(рассказ уехавшего человека)

События эти произошли давным-давно – ещё в прошлом тысячелетии и, слава Богу, не в нашей губернии. Жил я тогда… не скажу где, но точно не здесь. Климат тоже был другой: зимой трещали морозы и бушевали метели, а летом давил зной и гремели грозы. Придёшь, бывало, с обеда в контору, обмахиваясь шляпой, а домой бредёшь по лужам, подвернув штанины, по щиколотки в воде. Такой климат мне нравился и был мне на здоровье.

Пятого июля тысяча девятьсот девяносто четвёртого года я возвращался домой с работы с моим коллегой Вольфом Никодимычем Перемёткиным, рассуждая о том, что для огородных посадок был бы очень полезен дождь. Вольф Никодимыч со мной не соглашался:

– Не дождь, а дождище! И пойми ты, пойми, – горячился он, – речь идёт не о пользе, а о спасении, да, да, спасении наших огородов, а значит, нас самих, потому что зарплату нам платить не собираются, а цены уже выросли в десять раз. Совхоз наш не сегодня, завтра окочурится, и только огород не даст нам умереть зимой с голоду!

– Да, да, ты прав, – согласился я, чтобы он успокоился. – Сегодня вечером как раз хотел с женой прополоть и окучить картошку.

– А я налажу прицеп к «жигулям» и, пока можно, украду из валков немного травы теляткам.

Небо было безоблачным, но мутноватым, дышать было нечем, и куры мои ходили по двору, выпучив глаза и разинув клювы. Нахальный соседский петух, прогнав нашего тонкошеего ушлёпка, лежал среди моих кур, закапываясь в пыль, под кустами малины. Прогнать его к чёртовой матери не было сил. Я едва дотянул до стула за кухонным столом и на вопрос жены, чем бы хотел перекусить, ответил: «Окрошки! Ничего кроме, холодной окрошки!».

Мы не успели проглотить первой ложки, как услышали глухой рокот.

– Никак гром? – не поверила жена.

– Что ты! Откуда ему взяться – солнце светит.

Через две или три ложки раздался такой удар, что мы с женой подскочили на своих стульях метра на полтора, может чуть меньше.

– Точно гром!

Мы выскочили во двор. Солнце ещё светило, но под ним мутнела ма-а-аленькая бесформенная тучка, которой не было, когда я пришёл с работы.

– Как эта малявка смогла произвести столько децибел? – сказал я насмешливо.

Тучка разозлилась и как коршун кинулась на нас из-под солнца, мгновенно закрыв его, и заслонив полнеба. Она вела себя как живая, и это было очень страшно. Вы не поверите, но я видел сам, и много осталось тому свидетелей, как она пикировала: можете даже спросить Вольфа Никодимыча, которому она оставила два шрама на лысой голове. Я с женой и примкнувший к нам кот Васька со страха порскнули в дом, но туча всё же успела влепить нам вдогонку несколько градин величиной с куриное яйцо: мне с женой по шее и спине, а Ваське по затылку. Мы быстро оправились, почесав ушибленные места, а у Васьки жена констатировала черепняк1, и до самой кончины глаза его смотрели в разные стороны, как у одного политика, не помню, из числа тогдашних депутатов или губернаторов, но конечно не моей нынешней губернии.

Что тут началось – описать совершенно невозможно. По крыше грохотало так, будто её обстреливали три тысячи крупнокалиберных пулемётов, а может и больше. Грома я не слышал, и о том, что всё-таки это гроза, мог судить лишь по вспышкам молний.

Мы прильнули к окнам нашей веранды, с ужасом наблюдая бушующую стихию. Градины прыгали по земле, по крышам, по чём попало как теннисные мячики и производили в наших душах такой ужас, что ни одному писателю на свете не описать, даже нобелевскому лауреату. Из окон пригона вылетали стёкла, с деревьев сыпались листья и ветки; в шалашике, обтянутом полиэтиленовой плёнкой, погибали купленные весной цыплята, но выйти наружу и спасти их, у нас не хватало отваги.

– Много сегодня погибнет скота и птицы, – промолвил я печально. – Возможно будут и человеческие жертвы.

Впрочем, жена меня не услышала.

В это время из комнат услышали мы ужасный звон и грохот и, вспомнив, что на свете бывают шаровые молнии, влетающие в дом через электрические розетки, бросились туда. К счастью, это всего-навсего, градом выбило из окна две шибки, в которые весело и молодо врывался свежий ветер. Боясь, что он вынесет нас вон, мы вернулись на веранду к Ваське и стали молиться, чтобы град не пробил крышу, что намного ухудшило бы наше положение. Вскоре, град стал реже, меньше диаметром, и наконец прекратился вовсе.

Но не успели мы с женой облегчённо вздохнуть, как случилось невозможное и никогда прежде мной не виданное. Только что ушедшая на север туча остановилась, развернулась и громадным «Юнкерсом» понеслась на нас с севера прямо в окна веранды. Я и жена с контуженным Васькой на руках метнулись в единственное безопасное теперь место – на кухню, где сиротливо стояли на столе две тарелки с холодной окрошкой, которую я от нервного напряжения тут же съел, под доносившийся с веранды звон стёкол.

Бомбардировка с заходом с севера, продолжалась ещё четверть часа, после чего злое облако окончательно истощилось, растаяло в небе, на которое тут же вернулось весёлое солнце, ветер утих, и о минувшем ужасе напоминали только выбитые стёкла, гуляющие по двору волны с мелко порубленной, как в окрошке, зеленой листвой, голые, словно зимой, деревья в палисаднике, резкий холодный воздух, да кучи градин повсюду.

Мы вышли из дому, чтобы оценить убытки, и увидели страшную картину. От плёнки, натянутой на шалаш для цыплят, ничего не осталось, и несчастные пернатые, уже оперившиеся, лежали мёртвые все до единого. Соседский петух, застигнутый градом под малиной, там и остался, присыпанный зеленью и крупными красными ягодами. Вокруг качались на волнах его белоснежные перья.

В воде плавало и пять шесть наших кур, не успевших спрятаться, но большая их часть осталась жива, укрывшись под крышей дровяного сарая. С ними был и мой ушлёпок-петушок. Тут познал я справедливость древней мудрости, что при повороте каравана впереди оказывается хромой верблюд. Мой Петька оказался единственным уцелевшим петухом нашей курмышки, восстановил контроль над своими курами, вдобавок возглавил два соседских куриных коллектива и разжирел так, что через год, когда пришло время его съесть, едва поместился в кастрюлю.

Наши огороды, о которых печалился Вольф Никодимыч, представляли самое жалкое зрелище. Огурцы и помидоры оказались вдавленными в грязь ледовым пестиком, от картошек торчали будылья без листьев, едва завязавшиеся вилкѝ капусты были нашинкованы тонкой соломкой.

– Мечтали о дождище? Получите и распишитесь, – сказал я.

Впрочем, жена не поняла о чём я.

Через час пастух, пригнавший домой стадо, сильно удивил нас сообщением, что на пастбище в километре от села никакого града не было, а дождь едва-едва побрызгал. Все животные остались целы, человеческих жертв тоже не было.

На другое утро – тихое, солнечное, пахнущее мокрой землёй – написал я директору совхоза заявление на отпуск и тотчас его получил.

А после обеда ко мне пришёл сосед со Школьной улицы Николай Павлович по фамилии Дзюба.

– Послушай, сосед, – сказал он, – купи у меня шифер: твой, я смотрю, весь побит.

Николай Павлович в молодые годы окончил техникум и работал прорабом или начальником участка на известном всему миру строительстве. Но однажды он подписал документы, по которым из рук государства ускользнули большие суммы, и едва отделался условным сроком, только потому, что из этих сумм ему не досталось ни копейки. После этого он вернулся в родной совхоз, поклявшись никогда не работать там, где надо что-то подписывать. Его взяли на работу в ЦК, и он так и представлялся незнакомым людям:

– Николай Павлович Дзюба – работник ЦК.

К работнику ЦК уважение было конечно больше, чем к скотнику или трактористу – ему наливали первому.

Зимой Николай Павлович топил в ЦК котлы, в мае уходил в отпуск, летом готовил оборудование к новому отопительному сезону, и круглый год предавался данной ему от природы любви к крепким напиткам. Читатели конечно догадались, что ЦК – это центральная котельная, и находилась она не в Москве, а за нашими огородами.

Правда, в том году, когда случилось памятное градобитие, герой наш уже три года был на пенсии, но продолжал выпивать, вследствие чего был худ и донашивал спецодежду, выданную ему ещё Советской властью. Кроме того, у него было плохое зрение, и он носил очки с толстыми стёклами.

Итак, представляете себе его портрет? – Чуть выше среднего роста, худой, в очках, в фуражке и рабочей одежде кочегара.

Предложение купить у него шифер показалось мне странным, и я поинтересовался откуда он у него.

– Как откуда? – с крыши снял.

– С какой крыши?

– Как с какой? – он очень удивился моему глупому вопросу. – Со своей, конечно.

– Битый что ли?

– Ничуть не битый. Целёхонький.

– Зачем же ты его снял?

– Да так… Дай, думаю, сниму. Может понадобиться кому.

– Ну а сам-то как без крыши?

– Проживу. У меня под шифером кровельная жесть. Старинная, того ещё качества.

– Так всё равно протекать будет. Ты ж её гвоздями пробил, когда шифер стелил.

– Ну если и протечёт, так чуть-чуть на веранде. Потерпим!

– Вот это ты даёшь! Всё видел, но чтобы человек продавал свою крышу…!

– Люди разные: один нефть продаёт, другой страну, а я всего лишь крышу…

– Да ты ещё и философ!

– Не глупее тебя, небось. У меня техникум.

– Знаю, что не глупее, потому и интересуюсь: зачем неглупый человек продаёт крышу с собственного дома.

– Тебе помочь хочу. Шёл мимо. Смотрю, у тебя с южной стороны шифер побит, а у меня скат на северную сторону тополями закрытый. Почему хорошему человеку не помочь?

– Да ладно тебе! Полно врать!

– А если знаешь, чего спрашиваешь… Скажи просто: да или нет?

– И за сколько продаёшь?

– Сколько дашь, за столько и продам. Только водкой или самогонкой!

– За литр водки пять листов. Пойдёт?

– Полтора хоть дай.

– Да я нисколько не дам, просто интересуюсь, почём люди крыши продают.

– Издеваешься? А вопрос не простой. Оох, не простой! Вот сенажные башни стоят. Я хоть и пьющий, но знаю, что они полмиллиона стоят на те ещё деньги, на советские. Так? Ты бухгалтер, скажи: так или не так?

– Допустим, так.

– Зачем они нужны? Директор как их построил, так они и стоят без дела. Электродный завод построил! Зачем? Вон он стоит: окна вчера из него повышибало. Дурак он, директор? Да нет, не дурак. Просто у него нормативы! Получил совхоз миллион прибыли: двести тысяч отдал на расширение производства, сто тысяч на соцкультбыт, ещё там на что-то. А если нам не надо нового производства, новой техники, пятого, десятого? Но на другое пустить нельзя – государство заберёт. Почему нельзя? Никто не знает: нельзя и всё. А если бы он эти миллионы зарплатой нам выдал?! Получали бы мы по пятьсот рублей в месяц. Я бы дом построил – кирпичный, с высокой крышей. И другие бы построили, и были бы здесь одни каменные дома, рядом гараж, в нём автомобиль… Мы б за такую Советскую власть зубами пошли драться. А что имеем? – Как жили в домах, что целинники построили, так и живём: они уже развалюхами стали. Получишь сто двадцать рублей: что купить? На дом не хватает, на автомобиль не хватает, шубу бабке – не хватает, а на водку – в самый раз. Хочешь, не хочешь – купишь её и нажрёшься, как свинья. А потом и привыкнешь: «раз свеча, два свеча, а там и сума на плеча», – как говорила моя бабушка. Так за что драться: за башни? За электродный завод? На хрена они мне нужны!

– Не пойму только какая такая глубокая связь между башнями и твоей крышей.

– А такая, что я алкаш, а алкашом меня сделало государство. Я тебе крышу продаю, оттого что корёжит меня и позарез надо выпить – понял?

– Государство тебя алкашом сделало! Почему меня не сделало?

– Потому что ты – это ты, а я – это я. Так не купишь шифер?

– Не куплю.

– Таа-ак… – он помолчал, обдумывая сложившуюся ситуацию. – А выпить-то мне сегодня обязательно надо… Пойду к кому-нибудь другому: всё равно найдётся, кто купит.

Прошло не так уж много времени – только-только закончился рабочий день – и к дому Дзюбы подъехали белые «жигули» с разбитым ветровым стеклом и с прицепом. Это была машина Вольфа Никодимыча. Из неё вылезли хозяин и Николай Павлович, зажимавший горлышки трёх бутылок, заткнутых бумажными пробками.

Я вышел за калитку, чтобы поздороваться с коллегой.

– Поехал, понимаешь, вчера за травой, только выгнал машину из гаража и началось… Такие страсти! Ведь туча прямо на меня! Ну сам видишь, – он дотронулся до двух пластырных крестиков на лысине. – Беда, беда… И огороду конец… Что кушать будем – ума не приложу. Голод, голод грозит.

– Так ты что приехал-то? Неужели за шифером?

– А! Так он и тебе предлагает? У него так много шифера?

– Да нет. Я-то отказался. А ты, значит, решил взять? А хорошо ли это, мой друг?

– А, а, а…, – начал заикаться Никодимыч, – а что плохого? Мне предлагают, я, понимаешь, беру. Не краду, не граблю, он сам даёт. Нет, ты прикинь: стекло разбито, надо покупать, а оно, знаешь, сколько стоит? Крыша негодная, шифер дорогой. Дождь пойдёт – потолок обвалится, надо будет ремонт делать. А денег совсем нет. Как быть? Положение безвыходное. Да, безвыходное, безвыходное положение. Надо спешить, спешить, спешить!

И Перемёткин юркнул в калитку Николая Павловича. Я пошёл домой, а когда повернулся, увидел, как Вольф Никодимыч с Дзюбой рысью несут к прицепу сложенные стопкой листы шифера, а за ними с руганью бежит Дзюбиха – жена Николая Павловича:

– Ирод, алкоголик чокнутый! Что же ты делаешь! Убирайся к чёрту! Чтобы духу твоего не было! Зачем ты мне такой нужен! Всё ведь пропил! Ой, люди! Ну вы посмотрите, что он делает! Пропивашка проклятый!

Я не стал смотреть конец этой драмы, а пошёл делать свои дела. Немного денег у меня было, совместно с соседом Иваном Ивановичем и его молодым сыном Антоном, с которыми я жил в двухквартирном доме через стенку, мы купили шифер, стекло, и в следующие два дня залатали нашу общую крышу и застеклили разбитые окна, слушая рыдания гармошки и надрывную песнь Николая Павловича:

А под окном кудрявую рябину

Отец срубил по пьянке на дрова…

Было жарко. Яков Федотович Ступкин, толстый пожилой человек с круглой коротко остриженной седой головой и выпуклыми серыми глазами, полдня, обливаясь пóтом, окучивал на огороде картошку и собирал колорадских жуков. Дышать было тяжело и хотелось есть. Чего-нибудь лёгкого – окрошки, например. Холодной, с докторской колбасой, картошкой, зелёным укропом, огурцами и круто сваренными яйцами. Но Надька, жена его, с утра куда-то ушилась. Пьёт, наверно, сволочь! Ни стыда, ни совести. Ведь старуха, а туда же!

Он, конечно, сам мог бы соорудить себе окрошку… Было бы из чего! Но есть только огурцы и укроп. Даже квасу нету! Неужели трудно сделать квас?! Вода, горбушка чёрного хлеба, щепотка дрожжей, две ложки сахару. У всех есть, у Надьки нет. Вот соседка их Валька. Нет-нет, да и спросит:

– Яш, хочешь кваску?

Конечно хочет. У неё квас на берёзовом соке и поджаренном ячмене, прямо из холодильника.

А самому просить стыдно. Да и Валя такая женщина – сама принесёт, а попросишь – скажет, что нету. На днях набрался наглости: «Валь, дай картошки». – «Нету, – говорит, – кончилась!» А ведь врёт, точно знает, что врёт.

Яков Федотович обошёл двор. Ни присесть, ни отдохнуть, ни от жары спрятаться. У соседей двор покрыт густой и низкой, как ковровый ворс, травой, и при этом штук сто кур, а у них десять лет ни телёнка, ни курёнка, а земля убита так, что былинка не может прорасти. Хозяйка, мать её! Одна бузина под забором кустится. Её даже птицы не клюют! И тени нет – подзаборная, откуда тени взяться?

Картошки нету! Это ж надо умудриться, чтобы в Сибири не было картошки! И дочь Нинку сделала, такой же, как она. Споила, а теперь вместе шляются и пьют! Поубивал бы обеих!

Картошка-то у них в прошлом году уродилась неплохая, но к весне в домашнем тёплом погребе завяла, высохла, почернела, сгнила. Вывалили на помойку, пошли Вальке кланяться: «Дай, ради Христа, на посадку!» Смилостивилась, дала пять ведер, правда, с нотациями: мол, пить надо реже, а работать чаще, тогда и картошка будет. Он стоял и покорно слушал. А что делать – гордость показывать в таких случаях неуместно.

Дал тогда Надьке в лобешник, за то, что перед соседями позорился из-за неё. А она завизжала как свинья:

– За что, Ирод? Я что ли должна погреб копать!? Ты мужик, ты и копай! Такой лоб, и за двадцать лет погреб не выкопал! Экскаваторщик называется! Таблетка ты рвотная! Пошёл на три русские буквы!

Хотел ещё ей поддать, да стыдно стало соседей смешить дракой с женой.

Ничего дома не делает! Уж так обидно бывает! Он сегодня с утра пластался на огороде: грядки прополол, картоху окучил, жуков обобрал, а она где? Хоть один куст за всё лето окучила? – Нет! Только самогонка на уме!

Иногда они с Нинкой работают – когда пенсию пропьют. Конечно не у себя работают, а у чужих людей: и картошку полют, и уголь таскают, Нинка даже дрова колет! Вкалывают как рабыни у местных самогонщиков. Те за целый день работы сунут им полторашку – и бывайте здоровы! Они, дуры, и рады, бегут с этой бутылкой к таким же алкашам и алкашкам, нажрутся и кубыряются до темна.

Яков Федотович сел на крыльцо, но и здесь не было спасения от жары. Страсть как хотелось пива – холодного-прехолодного, чтобы зубы ломило. Сходить что ли в магазин? Кажется, в кармашке есть ещё на бутылку.

Пошёл так, как с огорода вернулся: в рубашке нараспашку, голым брюхом вперёд, в трико с мотнёй до колен и в калошах. А кого стыдиться – все свои, и не таким его видели. Даже хату на замок не закрыл – воровать у него нечего.

Денег хватило впритык, а пиво было тёплым. Вернулся домой, сел за стол на кухне – все двери нараспашку, чтоб воздух хоть немножко протягивало. А запах какой! Это коты окрестные приходят и метят. Этой дуре самой жрать нечего, так ещё трёх кошек и кота держит людям нá смех.

В прихалапке у них стоит газовый баллон – то пустой, то полный – самый привлекательный предмет, чтобы оставлять женихающимся котам автографы!

А кроме них и свой собственный – рыжий Васька! Тот ещё подлец: глаза жёлтые, как у крокодила, зрачки щёлками и смотрит искоса, враждебно, сразу видно – плохо о хозяине думает, ненавидит; всегда заточен нагадить ему. Ходит беззвучно, как призрак. Только задумаешься, отвлечёшься, потеряешь бдительность, глядь, он уже из спальни идёт, а через минуту во всём доме вонища – хоть беги из него куда глаза глядят – попрыскал уже на спинку его кровати!

И так воздуха нет, лежишь ночью, тянешь его, тянешь в лёгкие, а он ещё и вонючий! Такая тоска, что не знаешь, как дожить до рассвета.

А ещё хуже, если потянет ветер с севера, а там, за совхозом, какой-нибудь дурень свалку поджёг! Вот это жесть, как говорит его дочь Нинка!

Яков Федотович порылся в буфете, не нашёл ничего кроме засохшего хлеба! И так у них в доме постоянно: в магазинах полно еды, а они последний хрен без соли доедают! Всё затряслось внутри от злости. Налил стакан пива. Выпил. Пожевал корочку… Нет, не полегчало. Не освежило…

В комнате работал не выключенный с утра телевизор. Сообщали что-то нехорошее – в Омске рухнула солдатская казарма. Погибло много народу3 – больше двадцати человек. Скользнуло по сознанию – не задело, не запомнилось.

Посмотрел на печь – щели. Мазать надо! Опять ему! Надька с Нинкой не станут. У людей за бутылку – пожалуйста! Для себя – ни за что!

И нет из всего этого выхода. И смерть уже близко. Шестьдесят пять лет! Куда провалились последние четверть века? Не помнит, будто не жил. По молодости ждал чего-то, стремился, работал, как этот… как его? – папа Карло! – то на экскаваторе, то на грейферном погрузчике. Даже на районную Доску почёта однажды угодил… А зачем, что ему было надо – не знает, не может теперь ответить.

Хорошо бы умереть… Но так, чтоб не мучится. Как умер недавно его друг, с которым учились в СПТУ4 на тракториста. Шёл-шёл, прислонился к чьей-то ограде, сполз на землю и готов.

А лежать, мучительно боясь смерти, задыхаться – нет, это тяжело. И ходить за ним некому! Жена и дочь точно не будут, да и не дай Бог!

Он выпил ещё стакан… Никакого эффекта, кроме тяжести в голове.

– Ёёёёёёёёё! – заревел вдруг Яков Федотович.

В открытую дверь неслышно вошёл Надькин любимец – рыжий Васька. Яков Федотович прозевал этот момент, а увидел только, как он мелко-мелко потряс хвостом на кухонную дверь, и по её белой поверхности потекли вниз коричневатые капли.

Не пожалел себя Яков Федотович – прыгнул толстым брюхом вниз со стула и успел схватить Ваську за хвост! Тёмная, ослепляющая ярость помутила его рассудок. Не выпуская Васькиного хвоста, забарахтался, поднимаясь на ноги. Кот противно заорал, повернулся и впился зубами и когтями в державшую его руку.

Всё исчезло. Мозг отключился, только вибрация ярости в каждом атоме организма. Перед глазами горячая красная муть. Яков Федотович, выскочил в сени и вывернув в размахе руку с взлетевшим выше его головы Васькой, шмякнул его головой о порог. Кот мявкнул, рыжее тело задёргалось в судорогах.

Потерявший рассудок человек, прыгнул всей своей массой на это ещё живое существо, будто оно могло быть ему опасно.

Васька затих. Кроваво краснела оскаленная пасть, из глазницы выпер на лоб жёлтый глаз.

Яков Федотович поддел босой ногой кошачий труп и пинком вышвырнул его из сеней на улицу.

Вернувшись на кухню, выпил ещё пива и заплакал. Но плакал не по Ваське, а по своей кончающейся, так страшно обманувшей его жизни.

Когда он очнулся, был вечер. В доме всё ещё пахло котовьей мочой. На полу валялась пустая бутылка из-под пива. В комнате по-прежнему бесцветно, бесчувственно, безмысленно бормотал телевизор.

В вечерней тишине неожиданно громким показалось близкое шарканье шагов.

– Что это?! – раздался скрипучий Надькин голос.

И грубый, пропитой Нинкин:

– Жееесть!

– Ирооод! Животноееее! Нинка! Он кота убииил! Ой, яченьки!

По сеням посыпался мелкий лёгкий топоток, и на кухню вбежала Надька – маленькая, востроносенькая, с сивыми перепутанными волосами, в тонком ситцевом платье в цветочек, порванном под мышками, в пыльных чёрных калготках.

– Ты что наделал, зверь! – закричала она, впиваясь ему в грудки артритными пальцами.

В одно мгновение увидел он тонкие косточки рук с обвисшей, пошедшей старческими пятнами, кожей, морщинистую, дряблую шею и грудь, и его обдало неестественным, пронзительным, выворачивающим душу запахом пьяной женщины. Надька потянулась кулачком к его физиономии.

– Отвали, гадина! – заорал Яков Федотович, и толкнул её в лицо открытой ладонью с одубевшей от работы кожей, толкнул всею своею яростной обидой.

Невесомое Надькино тело отлетело как детский мячик от стенки. По пути она наступила на пивную бутылку и потеряв равновесие, падая назад, с разлёта ударилась затылком об угол печки, окантованной стальным уголком.

Якову Федотовичу показалось, что он услышал хруст Надькиного черепа.

Она вскрикнула, коротко, изумлённо: «Ай!» и свалилась на пол, неестественно распластав руки и ноги. Маленькое тельце её задёргалось, она несколько раз зевнула, потом выдохнула из лёгких весь накопленный за жизнь воздух и затихла.

– Надь, Надь, Наадькаа! – в голове у Якова Федотовича что-то переключилось. – Надька! Что, что?! Не надо, Надька! – Он повалился на пол перед женой и стал трясти её за плечи.

Вбежала Нинка, закричала страшно:

– А-а-а-а! Папка! Ты мамку убил!

– Я? Как убил? – и в голосе его были только растерянность и удивление.

Нинка выскочила в открытую дверь, и было слышно, как она кричала через ограду:

– Тётя Валя! Тётя Валя! Бегите скорее к нам! Папка мамку убил!

Минут через десять пришла Валька. Схватилась за голову:

– О господи!!!

Яков Федотович по-прежнему сидел на полу и бессмысленно твердил:

– Подожди, подожди… – словно хотел схватить убегающее время и вернуть его в ту точку, где Надька была ещё живой.

Нинка стояла в дверях и выла, Валька ушла звонить.

Поздним вечером, разгоняя тишину и темноту, приехали милиция и «скорая». Надьку увезли в морг, а Якова Федотовича в тюрьму.

Следователю Ивану Ильичу Жихареву недавно исполнилось двадцать девять лет. Он был высок, спортивен, широкоплеч, лоб открытый, волосы тёмно-русые короткие; глаза тёмно-карие, пытливые, возможно по профессии. Взгляд его словно спрашивал встречавшегося: «Ты кто, и как дошёл до теперешнего состояния?»

Родителям его, занятым прежде всего устройством личной жизни, было не до сына, и воспитывался Ваня у бабушки с дедушкой, которые были люди старых взглядов.

Может поэтому, дожив почти до тридцати лет, он не знал кто такой Гарри Поттер, и никак не мог запомнить, чем ситхи отличаются от джедаев5, и кто из них хорошие парни, а кто плохие.

Зато он читал Чехова, Горького, Льва Толстого и вынес из этого чтения редкое для сегодняшнего дня убеждение, что каким бы диким, нечистым, пьяным, лохматым не выглядел русский мужик, в нём есть прочный спасительный стержень: а именно, то, что больше всего на свете он любит правду, в смысле справедливости6. Под русским мужиком понимал Иван Ильич своих местных, сельских мужиков, охреневших от безделья и пьянства.

Он был убеждён, что последний пьяница не дурней него, человека с высшим образованием, и отличается от него ровно так же, как цветок, выросший в тени на высохшей убитой земле, отличается от цветка поливаемого, пропалываемого на удобренной, взрыхлённой почве.

Отсюда он делал вывод, что кичиться перед работягами ему нечем, а совсем даже напротив, он в долгу перед ними, кормившими, одевавшими, защищавшими его, пока он учился.

Вот к нему-то, Ивану Ильичу Жихареву, и привели утром следующего дня на допрос Якова Федотовича Ступкина, который, сев на стул против следователя, сразу отключился от мира и застыл, глядя в окно круглыми глазами.

– Скажите, Яков Федотович, вы на пенсии? – прервал молчание Жихарев.

– Что?

– Вы уже на пенсии?

– Да.

– А кем вы работали?

– Кем работал? Трактористом.

– На каких тракторах?

– На разных. Пока совхоз был – на ЮМЗ с грейферным погрузчиком, ну и с этой, как её…, с экскаваторной навеской.

– Хорошо зарабатывали?

– По-разному.

– По-разному – это как?

– Бывало, восемьдесят рублей – когда на ремонте, бывало четыреста. Да только разницы никакой не было.

– Почему?

– Не знаю. Я не чувствовал. А зачем вы спрашиваете?

– Интересно.

– Что тут интересного?

– Не просто же так вы убили человека.

– Гражданин следователь, я не убивал!

– Но все же видели…

– Я не мог убить Надьку! Это неправда.

– Почему неправда?

– Потому что не может быть, чтобы я убил жену! Гражданин следователь! Если бы я вам сказал, что вы убили свою мать, вы бы поверили?

– Конечно, не поверил бы, ведь я её не убивал.

– Вот и я не верю, потому что не убивал Надьку! Я не мог убить свою жену!

– Ну хорошо. Расскажите тогда, как было дело. Начиная с самого утра.

– Я не знаю. Не умею рассказывать. В тракторе сидишь, мотор слушаешь, а сам ничего не рассказываешь. На пенсию пошёл, мы с женой всё больше матом… Она меня на три русские буквы, и я её туда же.

– И всё же… Вот вы встали утром.

– Я всю ночь не спал. Жарко было, и кот на кровать натряс. Я не могу спать, когда вонь.

– Не спали… Но потом встали, позавтракали…

– Ни …, извините, я не завтракал! Встал, а их уже нет. Жены и дочки. И есть нечего. Поматерился про себя и пошёл на огород картошку окучивать и жука ловить.

– И работали до обеда?

– Ну да. Когда от жары стал мотыляться, пошёл в дом. Их нет, сваренного нет, ничего нет! Денег, чтобы купить чего пожрать, тоже нет – они уже и мою заначку пропили! Захотелось холодного пива. Сто рублей я припрятал. Пошёл, купил бутылку. Выпил. Кот зашёл и пометил на дверь. Поймал его. Он мне руку разодрал. Вот! – Яков Федотович показал воспалившиеся глубокие царапины. – Озверел я. В общем… Убил кота…

– Как убили?

– Головой о порог и ногой наступил.

– А потом?

– Не помню. Допил бутылку и заснул.

– Спали, пока не пришли жена и дочь?

– Да.

– И что дальше?

– Жена схватила за грудки, прицелилась в морду дать. За кота.

– А вы?

– Оттолкнул.

– И что?

– Упала и … головой о печь.

– И умерла?

– Но я же её не сильно толкнул, гражданин следователь! Я до этого кулаком ей по башке наворачивал со всей силой, и ничего! Не убивал я!

– Она упала, ударилась затылком об угол печки и после этого умерла?

– Да. Кажется, так и было.

– А это, Яков Федотович, и называется «непреднамеренное убийство».

– Но она не от моей руки умерла! Я не убивал её! Как я мог!? Надьку!?

– Ну хорошо, отдохните пока, подумайте.

– А это что там?

– Где?

– За окном?

– Не понимаю вас.

– Дождь что ли?

– Да. А что ж тут такого?

– Если бы вчера…

В тот же день Иван Ильич пошёл к судмедэксперту Николаю Ивановичу Баланцеву, чтобы передать ему список вопросов, на которые тот должен был дать следствию ответы.

Николай Иванович носил начавшую седеть бородку, был невысок, лыс, под серыми, чуть навыкате глазами, мешки, как старинные подлучинные бадейки. Ему было пятьдесят восемь лет, и всё он в жизни прошёл, всё испытал: служил в армии, год работал на заводе, в двадцать шесть окончил медицинский институт и получил распределение в Центральную районную больницу, в которой семь лет проработал хирургом, зарекомендовав себя с самой лучшей стороны так, что в конце горбачёвских реформ, по примеру Виктора Боссерта, избранного директором Рижского автомобильного завода, был выбран коллективом главным врачом ЦРБ.

Вскоре, уже при Ельцине, Николай Иванович понял, что его пост, также, как депутатство в районном совете, не дают ему ничего, кроме забот и огорчений, и пошёл в бизнес. Здесь его дела поначалу пошли очень хорошо, благодаря встрече со старым школьным товарищем, ставшим в то время в Городе едва ли не олигархом регионального значения. Под руководством этого друга, Николай Иванович развернул в районе сеть магазинов, в которых стал продавать экзотические товары, ранее не виданные советскими туземцами («Амаретто», «Марс», «Сникерс», «Чупа-Чупс» и прочие «стекляшки»).

Благосостояние Баланцева стремительно росло, и он уже подумывал перебраться в Город и защищать бизнес-интересы друга в областном совете. Но Олигарх внезапно распродал свои активы и срочно уехал за границу, а Николай Иванович, оставшись без наставника и руководителя, растерялся, еле отбился от кредиторов, а бизнес его наскочил на рифы дефолта и разбился вдребезги.

Пришлось вернуться в профессию, но оперировать уже не живых, а вскрывать умерших.

Итак, Николай Иванович печатал заключение по одному из прежних дел, и глаза его светились – наверное ввернул какой-нибудь заковыристый оборот, до которых был большой охотник.

– Чего тебе? – так он встречал всех к нему заходящих.

– Вопросы тебе принёс по делу об убийстве Ступкиной.

– Вот не было печали…

– Да! Первое убийство в районе за последние пять лет.

– Сознался?

– Нет. Говорит, что не убивал.

– Как аргументирует?

– Не мог убить, поэтому и не убил. Бить – бил, а убить – рука бы не поднялась.

– Дурной что ли?

– Нет, он в том смысле, что бог бы не позволил ему кого-то убить, а жену тем более – он её, хоть и ненавидел, но любил.

– Оригинально! У тебя-то какие проблемы? Тебе нужны его признания?

– Да нет, всё ясно.

– Ну и прекрасно. Заключение напишу… Не сейчас, правда, – дел полно. Тебе ведь не к спеху?

– Нет, конечно. Я не о том.

– А о чём? Жалко что ли?

– Не в том дело. Нормальный человек. Работяга. Убивать, действительно, не хотел. Получилось абсолютно случайно.

– Твоё какое дело? Собери свидетельства, составь протоколы, опиши обстоятельства. А решает суд. Ты в любом случае чист и перед людьми, и перед совестью. Ха-ха-ха.

– С совестью как раз потрудней будет договориться…

– Ты белены объелся?! Он кто – артист, философ, депутат?! Исчезнет – никто не заметит!

– Артиста, значит, нельзя, а его можно?

– Слушай! Кончились времена, когда мы играли в эти игры! Эпоха милосердия осталась в прошлом, сейчас эпоха прагматизма: есть люди ценные, а есть – такие, как он – никчёмные людишки! Их не должно быть жалко. Это не я говорю, это учёные доказали: только десять процентов населения умеют мыслить самостоятельно. Остальные девяносто поступают так, как велят авторитеты, или как Бог на душу положит. Захотел есть, увидел лапшу – съел лапшу, увидел бадью картошки – сожрал всю бадью; пристала жена – дал в лоб; не понравился собутыльник – хватил бутылкой по башке. Это природа, и никуда ты против неё не попрёшь! Таких сажать не жалко.

– А каких жалко?

– Будто не знаешь! Нас с тобой! Ха-ха!

– Николай Иванович! Не хорошо ты говоришь! Тем более, что ты не такой! А эпатировать меня не надо. Ладно, не вовремя я зашёл. Как-нибудь в другой раз.

Яков Федотович после того, как услышал звук, похожий на звук разбиваемой яичной скорлупы, находился в растерянности. Мир вокруг него стал другим. Он не узнавал его! И дело было не в том, что он переехал из своего дома в тюремную камеру, а в чём-то другом, что было чудовищно и непонятно. В обыкновенной, привычной ему жизни, он много раз оказывался в новых местах, ночевал на чужих кроватях и диванах, не чувствуя в этом ничего нового. А тут всё не так, не как прежде!

Сны не такие – страшные, ворочаются в нём, жуткой тяжестью. Проснётся: что со мной? – Ах, да ведь я…! Что я? Убил Надьку? Нет, нет! Это невозможно! Да с чего это я взял!? Этого просто не может быть, потому что не может быть никогда! Ведь я не убийца!

Когда он говорил это следователю, то был абсолютно искренен, а не играл роль, не придуривался, чтобы не получить срок. Да и срока он не боялся. Но мысль, что он убил жену, наталкивалась в душе его на какую-то стену и разбивалась вдребезги: не может быть, в Надькиной смерти я не виноват!

Выгнать эту мысль из головы получалось, а вот душа в нём оставалась тяжелее трактора К-700.

Но время шло, и медленно-медленно возвращалась к Якову Федотовичу способность мыслить рационально. Бессонными ночами, воспроизводя малейшие подробности того ужасного вечера, начинал он понимать, что Надька убита, и убить её мог только он.

И чем больше проходило времени, тем меньше сомневался в этом Яков Федотович. Наконец ум взял верх над психикой, и он попросился на допрос к следователю.

– Что вы хотели мне сообщить? – спросил Иван Ильич.

– Это я… убил свою жену Надежду Михайловну.

– Так. А почему же вы отрицали это прежде?

– Не знаю… Мне казалось, что я не мог.

– А сейчас что изменилось?

– Не знаю… Вижу, что я. Больше некому.

– Скажите, а почему это случилось?

– Почему убил? Не знаю… Сильно злой был…

– Ну а что же вас так разозлило?

– Всё злило: жара, вонь. Она пьёт. Я голодный… Озверел. И ещё – нет выхода. Как в мышеловке. Помните, вы спрашивали: почему мне было всё равно сколько зарабатывать – восемьдесят рублей или четыреста. Потому что ничего не изменилось бы от этого. Ну, может, больше сожрал бы или водки выпил.

– А вы пили?

– И она пила, и я.

– А почему? Когда вы начали пить?

– Как сказать? Она была ветеринаром. Позовут корову лечить или поросёнка. А деньги брать за это вроде стыдно. Не принято было тогда. Хозяева зовут за стол, наливают стакан. Раз, другой… Пристрастилась. А к старости – вообще без тормоза осталась.

– А вы? Я не вижу в вас алкоголика.

– Я тоже пил. Кому сена погрузишь, кому соломы, кому навоз. То же самое – угощают водкой. Но я покрепче. Мог остановиться. Женщина – другое дело, она послабее. Даже запахи от пьяного мужика и женщины разные.

– Не замечал.

– Если в доме мужик алкаш – пахнет водкой, тяжёлый запах, тупой. А от бабы, то есть, от женщины, запах – как шилом тебя протыкают. Тонкий, острый! У нас в доме такой же стоит… Пока кот не перебьёт… Вернее не перебивал… Я ж его тоже убил…

– Ну всё, Яков Федотович, я записал ваше признание. Есть ещё какие пожелания, просьбы?

– Гражданин следователь… Можно, чтобы меня, того, быстрее…

В тот же день Иван Ильич пошёл к Баланцеву:

– Здравствуй, Николай Иванович! Как дела?

– Чего тебе? Заключение по делу этого дурня, что жену убил? Через три дня будет готово!

– Через три, так через три. Я не о том. Почему ты говоришь, что он дурень?

– А кто? Умный не станет жену убивать.

– Бывают разные обстоятельства. Опять же психология. Досада на прошедшую жизнь. Сначала кота убил, потом, так уж получилось, жену.

– Какое мне дело до его психологии! Моя задача установить причину смерти – вот и всё! А ко мне лезут за какой-то справедливостью! Нет у меня для вас справедливости! У каждого она своя, что справедливо для одного, несправедливо для другого! Верно?

– Ты о чём? Не пойму тебя.

– Да вот только что выпроводил одного.

– Кого это?

– Дед того парня, которого в С… перед клубом избили.

– А, помню, помню, Ирина Балтазаровна это дело ведёт…

– Благообразный старичок такой. Явился сегодня: белый картуз, хороший костюм, чистая рубашечка, тросточка, и с порога: «Я, – говорит, – с вашим тестем был ощень знаком». – «Ну и что, – говорю, – мой тесть со многими был ощень знаком. Что из этого следует?» – «Поймите правильно, мы были с ним, как родные. Он у меня на свадьбе сидел на пощётном месте. Я, можно сказать, его ущеник. Да… Это он меня к порядку приущил. Где похвалит, где поругает. А я нищего – только благодарен. Да… Я за всю жизнь гвоздя из совхоза не украл. Приходи ко мне, кто хощет: «Зерно у тебя откуда? – Вот накладная! – А уголь – Вот квитансыя!» Всё по уму. Благодаря ему. Или вот идём мы с ним, а он спрашивает: «Видишь на земле болт лежит?» – «Вижу» – «А что ж мимо проходишь? Посмотри, годный или нет?» – «Хороший болт». – «Тогда подними и прибери, вдруг кому пригодится». И я это на всю жизнь запомнил. И всегда следовал: чтоб я со склада щего без разрешения, или продал кому – это бесполезно. Да… Ощень, ощень ему благодарен!» – «Хорошо, хорошо, – говорю, – вы к чему мне это всё рассказали?» – «Да как сказать? Не знаю с щего и нащать… Вы, наверное, знаете, что моего унука избили в Троису у клуба. Вот хорошо бы было, если бы вы написали такое заклющение, чтобы им, которые били, лет по десять дали… Или хоть восемь… В общем, напишите, что у унука были тяжкие телесные повреждения, за них больше дают». – «Постойте, постойте, – говорю, – вы же сказали, что вы честный человек». – «Так и есть, у любого спросите». – «Я тоже хочу быть честным. А вы хотите, чтоб я стал нечестным. Я, между прочим, под статьёй хожу за дачу заведомо ложных заключений. Или ты, старик, хочешь, чтобы меня посадили?» – «Я не хощу, поймите правильно, я хощу, чтоб было справедливо. Унук две недели у больнисе лежал. Разве это не тяжкие повреждения!? Устать не мог! Две недели тошнило». – «Выметайся-ка, – говорю, – отсюда, дед, пока я по-настоящему не разозлился!»

– Ну напрасно, напрасно ты так со старым человеком, можно было помягче. А я к тебе, между прочим, с тем же.

– С чем? Заведомо ложное заключение требуется?

– Послушай, Николай Иванович… Представь себе… Жил человек.

– Что за человек?

– Ступкин. Всю жизнь работал. А он работал! – Ладони что твоя дубовая кора! И вот старость, болезни… Что заработал? – Ничего. Дом старый, зимой холодно, летом жарко, жена алкашка, дочь алкашка, всё пропивают. Жрать нечего: лапша да картошка, и то не каждый день. Что впереди – ничего, одна только смерть.

– Так-так-так! В положение вошёл. Что дальше?

– Какая кому польза, что мы посадим старика, и он умрёт в тюрьме? Не лучше ли будет, если ты дашь заключение, что старушка умерла от разрыва аневризмы сосуда головного мозга, что старик в этом не виноват, и я закрою дело. А?

– Будет лучше, говоришь? Не надо, как лучше, надо, как положено… Кто сказал?

– Граф Мерзяев из фильма «О бедном гусаре замолвите слово».

– Слушай. Мы с тобой опять к чему приходим? – «Давай нарушим закон ради справедливости»! Так?

– Допустим, что так.

– У нас вся телега правосудия этими верёвочками справедливости подвязана. Вместо оглобель закона – верёвочки справедливости! И каждый её по-своему трактует! Вот случай с дедом, которого я сегодня выгнал… На хрена мне инструкции какие телесные повреждения тяжкие!? Давай я сам буду определять и решать по справедливости! Внук две недели в больнице лежал, голова кружилась? – Конечно тяжкие повреждения! Парень молодой, хороший, симпатичный, а те негодяи, сволочи, лично мне отвратительны… К тому же дед приятель тестя. А случись, кто-то богатый подстрекнёт моё чувство справедливости – даст взятку. Буду решать: брать или не брать, и как это будет выглядеть с точки зрения справедливости. Я обязательно приду к выводу, что справедливо взять. А почему не взять? – Другие ведь берут! Возьму десять тысяч, а ты узнаешь и скажешь: «Баланцев взял десять тысяч, моё дело сложнее, и деньги мне нужней, возьму двадцать». Ирина Балтазаровна, глядя на нас, возьмёт сто тысяч – вот тебе и коррупция! А мы удивляемся, откуда она берётся!

– Что ты мне эти банальности рассказываешь? Будто я сам не знаю!

– Если знаешь, зачем пришёл?

– Убедить тебя, что слепое следование закону может быть злом. Человек и так наказан. Терзается. Сегодня пришёл, сделал заявление… У него сердце. Недолго ему осталось. Что скажешь?

– Скажу, что ты умный человек!

– Причём тут мой ум?

– А ты знаешь, чем умный человек отличается от глупого? Умный человек, сделав самое подлое и злое дело, умеет неопровержимо доказать, что оно в данных обстоятельствах благо и абсолютное добро. Уж в чём, в чём, а в искусстве выдавать зло за добро мы поднаторели.

– Что же такого злого и подлого я тебе предложил?

– Нарушать закон – всегда зло. Стряпать ложные заключения – тоже не есть хорошо. Этим мы разрушаем систему правосудия.

– Я тебе на это возражу, что, посадив старика, мы дискредитируем государство.

– Вона как! Давай, аргументируй!

– Ну посадим мы этого Ступкина! Что народ скажет? – Скажет: «Конечно, Серёжи и Саймоны7 ходят толпами – слабо их ловить, только и способны таких стариков, как Ступкин, сажать!» И много чего вспомнят: вспомнят соседа, укравшего четыре мешка зерна и получившего за это четыре года; вспомнят тех, кто миллиарды ворует, а им ничего.

– Стоп, стоп! Всё это я слышал, знаю. Не трудись. Значит от меня тебе нужно заведомо ложное заключение. Так?

– Так. Ты пишешь старику заключение, я закрываю дело. Что скажешь?

– Что скажу? А то и скажу – иди к чёртовой матери, а я… подумаю!

Через три дня Баланцев сам занёс Жихареву заключение.

– Ты что, Николай Иванович! Вот не ожидал! Ну спасибо тебе огромное! – обрадовался он, прочитав.

– Да ничего. Я ведь не зверь, тоже понимаю. Тем более, что мне ничего не стоит! Пусть кто-нибудь докажет, что не от аневризмы! А кроме того, ты ведь всё Толстого цитируешь: «Мы сидим в утлой лодочке, под нами океан народного гнева»… Так ты уж, душа моя, заступись, когда он разверзнется! Ха-ха-ха-ха!

Жихарев не стал медлить и, едва Баланцев ушёл, вызвал Ступкина:

– Ну что, Яков Федотович! Поступило заключение судмедэксперта. Он пишет, что смерть вашей жены наступила в результате разрыва аневризмы сосуда головного мозга. Падение с высоты её роста не является причиной смерти.

– Это как?

– Это значит, что она умерла не от того, что ударилась головой о печку, а оттого, что у неё была аневризма, она лопнула, произошло излияние крови в мозг, и наступила смерть. То есть, вы в смерти жены не виноваты.

– И что?

– Можете идти домой. Вы свободны. Только постарайтесь поменьше обо всём этом рассказывать.

– Да, я знал, я чувствовал, что не виноват! Боже мой!

Яков Федотович зарыдал и бросился целовать Ивану Ильичу руки.

В те тучные бодрые годы, когда перед страной во весь свой нехилый рост встала задача удвоения ВВП, в селе Новикѝ жили шестидесятипятилетние далеко ещё не старики тётя Катя и дядя Вася Капитоновы. Мечтали ли и они о вдвое большем ВВП, или предпочли бы удвоение пенсии, – об этом мы судить не можем по причине врождённой скрытности новиковцев вообще и тёти Кати с дядей Васей в частности. Привыкшие помалкивать, когда речь заходила о политике, они, когда всё же надо было что-то сказать, кидали взоры в горние выси и говорили, что оттуда виднее.

В тяжкие времена тоталитаризма они привыкли трескать и, предаваясь пищевому разврату, поедать мясо целыми тушами. С откормленными ими стокилограммовой свиньёй, бычком весом в треть тонны и несколькими десятками кур и уток они с жившим в Городе сыном расправлялись за зиму, и поэтому не понимали несчастья пустых полок и, напротив, счастья магазинного изобилия.

В совхозе, в котором они работали с молодых ногтей до самой пенсии, жили они словно в родном доме, убеждённые в том, что всё, что принадлежит ему, принадлежит и им. Поэтому, выращивая на своём подворье живность, не особенно заботились они о прокорме её, полагая, что для скота и птицы, также как для людей, «будет день, будет и пища».

Свои смешные привычки и убеждения пронесли они в неотёсанной кондовости до светлых времён свободы, законности и торжества прав человека.

Надо сказать, что совхоз в Новикáх был не простым, а опытно-производственным хозяйством, в котором научные работники испытывали новые сорта полезных растений и упражнялись во всяких производственных кунштах8.

С приходом новых времён старый директор Алексей Иванович, не желая мириться с гибелью своего детища, подсуетился и добился для него особого статуса, по которому оно стало называться «Организация научного обслуживания опытно-производственное хозяйство «Новикóвское» (ОНО ОПХ «Новикóвское»)». Его взял под своё крылышко какой-то научно-исследовательский институт, входивший в систему Российской академии сельскохозяйственных наук. По Уставу оно было унитарным государственным предприятием, занимавшимся научно-производственной деятельностью, производством семян высоких репродукций и не подлежало приватизации и акционированию.

Благодаря этому в Новиках ещё долго всё оставалось по-старому, и Капитоновы, расставались с привычным съестным изобилием не сразу, а постепенно, словно спускаясь в новую жизнь на парашюте: сначала убрали корову с бычком и отказались от молока и говядины, потом, съев с родственниками последнюю свинью, перестали есть свинину, но от куриного супа с самодельной лапшой, от наваристого борща и тушёной картошки с курочкой, от жаркóго с хрустящей корочкой из духовки, они не могли отказаться, тем более, что надобно же и на пенсии что-то делать – не сидеть же всё время перед телевизором.

Поэтому они каждый год покупали по тридцать цыплят и выращивали из них, как говорили в Новикáх, «курей», пользуясь тем важным плюсом куроводства, что цыплята, постепенно превращаясь в кур, были неприхотливы к корму, взрастали на пшене и рубленных яйцах, со временем переходя на варёную картошку, смешанную с травяной сечкой, очень богатую витаминами. Без зерна они, естественно, тоже не могли обойтись, и дядя Вася покупал немножко комбикорма, а недостающее зерно по старой привычке приносил с центрального тока.

В «лихие девяностые» сторожем там работал родственник тёти Кати дед Прохор – бодрый старик семидесяти лет, совхозный ветеран и заслуженный первоцелинник. Завидев дядю Васю, Прохор Кузьмич отправлялся проверять дальнюю ограду тока, в которой зияли большие и малые проломы, и которая была особенно опасна в плане проникновения через неё злоумышленников.

Дедушку сопровождал верный пёс Тузик, который визгливым лаем был призван не отпугивать воришек, а сообщать им о месте нахождения хозяина, дабы они, воришки, не смущали его нежданной встречей с собой.

Дед Прохор завершал обход опасного участка ограды аккурат тогда, когда дядя Вася растворялся в вечерних сумерках, и видеть, что он несёт в руках, было невозможно, даже сильно напрягая зрение. В результате совесть ветерана оставалась всегда спокойной, даже тогда, когда он получал зарплату.

Заметим, что в Новикáх практически все желающие взять зерно с тока9 находились в тех же условиях, что и дядя Вася, а сквозь пальцы на их скромные пожелания смотрели не только дед Прохор с Тузиком.

Был случай, ещё в советские времена, когда дядя Вася вместе с комбайном был отправлен в отстающий совхоз спасать лежавший в валках хлеб. Тётя Катя, тогда ещё сорокалетняя красивая женщина с тугим узлом золотистых волос на затылке, осталась совсем одна, а в закромах – ни зёрнышка. А тут ещё корова наступила ей на ногу, и она сильно хромала. Принести зерно с тока было невозможно, потому что шла уборка, ток был ярко освещён, туда-сюда сновали машины, и люди из третьей смены работали до четырёх часов утра.

Но оставить хрюшку и кур без корма было нельзя, и тётя Катя с мешком, с опухшей ногой, опираясь на штакетину, вскрикивая, когда ей под подошву попадался твёрдый камешек, пошла на склад совхозного комбикормового цеха, в котором она работала, и куда накануне завезли несколько машин зерна для переработки. Тётя Катя знала, как залезть в склад, набрала в мешок два ведра, выбралась обратно и похромала домой.

Если тяжко было идти налегке, то идти, неся за плечами больше пуда, было мучительно. Дорога была неровная, вся в рытвинах, не видных в быстро наступившей темноте. Больная нога поминутно в них попадала и вопила, прося пощады. Тётя Катя останавливалась через каждые десять шагов, отдыхая на здоровой нижней конечности. Она взмокла от боли и напряжения, а до дома было ещё далеко.

Ко всем несчастьям пошёл дождь. Тётя Катя поскользнулась и упала, разбив ещё и колено больной ноги. Она заплакала, завыла от боли, а надо было ещё подняться на дорожную насыпь, что казалось ей теперь невозможным. Несчастная женщина уже решилась оставить свою добычу, как вдруг увидела идущего по дороге мужчину. Он тоже заметил её, спустился с шоссейки и подошёл к ней:

– Это ты, Катя? Давай свой мешочек, – и, взметнув его на плечо, пошёл потихоньку впереди, так чтобы она успевала ковылять за ним с помощью штакетины.

«Кто это?» – подумала она, потому что голос мужчины показался ей знакомым. Но благодарность заглушила любопытство, и тётя Катя стала думать, как отблагодарить своего спасителя: дать ему бутылку водки, которая стояла у неё в холодильнике, или хватит трёх рублей на круснуху.

Но вот они дома. Над крылечком под навесом горела лампочка. Незнакомец поставил мешок на ступени и сказал:

– Ты, Катя, в следующий раз поменьше зерна насыпай: не надрывайся.

И тут только в электрическом свете, чуть не упав от страха, узнала она мужика. Это был их участковый, которого народ попросту, по-домашнему называл «урядником».

Несколько следующих дней, сидя дома с ногой в гипсе (корова, таки, сломала ей ногу), тётя Катя дрожала, ожидая вызова к директору, или визита «урядника», но ни того ни другого не последовало, и позже, встречаясь с ней, участковый делал вид, что ничего не знает.

Долго, невероятно долго стояло, как айсберг среди бушующих волн, Новикóвское ОПХ. Ещё слушались старые хозяйственники научных рекомендаций и сеяли сортовыми семенами высоких репродукций, которые покупали в «Новикóвском» по выгодным для него ценам, но уже начал таять, осыпаться в пучину могучий айсберг, разрушаться вместе с лучшей в мире советской системой семеноводства, построенной бескорыстным трудом многих-многих замечательных людей.

Переменился и Алексей Иванович. Всё чаще думал он о своих заслугах, и о том, что несправедливо скупо вознаграждены они. Видел, как растут вокруг Города коттеджи руководителей нового типа, убеждённых, что совесть категория неэкономическая, слушал упрёки семьи, что не смог доставить родным даже самого малого благосостояния, и убедил себя в том, что имеет право подумать, наконец, о себе.

Сам же нарушил он Устав предприятия и учредил на его землях с детишками своими Иванцем и Наташкой кооператив «Радуга». Дети, правда, жили в Городе и в сельском хозяйстве ничего не смыслили, но Алексей Иванович управлялся за себя и за них так ловко, что затрат «Радуга» не имела вовсе, а были одни доходы. Через два с небольшим года у Наташки и Иванца оказались под Городом в живописном месте двухэтажные коттеджи, а в самом Городе, в новостройке по трёхкомнатной квартире.

Всё бы хорошо, но за проделками старого директора уже внимательно наблюдали горящие от вожделения глаза лиц с криминальными наклонностями. В один недобрый день в кабинет Алексея Ивановича вошёл очень обаятельный человек, лукавая физиономия которого излучала неподдельную радость от состоявшейся встречи. Во всех подробностях, яркими красками описал он директору все его художества и предложил на выбор два варианта дальнейшей своей судьбы.

По первому варианту Алексея Ивановича ждало следствие, позорный суд, и конфискация преступно нажитой недвижимости. По второму он банкротил хозяйство, отдавал его под внешнее управление и с почётом уходил на пенсию со всеми детишкиными квартирами и коттеджами.

Алексей Иванович сидел мрачный, дышал как загнанный конь и выбрал второй вариант. Не откладывая дела в долгий ящик, он взял в банке огромный кредит и тут же омертвил его, вложив в явно провальный проект, и проделав эту нехитрую операцию несколько раз, пользуясь дотоле безупречной репутацией, довёл своё хозяйство до ручки, или до «кискина крика», как говорил дядя Вася. Через два года Новиковское ОПХ имело уже больше ста миллионов рублей долга, каждый год по десять миллионов убытка и было отдано под внешнее управление, а затем продано таинственному инвестору, имя и местонахождение которого знало лишь несколько человек на свете. Управляющим стало то самое лицо криминального вида, предлагавшее Алексею Ивановичу варианты его судьбы.

В частной беседе изложило лицо программу развития хозяйства: «На местных нам плевать, пусть выживают или спиваются – это их проблемы. Весной приезжаем, сеем, оставляем охрану. Осенью приезжаем, убираем, продаём урожай, засыпаем семена, оставляем охрану, уезжаем до весны».

Ни тётя Катя, ни дядя Вася с этой лаконичной программой ознакомлены не были и, как всегда, купили весной тридцать цыплят: десять несушек и двадцать бройлеров.

В конце июня тётя Катя сказала мужу, что зёрнышки кончились, и дядя Вася, уже седой, толстый, с одышкой, дождавшись вечерних сумерек, отправился на ток. Вместо деда Прохора с Тузиком ток охраняли совсем другие люди, привезённые Управляющим. В новое время привилегированными работниками хозяйства были вовсе не трактористы, комбайнёры и доярки, а именно эти охранники, получавшие за свой нелёгкий труд едва не впятеро против них.

Дядя Вася решил уклониться от встречи с незнакомыми людьми и, обойдя ток кругом, залез в одну из дыр в железном заборе, которая осталась ещё со времён Тузика. С удивлением обнаружил он, что от разгильдяйства, царившего при Алексее Ивановиче, не осталось и следа, все склады намертво закрыты и попасть в них совершенно невозможно. Но дядя Вася был хорошо знаком со складским хозяйством центрального тока и помнил, что есть ещё один небольшой склад, в котором раньше можно было выдернуть дверную накладку. Только бы новые хозяева не починили её!

Пробравшись к складу и выглянув из-за его угла, он внимательно осмотрел подходы к двери: кругом никого не было. Всё тихо, на всей территории тока ни одной горящей лампочки, и дядя Вася успокоился, полагая, что охранники спят или смотрят футбол по телевизору. Он подошёл к двери, потянул за пробой. И он подался.

«Ага, – обрадовался дядя Вася, – и у собственников не до всего руки доходят!»

Он дёрнул пробой посильней, и тот ещё немного подался. Вспоминая прежние походы в этот склад, дядя Вася прикинул, что в стене осталось не больше одного-двух сантиметров. Он пошатал пробой – болтается свободно. Просто заело где-то. Рычажок бы, нажать хорошенько и выскочит. Если поискать, железяк-то кругом много валяется.

Дядя Вася повернулся, ища на земле, и увидел в метре от себя пыльные носки ботинок. Он вскинул голову: перед ним стоял человек в чёрной бандане, на голову выше него ростом, выперев ему навстречу круглое брюхо, обтянутое майкой с белым черепом и надписью не нашими буквами. За ним чуть поодаль стояли ещё двое с бритыми черепами.

– Э, мужик! – сказал толстый. – Что за дела!? Ты чё здесь делаешь?

– Я? Ничего! Так просто, – сказал сильно растерявшийся дядя Вася. Ему сразу сделалось как-то томко, по спине поползли струйки пота, а язык стал сухим и твёрдым.

– Ты, п…р, не придуривайся! – сказал строго мужик, словно плеснув на него вонючими помоями. – Говори, чего в натуре потерял здесь?

– Вы, мужики, не того…, – обиделся дядя Вася на слово п…р. – Я здесь, между прочим, сорок лет проработал… На тракторах и комбайнах. Орденом награждён… Трудового Красного Знамени, – добавил он, словно это имело какое-то значение.

– А нам по… твой орден! Понял?! … Я спрашиваю, ты понял?!!!

И дядя Вася понял, что сейчас не до обид, потому что его, наверное, будут бить.

– Мужики, виноват, бес попутал. Цыплята у меня. Пшенички хотел взять. Может договоримся? Мне немножко.

– Не! Вы послушайте, этого чувака! Мы тебе сейчас такой пшенички насыплем! На, вот, держи карман!

И пузатый рванул дядю Васю за куртку, так что он пролетел мимо него и, получив удар от одного бритоголового, отлетел к другому, который вернул его толстопузому.

Дядю Васю били первый раз в жизни, и всё ему было внове. Он думал, что твёрдо стоит на земле и сбить его почти невозможно, и удивлялся той лёгкости, с которой его перемещали в пространстве.

Наконец, один из бритоголовых, вместо того, чтобы поймать его, подставил ножку, и дядя Вася упал навзничь, ударившись затылком о землю. В голове у него словно разбился сосуд тонкого стекла, как колба в термосе. Горячая тягучая боль вылилась из неё в голову и потекла сверху вниз к шее, вызывая мучительную тошноту.

Толстяк поставил его на ноги и спросил:

– Понял, чувак, что нехорошо воровать?

– Понял, – ответил дядя Вася слабым голосом.

– Будешь ещё сюда ходить?

– Не буду.

– Ну иди, – сказал вожак охранников и дал ему пинка под зад.

Дядя Вася упал на колени и пополз к воротам.

«Что же я делаю?» – подумал он, проползши метров десять и услышав за собой гогот весёлых охранников. Дядя Вася с трудом поднялся на ноги и поплёлся к манящим свободой воротам.

К счастью тётя Катя, словно сердце чуяло, вышла за калитку и ждала его, вглядываясь в белёсые сумерки позднего июньского вечера. Увидев, как идёт по дороге, спотыкаясь и качаясь словно пьяный, её муж, она бросилась навстречу с криком «Что с тобой, что с тобой?», приняла его обмякшее тело на свои плечи и потащила домой.

– Голова! Голова! – простонал он несколько раз и уже на крыльце упал и потерял сознание – на том самом месте, на которое двадцать пять лет назад поставил украденный ею мешок зерна участковый инспектор села Новикѝ.

Тётя Катя вызвала «Скорую», и дядю Васю отвезли в больницу, в реанимацию. На следующий день его отправили в город, позволив тёте Кате сопровождать его. Всю дорогу она молилась Господу, чтобы муж не умер по дороге, и он не умер. Вечером ему сделали операцию и удалили гематому. Трое суток дядя Вася был без сознания, и всё это время тётя Катя сидела рядом с ним.

В душе она чувствовала огромное напряжение, словно держит своего Васеньку за руки над глубокой чёрной ямой. Тётя Катя боялась, что не выдержит этого напряжения, заснёт, руки её ослабеют, разожмутся, и она упустит Васю в страшную тьму.

За эти три дня и три ночи слёзы прожгли на её лице много новых морщин и углубили старые. Но вот дядя Вася открыл глаза и посмотрел на неё.

– Васенька, родной ты мой! Ты очнулся. Милый, милый, не покидай меня, – шептала она, целуя его лицо так, чтобы не шелохнуть забинтованную голову.

– Спасибо! – прошептал дядя Вася, закрыл глаза и уснул.

И она уснула впервые за трое суток на поставленной добрыми медиками перед кроватью дяди Васи раскладушке. Ей снились странные сны, от которых остались у неё только ощущения: счастья, облегчения, тревоги и чего-то такого, что невозможно было передать словами и даже определить. Это что-то приснилось ей под самое утро, клубясь бесформенно и туманно. Наверное, это пыталось уловить свои очертания неясное их будущее.

Она проснулась, когда солнце уже смотрело в окно палаты, собираясь в самый длинный путь в году. Дядя Вася тоже проснулся и смотрел на неё.

– Доброе утро, Васечка, – сказала она.

И он ответил:

– Здравствуйте.

– Васенька, родной ты мой! – испугалась тётя Катя. – Ты не узнаёшь меня?

– Узнаю. Вы женщина из Хабаровского края. Я служил там пограничником. Только не помню, как вас зовут.

– Я Катя, Катя!

– Катя? Нет, прежде вас звали Леной. А Катю я не помню.

– Ну вспомни, вспомни! Родной ты мой, хороший! Я Катя, твоя жена! – говорила она в отчаянии, роняя на его лицо и руки слезы.

– Жена? Нет, не помню.

И тут только тётя Катя поняла, что наступил самый горький период в их жизни.

Дядя Вася быстро пошёл на поправку. Он стал есть, спать, не жаловался на боли и через три недели его выписали.

Наконец, тётя Катя привезла его из города на такси и ввела в родной дом. Уложив мужа отдыхать с дороги, она пошла взглянуть на хозяйство. Цыплята были живы и весело бегали по сараю. С того дня, как хозяева уехали из дому, их кормили и поили сердобольные соседи. Тётя Катя долго смотрела на них, а потом сказала с ненавистью:

– Будьте вы прокляты – всё из-за вас!

К концу лета она «поотрубала им бóшки», и приехавший сын забрал их тушки в Город, в морозильную камеру.

Память к дяде Васе так и не вернулась. В начале зимы он умер.