К дедушке Ване приезжают две женщины, очаровывают и продают ему всякой дряни на десять тысяч рублей. Поняв, что его обманули, дед впадает в ярость и готов уничтожить мошенниц. А потом всё меняется…
Дед Иван сидел у окна и клевал носом. Стоял жаркий июльский день. Дед только что пообедал, на улице было безлюдно, ветер лениво шевелил листья двух яблонек в палисаднике. В выцветшем голубом небе плавились остановившиеся облака. Позывы ко сну усиливало монотонное гудение заблудившейся осы, нечаянно влетевшей в комнату.
Вдруг старик вздрогнул: против окна остановилась маленькая белая машинка.
– Кого это принесло? – с досадой подумал он, потому что собирался лечь и часок вздремнуть.
Из белой машины выклюнулись как из яйца две женщины и пристально поглядели на него в окно:
– Зырк, зырк, – выстрелили они глазами. Дедушка даже пригнулся немножко, как солдат в окопе.
Через минуту гостьи уже стучались в дверь.
– Открыто! – сказал он громко и приосанился.
– Здравствуйте, – сказали они, вошедши с приятными улыбками, – мы к вам с презентиком.
Дед не больно-то знал, что такое «презентик», но чувствовал, что это не опасно.
– Заходите, заходите, – пригласил он приветливо, но не искренне.
Одна женщина была худенькая брюнетка с чёлкой, лет двадцати пяти в хлопчатом летнем платье – голубом с белым цветочным узором. Другая – блондинка лет сорока, чуть полнее подруги, но прямая, стройная, с приятным круглым лицом и большими, аккуратно подкрашенными, серыми глазами. На ней был белый костюм с короткими, до локтей, рукавами и глубоким вырезом, к которому тут же по зову природы устремился дедушкин взгляд.
У каждой женщины было в руках по пакету с не нашими буквами.
– Меня зовут Людмила, – сказала блондинка, – а это Анастасия.
А дядя Ваня представляться не стал. Он был вечный крестьянин и галантностям не обучен. Он только жестом пригласил их сесть на диван против себя.
– Мы представляем Ассоциацию помощи людям преклонного возраста, страдающих хроническими заболеваниями, – сказала Людмила и ласково улыбнулась дяде Ване. Такими красивыми глазами женщины не смотрели на него лет пятьдесят, и дедушка растаял.
Анастасия тоже чуть заметно ему улыбнулась.
– Мы посетили несколько жителей вашего села…
– Пять человек, – уточнила брюнетка.
– Да, пять. – согласилась Людмила. – Мы оказываем пожилым людям высокотехнологичную медицинскую помощь. Наши сотрудники закупили партию современных японских приборов, предназначенных для лечения широкого спектра различных заболеваний.
Дед Иван согласно кивнул. Он, действительно, ничего не имел против высокотехнологичной помощи пожилым людям и лечения широкого спектра заболеваний.
– Лечебное действие приборов основано на использовании свойств инфракрасных лучей и высокочастотных колебаний. Они показали высокую эффективность при лечении заболеваний желудка, кишечника, предстательной железы, почек, мочевого пузыря. Мы лечим даже рак.
Дед удивлённо дёрнул головой и причмокнул языком:
– Ишь ты!
– Скажите пожалуйста, как к вам обращаться?
– Что? – не понял дед.
– Как нам вас звать?
– Можно дядя Ваня, – неуверенно ответил он.
– Простите, – сказала Анастасия, встала и внимательно посмотрела ему в глаза.
– Дядя Ваня, судя по цвету радужной оболочки, вы страдаете простатитом, а, если сказать вам правду, он уже перешёл в аденому. Я не ошиблась?
– Да, ужасно мучусь. Такие боли…
– Простамол принимаете?
– Потребляю, но мало помогает.
– Дядя Ваня, вам просто жизненно показано применение нашего прибора. Хорошо, что у нас остался один, – Людмила полезла в пакет и вытащила пластмассовую коробочку с голубым верхом и белым низом. Коробочка была обмотана проводами.
– При высокой эффективности этот электронный лечебный прибор крайне прост в использовании, – сообщила она, встала, близко подошла к деду Ивану и положила перед ним коробочку.
Дед напрягся от близости красивой женщины. Лицо её оказалось прямо против его глаз. Тонкий приподнятый носик, чистая белая кожа. И прекрасные льняные волосы, свёрнутые в тугую причёску, спускающуюся с затылка к открытой шее. Старик еле отвёл взгляд на предложенный к осмотру «электронный лечебный прибор».
– Смотрѝте, – сказала Людмила, – нажимаете зелёную кнопочку. Видите, прибор включился.
Действительно, на приборе зажглась красная лампочка, внутри что-то приятно зажужжало. Людмила размотала провода, заканчивавшиеся круглыми штырьками.
– Это электроды, – пояснила она, – один берёте в рот, другой прижимаете к больному месту.
Людмила взяла один штырёк губами, другой прижала к правой руке. Она тоже была белая, полная, с бледно-розовыми ноготками:
– Например, так делаете, если болит рука.
– Не показывай на себе, – заметила Анастасия.
– А если этот… простатит. Как тогда? – спросил дед.
Людмила чуть-чуть подумала, но сказала без сомнения:
– Один электрод зажимаете во рту, а другой вставляете, извините, в задний проход.
Дед не смутился: дело-то ведь житейское. А она врач – во всяком случае он так её воспринял.
– Продолжительность сеансов – по пятнадцать минут утром и вечером перед сном. Один курс – две недели.
– И всё пройдёт?
– Будете, дядя Ваня, как молодой! Через месяц можно повторить – вылечитесь наверняка. Ведь это мучительная болезнь?
– Ох, мучусь – ночами не сплю. Только задремлешь, надо бежать.
– Я знаю! Мой отец тоже болел. Но я его вылечила этим прибором. С тех пор не расстаётся с ним. А сейчас жениться собрался. Нашёл себе старушку в соседнем доме, – она улыбнулась, и посмотрела на деда.
Ах, какие же у неё были чудесные серые глаза с тонким ободком вокруг радужной оболочки! Просто не оторваться.
– Дядя Ваня! Хотите избавиться от вашего недуга? – Людмила задала этот вопрос, чтобы вернуть его на землю.
– Да, да, есть такие мечты, – спохватился старик.
– Тогда советую вам купить этот прибор? Он стоит всего пять тысяч рублей. Ведь это недорого?
– Хоть какие деньги отдам, чтобы эта гадость прошла.
– Ну и правильно! – сказала Людмила и снова села рядом со своей спутницей. – Этот прибор стоит дороже, но наша ассоциация является благотворительной. Есть богатые люди, которые вкладывают свои деньги в здоровье населения. Но вас это не должно смущать. Денег у них много, они не знают, куда их девать, вы ничего им не будете должны, даже морально. Значит, берёте?
– Беру, беру. Пять тысяч за такой хороший прибор не жалко. Сейчас принесу деньги.
Дед пошёл в соседнюю комнату. В шкафу, в ридикюле, оставшемся от покойной жены, вместе с паспортом, пенсионным удостоверением и СНИЛСом лежали его деньги – восемьдесят тысяч, накопленных за несколько лет из остатков пенсий. Он вынул пятитысячную купюру и вернулся в переднюю комнату, которую называл залом.
– Мы вам оставим дополнительно две батарейки, – сказала Людмила, принимая из его заскорузлых рук деньги, – и вот, инструкцию к прибору.
Она достала батарейки и тоненькую книжку из пакета.
– Вы совсем один живёте? – спросила она, ласково взглянув ему в лицо.
– Один, – ответил дядя Ваня.
– А кто вам варит, стирает?
– Я сам. Я всё умею. Жена пять лет не вставала. Ноги перестали ходить: и варил, и стирал ей. А после того, как умерла, продолжаю по привычке. Шесть лет уж один живу.
– А сегодня что варили?
– Куриная ножка у меня была – вермишелевый суп сварил.
– Наверно, скучно одному-то?
– Скучно! До того скучно, что просто стены съедают. По двору похожу, курочек накормлю, а потом всё равно ведь сюда возвращаться. Иногда к соседям схожу. У меня хорошие соседи. Но надоедать тоже нельзя. Посижу полчаса и домой.
– А детей нет?
– Детей много: трое в городе: два сына и дочь, третий сын, Сенька, здесь живёт, а всё равно один да один. Городские редко приезжают, Сенька работает. После работы и в выходные ему тоже некогда. Он картины рисует: лес, речку, церкви. Сейчас в отпуск поехал …. Ну здесь вот, где горы…
– На Алтай, наверное?
– Вот, вот. Туда со всей России едут. Он уже несколько раз был. Красивые места рисует. Потом на выставки возит. Хвалят, однажды даже премию дали.
– А в город к кому-нибудь из детей переехать не думали?
– Не пойдёть. Я здесь привык. И жена тут похоронена. Уж я рядом с ней…
– Дядя Ваня, а кроме простатита вы ещё чем-то болеете? – вмешалась Анастасия.
– Давление замучило, сердечко барахлит, и ночью иногда плохо делается.
– А что плохо?
– Ну не знаю… Плохо и всё. Встаю, похожу, гимнастику поделаю. Живот помну. Как желудок заработает, легче становится. Тогда ложусь, подремлю, да только утро уже. Вот и хожу потом целый день как пьяный.
– А вы, извините, пьёте?
– Раньше потреблял. А как за женой стал ходить, нельзя стало. Она каждую минуту могла попросить повернуть, или попить подать. Как быть пьяным? – Никак нельзя. А потом и сам стал прибаливать – не помню, когда и пил последний раз.
– Сейчас редко такие мужья встречаются. Большинство, чуть трудно станет, убегает от семьи, как ребёнок от горшка, – сказала Людмила.
– И у меня после того, как ребёнок заболел, муж сразу к другой сбежал, – сообщила Анастасия. – Ну, ладно, это вам неинтересно. Вы то ещё какие-нибудь лекарства пьёте?
– Потребляю. Целый мешок имеется.
– Можно посмотреть, что вы принимаете?
Дед встал, открыл тумбочку, стоявшую рядом с диваном и выставил на стол матерчатую сумку с лекарствами.
– Это я потребляю от давления, – начал он объяснять, – это от сердечка…
Гостьи его поднялись посмотреть, Людмила снова оказалась близко, близко, даже коснулась своим плечом его плеча, и он почувствовал тепло, исходящее от её тела и тонкий запах духов.
– Дядя Ваня, каптоприл от давления давно не принимают. Он неэффективен. Вы не заметили, что он вам не помогает? – спросила она и посмотрела ему в глаза.
Старик совсем опьянел, и с трудом понял её вопрос:
– Правда. Плохо помогает. Иногда целый час жду, пока снизится.
– Вам надо принимать таблетки каждый день, – сказала Анастасия. – А вы, как я поняла, принимаете ситуативно. Повысилось давление – вы принимаете, не повысилось – вы не принимаете. Это плохо. Так-то вас может инсульт долбануть. Для гипертоников таблетки тот же хлеб. Вы ведь хлеб каждый день едите, каждый день надо и таблетки принимать. Я вам вот эти таблетки рекомендую. Новейший швейцарский препарат. Его недавно опробовали. На сегодняшний день он считается лучшим средством для поддержания нормального давления. Правда дороговато стоит.
Анастасия вынула из своего пакета четыре упаковки, посмотрела и сказала:
– Четыреста рублей упаковка – вчера только получили. Вам надо на месяц четыре упаковки. Будете брать?
– Давайте, – согласился дед.
Брюнетка отложила упаковки на дальний край стола:
– Утром и вечером по одной таблетке. Вечером раскроете упаковочку и примете первую таблетку.
– А от сердца у тебя таблетки остались? Германского производства? – спросила Людмила.
– Не помню, кажется я всё отдала той бабушке, у которой мы только что были. – Постой, сейчас посмотрю получше… Ой, осталась упаковка.
– Слава Богу. – облегчённо вздохнула Людмила. – Дядя Ваня, от сердца вам обязательно надо принимать лекарство. Вот это очень хорошее средство. Если ночью заболит, куда вы пойдёте? А тут одна таблетка снимет боль за две минуты. Обязательно возьмите.
– Спасибо, спасибо вам, – ответил старик, млея от её взгляда и того, что эти красивые женщины снизошли до него со своей заботой.
– Оно вам надолго хватит. Там тридцать таблеток. А у вас ведь не каждый день приступы бывают.
– А это что? – удивилась Анастасия, вытащив из стариковской сумки стетоскоп?
– Это слушалка. Когда с давлением плохо становится, я постучу в стенку, и тогда приходят сосед или соседка с аппаратом – давление мерить, у неё аппарат, а у меня слушалка. У неё и своя есть, да чтобы не таскать…
– Дядя Ваня! А если соседей нет дома?
– Бывают такие случаи. Тогда ничего не поделаешь.
– Зачем же такие сложности. Мы продадим вам портативный аппарат для измерения давления. Вы всегда сами сможете его померить, и от соседей не будете зависеть. Он удобен тем, что можно на запястье надеть, и никакие слушалки не нужны.
– Хорошая штука. Давно была мечта купить такую.
– Вот и купите. У нас он подешевле, чем в аптеке.
– Ох! Повезло мне сегодня. Сколько я должен?
– Тысяча шестьсот – таблетки от давления, восемьсот – от сердца, и аппарат две триста – четыре тысячи семьсот рублей, – сосчитала Людмила.
Старик долго копался в соседней комнате и, вернувшись сообщил:
– Мелких денег нет, вот пять тысяч. У вас есть сдача?
– Нету, к сожаленью, но вы не волнуйтесь, – сказала Анастасия, – мы сейчас разменяем в вашем магазине и привезём триста рублей.
– Простите, дядя Ваня, вы здесь давно живёте? – спросила Людмила.
– В этом доме уже пятьдесят пять лет. А в Сибири с сорок первого года. Раньше жили в Смоленской области. Когда немцы стали подходить, убежали сюда к маминой сестре. Всё мечта была – вернуться. Мать говорила: кончится война, пешком уйдём к себе на речку Вазуза. Да не получилось. Отец погиб где-то под Москвой, зимой получили похоронку. У матери нас пятеро. Я младший, и мне только три года. У тётки тоже пятеро, и мужа убили как у нас. Есть нечего – что там мать в колхозе получала. Картошки у тётки совсем мало – на нас ведь не сажала. Тогда мать старшему моему брату говорит: «Иди-ка ты, Саня, милостыню просить». Вот и ели мы то, что он принесёт. А у тётки была старшая дочь Валюшка. Ей было, когда мы приехали, шестнадцать лет, а она уже работала на ферме дояркой. И стала нам, младшим, каждый день с работы молоко приносить. А вы же знаете, как строго тогда было. Надолго сажали за воровство. Моя мама ей говорила: «Не надо, Валюша, боюсь, поймают тебя». А она: «Я сама, ужас, как боюсь, но не могу смотреть, как маленькие от голода пухнут». И всю зиму носила. Она нас и спасла. А весной поймал её завфермой. Судили. Дали семь лет, – дед замолк, комок подкатил к горлу от этих воспоминаний.
– Вернулась? – спросила Людмила.
– Вернулась, но совсем больная. Туберкулёзом там заболела. Как сейчас помню, пришла однажды утром мать – мы уже отдельно от тёти жили – и говорит: «Наша Валюша умерла». Двадцать пять ещё не было. Вот скажите: «Она кто, воровка или…», – дед опять замолк, справляясь со спазмом в горле.
– Люда, нам пора, – сказала Анастасия.
Они встали и направились к двери. Он пошёл за ними. Вдруг Людмила повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза нежно и печально:
– Милый, милый вы мой дядя Ваня! Если бы вы только знали, как важно то, что вы сейчас рассказали! – она неожиданно привлекла его к себе упругими беленькими ручками и поцеловала в щёку.
– Ох! Спасибо! – сказал он, совершенно растерявшись, и не зная, что говорят в таких случаях таким женщинам, как Людмила.
Дед был немножко пьян. Чего бы он сейчас не сделал для этих милых женщин. Но что он мог для них сделать? Ах да!
– Подождите! – вскрикнул он, – я вам яиц дам! Они домашние, свежие, только из гнезда!
– Нет, нет, не надо! Нам далеко ехать, перебьём ещё, – ответила Анастасия.
Последний раз мелькнули перед ним завораживающие глаза Людмилы:
– До свидания, дядя Ваня, вы мне очень и очень понравились, – и она исчезла за дверью.
Дед кинулся к окну, чтобы ещё раз увидеть её. Анастасия садилась за руль. Людмила, сидя на пассажирском сидении, изящно втянула в кабину правую ножку в голубой туфельке, дверца захлопнулась, и маленькая белая машинка увезла её прочь вместе с льняными волосами, чудесными серыми глазами, и белым костюмчиком с короткими рукавами. Но нет! Он не последний раз её видит – они ведь привезут сдачу.
Старику уже не хотелось спать. Он чувствовал, что только что с ним случилось что-то необыкновенное, чего давным-давно не было, а может не было никогда.
Конечно, были у него женщины
Во всех его прежних отношениях было что-то торопливое, грязное, что приходилось прятать, или такое, за что становилось стыдно самому.
И вот на восьмидесятом году жизни он увидел женщину, которой можно просто любоваться, с радостью ставить её выше себя и благословлять жизнь только за то, что она есть.
Сколько тусклых, бессмысленных лет он прожил, когда надо было вставать без мыслей, без чувств по утрам, ходить на работу, приходить домой, задавать скоту сено, таскать в пригон воду, из пригона вывозить навоз, резать скотину, мясо отправлять детям в город; весной пахать огороды, сажать бездну картошки, выкапывать осенью, чтобы скормить большую часть скоту, опять отправлять детям, выбрасывать весной из погреба гниль; смотреть, как старится, дурнеет, сварливеет, страдает и умирает жена, а потом также, тупо и бесчувственно, как бык на бойню, идти к собственной смерти.
И когда он смирился с тем, что всё в нём умерло, явилась она, и чёрно-белый мир стал ярким и радостным. Он видел её не больше получаса, но все мгновения остались в его памяти. И когда эти мгновения вставали перед его внутренним взором, когда он вновь видел её глаза, причёску, ощущал на лице её губы, всё его существо приходило в восторг: сладко билось сердце, по телу стремились волнующие токи, и каждая клеточка трепетала и радовалась жизни. Старик не мог поверить, что такое возможно в восемьдесят лет, но это было правда. Жизнь в нём не погибла, а лишь замерла под гнётом житейского дрязга, и вот вырвалась из-под него, как весенний ручей из-подо льда, и он снова жив, жив!
Дядя Ваня не мог бы сказать, сколько времени продолжалось это сладкое забытьё, но вдруг совершенно обессилевшая оса ударилась ему в лоб и упала на пол. Он вздрогнул, машинально наступил на неё ногой, и какая-то тревога ворвалась в мир его грёз. Не оса была причиной этой тревоги. Прошло достаточно времени, а женщин со сдачей не было. Он прильнул почти к самому стеклу, но соседский гараж позволял видеть только часть магазина, и никакой машины там не было. Старик вышел из дома, подошёл к калитке, пронзил улицу взглядом: маленькой белой машинки не было видно. Дед Иван вышел со двора, сел на скамейку перед оградой палисадника. Смутные сомнения закрались в его голову. Прошло ещё четверть часа. Сомнения становились всё сильнее. Но он просто не мог, не в силах был поверить.
У соседа хлопнула дверь – значит, он вернулся с работы. «Пойду-ка к нему», – решил дед.
Соседа звали Денисом. Он был в районной администрации не большим, но всё же начальником. Его жена Елена Владимировна работала врачом в ЦРБ1.
– Привет, дядя Ваня! – сказал Денис. – Садись, пообедай со мной или уже поужинай.
– Нет, я обедал.
– Что варил? Небось, вермишелевый суп?
– Вермишелевый суп.
– Какой-то ты сегодня озабоченный.
– Мне триста рублей сдачи должны, а не привезли…
– Плюнь, дядя Ваня. Не велика беда – триста рублей. А кто не привёз-то?
– Ну как тебе сказать? Приезжали ко мне сегодня две женщины. Хорошие, добрые: одна чёрненькая, другая светленькая. На машинке такой маленькой, белой. Продали мне коробочку для лечения простатита, потом ещё аппарат – давление мерить – и разные лекарства.
– И за сколько тебя эти хорошие женщины облагодетельствовали?
– Всё стоит девять тысяч семьсот. Я им дал десять тысяч – у меня мелких не было. Они обещали триста рублей сдачи привезти, а почему-то не привезли.
– Ну ты даёшь, дядя Ваня! Они тебя похоже, не на триста, а на все десять тысяч обули! Ты что, ни разу не слышал про эти коробочки? Про них уже сто раз по телевизору говорили. Включаешь, а там лампочка горит, и жужжит внутри, будто там майский жук сидит. Так?
– Точно. Всё так, как ты говоришь, – ответил дед удручённо.
– Телевизор надо внимательно смотреть, дядя Ваня. В городе десять лет назад целую банду пересажали за такие коробочки. Ты сколько раз мне говорил, что кругом одно шпионство да мошенство, а сам попался как лох.
Дед покачал головой:
– Неужели обманули? Такие приятные женщины. Такие уважительные… Так хорошо со мной поговорили…
– Ну, давай, тащи свои подарки, посмотрим.
Через две минуты дядя Ваня выгрузил на стол перед Денисом всё недавно приобретённое имущество.
– Ну-ка, посмотрим, что они тебе втюхали.
– Это прибор от простатита, – стал объяснять дядя Ваня. – Вот так его включаешь.
– Вижу, вижу. Внутри жужжит, лампочка горит. Дальше что?
– Этот провод берёшь в рот, а этот …
– Ну понятно. Что бывает если соединить два провода?
– Короткое замыкание, что ли?
– Да, искра-то точно должна проскочить. Смотри что здесь произойдёт. Свожу два провода, и что? И ничего. Хоть в рот бери, хоть в задницу втыкай. Так?
– Похоже так…
– Значит провода отдельно, батарейки отдельно. Посмотрим аппарат для измерения давления. На вид хороший, новый. Давай руку. Накладываю на запястье. Нажимаю кнопку… Сейчас манжета должна надуться… Фиг в сумку. Не работает. Что ещё?
– Лекарства: это от давления, а это от сердечка.
– Дед, сколько раз тебе говорить? Какое у тебя сердечко? Ты вон какой здоровила: не сердечко, а сердце! Сволочи, упаковали, так что не откроешь. Ничего, я ножом… Ну смотри, дед.
– Сказали германские и эти, не помню какие… Тоже очень хорошие.
– Германские! Смотри: активированный уголь за три копейки. А ну-ка эти? То же самое. Видишь?
– Вижу! – выдохнул дед. – Ай-яй-яй. Такие хорошие женщины… Так душевно со мной говорили. А оказывается, только притворялись. Сейчас, наверное, едут и смеются с меня: здóрово мы этого дурака провели. А и правда дурак! Ой, дурак!
– Ладно, дядя Ваня, не огорчайся. Слушай! Давай в милицию позвоним.
– А позвони. Может Ромка наш работает, поищет их. (Ромка был внуком деда Ивана – Сенькин сын – и работал в милиции, как по-прежнему называл старик, хотя милиция уже несколько лет называлась полицией).
– Ну давай, позвоним. Думаю, их уже след простыл, но, как говориться, испыток не убыток.
– Давай, Денис, попробуем.
Денис набрал номер:
– Полиция? Кто? А, Артём! Здорово! Тут такое дело. К моему соседу приезжали две дамы. В общем облапошили старика на десять тысяч рублей… Белая машина, по описаниям «Ока». Да, одна брюнетка, другая блондинка. Что ты говоришь!? Вот хорошо, сейчас обрадую его. Спасибо, спасибо! Приехать? Посмотрим, может приедем. Ну до свидания.
Денис положил трубку:
– Повезло тебе, дядя Ваня. Поймали их. Они уже в полиции. Оказывается, эти душевные женщины не тебя одного обули. До нас кто-то звонил, милиция уже ждала их на выезде. Сказали, чтоб ты приехал, заявление написал. Поедешь?
– Поеду! Какие сволочи. Как прикидывались… Даже поцеловала меня одна. А я дурак, уши развесил. Про жизнь свою рассказал им…
– Психологи. В душу влезать они умеют. Иди, переоденься, а я поем тем временем и поедем. Я быстро. Эээ! Фуфло это здесь оставь, с собой в полицию возьмём. Вещественные доказательства…
В райцентр доехали за пятнадцать минут. Двухэтажное здание районной полиции находилось на центральной улице в глубине двора, окружённого низким металлическим забором, покрашенным в голубенький цвет. За ним сплетались ветвями клёны, свесили ветки берёзы. Две машины ВАЗ с синей полосой и белой надписью «милиция» на ней, с российским триколором на дверке, стояли по обеим сторонам въезда; полицейский уазик, также оформленный, ожидал кого-то, едва не наехав на входные ступени. Ещё до того, как Денис аккуратно зарулил во двор, стараясь не задеть полицейские «Жигули», дед увидел чуть в стороне слева от здания знакомую белую машинку, упёршуюся в заросли полыни. Мошенниц в машинке не было.
Как противно было деду! Он-то думал… А, оказывается, и это враньё. Всё на свете враньё и притворство! Убить их мало, паршивок! А он-то! Дурак! Эх ты, старый осёл! Поверил! Нет не бурлят весенние воды в декабре, и если тебе под восемьдесят, не мечтай, не верь, сиди тихо, как положено в твоём возрасте, и терпеливо жди околеванца. Но каким дураком они его выставили, как нагло посмеялись. Деду было ужасно обидно – коротка дорога от любви до ненависти.
Денис поставил свою «Тойоту» рядом с белой «Окой», и они с дедом вошли в здание. По фойе ходил внук Ромка. Он, как мечтал дед, дежурил. На поясе у него висела кобура с пистолетом. Слева за загородкой сидел другой милиционер, сказавший при их появлении:
– А, Денис Павлович! Проходите. (Денис иногда хвастался: «Я к любому делу гож, я в любые двери вхож»2, – сегодня дед убедился, что правда).
В коридоре, перед первой же дверью дед увидел Людмилу и Анастасию.
– Ромка! – завопил он, взорвав приличествующую госучреждению тишину, – Дай мне скорее пистолет, я их сейчас расстреляю! – и, грозный, вспотевший, двинулся к подругам.
Анастасия испуганно отпрянула в глубь коридора, а Людмила не шелохнулась. Она прислонилась к стене, заложив руки между ней и белым костюмом, чтобы не испачкать его, и спокойно смотрела на грозно приближающегося старика.
– Дед! Прекрати сейчас же! – схватил его за руку Ромка.
– Дядя Ваня! Ты что разбушевался? – окликнул Денис.
– Негодяйки! Вы с меня смеялись!
– Мы не негодяйки, – сказала Людмила, – и мы не смеялись.
Она смотрела на деда чистыми глазами, и взгляд её будто бы честный, но несомненно притворный ещё больше разъярил деда.
– А это что? Денис, давай сюда их лекарства! Лечебные приборы! Вас бы этими приборами лечить!
– Дядя Ваня, я вас правда полюбила, а вы меня убить хотите.
– Полюбила она меня!!! Чтобы обдурить! Молодец! Хорошо притворялась! Прямо артистка! Мне теперь всё понятно: «Таблетки из Германии! Лучший в мире препарат!». А коробочки с нашей помойки!
– Дядя Ваня, мы вам всё объясним…
– Я вам сейчас так объясню! Ромка, давай пистолет!
Дверь кабинета открылась, и вышедшая милиционерша в форме старшего лейтенанта сказала:
– Что тут за крики? Ведите себя прилично, гражданин! А вы заходите, – она посмотрела на Людмилу, потом на Анастасию. – Запишем ваши показания.
Дед с Денисом остался ждать, когда вызовут и их. Наконец, открылась другая дверь, и из неё вышел, опираясь на палочку Василий Антонович Завражнов – толстый старик, с короткими снежно-седыми волосами, в пиджаке с Орденом Отечественной войны. Он тяжело дышал, ноги подрагивали. За локоть его поддерживал сын Борис Васильевич – сам-то семидесятилетний старик: с седой бородкой и длинными волосами.
– Здорово, Иван, – сказал Василий Антонович. – Тебя тоже об…?
– На десять тысяч.
– Повезло тебе, меня на пятнадцать.
– И участниками войны не побрезговали, – всплеснул руками Денис. – Ничего святого нет.
– Следующий, – раздалось из открытой двери.
Дед вошёл с Денисом. За столом сидел майор, который тоже оказался Денисовым знакомым.
– Здорово, Владимир Робéртович, – поздоровался Денис. – Вот соседа привёз. Иваном Николаевичем зовут. Его тоже сегодня обдурили. Помоги ему маленько, а то у него с грамотёшкой плоховато.
– Хорошо, Денис Павлович. Помогу, как смогу. Ты подождёшь, пока мы кончим?
– Подожду.
– Ну что, Иван Николаевич, давай писать заявление на твоих обидчиков.
– А что писать?
Майор подал ему два листа бумаги: один чистый, другой исписанный – образец.
– Здесь, справа, в верхнем углу, перепиши вот это из образца: «Начальнику ОВД администрации такого-то района, подполковнику милиции Черкашину Евгению Станиславовичу» – запомнил? Как наш район называется, надеюсь, тоже знаешь? Вот до сюда перепиши, потом я тебе дальше продиктую.
Дед нацепил на нос предусмотрительно взятые с собой очки и стал старательно выписывать буквы. Он вспотел от напряжения – ведь лет двадцать ничего не писал.
– Всё, написал, – сообщил он через четверть часа.
– Давай сюда… Дед, ну что ты написал? От Ерофеева Ивана Николаевича – правильно. А дальше: проживающего… и ты пишешь адрес, что в образце. А надо было твой адрес.
– А! – хлопнул себя дядя Ваня по лысине. Что теперь делать?
– Придётся переписать.
Дед принялся писать шапку снова и опять опростоволосился: пропустил целую строчку и подполковника переименовал в Черкасова.
– Фу! Давайте Дениса позовём. Всё равно у меня не получится.
Майор вышел и через минуту вернулся с Денисом:
– Не выходит ничего у твоего соседа.
– Давай я напишу. Ты же видишь, он не великий грамотей.
– Ну пиши, а то будем до ночи сидеть.
Денис быстро написал то, над чем дед трудился полчаса.
– Дальше?
– Дальше в середине строки: «Заявление», во второй строке посередине – «о совершении преступления», в скобках – мошенничества. Прошу Вас принять меры по привлечению к уголовной ответственности по статье 159 УК РФ гражданку Горбунову Л.С., проживающей по адресу: – вот этот адрес перепишешь – майор подал Денису бумажку с написанным адресом, – и гражданку Звягинцеву Е.А., проживающей по адресу: вот её адрес, которые обманным путем похитили у меня денежную сумму в размере десяти тысяч рублей.
– Есть такое дело. Написал.
– Описывай дальше, как дело было.
Денис писал минут десять, останавливаясь и обдумывая. Наконец предъявил результат, и майор прочитал:
– Десятого июля две тысячи восемнадцатого года по месту моего жительства приехали гражданки Горбунова Л.С. и Звягинцева Е.А. и предложили приобрести у них электронный прибор для лечения различных хронических заболеваний, аппарат для измерения артериального давления, четыре упаковки лекарственных средств для нормализации давления, упаковку препарата для лечения сердечных болезней. Я согласился приобрести все эти товары и заплатил за них десять тысяч рублей. Через некоторое время я обнаружил, что проданные мне электронный прибор для лечения хронических заболеваний и аппарат для измерения артериального давления не работают, а вместо лекарственных средств в упаковках находился обыкновенный активированный уголь. Пойдёт?
– Пойдёт. Дальше ко всему этому надо приделать хвостик, – сказал майор, – Пиши: «Таким образом, гражданки Горбунова Л.С. и Звягинцева Е.А., введя меня в заблуждение, обманным способом завладели принадлежащими мне денежными средствами в размере 10.000 рублей, то есть совершили мошенничество с причинением мне значительного материального ущерба. Учитывая изложенное, руководствуясь статьей 141 УПК РФ, прошу Вас дать указание о возбуждении уголовного дела по факту совершения мошенничества Горбуновой Л.С. и Звягинцевой Е.А. Об уголовной ответственности по статье 306 УК РФ за совершение заведомо ложного доноса мне известно».
Денис оформил «хвостик» и передал бумагу майору. Тот прочитал, кивнул и протянул её дяде Ване:
– На, дед, распишись.
Дед поставил свои каракули.
– Как думаешь, Владимир Робéртович, дойдёт дело до суда? – спросил Денис. – Не замнут, на тормозах не спустят?
– Если у них нет мохнатой лапы, мы их посадим – это уж будьте уверены. Нам тоже надо план выполнять по раскрываемости. А тут дело ясное. Отчаянные бабы, напролом пёрли. В четырёх районах наследили. Намошенничали на двести пятьдесят тысяч. Никого не щадили: ни ветеранов, ни инвалидов. Они у вас в селе одну бабку охмурили: она едва живая, вся трясётся. В общем, никакой совести у бабёнок, помутились на деньгах.
– Да, правда бессовестные, – согласился дед, – обманывали, а смотрели так, будто чистую правду говорили. Ни разу не запнулись.
– Дед, ты подожди меня у машины, я сейчас приду, – сказал Денис, как только они вышли от Владимира Робéртовича, и пошёл куда-то по коридору быстрыми шагами.
Дядя Ваня вышел на улицу. Тени от деревьев подобрались уже к машинам Дениса и мошенниц. Пахнуло вечерней прохладой. Машина была закрыта, дед зашёл за неё в подступившую тень и прислонился к багажнику. К «Оке» пришли и Людмила с Анастасией (он не обратил внимания на инициалы в своём заявлении и по-прежнему считал её Анастасией). Они не заметили деда за тонированными стёклами:
– Ну, Люда, всё пропало! И мы влипли.
– Не паникуй! Я всё возьму на себя: моя идея, всё делала я, ты только помогала. Поняла? Будем биться. Надо ещё что-то придумать. Я на все законы наплюю, совесть задушу и вырву из себя, только бы его спасти. Может удастся квоту пораньше получить. А нет, пойду…
Куда пойдёт Людмила, если «нет», дед не услышал, потому что дверки захлопнулись, белая машинка откатилась назад. Они увидели его, но быстро отвели глаза. Сидевшая за рулём Анастасия развернулась направо и медленно выехала со двора. Такого горя, какое увидел старик на их лицах через лобовое стекло, он не видел никогда.
Всю обратную дорогу дед не проронил ни слова. Он смутно чувствовал, что сделал что-то нехорошее.
Назавтра он целый день бродил по двору, потом пошёл гулять по совхозу, вернее, по бывшему совхозу. Кругом стояла тишина, всюду запустение, лишь в мастерской кто-то стучал молотком: стояла самая сенокосная пора, но коров в совхозе давно извели, и сено было не нужно.
Вечером он отправился к Денису.
– Знаю, что откажешься, но пригасить должен: садись, поужинай.
– Нет, я ужинал.
– Чем занимался сегодня?
– Курочек покормил. В магазин сходил.
– Что купил?
– Пачку масла и такой вот кусочек сыра. Сыр был раньше сто восемьдесят рублей, сейчас двести пять. Масло стоило девяносто, стало сто десять. А прибавили триста рублей. Они с нас смеются!
– Смеются, дед, смеются.
– Ещё по совхозу погулял. На шестисотник3 заходил. Ой-ёй-ёй! Всё развалили. До самого фундамента.
– Ты бы, дед, откормочник посмотрел. Со стороны дороги – вроде стоит, а с трёх других и нет ничего. Кто растащил? Да сами люди и растащили. Строят себе что-то и бомбят.
– Такой совхоз был! Сколько денег потрачено! Дааа! Кругом одно шпионство.
– Шпионство не у нас, а повыше. У нас тачками и подводами, там вагонами и составами. Смотрел Никиту Михалкова? Как Томскую тайгу в Китай продают? Вот это шпионство.
Помолчали. Потом дед сказал:
– Я вот походил, подумал. Что-то сомневаться стал.
– В чём же ты, дед, сомневаешься.
– Плохо я, кажется, сделал, что заявление написал.
– Отчего же плохо?
– Ну подслушал я, как они говорили. Эта светленькая – Людмила – сказала: «Я совесть задушу, а его спасу». Помнишь, я тебе говорил про Валюшку. Она ведь тоже воровала, но нас спасала. Может и они мошенствовали, чтобы кого-то спасти? Я и Людмиле про Валюшку рассказал. Как-то она… Расстроилась, что ли. Чуть не плакала, и сказала, что это для неё важно, а потом меня поцеловала.
– Любишь ты, дед, вспоминать, как женщины тебя целовали.
– Есть такая слабость.
– А кого она спасает-то?
– Вот это я не расслышал. Но видел, что лицо у неё вчера было такое… Будто мать умерла. У той и у другой. Посадить девчушек за десять тысяч, когда они кого-то спасают? – Не пойдёть! Не прощу себе! Как быть? Может забрать заявление?
– Ну это, дед, несерьёзно. Сегодня написал, завтра забрал. Да их не за тебя собираются судить. Они в пяти районах набедокурили. Двести тысяч с лишним у людей забрали! Подожди, дед, не пори горячку. Если что, успеешь на суде от обвинения отказаться. Ты ведь толком ничего не знаешь. Что ты там услышал – сам не знаешь. Иди, спи себе спокойно, дальше видно будет.
Дед на этом успокоился (что можно в суде отказаться), но не очень. И с тех пор Людмила и Анастасия не шли у него из головы.
В начале декабря дед получил повестку: мол, судебное заседание по вашему делу состоится в среду шестого декабря в десять часов. Вы вызываетесь в качестве потерпевшего.
За два дня до назначенного над мошенницами суда стояла чудесная погода. Вечером дед решил прогуляться. Он с начала зимы гулял почти каждый день и чувствовал, что после прогулки спит лучше. Было тепло, воздух лёгкий и свежий, и совсем отвесно с неба опускался снег – редко в последнее время выдаётся в Сибири такая погода. Маршрут его проходил вокруг магазинов, клуба и конторы бывшего совхоза. У продовольственного магазина он встретил Бориса Завражнова – сына обманутого ветерана войны:
– Что, Иван Николаевич, повестку-то в суд получил?
– Получил. А ты?
– Ну и я тоже. Ты кем идёшь – потерпевшим или свидетелем?
– Написано, что потерпевшим.
– Нет, мы с отцом свидетели. Не спрашивай, откуда я знаю, но у этой-то, которая помоложе, маленький сын имеется, а у него порок сердца. А вторая – её подруга. Так вот они эти деньги для мальчишки собирали на операцию. Понял? Как отец узнал, так сразу мне сказал: «Иди забери заявление. Мне государство пятьдесят тысяч платит, а я жалею пятнадцать больному ребёнку!? Мне ж позор и на том свете будет». Ну я пошёл и забрал.
– Что ж ты мне раньше не сказал?! Эх, Борис, Борис! Какой же я дурак. Да что дурак, сволочь я! Ну я же видел… По глазам видел, что они хорошие женщины. Что ж я наделал! В милиции кричал, как болван, «дай мне, Ромка, пистолет, я убью этих негодяек». Эх, эх!!!
– Да ты не опоздал ещё. На суде скажешь, что не имеешь к ним претензий. А судить их всё равно будут, и осудят – вот увидишь. По фиг им: отозвали мы или нет. Им план по раскрываемости надо выполнять. Дай Бог, чтобы условный срок дали. Ох, до чего мы дожили, Иван! План-то нынче главнее, чем в плановой экономике. Сейчас везде план. Милиция план выполняет по преступности и раскрываемости, гаишники – план по штрафам, больница по посещаемости. В наше время-то было, чем меньше народу к врачам идёт, тем лучше. Сейчас наоборот: много больных – больница больше денег получит! Я на днях взял свою карточку, смотрю, вот так да! Я пять раз у них побывал за последний месяц. А на прошлой неделе начали меня от алкоголизма лечить! Я пошёл к этому Валерию Константиновичу и говорю: «Мать твою, ты что меня алкашом выставляешь? Когда это ты меня от алкоголизма лечил?» А он: «Борис Васильевич, милый, войди в положение: план по посещениям не выполняю, грозятся премиальных лишить, и вплоть до увольнения! Тебе ж на машине не ездить, на ответственных постах не служить, побудь, милый, пьянчужкой, а я тебя вылечу, ей Богу, вылечу и с учёта сниму! Будешь опять чист и трезв как стёклышко». – «Ну ладно, – говорю, – хрен с тобой! Выполняй свой план за счёт моей репутации». Иван Николаевич! Ты того… Никому не говори, что я тебе сейчас сказал.
В день суда утром был мороз под тридцать. Дядя Ваня надел полушубок, рукавицы, шапку-ушанку, валенки. Сын Семён не смог его сопровождать, потому что ещё не вернулся из Города с очень важной выставки. В райцентр, в здание суда его отвёз Денис. Но ему тоже нужно было ехать на работу:
– Ты, дед, когда суд закончится, позвони мне. Я за тобой приеду. На рейсовом автобусе не пускайся – замёрзнешь ещё.
Дядя Ваня походил туда-сюда по фойе, озираясь вокруг, надеясь увидеть Людмилу и Анастасию, но среди толпящихся вокруг него людей их не было. Народ прибывал. Вот он кинулся навстречу Валентине Мишуткиной. Её привела дочь Аня. Валентина была из их села, жила от деда через улицу, работала одно время вместе с ним на ферме. Это была та самая женщина, к которой он уходил от жены. С тех пор, как её сразил Паркинсон, Валентина никуда не выходила из дому. Дед помог Аньке усадить её на скамейку и остался рядом со старушкой, пока дочка относила в гардероб её пальто. Голова и лежащие на тросточке руки Валентины ходили ходуном. А какой она была тридцать лет назад!
– Мама, тебе ничего не надо? Как себя чувствуешь? – спросила вернувшаяся Анька.
– Ничего, пойдёт, – ответила Валентина, отдышавшись. Видно, она не узнала деда и ни разу на него не взглянула.
– Разве это люди? Такого человека ограбить! Пять тысяч выманили, мерзавки! Жалко меня не было: я бы им глаза выцарапала. А вас, дядя Ваня, на сколько обманули?
Дед сделал вид, что не расслышал вопроса и отошёл к Борису Завражнову.
– Иван Николаевич, – сказал ему Борис, – смотри не ляпни, что я тебе сказал про больного ребёнка, а то станут допытываться откуда я знаю, искать, кто нарушил тайну следствия. Понял?
– Понял, про это никому не скажу.
– Смотри ж!
Наконец прибежала молодая женщина в чёрном костюме и белой блузке:
– Граждане, пойдёмте за мной.
Она открыла ключом двери и впустила их в зал судебных заседаний. Дед Иван сел в первом ряду кресел для зрителей, отгороженных невысоким деревянным барьером от остального зала, и оказался против двух массивных деревянных столов, обращённых к стоящему на возвышении судейскому столу. Слева от них стояла конторка для выступающих, ещё левее – другой стол – прокурора.
Правее от деда, огороженная решёткой, стояла скамья для подсудимых. Она была пуста.
Мишуткина с дочкой оказались на другом конце зрительских рядов, и дед их не видел. Кроме них из их села в суде было ещё две пожилые женщины, и Борис Завражнов, представлявший отца. Были люди и из других сёл и даже из других районов – Людмила с Анастасией много где побывали со своей высокотехнологичной медицинской помощью.
Дядя Ваня, разглядывая присутствующих, не заметил их появления. Они вошли с какой-то женщиной и сели втроём за стол. Анастасия была в синем платье, на плечи накинут светло-серый шерстяной палантин. Людмила на этот раз была во всём чёрном: чёрный свитер, чёрная юбка, зимние сапоги тоже были чёрными. Они сидели к зрителям спиной и его не видели.
– Людмила! – позвал дед, подойдя к барьеру.
Она резко обернулась, встала и подошла к нему. И вот опять перед ним её большие серые глаза. Как он мог им не поверить?!
– Людмила! Простите меня! Я не знал! Простите старика. Я теперь всё знаю. Я за вас.
Она улыбнулась ему одними глазами, села на место и что-то сказала Анастасии и незнакомой женщине. Анастасия обернулась, посмотрела на него и чуть заметно кивнула.
– Встать! Суд идёт! – донеслось до его сознания, и он машинально встал и посмотрел туда, где возвышался судейский стол. Из двери, слева от стола, вышла судья в чёрной мантии и, разложив документы, сказала коротко:
– Прошу садиться. Слушается дело по обвинению подсудимых Звягинцевой Елены Анатольевны и Горбуновой Людмилы Сергеевны в мошенничестве…
Значит, Анастасия вовсе не Анастасия, а Елена. А Людмила действительно Людмила. Его этот факт почему-то обрадовал. Он удивился, почему это для него так важно. Наверное, потому, что она вошла в его сознание, как Людмила. Значит удалять её не надо, а как бы она вжилась в него под другим именем, ещё неизвестно.
Потом секретарь докладывала о явке участников судебного разбирательства, а судья попросила свидетелей покинуть зал суда.
– Подсудимая Горбунова, – сказала судья, – встаньте, пожалуйста! Назовите свою фамилию, имя отчество, когда и где родились, где проживаете в настоящее время.
– Горбунова Людмила Сергеевна. Родилась 10 февраля 1977 года в Новосибирске. В настоящее время проживаю, – Людмила назвала адрес. – Работаю медсестрой в больнице.
То же самое судья спросила Елену.
– Подсудимая Горбунова, вы получили копию обвинительного заключения?
Слово «подсудимая» по отношению к Людмиле показалось деду такой нелепостью: как это – она и подсудимая! Его ум не принимал такой несправедливости. Он столько передумал за вчерашний день. Он вчера представил себе то безграничное горе, которое навалилось на этих женщин, взявшихся противостоять ему, и он полюбил их ещё сильнее, чем тогда, когда они уходили от него после первой встречи.
Людмила встала и сказала, что обвинительное заключение получила. То же спросили Анастасию – Елену. Потом зачитывали состав суда, спрашивали об отводах, разъясняли права.
Наконец, судья сказала, что приступает к судебному следствию и стала читать обвинительное заключение:
– Подсудимые Звягинцева и Горбунова по предварительному сговору обманным путём входили в доверенность к гражданам, завладевали принадлежавшими им денежными средствами, продавая им изделия, которые они представляли, как электронные приборы для лечения различных заболеваний, а также лекарственные средства, на самом деле являвшимися пустышками, обыкновенным активированным углём. …. Десятого июля подсудимые продали гражданке Мишуткиной Валентине Ефимовне за пять тысяч рублей прибор, который в действительности был ничем иным, как пластмассовой коробкой с двумя батарейками и лампочкой, цена которых по оценке экспертов составляла сто двенадцать рублей, убедив её в том, что он лечит тремор, то есть синдром дрожания при болезни Паркинсона.
– Люди! Посмотрите на мою маму! – громко сказала Аня. – Посмотрите, кого они обокрали! Это не люди, они хуже фашистов! Вешать таких надо!
В зале зашумели, закричали:
– Правильно!
Пока судья призывала зал к порядку, Елена и Людмила сидели, опустив головы.
Дед тяжко вздохнул и промолвил:
– Ох-ох-ох!
Судья наконец получила возможность продолжать:
– В тот же день подсудимые Звягинцева и Горбунова явились к гражданину Ерофееву Ивану Николаевичу. Путём обмана и злоупотребления доверием они продали ему якобы прибор для лечения простатита, лекарственные средства для снижения давления, для лечения заболеваний сердца, а также аппарат для измерения давления, который фактически был непригодным для работы. В результате они завладели денежными средствами, принадлежавшими гражданину Ерофееву на сумму десять тысяч рублей.
Чтение обвинительного заключения продолжался больше часа. Наконец судья сказала:
– Подсудимая Горбунова, встаньте пожалуйста. Вам понятны предъявленные вам обвинения?
– Понятны.
– Признаёте себя виновной?
– Да, признаю, – сказала Людмила.
– Садитесь. Подсудимая Звягинцева, встаньте пожалуйста. Вам понятны предъявленные вам обвинения?
– Да.
– Признаёте себя виновной?
– Признаю. Только мы с Людой делали это потому что у нас не было другого выхода.
– Об этом вы скажете потом. Потерпевшая Мишуткина Валентина Ефимовна, что вы можете сказать по обстоятельствам дела? Можно с места.
Старушка стала рассказывать, поминутно останавливаясь, чтобы отдышаться:
– Я спала после обеда. Вдруг входят эти женщины. Уф… И сказали, что знают о моей болезни… Потом спросили, вы, бабушка, хотите купить электрическую коробочку… уф, которая лечит эту болезнь…? Я ответила – конечно хочу… Они показали мне коробку и продали за пять тысяч рублей.
– Вы, сказали, что спали перед тем как явились подсудимые. Как вы отдали им деньги? Вы встали, куда-то пошли?
– Ваша честь, – вскочила Анька, – почтальонка только что принесла ей пенсию, деньги мама положила под подушку. Я пришла с работы, она говорит: «Я сегодня пенсию получила, спрячь. Я пересчитала и говорю: «Мама, ты получаешь тринадцать, а тут только восемь». – Так и так, я купила вот эту штуку. Ваша честь! Да если бы я была дома, я б их убила, я бы им морды порасцарапала, волосы им повыдирала, стервы проклятые!
– Гражданка Мишуткина, воздержитесь от оскорбления подсудимых. Подсудимая Горбунова, вы понимали, в каком состоянии находилась потерпевшая?
– Понимала.
– Вы действовали осознанно?
– Да. Я понимала, что поступаю скверно, но я и сейчас поступила бы также.
– Вот гадина! Убить тебя мало, – крикнула Анька.
– Потерпевший Ерофеев Иван Николаевич, что вы можете рассказать по существу дела?
Дед не сразу понял, что судья обращается к нему.
– Потерпевший Ерофеев, встаньте за конторку и расскажите, как вы купили у подсудимых их, с позволения сказать, товары.
– Товарищ судья… Я…
– Ко мне следует обращаться «Ваша честь».
– Да, Ваша честь. Я купил добровольно. То есть, тогда не добровольно, а сейчас добровольно. Ваша честь, я ни в чём их не обвиняю. Это очень хорошие женщины.
– Потерпевший, мы здесь не достоинства этих женщин разбираем. Мы должны решить, виновны они или нет.
– Не виновны, не виновны, товарищ…, тьфу ты, Ваша честь.
– Если невиновны, зачем же вы подавали заявление о привлечении их к уголовной ответственности? Что это вдруг вы решили отказаться от обвинения.
Дед вспомнил Завражнова и замолк.
– Потерпевший, обоснуйте своё заявление.
Деда вдруг осенило:
– Ваша честь, я случайно подслушал их разговор. Я стоял за машиной, а они садились в свою белую машинку, они говорили, что собирали деньги для больного ребёнка. Если бы я знал, то отдал бы им десять тысяч без всякого мошенства. Считайте, что я отдал деньги добровольно, и никакого шпионства не было. Ой, не шпионства, а мошенства. Ваша честь, извините, я неграмотный, что попало говорю, – дед услышал, что кто-то засмеялся. Судья тоже улыбнулась и сказала:
– Путано, но в общем понятно. Садитесь на место.
– Спасибо, дядя Ваня, – услышал он, когда возвращался назад.
– Ваша честь, – поднялась сидевшая с Людмилой и Леной женщина, – я требую записать в протокол, что потерпевший Ерофеев отказался от обвинения моих подзащитных.
– Не сомневайтесь, всё будет записано.
Потом долго слушали других потерпевших. Никто от своих обвинений не отказался:
– Даже если они хотели потратить деньги на лечение ребёнка, это их нисколько не оправдывает. Так обидеть стариков, инвалидов, ветеранов войны!!! Просто в голове не укладывается, какие подлые бабы, – сказал один дед, обманутый в соседнем районе.
Последним вызвали свидетелем Завражнова.
– Вы, свидетель, проходили потерпевшим. Что вас заставило отказаться от обвинения. Вы тоже кого-то подслушали?
– Нет, Ваша честь, мы просто поговорили с отцом, и он сказал: «Не хочу, чтобы из-за меня кто-то сидел в тюрьме, пусть он даже будет трижды виновен». Я так же думаю. Я, знаете ли, толстовец.
– Что у подсудимой Звягинцевой есть больной ребёнок, вы не знали?
– Никак нет, Ваша честь.
– Выходит, когда писали заявление, не были толстовцем, а как написали, сразу стали?
– Выходит, так.
– Хорошо, садитесь.
Завражнов сел рядом с дедом:
– Ну что?
– Все против них.
– Подсудимая Горбунова, что вы можете сказать по сути предъявленных вам обвинений? – сказала судья.
– Ваша честь. Мне надо вам объяснить, почему я пошла на то, что вызывает в этом зале такое возмущение. Мы с Леной подруги с тех пор, как она окончила медицинское училище и пришла в нашу больницу. Я на пятнадцать лет старше, но это нисколько не мешает нам быть близкими, как бывают близки родные сёстры. Почти все выходные мы проводили вместе, вместе оставались на дежурство, вместе ходили по магазинам, вместе выбирали одежду, и друг от друга у нас не было ни одного секрета. И когда Лена вышла замуж, ничего не изменилось. Муж принимал меня, как её старшую сестру, и не возражал, что я постоянно бываю у них. Когда у Лены в конце прошлого года родился Димка, я обрадовалась ему, как собственному сыну.
Но вскоре мы стали замечать, что он часто дышит, во время кормления синеют губки. До поры до времени мы списывали всё что замечали на присущую всем матерям мнительность. Но в феврале у него начались ужасные приступы кашля, во время которых он стал задыхаться. Глазки выкатывались из орбит, он синел. Переживать это было ужасно. Естественно, мы обратились к врачам. Его обследовали в нашей больнице. В общем, оказалось, что у него редкая патология сердца. Нам сказали, что нужна операция, и чем скорей, тем лучше и предупредили что, если не сделать её до года, он непременно умрёт.
Для нас это был страшный удар: мы были в отчаянии. В июне нам дали квоту на операцию. На вопрос «Сколько ждать?», – нам ответили, что может месяца три, а может и больше. Мы стали умолять, но ответ был один: очередь большая, все дети одинаково нуждаются. Ждите, или оперируйтесь платно.
Мы медики, и прекрасно понимали, что при этой болезни ребёнок испытывает кислородное голодание, это может повлиять и на мозг, и на другие органы. Я уж молчу, что он может умереть во время приступа.
И мы стали искать деньги на платную операцию. Она стоит двести пятьдесят тысяч и тысяч сто пятьдесят на послеоперационное выхаживание. В общем, самый минимум – это четыреста тысяч. Денег у нас вообще не было: всё уже было потрачено на обследования. У моих и Лениных родственников сбережений было сто тысяч, продать тоже нечего. Взять кредит невозможно: и я, и она оплачивали ипотеку. Мы решили дать объявления в Интернете и в газетах, сообщили номер счёта. За две недели на него пришло восемь тысяч рублей. Потом переводы прекратились. Ходили и просили по квартирам. Давали крохи. И тогда я сказала Лене: «Честно добыть денег у нас не получится, придётся добывать нечестно». Я стала собирать бракованные тонометры, покупать активированный уголь и рассовывать по упаковкам от импортных препаратов.
В начале июля случился приступ, какого ещё не было. Мы с Леной были потрясены. Димку положили в больницу. Тогда я сказала: или мы соберём деньги сейчас, или он умрёт. Мы оставили с ним в больнице Ленину маму, и поехали на это дело.
– У меня к подсудимой есть несколько вопросов, – поднялся прокурор – майор, по виду тридцати пяти лет, гладко выбритый, в прекрасно подогнанной форме и ослепительно белой рубашке с синим галстуком. – Во-первых, вы, как старались нас тут убедить, бедны – дальше некуда, а разъезжали на машине.
– Машина не моя, а одного знакомого. Он инвалид-афганец. Приобрёл «Оку» с ручным управлением. Вернее, управление комбинированное – ручное мы отсоединили. У меня нет прав, и он написал доверенность на Лену.
– Второй вопрос: почему вы, как сами только что сказали, выехали на дело в районы, ведь в городе было бы дешевле?
– В селе народ доверчивей.
– Вы хотели сказать, глупее?
– Я знаю только, что в городе люди относятся к приходящим незнакомцам с намного бóльшим подозрением, чем в сёлах.
– Подсудимая Горбунова, скажите, выезжая в районы, вы заранее знали, что будете заниматься противоправным делом?
– Да, я именно с этой целью и ехала.
– Кто был инициатором этой поездки.
– Я. Я всё придумала и организовала.
– Скажите, вы понимаете, что, продавая лекарства-пустышки, вы подвергали опасности жизни граждан. Больной принимает таблетку нитроглицерина, чтобы снять сердечный приступ, а вместо него – обыкновенный мел. Вы понимаете, что вы были потенциальными убийцами.
– Мы продавали не мел, а активированный уголь. Любой человек отличит активированный уголь от нитроглицерина.
– Скажите, где вы взяли так называемые приборы для лечения всех и всяческих болезней?
– Этого я вам никогда не скажу.
– Очень жаль. Ответьте ещё на такой вопрос. Взгляните на потерпевшую Мишуткину. Кого вы обманывали! У вас ничего не шевельнулось в душе? Остатки совести?
– Совесть в себе я задавила. В наше время, при нынешней системе здравоохранения иметь совесть, слишком большая роскошь.
– Подсудимая Горбунова, – сказала судья, – прекратите демагогию. Мы обсуждаем не российскую систему здравоохранения, а ваши деяния, в которых усматриваются признаки преступления по сто пятьдесят девятой статье уголовного кодекса. Ваша задача – не попасть за решётку, и только что сделанное вами заявление об отсутствии у вас совести, решению этой задачи не способствует.
– Ваша честь, у меня был выбор: жизнь ребёнка, или моя совесть. Я выбираю жизнь ребёнка, и если этому мешает моя совесть, я убью, безжалостно её уничтожу! Тот, кто не видел, как задыхается ребёнок, как пять… десять секунд он не может втянуть в себя воздух, как выкатываются от ужаса его глазки, вываливается язык и течёт слюна, тот не может, не может меня осуждать за то, что у меня нет совести!!! Не может!!! Не может!!!
Людмила села и закрыла лицо руками.
– Горбунова, прекратите истерику… Может вам дать воды? – спросила судья. Людмила отрицательно мотнула головой.
– Вы можете продолжать отвечать на вопросы?
– Да, могу.
– Итак, вас задержали. Расскажите, что было потом.
– За неделю мы собрали сумму, которой хватило бы на платную операцию. Но нас ждали на выезде из последнего села. Мы потеряли всё. На другой день в Городе я пошла по всем инстанциям. Я убила в себе не только совесть, – стыд и гордость тоже. Я валялась у них в ногах, я… Но я всё же выбила, выцарапала, вымолила у них льготу на конец августа. Операцию сделали первого сентября.
– Вот видите! Оказывается, можно было решить проблему законным, честным путём.
– Нет, не можно, не можно, не можно!!! Если бы мы прорвались десятого июля, операцию сделали бы на полтора месяца раньше. За это время было два самых жутких приступа. Ребёнок перестал дышать… Мёртвая тишина и Ленин крик… И я бросаюсь делать искусственное дыхание… И, наконец, свистящий вдох. Никто не знает, какими будут последствия этих приступов, сколько клеток погибло во время них! Будь он проклят ваш честный путь!
– Успокойтесь, подсудимая, ведите себя прилично. Продолжайте, прокурор.
– Ваша честь, теперь я хотел бы допросить подсудимую Звягинцеву.
– Подсудимая Звягинцева, встаньте, – сказала судья. – Ответьте на вопросы государственного обвинителя.
– Скажите, Звягинцева, среди обманутых вами людей – практически все пенсионеры, люди очень небогатые. Вы отбирали у них последнее.
– У меня умирает сын. А из тех, кого мы обманули, никто ведь не умер. Не умер и не заболел от того, что отдал нам пять или десять тысяч рублей.
– Вот паршивка! – закричал мужичок из соседнего района. – А ты знаешь, дрянь такая, что у моей матери гипертонический криз случился от обиды! Её никто в жизни не обманывал. У нас в селе её все уважают. А приехали эти… и наплевали в душу.
– Действительно, подсудимая, – сказал прокурор, – у вас умирает ребёнок, но при чём здесь потерпевшие. В конце концов, вы могли честно объяснить людям, попросить. Вот и потерпевший Ерофеев заявил, что отдал бы вам деньги добровольно на лечение ребёнка.
– Мы поначалу попробовали так. В один из выходных обошли с Людой тридцать квартир. Давали по сто, по двести рублей, самое большое триста. Но чаще всего ничего не давали. Люди видели в нас мошенниц. Получается, когда говоришь правду, не верят, а верят, когда врёшь. Мы в тот день собрали меньше трёх тысяч.
– Подсудимая, как обстоят ваши дела? Вам сделана операция. Как чувствует себя ребёнок сейчас?
– Ему лучше. Но двадцать третьего ему предстоит ещё одна операция.
– Понятно. Ваша честь, я хотел бы задать самый последний вопрос подсудимой Горбуновой.
– Горбунова, вы пришли в себя? – спросила судья.
– Да.
– Подсудимая. Всё-таки я хочу услышать от вас чёткий и ясный ответ: вы раскаиваетесь в содеянном?
– Нет, не раскаиваюсь. Я всё сделала бы точно также, как в июле. Только постаралась бы быть хитрее и изворотливей. Надо было бросить машину, пешком уйти в райцентр и уехать в Город на рейсовом автобусе. Я буду корить себя не за то, что так поступила, а за то, что попалась.
– Я это и хотел услышать. Признаться, редко приходится иметь дело с таким безнравственным человеком.
– Ваша честь! Я протестую, никто не уполномочил обвинителя давать оценку моей подзащитной.
– Я безнравственная!? – воскликнула Людмила, и глаза её вспыхнули. – Да я безнравственная! А как можно быть нравственной, когда каждый день по всем телеканалам кто-то просит денег на лечение ребёнка. Это нравственно, когда жизнь детей зависит от денег: собрали – будет жить, не успели – умрёт! Это вы называете нравственным?! И эту нравственность вы проповедуете?! Не провоцируйте меня, господин прокурор, а то я могу на несколько статей наговорить!
– Вам за глаза хватит одной сто пятьдесят девятой.
– Подсудимая Горбунова! Вы постоянно пытаетесь увести суд от сути дела и подменить её своей демагогией. Лишаю вас слова. Судебное следствие объявляю закрытым. Переходим к прению сторон.
Сначала выступил прокурор и сказал, что преступление совершенно по предварительному сговору группой лиц. Организатором преступления была Горбунова, преступление было совершено с особым цинизмом, подсудимые в нём не раскаялись. Исходя из этого он потребовал для Горбуновой наказания в виде лишения свободы сроком на четыре года, а Звягинцевой – на два с половиной года.
Адвокат подсудимых упирала на трагические обстоятельства, толкнувшие подсудимых на совершение преступлений, на то что в их действиях не было корысти и требовала условного срока.
От последнего слова отказались и Людмила, и Елена.
– Суд удаляется для постановления приговора, – объявила судья.
– Не волнуйтесь, девочки, – говорили адвокат, когда они проходили мимо деда Ивана, – у них нет никаких оснований давать вам реальный срок.
Когда через час все снова собрались в зале и расселись по местам, Завражнов сказал:
– Плохи наши дела, Иван Николаевич.
– Почему? – всполошился дед, тревожно озираясь в поисках опасности.
– А видишь, полицейские пришли: женщина и мужчина.
– И что? Их много тут ходит.
– Нет, эти не просто так пришли. Точно тебе говорю: если судья приговаривает кого-то к лишению свободы – то есть, к тюрьме, он заранее вызывает конвой. Потом прочитает приговор и скажет: «Осуждённых взять под стражу в зале суда». Эти полицейские подойдут и наденут на них наручники. Вот увидишь.
Когда Лена и Людмила со своим адвокатом вернулись и собирались сесть на прежнее место, к ним подошла женщина в судейском дресс-коде и, наклонившись, стала что-то говорить.
– А без этого нельзя? – спросила адвокат.
– Это уже решено. Вот и охрана здесь.
Полицейская открыла дверь клетки. Лена и Люда вошли в неё. Дверь за ними закрылась, и заскрежетал замок.
– Там им самое место, – злорадно закричала Анька Мишуткина.
Вышла судья:
– Именем Российской Федерации… – дед не слушал, что она читала. Две женщины, ставшие за эти полгода для него такими близкими, сидели униженные, подавленные, за решёткой, будто звери в зоопарке, и его старое сердце сжалось.
А судья продолжала:
– Признать подсудимых Звягинцеву Елену Анатольевну и Горбунову Людмилу Сергеевну виновными в совершении преступления, предусмотренного частью второй, статьи сто пятьдесят девятой Уголовного Кодекса РФ – мошенничество, осуществлённое группой лиц по предварительному сговору – и назначить наказание:
Звягинцевой Елене Анатольевне в виде лишения свободы на срок два года шесть месяцев в колонии общего режима. Исполнение наказания отложить до достижения её ребёнком возраста четырнадцати лет;
Горбуновой Людмиле Сергеевне, учитывая, что она в содеянном не раскаялась, в виде лишения свободы сроком на три года с отбыванием наказания в колонии общего режима. Осужденную Горбунову Людмилу Сергеевну взять под стражу в зале суда.
Никто не ждал такого приговора. Наступила мёртвая тишина. Смысл сказанного не сразу дошёл до Людмилы.
– Осужденная Звягинцева, вам понятен приговор?
– Да.
– Осужденная Горбунова, вам понятен приговор?
– Не-е-ет! – закричала Людмила, падая на скамью и заливаясь слезами. – Это несправделиво! Несправделиво! Бесчеловечно! Три года. Тысячу дней! Господи-ии!
– Ишь ты! Стариков обманывать не бесчеловечно, а как ей три года – сразу бесчеловечно. Мало ей! Ма-ало! – раздался мужской голос.
– Люда! Людочка! – зарыдала Лена. – Прости меня! Милая, Людочка, прости! Это я тебя погубила! Яааа! Как жить после этого? Я убью себя. Убью!
Но Людмила словно опомнилась после её слов:
– Не смей, Ленка! Не смей! Вытаскивай Димку, делай что хочешь, только спаси его! А обо мне не думай, не думай, не жалей меня. Ты ни в чём не виновата. И я ни о чём не жалею. Я сама выбрала. Я выдержу. Выдержу. Я только на минутку сорвалась. Забудь.
Лицо Людмилы было мокрым от слёз, деду невыносимо было это видеть. Он вскочил и заикаясь прокричал, обращаясь к судье:
– Что же вы делаете. Зачем вы, гу… губите женщину?
– Приговор несправедливый! – поднялся и Завражнов. – Вы помогаете следствию выполнять план!
– Порядок в зале! – закричала судья. – Потерпевший Ерофеев, свидетель Завражнов, налагаю на вас штраф по тысяче рублей за неуважение к суду! Всё! Судебное заседание объявляю закрытым, – и быстрыми шагами удалилась в свою дверь.
Заскрежетал замок. Двое полицейских – мужчина и женщина – стояли у клетки.
– Осужденные, выходите! Горбунова! Давай сюда руки! – сказал полицейский и защёлкнул на руках Людмила наручники.
И тут дед Иван оказался радом с ними.
– Люда, простите меня. Я обзывал вас. Говорил вам гадкие слова! Старый дурак! Простите…
– И вы меня простите, дядя Ваня. Простите, что так получилось.
– Доченька, ты не можешь быть виноватой. Ты, ты…
Он хотел сказать ей, какая она хорошая, замечательная, что лучше неё никого нет, и ещё много, много чего хотел ей сказать, но не смог произнести ни слова, потому что был косноязычным полуграмотным мужиком и боялся фальши, которая так легко прилипает к таким словам.
Но Людмила поняла его без слов:
– Можно мне проститься со своими родными? – обратилась она к конвоирам.
– Вообще-то…, – мужчина посмотрел на свою напарницу.
Она еле заметно двинула рукой, мол, пускай уж, и отвернулась.
– Дядя Ваня, добрый мой человек. Можно, я вас поцелую, как тогда?
Людмила была уже в наручниках, и не могла обнять его. Она чуть приподнялась на носках, поцеловала его в лоб и на мгновение прижалась лицом к его щеке. И на его лице остались её слёзы.
– Миленькая ты моя, – прошелестел дед, и две маленькие слезинки выкатились из его выцветших глаз.
Потом Люда поцеловала Елену:
– Держитесь. Не плачьте, мои родные, я вернусь. Всё вынесу и вернусь, – улыбнулась Люда.
– Ну, развели сырость! Иди отсюда дед, не путайся под ногами. Осужденная, вперёд! – сказал полицейский.
Не успели они сделать двух шагов, как откуда-то вывернулась Анька, подлетела к Людмиле и смачно плюнула ей в лицо:
– Это тебе за мамку, проклятая тварь!
Полицейские оттолкнули её, а потом и бросившихся к Людмиле Лену и деда:
– Не лезьте, сама утрётся!
– Если бы у меня был пистолет, я застрелил бы тебя прямо сейчас! – в бешенстве заорал дядя Ваня.
– Ты что, дед, рехнулся? – удивилась Анька.
Когда дед пришёл в себя, они были одни в коридоре. Лена горько плакала на его плече:
– За что они её ненавидят. Помните, вы рассказывали про Валюшу, ведь это и о нашей Людочке.
Лена очень спешила на последний рейс до города, и он не сказал ей самого главного. Потом, как договаривались, позвонил Денису.
– Ну что? – спросил тот, когда дед в клубах морозного пара, окутавшего машину, садился в кабину. – Посадили?
– На три года…
– Ничего себе. Я думал условно дадут.
– Никто не думал… Так плакала, бедняжка. А потом… Всё, говорит, вытерплю, не жалейте меня. Какой человек! Я таких никогда не встречал. Её в клетку посадили, обзывали, в лицо плевали, наручники надели, под конвоем повели. А она… Повезло мне, старому дураку, что обдурила меня. Так бы я и не знал, что такие люди на свете есть. Будет мне что вспоминать.
– Э, дед, да ты, часом, не влюбился?
– Куда мне, я старик. А она… За чужого ребёнка в тюрьму пошла, а я ему фантики пожалел. Куда уж мне рядом с ней стоять.
– Ну скажи ещё, святая!
Дед промолчал, он знал, что слова только всё испортят.
– Нехорошо я сегодня сделал, – сказал вдруг дядя Ваня.
– Что нехорошо?
– Хотел поступить как человек, а не смог.
– Говори ясно, а то я ничего не понимаю.
– Погоди, потом скажу.
Вечером деду стало худо, и он постучал в стенку. Через минуту захлопали двери в соседской квартире: значит услышали. Дядя Ваня снял крючки с дверей и лёг в спальне на кровать поверх покрывала. Зашли Денис и Елена Владимировна. Она измерила ему давление на своём тонометре, вставив в уши его слушалку:
– Двести на сто десять, – сообщила она и сунула ему под язык таблетку каптоприла.
Потом они с Денисом что-то рассказывали ему успокоительное, и дед действительно успокоился, ему стало лучше. Речь соседей журчала как ручей, как чистая речка Вазуза в далёком детстве. Он очнулся от дрёмы, когда соседка пыталась укрыть его одеялом.
– Простите, я вас разбудила. Как вы себя чувствуете?
– Хорошо. Совсем хорошо.
– Померим ещё раз давление?
– Давайте.
Елена Владимировна померила:
– Сто пятьдесят на восемьдесят. Мы пойдём тогда. Спите спокойно. Станет хуже, стучите. Двери не запирайте, никто не придёт.
И они собрались уходить. Тогда он позвал:
– Денис, останься, мне надо тебе что-то сказать.
Когда Елена Владимировна ушла, он указал на дверцу шкафа:
– Открой.
Денис открыл.
– Видишь чёрный радикюль? Там у меня сто тысяч. Возьми их. Когда поедешь в город, найди Звягинцеву Елену Анатольевну. Она живёт…, – и дядя Ваня назвал адрес. – Запомнил? Отдай ей эти деньги. Это всё, что у меня есть. Пусть лечит своего ребёнка.
– Ты что, дед, умирать собрался?
– Нет, но пусть у тебя будут. На всякий случай. Ты когда поедешь в город?
– Может даже на той неделе. А ты, дед, хорошо подумал?
– Хорошо. Я же тебе сказал, что, если так не сделаю, не смогу считать себя человеком.
– А Сенька что скажет?
– Это его проблемы, что ему говорить. На похороны я ещё успею собрать. А нет, – всё равно закопают: протухнуть не дадут.
– А вдруг деньги твои присвою? Не боишься?
– Нет, не боюсь. Я тебя знаю. Ты шпионством не занимаешься.
Дед долго не мог заснуть. События вчерашнего бурного дня крутились перед глазами. Он представлял себе, как жутко и тоскливо должно быть Людмиле в её первую тюремную ночь. Вспоминал, как билась она в клетке от ужаса, услышав приговор, и какой твёрдой стала потом, когда прощалась с ним и с Леной, и как увели её в наручниках. Несколько раз дед вставал. Печь, вытопленная им до того, как «стало плохо», совсем остыла и в доме было холодно. Оконные стёкла замёрзли до самой верхней шибки, значит на дворе было под сорок. Тяжёлая голова кружилась и болела. Заснул далеко за полночь. Проснулся от того, что раскалённая железная рука схватила и сжала его сердце. Он сразу узнал Её, испугался и хотел постучать в стенку, но его собственная рука не послушалась его и, слабо шлёпнув по ковру, упала на постель. Соседи от этого шлепка конечно не проснулись. Железная рука замерла, раздумывая, убить его или пощадить. У деда уже мелькнула надежда, что боль, как не раз бывало, отпустит его, но она вдруг рванула вперёд и перешла границу, за которой жизни уже не было.
Утром Денис, не увидев в его окнах привычного света, зашёл в незапертые двери, и сделал всё что в таких случаях положено: вызвал милицию, скорую, и позвонил Семёну.
Денис выполнил и последнюю просьбу дяди Вани. На девятый день – так уж получилось – он поехал в город, разыскал Лену и передал от него сто тысяч и столько же от себя.
– Как ваш мальчик? – спросил он.
– Слава Богу, приступов больше нет. Через десять дней повторная операция. Ужасно боюсь, но есть надежда. Сама операция бесплатная, а препараты, и всё остальное надо покупать самим. У меня есть теперь триста тысяч. На первое время хватит. Спасибо вам огромное. И дяде Ване передайте мою благодарность. Как он там?
– Он умер.
Лена вскрикнула так, будто умер самый родной её человек.
И ничего удивительного, Люда ведь сказала им: «Мои родные», они и стали родными.
9.06.2019 – 14.07.2019
Центральная районная больница
Из сказки Леонида Филатова «Про Федота-стрельца, удалого молодца»
Помещение для скота на шестьсот голов