью закинул в уборную Виктора. Что тут было, жуть! Утром всё содержимое уборной вспучилось, вспенилось, и это пенное дерьмо хлынуло на его участок, залило сплошняком по колено, перелилось во двор к Сергею, и поползло дальше, прямо ко мне. Такая вонь, похуже газовой атаки! Я быстро собралась и – на электричку, домой!
– Ха-ха-ха!
– Го-го-го!
Расхохотались мама с папой.
– Вам смешно, а мне-то каково было, представляете! Жуть!
Лиле стало обидно, что родители смеются над тёть Изолиной. Ей очень хотелось заступиться за неё. Но боялась. Терпела, терпела, и вдруг её прорвало.
– А мои папа с мамой всегда врут! И никого не любят! – высказалась она.
Её тут же выгнали из-за стола. А вечером, когда гостья ушла, была порка. За что? Она же правду сказала! Ей стало очень горько. Ночью в постели она беззвучно плакала. А утром, в школе, она вместо диктанта писала письмо бабушке и тёть Наде. И потом месяц ждала ответа. И он, наконец, пришёл.
Бабушкин круглый почерк, её слова о том, что папа воевал, он герой, у него есть медали, он был контужен, а мама рыла окопы, родители пережили ужасную кровопролитную войну и очень поэтому нервные, их надо понять и простить. Ну уж нет! Всё внутри Лили протестовало, бунтовало, не хотела она ни понимать, ни прощать. Она не виновата в их нервозности и нетерпимости, и вообще, зачем её тогда родили, чтобы мучить?
А потом был самый замечательный день, самый-присамый!!! Они всей семьёй отправились в цирк на Цветном Бульваре. Сначала ехали в метро, потом шли. Мама сказала, что цирк прибыл из другого города, на гастроли. И будет здесь всего месяц.
И вот они уже идут туда, и Лиле кажется, что очень долго. Лёня подпрыгивает и крутит головой.
Вскоре показался огромнейший шатёр! Это и был цирк. Они вошли. Сколько рядов с креслами! И все вокруг арены! Дальние ряды выше ближних! Мама шуршит билетами, смотрит номера, и вот они уже протискиваются на свои места.
Уселись, и Лиля принялась рассматривать арену, такую круглую, большую, с красным ковром. Зал битком, так много детей, и даже целые классы пришли! Но вот представление началось! На арену вышли два клоуна, весёлый и грустный. Они стали подшучивать друг над другом, один подкрадывался ко второму сзади и пинал его, и тут же прятался за стул, а второй растерянно оглядывался и ничего не понимал. Очень смешно! Лиля и Лёня хохотали до слёз. Потом были гимнасты, и Лиля страшно переживала за них. «Только бы не упали, только бы не разбились», – мысленно твердила она, вся сжавшись. После них появились жонглёры. Они Лиле не понравились. Зато она была в восторге от тигров, которые по команде сигали сквозь пылающее кольцо! И от медвежат, катающихся по арене на велосипедах. Время пролетело быстро. Потом они поехали в кафе «Шоколадница». Ели пирожные и пили шоколадный напиток. Такой замечательный день! Столько радости!
В эту ночь во сне она летала высоко-высоко в поднебесье, аж дух захватывало!
Однажды в гости пришёл мамин и папин друг, красивый писатель Роберт. Взрослые сидели на кухне, пили всякие вина, ели креветки. Детей туда не пускали. Их закрыли в детской. А Лиле с Лёней так хотелось креветок! Потом мама позвала Лёню и стала показывать его гостю и рассказывать, какой он умный мальчик. Лёня сказал, что у него есть сестра, она в комнате.
– А что же не представите мне дочку? – спросил Роберт.
Мама позвала Лилю. Девочка сконфузилась – она была в линялой, с мелкими дырками, домашней юбке и застиранной спортивной кофте.
– Лиля у нас глупая, – сказала мама. – У неё двойки даже по географии. Вот смотри.
На кухонной стене висела большая карта.
– Лиля, покажи, где находится Люксембург?
Девочка смутилась, покраснела. У неё выступили слёзы, и всё стало мутным. Она ткнула пальцем куда попало. Мама захохотала.
– Значит, Люксембург у тебя на Северном Полюсе? А где Канада, покажи Канаду?
Лиля махнула рукой в сторону Африки.
Хмельные родители и гость засмеялись.
– Двоечница, – сказала мама, – обезьяна.
– Ну и что, другие тоже двойки получают, – стала оправдываться Лиля. – Вот Лена Гартман, у неё тоже двойка была.
Лена была самой красивой девочкой в классе, бойкой и авторитетной. На отметки она плевала.
– Хватит, иди к себе, дура, – сказала мама.
– Лиля у нас дура, – повторил Лёня, колупая креветку.
– Неудачный ребёнок, – сказала мама.
Лиля, глотая слёзы, убежала в детскую и закрыла дверь.
Но зато, когда родители ушли провожать гостя, взяв с собой Лёню, она вылезла на кухню и доела оставшиеся креветки. Они оказались такие вкусные!
«Наверно, я взаправду глупая» – подумала она. – «И некрасивая». Она вошла в родительскую комнату и принялась рассматривать себя в зеркало. Там отражалась хорошенькая, очень худенькая девочка с тоскливыми глазами. Кудри у неё были уже не льняные, а светло каштановые с солнечным оттенком. «Вот в чём дело», – подумала она. – «В цвете волос. У Лёни они русые, с серым отливом. Поэтому он красивый. А я – нет». Ей стало очень горько. Она села за стол, раскрыла альбом, и стала рисовать. В голове толпились слова и складывались в стихи. Она нарисовала сказочное Зазеркалье, а в разбитое зеркало вписала слова: «Зазеркального века осколки».
Однажды мама купила ей замечательное платье – травяного цвета в чёрный рубчик. Сидело оно на Лилиной фигуре просто идеально. Оно было приталенное, с поясом, с карманами, и с рукавчиками выше локтя. Это платье мама тут же убрала в шкаф – оно было на выход. В будние дни Лиля ходила в старенькой юбке с кофтой, или в школьной форме. А в квартире – по-домашнему. Но теперь у неё было праздничное платье! Вот это счастье! Лиля от радости осмелела и принялась просить у родителей купить ей щенка, настоящего, живого. Мама сказала:
– Вот если закончишь четверть на одни пятёрки, будет тебе щенок.
Лиля пришла в полный восторг! Она давно мечтала о собаке! Но не решалась просить. С этого дня она принялась старательно учить уроки, и вдруг стала отчаянно смелой, и даже не боялась отвечать у доски! За щенка она готова была на любой подвиг! И всё у неё стало получаться! Учителя дивились.
– Кудрявцева, ведь можешь же! – восклицала географичка. – Ведь можешь! Зачем же бестолочью прикидывалась?
И даже математика, которая ей совсем не давалась, и то пошла на ура. Пятёрки так и посыпались в Лилин дневник. Она радостно мчалась домой и показывала маме отметки, но та скептически говорила:
– Небось, подделала оценку. Двойку на пятёрку переправила. Позвоню в школу, проверю, выпорю.
В школу мама не позвонила. Ей было не до того: сплошная круговерть, домашние дела, творчество, отношения с мужем, и всё такое. Вечером она любила полежать с книжкой на тахте.
И пришла весна, а с ней и праздник, Восьмое Марта. Собрались гости: любимые Лилины родственники – приехали тёть Надя с бабушкой, и тёть Изолина пришла с сыном Эдиком, красивым парнем, взрослым, ему было уже шестнадцать. Лиле разрешили надеть новое платье.
– Изолина, я так рада видеть тебя и Эдика! Не ожидала, что он придёт, – приветливо улыбалась мама.
– Без него я бы не дошла! – сказала тёть Изолина. – Хромаю!
– А что стряслось? – спросил мама.
– Памятник рухнул. Чудом жива осталась , – сказала тёть Изолина.
На столе было множество всяких вкусностей. Все ели и говорили, а тёть Изолина рассказывала:
– На той свадьбе молодым столько всего надарили! И вот снится мне свадьба, а невеста – я. Жених даёт мне свадебное платье. Надень, говорит, но не здесь, пойдём вниз. И мы спускаемся по серым каменным ступеням куда-то под землю, в каменную комнату типа бункера. Надеваю платье. А это – зелёный сарафан, ну как в старину носили, и на пуговицах, а на голову мне он надевает венок, странный такой, проволочный, с серыми камешками типа тех, что на дороге валяются. Я пытаюсь застегнуться, а сарафан не сходится на мне примерно на ладонь. Жених и говорит: «Не угадал я с размером, ты толще». Просыпаюсь, на сердце тоска. А надо ехать на могилу к нашим. Ну, где все наши похоронены. Мама, папа и бабуля, и все там лежат. Еду на кладбище. А памятник гранитный, двухметровый, его ещё дедуля ставил, когда бабулю хоронил. Памятник-то внизу грязный какой-то стал. Набираю ведро воды, мою. И вдруг он начинает падать. Я не сразу сообразила, что происходит. А он с постамента съехал. Увернулась в последний момент, расстояние было с ладонь. Как во сне с сарафаном. Он грохнулся, задел ногу, боль жуткая, хромаю. Тяжеленный, килограмм восемьсот, наверное. Вот же сон предупреждал. А я не вникла. Чуть не расплющило меня! А расстояние с ладонь было от него, как во сне, сарафан на столько же не сошёлся!
– Жуть какая! – сказала тёть Надя, жуя антрекот. – А Вика с Бертиком там были?
– Нет, они вообще на кладбище не ходят. Не считают нужным.
– Пусть мёртвые ходят к своим мёртвым, как написано в одной умной книге, – сказала мама.
– Эта книга называется Библия, – сказал Эдик. – Там сказано: «Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов».
– Вот пусть хоронят и ходят к ним, – улыбнулась мама.
Лиля украдкой поглядывала на Эдика. У него были такие, ох, такие красивые чёрные брови дугой! Такие длинные ресницы! А волосы блестящие, густые! Её сердце замирало. Она боялась влюбиться. Но, кажется, это уже случилось. А Эдик не обращал на неё никакого внимания.
А потом пили чай с тортом и пирожными. И мама как-то невзначай сказала, что домашние дела мешают её творчеству. Тёть Изолина ответила, что у неё ведь есть помощница, что Лиле уже десять лет, она обязана что-то делать по хозяйству. Мыть посуду, например, стирать бельё.
– Ну что ты, Изолин, она же ещё мала, – сказала тёть Надя. – Ей и уроки делать надо, и книжки читать.
– Ничего не мала, – ответила тёть Изолина. – В старину в таком возрасте девок замуж выдавали.
С тех пор Лиля мыла посуду и стирала бельё. Мама научила, как это делать. Посуду мыла она серым хозяйственным мылом. А бельё замачивала на ночь в стиральном порошке, а потом тёрла изо всех сил. От этого пальцы трескались и кровоточили.
Часто она ходила с мамой по магазинам, ведь надо было стоять в разных очередях одновременно. Мама – за мясом, Лиля – в молочном отделе, или в кассу. Очереди были длиннющие, по полтора часа торчать в них приходилось. Потом шли в другой магазин, за картошкой. Лилю от всего этого тошнило. На душе было пасмурно. «Когда же всё это кончится?» – думала она. – «Как надоело проклятое детство! Когда вырасту, ни в один магазин не войду! И вообще, ничего не буду делать, стану есть мороженое, торт, и чай пить!»
Как-то идут они из магазина, несут сумки, а навстречу мама Лены Гартман, Лилиной одноклассницы и приятельницы. Лена всегда на перемене угощала Лилю мандаринами.
Мамы остановились и принялись болтать.
–Какая у вас доченька молодец, помощница, – сказала мама Гартман.
– А ваша что же, не помогает? – спросила Лилина мама.
– Что вы, когда ей, у неё столько занятий! Музыкальная школа, английский, теннис! Даже уроки учить некогда!
– А моя круглая дура и лоботряска, двоечница, – сказала Лилина мама.
– А моя такая умница, талантливый ребёнок! – сказала мама Гартман.
– Какая же она у вас умница, тоже двойку получила, – сказала мама Лили.
– А это учителя её не понимают, она же гениальный ребёнок! – Похвасталась мама Гартман.
– Да, а моя дура, – сказала мама Лили. – И лентяйка.
Лиля покраснела, на глазах выступили слёзы.
Ночью она плакала в постели, прижимала к себе медведя Федю, и думала о красавце Эдике. И о щенке, пушистом, ласковом, который у неё обязательно будет. Она этого добьётся.
Эту четверть она закончила на одни пятёрки. Показала родителям дневник, и, сияя от счастья, спросила:
– А когда пойдём покупать щенка? Сегодня?
– Какого щенка? – удивилась мама.
– Пушистого, – ответила радостно Лиля. – За пятёрки.
– При чём тут твои пятёрки? – спросила мама.
– Ну, вы же мне обещали, что если четверть на пятёрки, то щенка купите! – воскликнула Лиля.
– С ума сошла, что ли? Не могли мы тебе этого обещать, – бросила мама, и ушла в свою комнату.
Лиля заплакала. Опять обманули! Мечта о щенке рухнула, рассыпалась в прах! Зря старалась. «Теперь вообще на одни двойки учиться буду, даже на колы!» – с горечью решила она.
А потом было смешное. В дверь позвонили, мама открыла. На пороге стояла какая-то накрашенная молодая тётка. Она с ходу заявила маме:
– Оставьте в покое вашего мужа! Что вы в него вцепились и держите, он вас с трудом терпит. Его от вас тошнит. Он меня любит, а вы вцепились и не отпускаете.
– Бертик! – крикнула мама. – Иди сюда! Оказывается, я в тебя вцепилась и не пускаю к этой вот! Тебя от меня тошнит, так, значит?
Вышел папа, увидел эту тётку, весь позеленел от злости, размахнулся и как даст ей кулаком в лицо, она так и отлетела, и покатилась с лестницы. Потом он повернулся к маме и сказал:
– Это какая-то сумасшедшая, шизофреничка, я её не знаю.
Лиля выглядывала из детской и хихикала. «Сейчас будут разборки», – думала она.
Разборки у них порой случались. Оба талантливые, темпераментные, они, бывало, бурно выясняли отношения. На пол летели и разбивались настольные лампы, вазы. Но им было хорошо друг с другом, интересно. Только дети мешали, раздражали, тормозили их творческую и интимную жизнь. Свободнее было, когда дети находились в школе. Но они часто болели, и это раздражало и злило Викторию и Альберта. Больных детей закрывали в комнате, ставили им на тумбочку большой чайник с лимонной водой и клали аспирин и антибиотики. Правда, дети ходили в туалет, лезли на кухню за сладким, не давали покоя. Только когда температура зашкаливала, они лежали в отключке, и это освобождало писателей. Но как только дочери или сыну становилось чуть лучше, их тут же, недолеченых, выпихивали в школу. Через пару недель кто-то из них снова заболевал. Виктория приходила в ярость и говорила мужу:
– Зачем только мы завели их! Это огромная ошибка! Мы творческие люди, нам не до них. Мы не имели право их заводить!
Тогда Альберт звонил в Калинин тёще и рассказывал, как они с женой страдают, и повторял её слова, и умолял забрать детей. В ответ он слышал:
– Ну, вы же их сами родили, это же ваши кровиночки, ваши детки, они должны жить с вами!
Альберт только руками разводил. Он недолюбливал тёщу, а в такие моменты просто ненавидел её! Да как она не понимает! Они же творцы, гении, им нужна помощь! Двум бабам калининским одиноким и делать-то нечего, даром небо коптят, пусть внуков растят лучше, чего, в самом-то деле!
В октябре папа вместе с творческой группой улетел в Казахстан выступать. Поэтов отправило туда Бюро Пропаганды Московского Союза Писателей. Мама скучала без него. И занималась воспитанием детей. За ужином она рассказывала страшные сказки про чудище с горящими глазами, которое пожирало людей. У Лили мурашки по спине пробегали от ужаса. Очень уж живо и ярко всё стояло перед глазами. Это чудище проникало в дома, и рвало всех на части, а кишки наматывало на свои огромные когти!
А потом мама принялась шептаться с Лёней.
– О чём ты там, ма, скажи вслух, – попросила Лиля.
– Да так, про мелочи, – сказала мама. – Лиля, принеси мне из большой комнаты бусы и клипсы. Она там, на столе, и побыстрей давай, свет не зажигай.
Лиля помчалась в родительскую спальню-кабинет. Вбежала, и остолбенела. Там было чудище! Глаза и зубы горели бело-зеленоватым светом в темноте! У неё захолонуло сердце, прошиб пот. И она с дикими воплями помчалась назад.
– Там чудище! – закричала она.
– С ума сошла, что ли, – сказала мама. – Лёня, принеси хоть ты.
– Нет, не ходи, оно тебя разорвёт! – Лиля вцепилась в брата.
– Ну, пошли, посмотрим, – сказала мама.
Они вошли в комнату. Мама зажгла свет. Там стоял стул, на нём – диванная подушка, и к ней были прикреплены фосфорные бусы – словно оскаленные зубы, и клипсы – словно глаза. Они светились в темноте. Всё оказалось просто и не страшно. Но Лиля никак не могла прийти в себя от пережитого ужаса. Мама с Лёней смеялись. «За что она со мной так?» – думала Лиля. – «Почему?»
Всю ночь за ней гонялось чудище, Лиля задыхалась во сне и крепко прижимала к себе потрёпанного плюшевого медведя Федю.
Однажды в класс пришли две девушки. Они поговорили с учительницей, и объявили, что набирают детей в группу лепки во Дворец Пионеров. Лена Гартман сразу же записалась, и тогда Лиля тоже. Она старалась подражать Лене, но не очень получалось. «Вот бы стать такой, как она!» – мечтала Лиля. – «Какие у неё красивые волосы, чёрные как ночь, блестящие, длинные, завязанные в высокий пышный хвост! Какая она смелая, решительная! Все мальчишки в неё влюблены! Какие у неё красивые заколки, ни у кого таких нет, и где только она их взяла?» Спросить об этом она не решалась. Лена была её приятельницей, и Лиля боялась показаться глупой. Поэтому она обычно помалкивала. И мечтала: «Вот если бы стать такой, как Лена, тогда бы Эдик обратил на меня внимание, конечно же! Он бы сразу влюбился бы в меня!»
В этот день у Лили было сразу три радости: Лена подарила ей бисерный браслет, мама разрешила ей ходить во Дворец Пионеров на лепку, и в гости пришла тёть Изолина. Завтра она не работает – у них в поликлинике морят тараканов. А дома у неё ремонт, его делают Эдик с друзьями. Так что ночевать она будет здесь. Лиля была просто счастлива, она очень любила своих тётушек!
На следующий день она проснулась поздно, в школу проспала. Уже кончился второй урок. Мама с тёть Изолиной пили чай на кухне и что-то обсуждали. Они сидели за столом, обе рослые, широкоплечие, большегрудые, и ели шарлотку. Тёть Изолина что-то говорила и кивала головой с золотистыми волосами-шлемом, а у мамы были каштановые волосы, забранные в высокий кок. Иногда она туда подкладывала пустую консервную банку, чтобы кок был выше, но банка эта несколько раз вылетала из причёски и падала на тротуар. Сегодня банки не было, и причёска была не такая высокая. Лиля выглянула в кухню, обрадовалась. Вернулась в детскую, и стала причёсываться. И вдруг ей стало нехорошо. Попыталась заплести косу, и упала в обморок. Потом пришла в себя. Тело было как ватное. Она поплелась на кухню и слабым голосом сказала, что ей плохо, что она только что потеряла сознание.
– Хватит врать! – прикрикнула на неё мама. – Ты что, вздумала уроки прогулять? Марш в школу!
– Вик, а она бледная, смотри. Ей и впрямь плохо, – сказала тёть Изолина.
– Притворяется, – сказала мама. – Небось, контрольная у них, идти не хочет.
У Лили потемнело в глазах, её шатнуло.
– Смотри-ка, – сказала тёть Изолина. – Она у тебя совсем слабая, и тощая такая.
– Плохо ест, – сказала мама.
– У неё астения. Да ещё волосы слишком длинные, питание из организма тянут. Их бы подстричь.
– И то верно, – сказала мама. – Лиля, сядь сюда.
Мама завязала Лилины кудри на макушке, взяла ножницы, и обрезала их.
– Отлично, будет что подкладывать вместо банки, – сказала она, туго сворачивая волосы.
Лиля помчалась к зеркалу. Короткие густые пряди торчали в разные стороны, словно у киношного беспризорника. Вид был ужасный.
– А теперь одевайся и быстро в школу! А не то получишь у меня! – прикрикнула на неё мама.
– Кошмар, я не пойду! – заныла Лиля.
– Я те дам не пойду! – мама грозно взглянула на неё.
– Как я буду с такой головой! – ныла Лиля.
– Голова как голова, – сказала мама.
– Весьма оригинальная причёска, – сказала тёть Изолина.
Лиля надела форму и поплелась. «Может, не так всё жутко», – подумала она. – «Раз тёть Изолине нравится, значит, не очень плохо». Школа была через двор и через дорогу.
Она дождалась звонка на перемену, и встала у подоконника. Дверь класса распахнулась, и в коридор высыпали ученики. Девчонки сразу увидели Лилю, обступили! Это был кошмар! Они разинули рты и замерли. Потом поднялся шум.
– Ничего себе, явилась к третьему уроку и с такой башкой! – загалдели они.
– Что у тебя на голове?
– Ой, что это? Башку собаки погрызли?
– Это кикимора!
– Из болота вылезла, её лягушки обкусали!
– Ха-ха-ха!
– Хи-хи-хи!
Мальчишки узрели столпотворение и хохот, подошли, заржали, загоготали, засвистели! Лиля стояла вся красная и еле сдерживала слёзы.
Лена Гартман в стороне что-то писала в блокнот. И вдруг подошла, растолкала всех, и сказала:
– Интересная причёска. Необычно, ново, авангард!
Все замолкли, и с уважением посмотрели на Лилю. А Лена взяла её под руку и стала прогуливаться с ней по коридору. Мальчишки вытаращили глаза! Лиля выглядела очень уж необычно, да ещё под руку с самой Леной Гартман! Лена была приятельницей почти всех в классе, но под руку ходить не любила. А тут – на тебе! Да еще с этой пришибленной, всклокоченной тихоней!
Прозвенел звонок. Лиля села за последнюю парту. Сегодня её к доске не вызывали. А после уроков Лена пригласила Лилю к себе домой. И Ленина мама очень красиво подравняла Лилины космы .Голова стала пушистая и круглая. Лиле это очень шло. Потом её мама позвала девочек за стол. Было много вкусностей, особенно Лиле понравились фаршмак, фаршированная рыба, и шакшука с томатами и сладким перцем. А к чаю были финики, такие сладкие!
Домой идти очень уж не хотелось! Но пришлось. А куда деваться-то, делать нечего. И она побрела. Вот её двор, дом, подъезд. Дверь. Она постояла, замёрзла, и вошла внутрь. Лифт, квартира. Она долго звонила. Открыла мама, какая-то слишком розовая и улыбающаяся.
Папа всё ещё был в командировке, а Лёня – в школе, он учился во вторую смену.
А мама какая-то не такая. «Наверно, они с тёть Изолиной что-то смешное рассказывают и хохочут», – решила Лиля.
Но тёти уже не было. «Ушла», разочарованно подумала Лиля. На кухне был накрыт стол, стояли бутылки шампанского. И сидел красивый писатель Роберт. Лиля юркнула в ванную, умылась, и долго рассматривала себя в зеркало. Её волосы, аккуратно подстриженные Лениной мамой, очень красиво распушились. Лиля почувствовала себя уверенно, и вышла на кухню. Села за стол. Мама не стала её гнать, она была весёлая, улыбалась, глаза блестели. А молодой писатель азартно говорил, размахивая рукой с сигаретой и посыпая стол пеплом:
– Я об ту пору на овощной базе работал. Товароведом. В тот день все уехали на совещание, никого не было. А погрузочно-разгрузочные работы делали обычно доценты и студенты, но время кончилось, и все ушли домой. А мы с парнями сидим, пьём, болтаем. Вдруг слышу – кто-то в углу плачет. Смотрю – а это мальчик лет двадцати, хлипкий такой. Я ему: «Чего плачешь-то?» А он: «Мне к девушке надо, у нас свидание, домой ехать, я шофер». «Ну и езжай» – говорю ему. А он: «Как я поеду, у меня машина с капустой, её сгрузить надо и путевой лист подписать». И рыдает. Я ему говорю: «Ладно, отпущу тебя, давай путевой лист». Он даже не спросил, кто я, радостно протягивает мне бумагу эту, я пишу: «Продукция не соответствует госту, качество ненадлежащее, возврат». Подписываю, шлёпаю печать, и отпускаю мальчика. Он счастлив, убегает. Тут ко мне очередь выстраивается – водители других машин с капустой тоже хотят домой. Я их всех отпускаю, и мы с парнями продолжаем пить. На следующее утро во двор овощебазы въезжает «Волга», из неё выходят трое мужчин в длинных чёрных кожаных пальто и шляпах, и с ними скромно одетая женщина. Рожи хмурые. Спрашивают: «Кто здесь Соколовский Роберт Николаевич?» «Я Соколовский» – говорю. Они ко мне в ярости: «Как вы посмели завернуть машины с хорошей капустой, вы кто вообще?» «Я товаровед», – отвечаю, – «продукция была ненадлежащего качества. А вы не имели права отправлять товар без сопровождающего ответственного лица. Вы сами кто такие, представьтесь?»
– И кто это был? – спросила мама, поглаживая пальцами длинный узкий бокал.
– Женщина – главный агроном совхоза, а мужчины – директор совхоза, председатель месткома, и председатель райисполкома. Я им говорю: «Пишите заявление в партком, будем разбираться», они сразу языки прикусили, сели в машину и укатили. На следующий день мне звонит наш главный товаровед и говорит: «Ну, Соколовский, ты и пройдоха, молодец, мы все ухохатываемся! Здорово ты их прижучил!»
Роберт захохотал, мама тоже, а Лиля не поняла, что здесь смешного? Потом мама и Роберт закрылись в большой комнате, обсуждать что-то творческое, и велели Лиле не мешать и идти гулять. И Лиля пошла. Сначала она пошарила по карманам маминого пальто и нашла целых двадцать копеек. И, радостная, вскочила из квартиры. Всё было замечательно! Можно купить мороженое, сливочное в вафельном стаканчике за девятнадцать копеек, а можно два клюквенных в бумажных стаканчиках по девять копеек каждое, а можно – целых двести пятьдесят грамм фиников! Лиля шла к киоску в сладких мечтах, и жмурилась от удовольствия! Ну и день сегодня, он так ужасно начинался, и так прекрасно продолжается!
А потом было вообще отлично! На следующий день после уроков они с Леной поехали на метро во Дворец Пионеров! Так интересно и радостно было! Пока добирались, весело болтали. Вошли в здание, нашли нужную комнату. И увидели одну из тех девушек, которые приходили в их класс. Подошли. Это была преподавательница, звали её Ирина Васильевна. Она отметила девочек в журнале, и стала всё показывать и рассказывать. В комнате было несколько детей, они что-то лепили из глины. В смежной комнатке был огромный длинный ящик с мокрой глиной. Её надо было набрать, и потом встать за свободный стол. И лепить. Это оказалось интересно. Новички лепили что хотели, а те, кто уже давно ходит – голову, такую, как у бюста, он стоял на тумбочке. Лиля принялась лепить медвежонка, и Лена – кошку. Через два часа им велели накрыть свои недоделанные фигуры мокрой тряпкой и клеёнкой, и перейти в соседнюю комнату. Там были мольберты, листы плотной бумаги и акварельные краски. Стали писать с натуры вазу. Лиля уже устала и делала всё кое-как. А Лена тщательно наносила каждый штрих. Преподавательница ходила между мольбертами и заглядывала в рисунки. Она остановилась возле Лили, с любопытством посмотрела, и вдруг спросила:
– Ты из какой художественной школы, девочка?
– Я из простой, обычной.
– Не может быть. Кто у тебя руководитель? Честно? Признайся? – и она стала перечислять фамилии художников. – Ты пишешь в манере…– она назвала имя известного живописца. – Ты у него учишься?
– Нет. В обычной школе. Вы же к нам приходили в класс. Средняя школа номер одиннадцать.
Когда закончили рисовать, то подписали свои листы, и преподавательница собрала их. Лиля с Леной направились к метро коротким путём. Вдруг дорогу им преградила группа мальчишек лет десяти-двенадцати.
– Гоните деньги, – сказали они, окружая девочек.
– Нет у нас денег, – сказала Лиля.
– А это мы сейчас посмотрим! – угрожающе сказали подростки, сжимая круг.
Лиля испугалась. Внезапно Лена подпрыгнула, и с размаху лягнула в пах одного из мальчишек. Он охнул и согнулся. Другие растерянно расступились, и девочки побежали к метро.
– Ну, Лен, ты даёшь! – восхищённо сказала Лиля. – Ты такая смелая!
– Обычная самозащита, – ответила Лена.
Однажды Лена подарила ей красивую общую тетрадь. И Лиля стала записывать в ней свои стихи-экспромты. И всякие интересные случаи из жизни. Получались маленькие смешные рассказики. Потом она стала сама их придумывать, коротенькие и забавные. То, чего на самом деле не было. Как-то Лиля дала их почитать Лене, и та пришла в восторг. Лена показала их своей маме, и та сказала, что Лиля очень талантливый ребёнок. Это Лилю обрадовало, и она стала писать в тетрадь каждый день. Тайно, ночами, чтоб родители не видели. И прятала тетрадь под матрас.
Папа вернулся из командировки через три недели. Мама по этому случаю купила в магазине «Олень» рябчиков, и запекла их в духовке. И не только их, но и картошку. Был настоящий пир! Ещё на столе появились черемша, маринованный чеснок, и всякие вина. Семья пировала! Родители сегодня были добрые, детей не шпыняли. Лиля радовалась. А Лёня, как всегда, был хмурый. Он рос высоким, русоволосым, очень красивым мальчиком с правильными чертами лица. В школе учился на отлично. Родители им гордились, хорошо одевали, и хвастались им перед гостями. А Лилю игнорировали. Ей было очень грустно. Но он тоже порой попадал под горячую руку и был бит. Тогда Лиля тыкала в него пальцем и дразнила: «Выпороли, выпороли, ха-ха-ха!» То же самое делал он, когда попадало Лиле. Вообще, в их семье это было принято: родители дразнили детей, а дети – друг дружку. В школе Лилю тоже обзывали: «дохлое растение», «сушёная лилия», «кудри-мудри», «пришибленная». Обидно было. Но она научилась делать безразличный вид, и ни с кем не общалась, кроме Лены Гартман.
На следующем занятии во Дворце Пионеров Лиля долепила медведя, и Ирина Васильевна поставила его запекать в специальную печь, чтобы получилась керамика. А потом она сказала Лиле, что показала её рисунок каким-то художникам и ректору, и её хотят принять в Строгановское Училище без экзаменов, когда она закончит школу.
Дома Лиля сообщила это родителям. Ей так хотелось, чтобы её похвалили. Но они молча переглянулись. И мама сказала:
– Лиля, ты не должна вступать на эту стезю. Быть художником весьма чревато. Это очень нелёгкая жизнь, таскать на себе тяжёлые подрамники и мольберты, тратить последние гроши на холсты и краски, нищета, мучения, травля и издевательства соперников. Это ад! Больше никогда не ходи в этот кружок. Займись другим, гимнастикой, радиотехникой, а лучше чем-то медицинским. Будешь врачом, лечить нас. А теперь вымой посуду. Ты что, забыла свою обязанность?
Ничем другим ей заниматься не хотелось. И она перестала ходить во Дворец Пионеров. Ей много раз звонила Ирина Васильевна, звала на занятия, уговаривала, увещевала родителей. Такая назойливость напугала Лилю и разозлила маму и папу. Они что-то там наговорили, и звонки прекратились.
Мама с папой иногда уходили на целый вечер, это была такая радость для Лили с Лёней! Полная свобода! Можно ведь смотреть телевизор – он в родительской комнате. Там – широкая тахта с диванными подушками, и так замечательно кидаться ими, пинать их, в общем, просто счастье! А сегодня родители вообще ушли на весь день: сначала в ателье Литфонда (Лиля случайно подслушала их разговор) – шить маме очередное платье из золотистой парчи, папе – ещё один костюм, а потом в ЦДЛ (Лиля уже знала, что так называется писательский клуб). Она была в восторге! Первым делом она распахнула мамин шкаф. Сколько же там нарядов! Лиля принялась мерить их перед трюмо – оно стояла в родительской комнате. Платья были с большими вырезами, и такие широченные, что Лиля в них утонула. Потом она примерила белую меховую горжетку. Достала из шкатулки блестящие украшения, нацепила! Просто шик! Приколола к своим коротким волосам красивые мамины заколочки, и долго еще вертелась перед зеркалом. Потом всё аккуратно разложила по своим местам, и пошла на кухню. Там высоко на шкафу стояла банка с малиновым вареньем. Залезла на стол, дотянулась, взяла. И радостно съела половину. Остатки доел Лёня. Они быстро спустили банку в мусоропровод, будто её и не было. Может, варенье стащил домовой. А что, бывает. Напившись чаю, они немножко покидались подушками. И стали смотреть телевизор. Это был просто праздник какой-то, нарушение запретов!
Однажды папе удалось «выбить трёшку», под стальным руководством мамы. Родители писали много заявлений в жилищную комиссию Литфонда, папа обивал пороги, скандалил, накрученный мамой, ссылался на подросших разнополых детей. И всё получилось. Как раз освободилась жилплощадь этажом выше. Там расселили коммуналку. Родители получили ордер. И вот наступил день переезда. Перетаскивать вещи стали с самого раннего утра. А на три часа дня было назначено новоселье и приглашены гости. Все пожитки были сложены в большие узлы и чемоданы. Лилины вещи поместились в небольшой пакет. Она взяла его, но мама выхватила пакет из рук девочки, швырнула на пол, и строго сказала:
– Ты что это? Сначала общее, а уж потом своё.
И Лиля быстро, бегом вверх по лестнице, принялась таскать баулы, коробки, узлы. Устала, пот градом, но очень хотелось поскорее перенести туда свой пакет, ведь там была тайная тетрадь с её стихами и рассказами, замаскированная, завёрнутая в ночную рубашку. Сначала в новую квартиру занесли мебель. Следом вошёл Лёня и лег на диван. Мама с папой неторопливо переправляли на верх вещи. Почти всё перетаскала туда Лиля. Ей очень хотелось пить, в горле пересохло, но было не до этого. Надо было помочь расставить мебель, разложить всё по местам, вытереть пыль. Самую большую комнату заняли родители, маленькую захотел Лёня, он сразу же залёг там. А Лиле досталась средняя с эркером, она же – гостиная. Туда поставили гардероб, и Лиле выделили в нём нижнюю полку.
– Разложи здесь свои вещи, не перепутай, только тут, – приказала мама, и пошла принимать ванну.
Лиля быстро сложила на полку свои трусы, майки, пояс, чулки, носки, и платье. В самый низ сунула ночнушку с заветной тетрадью, и медведя Федю.
Пришла мама, посмотрела, вышвырнула Лилины вещи на пол, и сказала:
– Я тебе велела на вторую полку класть!
– Ма, ну ты же сказала сюда! – ахнула Лиля.
–Ах, ты ещё дерзишь! Сейчас схлопочешь! – прикрикнула на неё мама.– Пока не сделаешь, из комнаты не выйдешь!
Лиля всё сложила на второй полке. Но мама снова всё выкинула и велела положить вниз. Лиля переложила. В дверь звонили, собирались гости. Пришли тёть Изолина с Эдиком, приехали тёть Нина с бабушкой, пришёл писатель Роберт. Вылез на кухню Лёня. Все сели за стол. А Лиля всё возилась со своими вещами. Только хотела выйти из комнаты, как приходила мама, и вещи летели на пол. Лиля, глотая слёзы, снова принималась за дело. Бабушка и тёть Нина звали её за стол, но она не могла оставить на полу своё нижнее бельё, платье, Федю, и главное – замаскированную тетрадь, это сокровище. Она думала – вот-вот всё сделает и присоединится к гостям, ей так хотелось есть и пить, и увидеть Эдика, бабушку, тетушек любимых. Но нет. Вечером гости ушли, бабушка и тёть Нина уехали – у них были какие-то важные дела в Калинине утром. Все легли спать. Лиля вышла на кухню, заглянула в холодильник – пусто. А в раковине куча грязной посуды, это всё ей завтра надо мыть. Даже чая не осталось. И она долго пила холодную воду из-под крана и плакала. Потом пошла к себе. И поняла, что у неё теперь нет своей комнаты. Раньше была у них с Лёней детская. А теперь – нет. Лиля стала обитать в гостиной. Здесь были две тахты – слева узенькая для неё, справа – широкая для какого-нибудь гостя, и ещё был телевизор. Она расстроилась. Спать ей не дадут, будут тут телик смотреть. Вот Лёня правильно поступил, занял маленькую комнату, и сразу закрыл дверь, туда никто не вторгнется. И вещи он не перетаскивал, не напрягался. Умный! А она – дура, измучилась и голодная осталась.
Лиля в слезах легла на узкую тахту. Она была новая, приобретённая к переезду, короткая и неудобная. Лёне купили большую, он был высокий и продолжал расти. А Лиля была среднего роста и тощая.
Она не могла уснуть. Встала, запихнула в шкаф свои вещи. Пошла на кухню, долго мыла посуду. Снова легла, лицом к эркеру, прижала к щеке медведя Федю. Над окном был карниз, пустой, шторы ещё не повесили. Она смотрела на него, и душу раздирала горечь. Ей было одиноко, холодно, страшно! И она принялась просить помощи у кого-то невидимого и всесильного, пристально вглядываясь в карниз. Над ним проявились какие-то полупрозрачные лица, они смотрели на Лилю и улыбались. Ей было так плохо, а они… И Лиля стала беззвучно просить у них помощи. Но они молчали. Просто наблюдали за ней с усмешкой. Она мысленно завопила – когда же все её беды кончатся, сколько ей ещё мучиться? Они так же беззвучно ответили ей: долго, но потом всё наладится.
А утром мама велела ей вынести мусор. Шатало от недосыпа. Вышла на лестничную клетку. Соседская дверь распахнулась, там разговаривали два мальчика-подростка, а их мама – симпатичная худенькая блондинка – напутствовала их. Так вот кто теперь соседи! Лиля, смутившись, быстро вытряхнула в мусоропровод ведро и юркнула домой. Она была в линялой юбке и застиранной спортивной майке, хорошо что они не заметили её.
Лилю теперь постоянно знобило, и хотелось спать. С ней творилось что-то неладное. Каждую свободную минуту она валилась в постель, сворачивалась клубочком, и засыпала. Отец скидывал её с кровати, приказывал что-нибудь делать. Но, улучив момент, она снова забивалась под одеяло и впадала в сон, и мчалась что есть мочи в Калинин, к бабушке и тёть Наде, звонила и стучала в дверь, но бабушка её опять не видела. Это был мучительный сон.
Вечерами семья смотрела телевизор, все сидели на Лилиной постели, а она, под одеялом с головой, вжавшись в стенку, спала. Во сне сочинялся стих: «Жизнь – это гадость, чай с горчицей. Источник – сонная водица, хрустальный, чистый и горячий, за горизонтом он маячит».
А в стране начались перемены. ЦК КПСС, Совет Министров СССР и ВЦСПС приняли постановление «О переводе рабочих и служащих предприятий, учреждений и организаций на пятидневную рабочую неделю с двумя выходными днями». В школах вскоре тоже суббота стала вторым выходным днём. И субботним утром Лиля пошла с мамой в магазин. Потом – в другой. Руки оттягивали тяжёлые сумки, болели плечи. Мама спросила:
– А с кем ты сидишь за партой?
– С Леной Гартман, – сказала Лиля.
– Врёшь. Наверно, с мальчиком.
– Нет, с Леной. Мы дружим, – сказала Лиля.
– Никогда не садись с мальчиком, – сказала мама.
– Почему?
– Забеременеешь.
– От этого не беременеют, – сказала Лиля. – Все люди сидят друг с другом, и ничего. У нас некоторые девочки сидят с мальчиками.
– А ты забеременеешь. Я тебе запрещаю.
– Но ведь всё от учительницы зависит. Она иногда пересаживает.
– А ты не пересаживайся! – прикрикнула на неё мать.
Лиля очень удивилась. Она не собиралась отсаживаться от Лены.
И всё-таки их рассадили. Они болтали на уроке. Лиля сочинила стих, и читала его подруге:
– И рухнул город, вырос лес,
В нём много радостных чудес,
Там волки, лисы, много сов,
И хоровод счастливых снов.
– Кудрявцева, прекрати болтать! – прикрикнула на неё учительница.
Лиля вздрогнула и замолчала. Но потом снова стала читать подружке стих.
– Кудрявцева, опять? – возмутилась учительница. – Иди садись к Кондакову. Игорь, подвинься. Ты что развалился на парте?
– Я не сяду с ним, – заявила Лиля.
Игорь покраснел.
– Это почему же? Сейчас же пересядь к Кондакову.
– Не сяду. Мне мама запрещает сидеть с мальчиком.
Вечером учительница позвонила Виктории и спросила, чем вызван её запрет.
– Что вы такое говорите? – возмутилась Вика. – И речи не было!
– А она говорит, была, – сказала учительница.
– Ну, наша Лиля, она ведь может что угодно ляпнуть. Вы уж с ней уж построже, пожалуйста.
В понедельник учительница вызвала Лилю к доске и перед всем классом отругала за наглую и нелепую ложь. Лиля стояла бледная, и чтобы не расплакаться, растягивала губы в ухмылке.
– Она ещё и смеётся над нами! – обернулась к классу учительница. – Вот бесстыжая! Садись к Кондакову, сейчас же!
И Лиля плюхнулась за парту рядом с Игорем. На следующий урок она не пошла. Выскочила из класса, из школы, и побрела куда глаза глядят. Она долго гуляла по улицам. Занятия в школе уже кончились. И она вернулась во двор. Подошла к подъезду. На крыльце блеснула монетка. Гривенник. Лиля подняла, и обрадованно помчалась к киоску. Купила немного фиников. Стояла и ела. Наслаждалась насыщенным сладким вкусом. И вдруг, как из-под земли, выросли родители. Они шли из кино. Папа вырвал у неё из рук пакет с коричневыми плодами и швырнул в урну. Он с размаху ударил Лилю по затылку, и прикрикнул:
– Не смей жрать всякую гадость, это глисты, микробы! Марш домой!
Лиля громко зарыдала, и тут же получила ещё одну затрещину.
– Вот она нажирается всякой пакостью, и не жрёт ничего дома, – сказала мама.
На обед был, как всегда, суп из вываренного мяса, и котлеты с картошкой. От вида всего этого Лилю стало подташнивать. Брат мрачно хлебал суп. Мама улыбчиво смотрела на детей и приговаривала:
– Счастливые, золотое детство! Самое прекрасное время! А в жизни ой как тяжело вам будет!
– Тяжелее, чем сейчас? – ахнула Лиля.
– Конечно! – сказала мама. – Намучаетесь ещё!
«И зачем тогда жить?» – подумала Лиля.
– Какие вы счастливые, – повторяла мама. – У вас просто райская жизнь! В такой квартире, у каждого своя комната, родители писатели! Помню своё детство, самое радостное, самое прекрасное время было! Хотя условия намного хуже, время довоенное, суровое, но как было хорошо, как весело! Родители целые дни на работе, а мы носились по двору, играли в горелки, в прятки, домой кучу подружек приводили, устраивали театр!
Потом Лиля мыла посуду, стирала бельё. А надо ещё уроки делать. Знобило, и хотелось спать. Она пошла в свою комнату. Вот бы сейчас забиться под одеяло, прижать к себе Федю. Но где он? Всегда сидит на её узкой тахте. А сейчас его нет! Где? Она оглядела комнату. Медведь исчез.
– Мама, где Федя? – кинулась она в родительскую спальню-кабинет.
– Какой ещё Федя? – спросила мама.
– Мой Федя, медведь!
– А, этот. Он уже старый был, опилки сыпались.
– Где он??? – закричала Лиля.
– А ты что орёшь? Выкинули мы его, – сказала мама.
– Куда???!!!
– В помойку. Иди, учи уроки.
– Зачем? Моего Федю? В помойку?
Она зарыдала.
– Лиля, тебе уже почти тринадцать лет. А ты всё в куколки играешь, в мишки всякие.
Лиля заревела в голос.
– Заткнись. Сейчас схлопочешь у меня! – прикрикнула на неё мама.
У Лили словно сердце оборвалось. Она вернулась в свою комнату, забилась под одеяло, и замерла. Отчаянье, горе, потеря самого родного, близкого существа рвала душу. Плюшевый медведь её детства, подарок тёти Нади, дух Калинина, медведь, с которым она всегда спала, прижимала к щеке, его милая, привычная и такая добрая мордочка, пропитанная её слезами, и вот его больше нет! Это жуткое несчастье!
«Тоже мне, горе», – хихикнул кто-то внутри неё. – «Выкинули старую игрушку. У других вон родные умирают, а тут какой-то плюшевый медведь». «Федя не игрушка» – молча заорала она. – «Он душа. Он родной. Как бабушка, как мои тёти, как … как…» «Плюшевого мишку сравнивать с людьми, ничего так?» – сказал этот кто-то. «Да кто ты такой, с кем я говорю, вообще?» – возмутилась Лиля. И уснула. И снова бежала через дворы… мимо высоких московских домов… через пустырь… сворачивала в переулки, сокращала путь, который она уже очень хорошо знала… вот уже улицы Калинина… бегом через Городской Сад, мимо кинотеатра Вулкан, туда, туда, скорей… Главное, чтобы бабушка её увидела, когда распахнёт дверь квартиры, такую родную, деревянную, коричневую дверь. Тётя Надя сама её красила. И рядом с ней бежал Федя, почему-то большой, с неё ростом, как всегда плюшевый и милый, но с человечьими глазами. И Лиля говорила ему: – Вот такую мать мне подсунули в роддоме, я не хотела, брыкалась, орала, но меня скрутили, замотали в тугую тряпку, и сунули в руки этой тётке. Ну не гадство ли?
А в школе Лена сказала Лиле:
– Через неделю у меня День Рожденья, приходи. Будет весело, я пригласила весь класс и двоюродных сестёр.
Лиля обрадовалась и стала думать о подарке для Лены. Дома она попросила у мамы денег на это. Красивая цепочка с кулоном стоила рубль. Но мама возмутилась:
– С ума ты сошла, что ли? Какой рубль? А разрешение у меня, пойти туда, спросила? Ладно, иди. Возьми вот книжку, смотри, на стеллажах и «Вождь краснокожих» есть, и «Всадник без головы», ты их все перечитала уже, вот и подари. Или картинку ей нарисуй. Самый лучший подарок, это сделанный своими руками.
– Мам, ну у неё же книжек, как у нас, всё есть. А рисунки дарят только маленькие дети.
– А голова тебе на что, для шляпы? Придумай что-нибудь. И не мешай нам.
Лиля стала думать. И придумала. И стала шить куклу из старых тряпок. Днём не всегда получалось. Только сделала все дела – посуду, стирку, уроки, – и взялась было за шитьё, как мама стала гнать её на улицу.
– Лиля, иди гулять. Свежий воздух необходим, иди же, проветри свои глупые мозги.
– Ма-ам, ну я занята!
– Чем ты занята?
– Куклу шью для Лены, подарок.
– Какая ещё кукла, сейчас же одевайся и – во двор!
– Не пойду. Я плохо себя чувствую, голова кружится, тошнит.
– Не ври! Убирайся немедленно! – прикрикнула на неё мама.
– Не пойду. Мне правда плохо, – заныла Лиля.
Она действительно неважно себя чувствовала.
Вика схватила её за волосы, распахнула дверь, и вышвырнула дочь на лестничную клетку. Следом бросила её верхнюю одежду.
Лиля, в линялой домашней юбке и застиранной футболке, опасливо посмотрела на соседскую дверь: как бы мальчики не увидели, вот позорище-то! Быстро натянула тёплые штаны и накинула пальто. И помчалась вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Ей было стыдно от мысли, что соседи могла всё слышать, а может, даже видеть в глазок. Куклу теперь она шила по ночам. Получалась длинноногая и длиннорукая, с волосами из ниток, с вышитыми голубым цветом большими глазами с чёрными бровями полукругом, с губками бантиком, мягкая такая красотка. Лиля набила её лоскутками, и одела в голубое платьице. Кукла была хороша. Но Лиля стеснялась своего подарка, и на День Рожденья подруги пришла самая последняя. Лена, нарядная, с большим белым бантом в распущенных длинных кудрях, встретила её радостно. Лиля неуверенно поздравила её и протянула куклу, завёрнутую в подарочную бумагу. Лена развернула, и воскликнула:
– Вот это да! Какая красота! Восторг!
Она поцеловала Лилю, схватила за руку и потащила за стол.
– Смотрите все, смотрите, какое чудо подарила мне Лиля!!! – закричала она. – Это просто замечательно!
Она прижала куклу к груди.
– Я назову её Лилиана!
Праздник прошёл шумно, весело, Лиля много смеялась. Вечером Лена пошла провожать её, и девочки никак не могли расстаться, стояли у подъезда и болтали.
– А ты смотрела «Три Мушкетёра», французский фильм? – говорила Лена.
– Нет, – сказала Лиля. – Хороший?
– Не то слово! Полный восторг! – воскликнула Лена. – Там Д’Артаньяна играет Жерар Баррэ, он просто чудо! Он такой, такой!!! Это надо видеть!!!
– Очень хочется!!! – воскликнула Лиля.
– Ну, это было уже года три назад, – сказала Лена. – Но где-то ещё идёт, наверно.
В это время вышли мама и папа, они торопились в ЦДЛ. И Лиля быстро попрощалась с подругой и помчалась домой.
Полумрак квартиры был колючий, как серая сажа, так, почему-то, подумалось Лиле, и в голове стал рождаться стих. Она юркнула в свою комнату. Достала из шкафа заветную тетрадь, завёрнутую в ночнушку. Развернула, и принялась записывать. А в соседней комнате лежал на тахте Лёня с книгой в руках. Он был вялый, тоскливый, и бледный. Учиться он стал так себе, из отличника превратился в троечника. Его ничего уже не интересовало. Он уныло перелистывал книгу, машинально читал длинные строчки и тут же забывал их. Он медленно сходил с ума.
На следующий день в школе не было первого урока – заболела учительница. Директриса хотела заменить, но не смогла. И Пашка Огородников предложил Лене и Лиле пойти в мясную лавку на его улице, где, по слухам, продаются колобки из человечьего мяса. У него были деньги. Девчонкам стало интересно и жутко. Пошли. Это было в каком-то переулке. Пашка купил коробку этих колобков. Потопали назад. Было безлюдно и страшновато. Захотелось взглянуть на эти штуки. Пашка приоткрыл крышку. Одного колобка не хватало. Пошли дальше. Опять заглянули. Не доставало уже двух колобков. Непонятно.
– Может, это колобки-каннибалы? – испуганно сказал Пашка. – Сами себя едят?
– Что за бред, – возразила Лена.
Лиля поёжилась.
– Глянь ещё раз, наверно, показалось.
Пашка опять приоткрыл слегка крышку. Не хватало уже трёх колобков. Девочки переглянулись.
– Жуть какая-то, – простонала Лиля.
Прошли ещё немного. Глянули. Не было уже четырёх колобков. Потом – пяти. Ледяной ужас охватил подростков.
– Может, сзади идёт колдун и жрёт колобки? – сказала Лиля. – На расстоянии. Колдуны могут.
Они оглянулись – за ними никто не шёл. Куда же всё девается? Стали строить всякие фантастические предположения, от которых становилось всё страшнее. Когда дошли до школы, не было уже ни одного колобка.
– Давай откроем коробку, – дрожащим голосом предложила Лиля. – Совсем её открой, Паш, нормально, давай.
Но Пашка, наоборот, её закрыл.
– Трус. Дай сюда! – Лена выхватила коробку у него из рук и стала медленно её приоткрывать. И тут увидела, что все колобки прилипли к крышке изнутри.
– Да вот же они! – вскрикнула она.
На детей напал истерический хохот. Лена отбросила коробку.
– Фу, гадость, – сказала она.
Пашка наподдал коробку ногой.
– Пусть это сожрут собаки, – сказал он.
И подростки с хохотом побежали в школу. Успели на второй урок.
А вечером Лилю ждала радость! Родители взяли билеты на французский фильм «Три Мушкетёра», он пошёл в кинотеатре недалеко от дома. Это было потрясение! Лиля смотрела затаив дыхание! И влюбилась в Д’Артаньяна, в актёра Жерара Баррэ.
Всю ночь она писала стихи.
В понедельник первым уроком вдруг сделали физкультуру. Ужасно! Самый ненавистный урок! Лиля никак не могла залезть на канат, болталась внизу как мешок! И не получалось прыгнуть через козла. Играть в волейбол вообще не хотелось. Она сказала, что голова кружится, и физручка её отпустила:
– Ну, Кудрявцева, как всегда. Дохлятина, – бросила она. – Иди уж.
Лиля помчалась в раздевалку, и… замерла. Комната для девочек была на полметра завалена пустыми молочными пакетами-пирамидками, и на них, словно барин, возлежал Славка Зайчиков с сигаретиной в зубах. Он лежал и курил! Раздевалка утопала в никотиновом дыму! Откуда здесь столько пакетов, как он успел их натаскать? Или рабов своих заставил? Он был местный хулиган, и многих мальчишек держал в подчинении. К девчонкам он не приставал, но сильно выпендривался перед ними. Все его побаивались. Был он среднего роста, худощавый, с ангельским личиком и мягкими каштановыми кудрями. Лиле не нравилась его слащавая внешность. Его отец и старший брат отбывали срок в колонии, а мать занималась спекуляциями.
Лиля выскочила из комнаты, и опрометью помчалась в физкультурный зал. Подбежала к Лене, и шепнула ей:
– В раздевалке кошмар, мне страшно.
Лена громко сказала физручке:
– Лидия Андреевна, там что-то происходит.
И все пошли туда. Физручка ахнула и заорала на Зайчикова. Послала кого-то за директором. Началась суматоха. А Славка лежал себе на пакетах, курил и ухмылялся. У него были дорогие сигареты.
На всех переменах класс толпился в коридоре и бурно обсуждал случившееся. Никто не мог понять смысла этой акции. Что хотел доказать Славка?
А у Лили начались проблемы со зрением. Она не могла различить написанное на доске, всё было мутно и расплывчато. Списать было не у кого, она ведь теперь сидела не с Леной Гартман и даже не с Игорем Кондаковым. Её посадили на первую парту с врединой Зойкой Песковой. Зойка свою тетрадь прикрывала рукой, и однажды заорала на весь класс:
– А Кудрявцева списывает!
– Я не списываю, – стала защищаться Лиля. – Я просто ничего не вижу с доски.
Вечером учительница позвонила Лилиным родителям и сказала, что девочка очень плохо видит, и её надо показать окулисту. Так и сделали. Папа отвёл её в поликлинику. Там ей закапали атропин, который очень больно щипал глаза, жутко едкая штука. У Лили потекли слёзы, и тогда ей снова закапали это. Зрачки расширились, всё стало как в тумане. Закружилась голова. Зато ей теперь нельзя было писать, и она сидела на контрольной сложа руки, вот радость-то! Но потом случилось ужасное! Ей прописали очки. Зрение было минус полтора, миопия. Ей купили жуткие колёса в коричневой оправе. Мама потребовала носить их. Это был кошмар! Лилино нежное личико с тонкими чертами, и на носу этот ужас в толстой тяжёлой пластмассовой оправе! Переносица болела, глаза уставали. Она наотрез отказалась носить эту оптику. И мама разрешила надевать их только на уроках. Лиля не стала. Очки лежали в портфеле. Однажды они выпали на парту, и Зойка Песковатут же схватила их:
– Это что такое? Очки? У тебя очки??? Надень!
– Не твоё дело! – зашипела Лиля, вырвала у неё очки и быстро засунула в портфель.
В тот день в класс пришёл он, высокий ясноглазый мальчик. Семья его переехала из другого района, и он очутился здесь. Учительница представила его классу:
– Это наш новый ученик, Артур Мамалыга. Артур, садись вот сюда.
Она провела его вдоль рядов и махнула рукой на свободное место рядом с Леной Гартман. Класс зашумел, все обернулись и принялись его разглядывать. «Ух ты, какой!» – ахнула Лиля. – «Он похож сразу на Жана Морэ, на Жерара Баррэ, и на кузена Эдика! Он просто потрясный, ну полный отпад!»
И она в него тут же влюбилась.
Она теперь ни о чём не могла думать, только о нём. Она боялась шелохнуться, чтобы ненароком не взглянуть на него и не выдать себя. Это была её тайна! Самая сокровенная! Она не сказала об этом даже Лене Гартман.
На перемене все окружили Артура, загалдели, о чём-то спрашивали его, что-то обсуждали. А Лиля отошла в сторонку, стояла, облокотившись на подоконник, с учебником в руках, и украдкой поглядывала в его сторону. На следующем уроке она, как бы невзначай, спросила Зойку Пескову:
– А что это за типчик, которого к нам внедрили? Какой-то Артур.
– Он симпатичный, – ответила Зойка. – У него мама в МИДе работает, а папа был американский шпион, его наши рассекретили и расстреляли. Вот.
– Ну, ничего себе, типчик, – нарочито небрежно бросила Лиля. – Ничего симпатичного, самый обычный пацан. Не в моём вкусе.
С этого дня она просто рвалась в школу. Ночами писала стихи о нём и о себе, но так размыто и завуалировано, что смысл был не ясен, зато необычайно образно, ярко и сильно. Вставала теперь она очень рано, долго делала зарядку, принимала душ, и мчалась в школу за полчаса до начала занятий. Родители не понимали, что с ней творится. Строили разные догадки.
– Похоже, наша дурёха взялась за ум, наконец-то. Что я тебе говорила, дрессировка действует, – предположила Вика.
– Да, похоже на то, – согласился, как всегда, Альберт.
А Лиля сидела на подоконнике возле запертого ещё класса, в пустом коридоре, и писала в свою заветную тетрадь, которую теперь всегда таскала с собой:
«И слёзы, притихшие с моросью звука…
Раскопки души, а причём здесь наука,
Учебники, классы, квартира, разлука…
Мятежные сны, в них дорога и мука…»
Первым уроком была география. К доске была приколота большая разноцветная карта. Лилю вызвали почти сразу. Это было неожиданно: она полностью ушла в себя, в свои стихи. Не услышала, но Зойка толкнула её в бок:
– Проснись, иди к доске.
Она вышла. Географичка попросила рассказать о континентальном климате, и показать на карте места, где он есть.
– Ну, это когда летом всегда жарко, зимой всегда холодно, и нормально идёт дождь, – сказала Лиля первое, что пришло в голову. – Когда стабильно.
– Верно, Кудрявцева, – одобрила учительница. – Покажи на карте, где это.
Лиля взяла указку. Она не знала, где это, да и карту плохо видела. На неё смотрел весь класс и Артур, она смутилась.
И тут Зойка закричала:
– Кудрявцева, надень очки! Ты же не видишь карту!
– Надень очки, – сказала географичка.
– Надень очки!!! – завопил весь класс.
Лиля смотрела на орущих подростков, на Артура, который был громче всех, и краснела.
– Я всё отлично вижу, – соврала она. – Просто не знаю, где это. Я не разбираюсь в картах.
– Садись. Двойка тебе. Давай дневник, – сказала географичка. – Так хорошо начала, и всё испортила.
Это был ужасный день. Артур видел её позор! Она притихла, съежилась.
Последние два урока отменили, и Лиля с Леной отправились во двор кататься с горки, но вскоре замёрзли, и пошли к Лене. Её мама была на работе. Девочки пили чай с пирожными, болтали, слушали пластинки. Лиля дала Лене почитать свою заветную тетрадь. А Лена дала Лиле свою самую любимую пластинку на несколько дней. Там были песни о любви, исполнял Валерий Ободзинский. Он пел так проникновенно, нежно, страстно! Лиля была в восторге, и с радостью взяла пластинку, которая была в красивом картонном пакете. Она бережно завернула её в газету, и сунула в портфель. Она была счастлива!
Она радостно шла домой. Снег поскрипывал под ногами, снежинки нежно щекотали лицо. Она очень сильно хотела, чтоб родителей не было в квартире, с такой невероятной силой желала она этого! Шла и молила высшие силы, какие-то, которые должны ведь быть, может, те, что она видела однажды над карнизом в своей комнате, она умоляла их сделать так, чтоб родителей не оказалось дома! Очень сильные желания порой сбываются. Из подъезда вышли Лилины родители. «Наверно, в ЦДЛ направились», подумала она, подождала немного за деревом, окутанным снегом, и помчалась домой. «Если туда, то надолго!» Она ворвалась в квартиру, сбросила сапожки, шапку и пальто, и смело вошла в родительскую комнату. Там были трюмо и проигрыватель. Она поставила пластинку. Включила. Заиграла музыка, и проникновенные звуки песни наполнили комнату. Лиля стала подпевать:
– Льёт ли тёплый дождь, падает ли снег, я в подъезде возле дома твоего стою…
Она представила себе Артура, вот он ждёт её, вглядывается в силуэты прохожих… И стала самозабвенно кружиться по комнате, тихонько повторяя слова за певцом и поглядывая в трюмо на своё отраженье. Потом она принялась отплясывать твист перед зеркалом. Получалось здорово! Она была в упоении! И вдруг сильный удар по затылку отрезвил её. Лиля с ужасом увидела родителей. Она не слышала, как они вернулись. Отец выключил проигрыватель, схватил пластинку, и швырнул её в окно. Лиля ахнула, и завопила:
– Это Ленина пластинка! Я должна вернуть её!
– Ах ты дрянь! – прикрикнула на неё мать. – При чём тут Ленин! Не знаешь уже, что соврать!
Лиля рванулась в прихожую. Пластинку надо найти, подобрать, она, наверно, под окном лежит. «Кошмар! Что я скажу Лене!» – в ужасе подумала она.
У самой двери мать схватила её за шиворот:
– Куда! Быстро мыть руки, и обедать!
Лиля снова бросилась к выходу. И получила ещё одну затрещину.
– Бертик, что это с ней, то на улицу не выгонишь, а то мчится туда сломя голову. Что-то натворила. Возьми её дневник, глянь, – сказала мать.
Отец вытряхнул её портфель, стал рыться в тетрадях, листать дневник.
– Так и есть, двойка по географии, – сказал он.
– Бери ремень, – скомандовала мать.
Липкая ночная тишина шептала, что небо с ветром не в ладу. Лиля долго смотрела на карниз, но полупрозрачные лица не появлялись. Веки стали тяжёлыми и закрыли глаза. И она снова мчалась через дворы, через пустырь, мимо высоких домов, в Калинин! Она знала, что бабушка опять не увидит её. Вот уже калининские улочки, вот Городской Сад, скорей, скорей! Бабушка спросит: «Это ты, Лиля?», откроет дверь, и тогда Лиля быстро прошмыгнёт в квартиру, а там – тёть Надя, она обрадуется, и бабушка обернётся и увидит её! Такой хитрый план! И как она раньше-то не догадалась! Теперь-то уж наверняка! Вот будет счастье-то! Они радостно сядут за стол, будут пить чай с пирогами! Там уютно, всё в коврах, родной диван, а на нём сидит её милый медведь Федя!
Вот уже виден их дом, кирпичная пятиэтажка! Быстрей, быстрей, всё ближе, вот!!! Но что это? Подъезды не те, чужие двери. Вот здесь должен быть бабушкин подъезд. Но не похож. Лиля остановилась в недоумении. И вошла. Всё не так. Лестница какая-то странная. Она поднялась на второй этаж. Другая дверь, но здесь же должна быть… Она позвонила. На пороге возникла чужая женщина, она молча уставилась на Лилю.
– Позовите, пожалуйста, мою бабушку! Бабушку Любу, и тёть Надю, – сказала Лиля, и заглянула в квартиру. Она была полупустая, без ковров, неуютная.
Женщина молча захлопнула дверь.
Лиля в ужасе спустилась вниз по чужим ступеням, вышла из подъезда. «Может, ошиблась домом?» – подумала она. Вернулась назад. Нет, та же улица. Тот же дом. Но всё в нём изменилось! Как, почему??? Она была в отчаянье.
Проснулась от звонка в дверь, от какой-то суеты в коридоре, от радостных возгласов.
– Ну, как доехали? – весело звучал грудной мамин голос.
– Прекрасно, – звенел колокольчиком голос тёть Нади.
Лиля вскочила и бросилась в прихожую.
– Это ты, Лиля? – обрадовано воскликнула бабушка. – Деточка моя! Выросла-то как, тебя и не узнать!
– Вытянулась! – воскликнула тёть Надя. – А худющая-то, бледная!
Она обняла Лилю.
– Да, растёт, – сказала мама. – Но ест плохо. Это у неё подростковое.
– А Лёня-то где? – спросили одновременно бабушка и тёть Надя.
– Да спит ещё, – сказала мама.– Тоже вытянулся очень, растёт как на дрожжах.
Лиля, абсолютно счастливая, топталась возле бабушки и тёти, не отходила ни на шаг.
– Иди, умойся и приведи себя в порядок, – скомандовала мама. – Ну, иди уже.
И Лиля помчалась в ванную. «А вдруг это сон?» – с ужасом подумала она.
Прошло полвека, ну, чуть больше. Всё в стране радикально изменилось. Это была уже другая страна, больше похожая на Европу.
К Писательскому Клубу подъехала иномарка. Из неё вышел высокий красивый мужчина с густой серебристой шевелюрой. Крепкий, моложавый, широкоплечий. Две молоденькие девушки, курившие неподалёку, оглянулись на него и принялись нарочито громко болтать, привлекая внимание. Мужчина не отреагировал. Он вошёл в здание. Ему нравилось обедать в писательском ресторане. Хотя, ресторан этот уже давно, четверть века как, никакого отношения к писателям не имел – его отобрал и присвоил удачливый делец. А самих писателей отправили в подвальную забегаловку, в которой сильно взвинтили цены. Бизнес, и ничего личного.
Мужчина вошёл в фойе, и направился было к дверям ресторана, но тут из Малого Зала высыпала толпа поэтов. Они после выступления спешили в нижний буфет, в эту самую забегаловку. «Интересно, что там», – подумал мужчина, и тоже спустился вниз. Все столики тут же заняли, и лишь одно почти свободное место оказалось в углу у стены.
– Не помешаю? – спросил мужчина у одиноко сидевшей женщины.
Она не ответила. Он сел напротив. Женщина была в глубокой задумчивости, и, казалось, ничего вокруг не замечала. Он стал разглядывать её. Он был знаток женщин, и сразу определил, что она не молода, просто хорошо сохранилась. Пожалуй, она даже его ровесница. Крашеная блондинка в очках. Красивое одухотворённое лицо, мягкие вьющиеся локоны, тонкая оправа очков. Она ему сразу понравилась. Вот только очень уж ушла в себя, ничего вокруг не видит.
А она думала о своём недописанном романе. В принципе, всё закончила, но чего-то не хватало. Чего же? В памяти замелькали эпизоды из её собственной жизни. Да, мать напророчила, жизнь у детей оказалась очень тяжёлая. Особенно у любимого её умного и распрекрасного сына. Лёня сошёл с ума. Не вылезал из психушек. Мать заболела и умерла от рака. Отец начинает пить, метаться, истерично гулять. Он ведь потерял ориентир в жизни. И вдруг привёл в дом высокую мужеподобную женщину. Ася, Асиля Баева, лимитчица. Она торговала картошкой в палатке. Ей сорок пять, она бойкая, резкая, хитрая. Он сразу подчинился ей, женился, удочерил её пятилетнюю малышку. И стал верить своей этой жене, как привык верить предыдущей. Поверил, что её дочь – самый красивый и умный ребёнок, а его родные дети – уроды. «Она тебе уродов нарожала», – говорит Ася, которая теперь уже не Баева, а Кудрявцева, писательская жена. И вдвоём они выживают из дома Лилю. А Лиле уже шестнадцать, она закончила школу и устроилась на работу в корректорскую. Что ж, Лиля безропотная, подавленная, с заниженной самооценкой. Она перебирается жить к бабушке и тёте Наде в Калинин, и ездит каждый день на электричке в Москву. Всё зависит от расписания поездов, что-то отменяется, что-то переносится. Опоздания на работу, увольнения. И снова поиск, трудоустройство. По ночам – творчество, стихи и рассказы. Рассказов много, она писала их с детства. И как-то послала на конкурс в газету, там обещали премию за лучшее короткое произведение, и она отправила все сразу, целую кучу, наугад. А их перенаправили в Литературный Институт. Приняли её туда сразу, в виду таланта, на заочное отделение. А потом – дипломная работа, книга, вышедшая в самом престижном издательстве Москвы. Работа в газете корреспондентом, командировка, беременность, рождение дочери. И вот она уже – мать одиночка. Ей нравится это звание, а на работе смеются, говорят: мать-одноночка. Ну и что? Она закалённая, на смешки ноль внимания. От работы она получает комнату в коммуналке, там ещё четыре семьи, пьющие, матерящиеся, злые. Лиля там – чужеродная и ненавистная. Мучительная жизнь. Но по выходным, накупив продуктов и распихав их по сумкам, она едет в Калинин. Там её ждут родные, и милая смышлёная малышка, хорошенькая дочурка. А в Москве жизнь – тягостная. Страшно, горько, трудно. И на работе – уже другой – тяжело. Лиля нелюдимая, не такая. Чужая. Зажатая, но красивая. Мужчины на неё поглядывают. Замуж? Ну уж нет. Ни за что. И про книгу, которая стала лучшей книгой года и премирована, она никому не говорит. Стесняется. Даже издана книга под псевдонимом, чтоб никто не узнал. Эта тайна известна только её самым близким родным, бабушке и тётушкам. Гонорар плюс премия – огромные деньги! И вот однажды она идёт по редакционному коридору, а там объявление на стене – «Кто желает вступить в жилищный кооператив…» Она тут же всем говорил об этом, но никто не верит, не видит в упор объявления. Подходят к стене, и не видят! Удивительно! И она зовёт посмотреть зам. главного редактора, тычет пальцем в листок. И тогда это заметили . Она пишет заявление, собирает документы, сдаёт деньги, ходит на собрания будущих жильцов. И через пару лет становится хозяйкой двухкомнатной квартиры рядом с замечательным цветущим парком с прудами. А дочке её уже пять лет. И она забирает её домой, в эту свою большую и полупустую квартиру. Холодно, последний этаж, из окон дует, на полу изморозь. Спят в пальто и шапках. На ремонт и на мебель уже денег нет. Мебель будет потом, со временем, через много лет, бэушно, из комиссионок, от приятельниц.
Лиле всегда мешала её очень заниженная самооценка. И поэтому она замуж вышла поздно и за не любимого, но очень настойчивого поэта-барда из Сибири. Не хотела, но устала отбиваться и постеснялась без конца говорить ему «нет». Ему было уже сорок, сменил трёх жён, мотался по издательским работам, денег мало, всё пропивал, жилья нет. И в Лилю он вцепился как клещ. И победил. Жизнь с ним была невыносима. Она, под напором мужа, прописала его у себя на постоянное жительство. Но через семь лет удалось развестись и вытурить его. Столько нервов, столько ужаса и бессонных ночей! Дочку пришлось снова отвезти в Калинин – он теперь был переименован в Тверь. Там она стала учиться. Но в провинциальной школе не любили москвичей, девочке пришлось не сладко, её били и шпыняли. А у Лили все осложнилось до крайности. Бывший муж пытался отсудить у неё половину квартиры, но не вышло. Зато потом он взялся за ум и стал литературным чиновником. И Лиля была очень рада за него. Он сделал свою деловую карьеру. Поэт и бард он был никакой, а чиновник нормальный. Лиля забрала дочь в Москву. Но жить было не на что, тяжёлые времена, работу найти практически невозможно. Жили на случайные подработки. Дочка-подросток тоже работала. В стране было неспокойно, грабежи, убийства, бандитские разборки. Дочка вдалась в творчество – картины, стихи, рассказы. Ей было шестнадцать. У неё появился друг, ровесник. И вдруг она внезапно ушла в монастырь. Это для Лили был удар, трагедия! Умерла бабушка, заболела тётя Надя, инсульт. Лиля забрала её в Москву, ухаживала долго, но тётя умерла. На похороны приехала из монастыря дочь. Слёзы, руки опустились. Потом было много всяких других мучений. Но, как говорится: «Перемелется, мука будет», и «Всё пройдёт и быльём порастёт». Так и вышло, тяжёлое миновало. Жизнь вошла в спокойное русло. Пенсия, хоть и небольшая, стала спасением. Много ли надо для счастья? И она, теперь уже умиротворённая, продолжала писать рассказы, романы, стихи. По издательствам ходить было бесполезно – она сначала пыталась. Но печатали только раскрученных авторов, или из своего близкого окружения. Такие уж наступили времена. Она не подпадала ни под одну категорию. Писала для людей, закидывала в интернет на литературные сайты. Её читали, писали отзывы, благодарили. У неё появился свой круг читателей, и она была рада. Её самооценка повысилась. Она ощущала себя востребованной, и была счастлива. И вот сейчас сидела она в Писательском Клубе, в этом самом этом Центральном Доме Литераторов, и ничего вокруг не замечала.
Она всегда с неприязнью вспоминала родителей, обида на них омрачала её жизнь. Но сейчас она поняла вдруг их и простила. И так легко на душе сразу стало!
Из задумчивости её вывели громкие звуки: подвыпившие поэты хором запели. Она вздрогнула и подняла глаза. На неё смотрел красивый мужчина с густой серебристой шевелюрой.
– Ну, наконец-то вы очнулись, – сказал он. – Разрешите представиться.
– Разрешаю, представляйтесь, – она иронично улыбнулась.
– Артур Мамалыга, бизнесмен.
– Лилия Кудрявцева, писатель, – сказала она.
Они пристально посмотрели друг на друга, и одновременно спросили:
– А не учились ли вы в школе номер…
И расхохотались.
Вечером они выходили из ресторана ЦДЛ. Две старушки, проходившие мимо, засмотрелись на них. Одна сказала второй:
– Посмотри, какая красивая пара!
– Эх, молодёжь, – ответила вторая.