— Смотри, Тим, кто тут у нас!

Голос Ваньки звучит сердито, даже сквозь конкретный такой шум в ушах. Боже… Нахрена я так надралась? И, главное, когда успела? Пару бокалов всего-то выпила… С чего так накрыло?

Я стою, покачиваясь на высоких каблуках, держусь для устойчивости за крепкое плечо Ваньки и близоруко щурюсь на мрачную фигуру Тима.

В сердце что-то екает, дыхание затрудняется… Примерно такая же реакция, что только что была. На Ваньку.

Тим медленно отлипает от машины, к капоту которой до этого прислонялся задницей, выдыхает дым, инфернально смотрящийся в полумраке улицы, освещенной лишь одним фонарем, и идет к нам с Ванькой.

И мне почему-то хочется спрятаться. Трусливо сжаться и скользнуть за Ванькину широкую спину.

Эх, если б там реально было безопасно, я бы так и сделала.

Но Ванька для меня не менее урожающ, чем Тим.

И прятаться некуда.

Потому я стою, стараясь, по старой гимнастической привычке, держать спину ровно, и независимо смотрю на приближающуюся темную фигуру. Делаю вид, что независимо. А на самом деле… Ох, лучше не анализировать. Тем более моим пьяным мозгом.

Хотя на воздухе ощущаю, как хмель выветривается.

Или это от их близкого присутствия? Умеют они меня… взбодрить.

Машинально отмечаю, что Тим изменился.

Хотя, они оба изменились.

Ванька стал как будто выше, шире в плечах, юношеская стройность сменилась такой мужской основательностью. Откуда-то взялся бычий загривок и тяжелые кулаки…

Тим выглядит старше своих лет. Хотя, он всегда казался взрослее… Темные его волосы спрятаны под неизменную кепку, которую он привычно таскает козырьком назад, короткая борода и усы. И невероятно раскачанные плечи шириной в стол. Тим всегда был ниже Ваньки, но сейчас я вижу, что годы пошли ему на пользу. Он стал выше и крупнее.

Вообще, они оба как-то выросли… Хотя, чему я удивляюсь, мужчины растут до двадцати пяти лет, последний раз я их обоих видела пять лет назад. Им было девятнадцать. А мне — восемнадцать. Сейчас им по двадцать четыре… Они еще растут.

А вот я, со своими ста шестьюдесятью, идеальными для гимнастки, похоже, что уже нет…

Каблуки немного скрадывают нашу разницу в росте, придают уверенности.

Или это алкоголь?

В голове, несмотря на легкое прояснение, продолжает шуметь, все кружится, и, может, именно поэтому происходящее кажется нереальным.

Вообще, мое возвращение в город детства, откуда я бежала, роняя тапки, пять лет назад, ощущается сном.

Тягучим кошмаром.

Тим подходит ближе, отбрасывает сигарету, протягивает ладонь, касаясь легко скулы.

Я вздрагиваю, пытаюсь отклониться, но, покачнувшись, упираюсь спиной в твердую грудь Ваньки.

Он тут же перехватывает меня за талию, замыкая ее в горячее кольцо своих ладоней, а Тим приподнимает меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

И я вижу, что взгляд его не изменился за это время.

Такой же голодный.

— Вета… — тихо говорит он, — какая… неожиданность…

— Привет, Тим, — я пытаюсь быть спокойной, пытаюсь вывернуться из жесткого хвата, но безуспешно.

Ванька меня легко фиксирует так, что двинуться не могу, а Тим наклоняется, позволяя мне еще сильнее окунуться в голод своих татарских глаз.

— Все такая же красивая… — говорит он задумчиво и скользит пальцем по губам, — давно ты в городе?

— Недавно… — хриплю я, замирая перед ним, словно мышь перед котом. От стоящего за спиной Ваньки веет адским пеклом, я ощущаю, как пот стекает по спине, а Тим держит мой взгляд, не отпуская, гипнотизируя. Они всегда идеально действовали в тандеме. Дополняли один другого. И, похоже, за эти пять лет ничего не поменялось…

— И такая же врушка… — говорит Тим, — ты уже неделю здесь… И не объявилась. Не навестила… Старых друзей…

— Я… — черт, откуда они?.. — я просто дела… решала…

— Она сильно занята была, Тим, — от гулкого смеха Ваньки его грудь ходит ходуном, резонируя в моей голове, — видишь же… Дела решала… По бардакам.

— Я вижу… — задумчиво кивает Тим, — вижу… Поехали, Вет?

— Куда? — жалко спрашиваю я, понимая, что от моего желания тут вообще ничего не зависит.

— Пообщаемся, Ветк, — опять смеется Ванька. Он вообще всегда был смешливый. И тут, похоже, не поменялся в характере. — Нам ведь есть, о чем пообщаться?

— Не думаю… — медленно отвечаю я, упираясь изо всех сил ногами в асфальт. Не то, чтоб это помогло, но все же…

— А мы думаем, — веско роняет Ванька, переставая смеяться и легко подхватывая меня на руки, — у нас к тебе вопросы накопились… Парочка.

Тим кивает и молча идет к машине.

Я упираюсь в грудь Ваньки, идущего следом за Тимом, ерзаю, пытаясь вырваться, упрашиваю:

— Вань… Мне сейчас… Некогда. И вообще… Давайте завтра? Да? Завтра… Я буду в форме…

— Нет уж, Вета, — смеется Ванька, и невеселый этот его смех, болью отдает застарелой, — слишком уж ты у нас внезапная… Лучше под контролем держать.

Тим садится за руль, Ванька открывает заднюю дверь, ловко перехватив меня одной рукой, и усаживает на сиденье. Сам скользит следом, мягко прижимает к спинке, перетягивает ремнем безопасности, на мгновение замирая у моего лица. Смотрит внимательно, считывая мой шок и растерянность, и усмехается:

— Это для безопасности, Вет…

Я, не в силах больше ничего придумать, чтоб отказать, только глупо киваю.

Ловлю взгляд Тима в зеркале заднего вида и отворачиваюсь.

Машина трогается с места, за окном пролетают знакомые с детства дома старого города, где мы когда-то бегали втроем.

Сейчас здесь темно, палисадники не освещены, окна черные. Только вдоль дороги фонари, да от фар машины лупит свет.

Мы молчим.

Тим спокойно ведет машину, иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Ванька сидит рядом и неотрывно смотрит на меня.

Это нервирует, заставляет дышать глубже и невольно прикусывать губу в волнении.

Как они меня нашли?

Хотя, о чем я?

Город не очень большой, восемьсот тысяч жителей всего, я пару раз за неделю появлялась в квартире матери. Правда, всегда с осторожностью и предварительно выяснив, что Тим и Ванька давно уже забыли дорогу в наш маленький дворик детства… Видно, не очень мои меры безопасности сработали, раз нашли.

Так, надо выдохнуть, попытаться договориться.

Олег не просто так меня сюда отправил…

— Вань, Тим… — голос мой в тишине машины звучит неестественно слабо, подрагивает даже. Черт… Ветка, это было так давно… Так давно. Ты уже другая. И они другие. Соберись. — Я, правда, рада вас видеть, но… Но я сейчас не могу долго с вами… Общаться. Может, встретимся завтра? У меня тут деловая встреча была, вообще-то…

— Интересными делами ты занимаешься, — усмехается Ванька, оглядыывая меня выразительно, особо останавливаясь на коротком платье-трубе и туфлях на высоких каблуках, — ночью…

— Это вас не касается, — с достоинством отвечаю я. Не хватало еще оправдываться!

— Касается, — роняет веско обычно неразговорчивый Тим, — нас все, что тебя касается, тоже касается.

Да…

Выдал так выдал.

Даже Ванька удивленно хлопнул ресницами и заржал:

— Брат, ты, конечно, оратор…

— Главное, что в тему, — ничуть не смутившись, ворчит Тим.

И Ванька кивает, соглашаясь. В тему.

Я перевожу взгляд с одного на другого, прикидывая, как себя вести.

Между нами так много всего незаконченного ( по моей милости, кстати), так много недоговоренностей и так много общего, что я совершенно не готова сейчас ни к разговорам, ни вообще к общению с ними. Просто потому, что до сих даже для себя не сформулировала, кто они для меня. И как к ним относиться… В свете всего случившегося…

Как же я не хотела ехать сюда, в мой город детства! Как же отказывалась!

Но начальство на то и начальство, чтоб нагибать.

Нагнули.

И пришлось.

И ведь я подстраховалась, выяснила у матери все про них! И даже однокласснице бывшей написала в соцсети, уточнила!

Мать клялась, что давно никого не видела, а одноклассница вообще заявила, что парней уже лет пять в городе нет!

Я только потому и поехала!

И вот на тебе…

Оба в городе. И, судя по машине и внешнему виду, в полном порядке.

Нет, я за них рада, и очень…

Никому из них я никогда не желала зла. Но просто встретиться… Не была готова. И сейчас тоже.

Куда мы едем? К кому-то из них? Черт…

Нервно сжимаю коленки, ловлю на них внимательный взгляд Ваньки, краснею. Зачем он так смотрит? Все уже давно прошло… Все забылось. Я многое сделала, чтоб забыть. И сейчас возвращения, насильного погружения в наше общее прошлое, не хочу.

У меня работа, карьера, меня босс выделяет из других, ценит… У меня квартира в Москве! И замужество в перспективе! За отличного парня! Я не хочу обратно! Сюда, в мое прошлое! В мое бедное детство, прошедшее в этих дворах. В мою безбашенную юность, разделенную на нас троих… Не хочу. Я так все это старалась похоронить!

А они меня тащат.

Опять.

Мы выезжаем из города, и я внезапно понимаю, куда меня везут Тим с Ванькой.

В “Зеленую пристань”, бывший пионерский лагерь, уже давно переделанный просто в детский лагерь. Он находится на берегу реки, спуск к воде, правда, крутой, но когда это мешало детям? Неподалеку расположена эко-зона с загонами для животных, небольшой конюшней, куда постоянно есть запись на прогулки на смирных лошадках. Рядом большой сарай с заготовленным для лошадей, коз, овечек и прочих копытных сеном…

Они знают, куда меня везти. По больному бьют.

Ветка изменилась и в то же время нет. Это дико странно, смотреть на взрослую, красивую женщину и видеть знакомые черты той веселой девчонки, с которой пробегал все детство.

Словно вернуться в прошлое, одновоременно видя будущее.

Короче, странное, двойственное ощущение.

Не знаю, как Тим, а мне определенно нравится то, что я перед собой вижу.

Ветка не стала выше, не поправилась, не постриглась.

Но как-то все равно видно, что не местная. Столичная штучка.

Лоск такой, не наш, не здешний.

Кожа гладкая, с ровным загаром, заметным даже в полутьме, губы правильной формы… Они у нее и раньше пухлые были, залипательные, но сейчас она явно что-то сделала. Такое, что не поймешь даже, что, а глаз оторвать нельзя.

Волосы темной волной. Ноги стройные, гладкие. Хочется дотронуться, коснуться, удостовериться, что они именно такие наощупь, как и визуально.

Пальцы с светлым лаком. Блестящим, но не пошлым. И на ногах тоже такой цвет. Я люблю подмечать детали, умею это делать. И сейчас я охватываю ее внешний вид целиком и в то же время разбиваю на части. Так вкуснее.

И проще сдерживаться. Пока занят анализом и разглядыванием деталей, не думаешь, что будет дальше. Не представляешь…

А мне ведь это важно сейчас. Не представлять. А то, знаете, прошлое, оно же такое… Выскочит внезапно, засядет в голове, ударит волной по телу… И снесет крышу. С Веткой у меня такое на раз.

Периодически ловлю взгляды Тима на нее и понимаю, что у него то же самое. Мы с ним тут охереть, как совпадаем.

Ветка сидит рядом, не соображая, похоже, вообще ни черта. Ни как она на нас действует, ни что мы хотим с ней сделать. И сделаем. При любом раскладе сделаем.

Опять ловлю взгляд друга, брата моего практически, и только сильнее убеждаюсь в том, что будущее мы с ним видим одинаково. Ближайшее, по крайней мере.

Что потом случится… да плевать пока что.

Ветка волнуется, кусает свои идеальные губы, тянет вниз подол короткого платья… Она без чулок, без колготок. И там, под подолом, только нижнее белье… А-а-а-а! Сука! Не думать об этом! Рано! Рано еще!

Ногти на ногах перламутровые. И маленькое колечко на среднем пальце. С камушком блестящим… Необычно и круто. А еще на тонкой щиколотке узкая белая цепочка. И висит какая-то хрень, мелкая, тоже белая… Такая же цепочка на запястье. И еще кольцо. Не на правой. И с камнем. Большим. Помолвочное? Есть парень у тебя, подруга детства? Жених? Как же он отпустил тебя сюда, одну? Я бы не отпустил. И Тим бы не отпустил…

А твой жених в курсе про нас? Про нас троих? Что он про это думает?

Или это грязный секрет, который ты никому не доверила?

Платье дорогое… Простое, но видно, что уровень высокий. У нас таких нет.

У нас в городе и женщин таких нет.

И не было.

Ты была.

Но ты уехала. Бросила нас. Как же ты могла, Ветка? Как же ты могла после всего, что было?

Невольно скалюсь, сжимаю и разжимаю пальцы, пытаясь уговорить себя не трогать раньше времени, не протягивать руки.

Во-первых, надо поговорить.

И, во-вторых, надо доехать до места. Иначе Тим не оценит моей инициативы.

Он молодец. Мы ведь не сговаривались, куда отвезем. Все настолько спонтанно вышло, что вообще ничего не успели спланировать.

Экспромт, епта.

Но не зря мы все трое так хорошо чувствуем друг друга. До сих пор чувствуем.

И потому нельзя везти Ветку туда, где прошло наше детство, в эти дворики, в эти палисаднички… Слишком там все больно.

Не зря же мы с Тимом тут больше не появляемся. Трудно находиться там, где все пропитано светом твоего детства. Пусть не всегда сытого, но определенно счастливого. Тогда мы думали, что все будет так, как нам хочется.

А все получилось… Так, как получилось.

Ветка сидит, отвернувшись к окну и старательно не глядя на нас.

А я…

Я вспоминаю ту бешеную весну, когда все началось.

И голову дурманит от этих воспоминаний.

Так сильно, что невольно погружаюсь в наше общее, одно на троих, прошлое.

Ветка сидит, коленки аккуратные сводит, а я не могу не смотреть на нее. Краем глаза отмечаю побелевшие костяшки пальцев Тима на оплетке руля, и понимаю, что он себя тоже еле держит.

Нам всем надо выдохнуть, иначе ничего не получится.

Но как выдыхать, когда изначально рядом с ней воздуха никогда не хватало?

Это что-то страшное, порочное и одновременно чистое. Оно поднимается из самого нутра, прошибает насквозь острой памятью, давней, тактильной, не мозга даже - тела, когда подушечки пальцев болят от фантомного желания коснуться, ощутить, вспомнить. Когда жрешь глазами и никак нажраться не можешь.

Когда с ума сходишь, понимаешь это и одновременно ужасаешься и кайфуешь.

Это дико странно.

Это дико заводит.

Это дико правильно.

Так, как должно быть.

Мы изначально притерлись друг другу, не разлепить.

Только с кровью, только с мясом.

Ветка… Она сумела выдрать нас из себя. Наверно, сумела, иначе бы не сделала того, что сделала. У нее все в порядке, судя по шикарному внешнему виду.

У нас тоже, в принципе.

Но это только потому, что мы ее выдрать из себя не сумели. Пытались, очень сильно старались!

Но не смогли.

Все же, есть какие-то вещи, которые можно удалить лишь с частью души.

Как у тебя с душой, подруга детства? Все в порядке? Не болит?

А у меня болит.

Все пять лет болит.

И у Тима болит.

Он, конечно, тот еще молчун, но я же чувствую…

Тим сворачивает на подъездную, Ветка, закусив губу, смотрит в темный лес.

Она уже поняла, куда мы едем, и потому нервничает сильнее.

Пальцы невольно крепче цепляются за подол платья, спина выпрямляется. Королевская осанка, наследие художественной гимнастики. Охренительный излом в талии.

— Ребят… — она поворачивается к нам, смотрит, и глаза блестят в полумраке, — ну зачем?

Затем, что невозможно жить без части себя, Ветка. Только медленно умирать.

Тем летом мы с Тимом сошли с ума.

Реально, вообще не фигурально.

Просто свихнулись в один момент… Или не в один? Может, Тим даже раньше меня, он тот еще придурок немой. Вечно из него слова не вытянешь… Но вот лицом тогда еще отыгрывать не умел, и я жадный, дикий интерес к Ветке в раскосых зенках мигом срисовал.

И поразился, насколько мы с ним одинаковые иногда бываем.

Вроде, внешне вообще разные, и поведение разное, и пути, по сути, тоже. А вот что-то глубинное, яростно-бешеное… Общее. Всегда было и будет, наверное. Наверняка.

Начал приглядываться, внимательнее, боясь поверить… Боясь увидеть в глазах друга отражение своего безумия.

Потому что про себя-то я все давно понял.

Еще летом того года. Мы должны были в выпускном классе учиться, а Ветка в десятый перешла.

До этого проклятого года не замечал ничего такого за собой…

Подружка, самая лучшая, соседка по площадке, безотцовщина с матерью-алкашкой. Она была вечно какая-то замурзанная, грязная, волосы хер знает, как подстрижены, в разные стороны торчали… И страшненькая, чего уж там.

Мне, собственно, было глубоко похрен в детстве, страшненькая она или нет, главное, что веселая, заводная такая, не то, что другие девчонки в ее возрасте. Манерные дуры. Не тронь их, на ногу не наступи, платье не помни. Тьфу, блин!

Вообще интереса не было с ними играть.

Это потом, когда в девятый перешел, понял всю прелесть мятых платьев девчонок… А тогда, в начальной школе, да не пошли бы они лесом!

Мой дружбан, хмурый молчун Тимка, Тим, был того же мнения. Он жил в частном секторе, на который выходили окна моей пятиэтажки, с глухой подслеповатой бабкой. Дом их разваливался прямо на глазах, но ни бабку, ни Тима, ни органы опеки это, как я понимаю теперь, вообще не волновало.

Тим в доме появлялся исколючительно пожрать и поспать, а все остальное время гонял по пыльному асфальту. И я с ним.

Ветка к нам позже присоединилась, уже когда я в третьем классе был.

Они с матерью переехали в наш дом, в однушку на той же площадке, что и моя квартира.

Я помню, когда увидел ее в первый раз.

Вышел за молоком, а она стоит напротив окна в подъезде и яблоко грызет. Я сначала даже не понял, мальчик это или девочка: шорты, майка с чужого плеча, короткие лохматые волосы. Ноги все в царапинах и синяках.

Яблоко такое здоровенное, красное.

И она его с таким аппетитом грызла, что я не удержался, подколол:

— Вкусно? Дай куснуть?

Вообще, мне мама говорила, что кусать чужие яблоки, бутерброды и прочее — дико негигиенично, да я и не собирался… Просто поржал над малявкой.

А она улыбнулась щербатым ртом и доверчиво протянула мне яблоко…

Я глянул в светло-зеленые глаза с желтыми крапинками, словно от солнца… И взял предложенное яблоко. Как в трансе. Куснул, сходу отожрав половину. Нагло.

Думал, вопить станет, девчонки, а я в тот момент в ней все же девчонку опознал, все такие… Плаксы.

Но странная мелюзга только улыбнулась еще шире:

— Вкусно? Кусай еще!

И столько в ее предложении было простодушной широты, что я не смог больше ехидничать и ржать.

Послушно откусил еще, вернул яблоко… И начал спрашивать странную девчонку, откуда она тут взялась.

Выяснилось, что только вчера перехали, учиться пойдет во второй класс, в нашу школу. И Зовут ее Вета. Не Виолетта, не Виталина, а просто Вета.

— Ветка, значит… — прокомментировал я, опять ожидая обиды. Ветка — это же прямо обзывалка.

Но Ветка только радостно кивнула, опять улыбнувшись.

Как я потом понял, она вообще мало когда обижалась и мало что принимала близко к сердцу. Даже когда мать ее лупила почем зря и выгоняла на улицу, если мужика приводила, Ветка только жала плечами и отмахивалась на все наши с Тимом предложения пойти к кому-нибудь из нас домой. Нам хотелось ее утешить, поддержать, но ей не требовалось утешения и поддержки. Она словно теплый лучик всегда была, мягкая, озорная и веселая.

Наше, одно на троих, детство, проведенное в тихом квартале между домами из частного сектора и панельными пятиэтажками, было классным. На дворе вовсю гуляли девяностые, мой отец потерял работу на заводе и устроился в такси, бабка Тима продавала на рынке овощи со своего огорода и только этим и жила, и внука растила, мамаша Ветки пила и гоняла дочь за алкашкой в соседний комок.

В школе мы с Тимом были на особых правах, как главные бандиты, регулярно ставя учителей и одноклассников на уши, Ветка в основном тусила с нами, только на уроки убегая в свой класс.

А все свободное время после уроков мы проводили втроем. Очень классно проводили! В основном, у Тима возле дома, потому что бабке было глубоко начхать, чего мы там делаем во дворе.

А мы… Ох, мы и играли! Как раз в третьем классе Ветка притащила книгу про “Мою семью и других животных”, и мы, вообдушевленные описанием, решили устроить собственный зоопарк…

Было ржачно. Особенно, когда наловленные нами ужики расползлись по всему участку…

Потом мы гоняли в футбол, воображая себя Марадоннами.

А потом мы с Тимом увлеклись боевыми. Как раз тогда Рембо пошел, да Джеки Чан…

Начали ходить в секцию при школе. И Ветка с нами, как же без нее?

Я вскоре ушел в бокс, тренер сказал, что у меня удар хороший. Тим остался на карате. А Ветка… Ветка неожиданно свалила в художественную гимнастику. Хотя и поздно ей было по возрасту, туда с пяти лет брали, но у нее оказались какие-то данные…

В итоге, видеться мы стали реже, после школы бежали на тренировки, потом домой и спать.

Но все выходные обязательно проводили вместе.

Когда вся эта хрень во мне проросла? Теперь и не вспомнить…

Мы с Тимом никогда Ветку не воспринимали, как девчонку, скорее, как приятеля, друга.

Удивительно, что так было даже тогда, когда мы с ним оба уже распробовали, что это такое — секс. Как-то у нас девчонки отдельно шли, а Ветка — отдельно…

До того гребанного лета.

Мы в начале июня разъехались по лагерям и встретились только через месяц.

Я помню этот день.

Мы сидели на лавочке возле соседнего подъезда, ржали над дядей Петей и его столетним, но все еще бодрым “запором”, а потом Тим присвистнул и указал на идущую по тротурару девчонку: тонкую, длинноногую.

Солнце светило мне в глаза, и потому лица ее я не видел. И Тим тоже. А вот зачетную фигурку, не скрываемую полупрозрачной юбкой, очень даже.

— Глянь, какая, — оскалился Тим и тут же, без перехода, — чур, моя!

И поднялся с лавки навстречу девчонке.

— Схуяли? — возмутился я, подрываясь следом за другом.

Мы с ним периодически соперничали, кому достанется девчонка, с переменным успехом я выигрывал. Все же, Тим слишком смурной. И кроме: “Пошли, чего покажу”, никаких подкатов так и не освоил.

А у меня всегда язык подвешенным был в этом вопросе.

Потому и тогда я был вполне спокоен. Пока друг будет пыхтеть и дышать рядом с незнакомкой, я ее заболтаю до бессознанки. А там уж дело техники будет.

— Привет! — обрадованно сказала незнакомка знакомым веселым голосом, и мы с Тимом, словно коты, затормозили четырьмя лапами. И ошалело уставились на девчонку.

Узнавая и не узнавая.

У нее были хитрые зеленые глаза Ветки, ее широкая , лучезарная улыбка, ее остренький подбородок и конопушки…

Но откуда, блядь, в нашей подруге внезапно нашлись эти охрененые острые титьки? И ноги от ушей? И волосы… Волосы до плеч! Темные, словно шоколадные, надо же, блять!

Мы пялились на нее, как два гребанных дебила, и глаза у нас , наверно , были по пятаку.

— Эй, ребята, — удивленно и даже немного встревоженно спросила Ветка, подходя еще ближе, — вы чего?

— А ты чего? — я , естественно, пришел в себя первым, — в платье?

— Нравится? — она радостно засмеялась и легко покрутилась вокруг своей оси… Меня повело в тот же момент. Глаза не мог отлепить от стройных ножек, вокруг которых метался подол легкого платья. Охрененно… Завораживающе… — Это мне в лагере девчонка одна подарила! Прикиньте? Классное?

— Ага… — я моргнул, приходя в себя, покосился на Тима, но тот стоял с непроницаемой рожей, так что понять, зашло ему зрелище нашей подружки в юбке, или нет, было невозможно. — Круто…

— Мне тоже так нравится, — она все крутилась и крутилась, словно те самые турецкие… Как их там? Не важно, короче, как они прям.

А я все смотрел и смотрел… И спешно пытался реанимировать внезапно отказавший язык, чего-то сказать… И не мог придумать, чего. Была бы какая другая девчонка, я бы уже вовсю ее клеил, уламывая на погулять, а потом и на полежать, но , бляха… Это же… Ветка…

— Хуйня, — неожиданно для нас троих отмер первым Тим.

Ветка остановилась, удивленно распахивая на него глаза, а я отстраненно подумал, что они у нее охеренные, оказывается, ярко-зеленые… Как это я раньше?..

— Что? Не нравится? — Ветка с неожиданной обидой уставилась на Тима, а нижняя губа подозрительно дрогнула, словно… Словно она плакать собралась! Ветка! Которая никогда вообще на моей памяти не плакала! Даже когда мать ее шнуром от стиральной машинки отходила по жопе так, что потом неделю сидеть не могла!

А тут…

Я, честно, думал, что Тим сейчас скажет, что пошутил. Ну не настолько же он тупой, чтоб не увидеть, какая она охеренная стала? И как ей идет это все?

Но Тим, скорчив надменную, презрительную морду, только цыкнул по блатному зубом и продолжил, глядя на обиженную Ветку своими черными раскосыми глазами, в которых вообще нихера невозможно было прочесть в тот момент:

— Отстой вообще, — он помолчал, внимательно разглядывая голые длинные ноги, острые соски, которые приманивали взгляд, и очень сильно сомневаюсь, что Ветка знала о том, насколько прозрачное это ее платье. Тимка все это осмотрел, и добил, — как шлюха выглядишь.

— Да ты… — у Ветки, наконец, прорезался голос, она сжала гневно кулаки, сделала шаг по направлению к Тиму, но остановилась, вскинула подбородок, обожгла нас с ним злым, презрительным взглядом, — да вы… Дураки, вот! Не подходите ко мне больше! Видеть вас не хочу!

И, не успел я раскрыть рот, ляпнуть что-то утешающее, что могло бы ее притормозить, как Ветка развернулась, взметнув подолом , обдав нас с Тимом мягким , сладким ароматом, от которого во рту слюна собралась непроизвольно, и, гордо выпрямив спину, пошла прочь.

А мы, два дурака, так и остались стоять, пялясь ей вслед.

Она шла, гордая, прямая, легкой, танцующей походкой, сказывались занятия гимнастикой. Ее темные волосы бликовали на солнце всеми вкусными оттенками шоколада, а предательское платье не скрывало очертаний стройной, очень даже залипательной фигурки…

Я понимал, что надо бежать, надо что-то говорить ей… И не мог с места тронуться, словно ноги отказали. И в башке пустота образовалась, звенящая такая, прозрачная до боли.

Мы проследили, как Ветка зашла в свой подъезд, и только тогда я, кажется и выдохнул.

Развернулся к Тиму, раскрыл рот, чтоб задать логичный вопрос: “А че это, бля, было такое?”, но он меня опередил.

Презрительно сморщился, отвернулся, сплюнул.

Потом посмотрел на меня:

— Только не говори, что тебе понравилось. Отстой же.

— Ты дебил?

У меня не было другого вопроса уже, только этот, тоже, кстати, логичный.

— Сам дебил, — тут же огрызнулся Тим, потом злобно пнул валяющуюся возле мусорки банку, — слюни на нее распустил…

— Ничего не распустил, — рявкнул я, тяжко страдая от того, что друг мгновенно срисовал мое настроение и мой шок. — Просто красиво ей, а ты, дебил, обидел…

— Не обидел, — ответил Тим, достал пачку сигарет, покосился на мои окна, чтоб не пропалила мама, он ее почему-то опасался все время, закурил, — правду сказал.

— Так это неправда же!

— Правда, — отрезал Тим, затягиваясь и щурясь сквозь дым, — и лучше мы ей скажем, чем кто-то еще. И лучше, если она эту тряпку выкинет или сожжет. А то будут всякие утырки клеиться, как к шлюхе…

Я замер, пораженный этой простой фразой.

А ведь верно!

Если я разглядел, да так разглядел, что все встало и никак опускаться не хотело, то кто-то другой… А это же наша Ветка! Ветка! Кого угодно можно, а ее — нельзя! Нельзя! Никому!

Я посмотрел на Тима и увидел в его раскосых глазах полное отражение своих мыслей по этому поводу.

Я забрал у него сигарету, тоже предварительно мазнув по своим окнам, затянулся и кивнул.

Да, все правильно.

Нехер ей такие платья таскать…

Мы с Тимом никогда больше не обсуждали это все, а с Веткой помирились через день, как обычно, встретив ее возле подъезда и погнав вместе гулять на гаражи.

Она была в своем привычном прикиде: джинсовых обрезках ниже колена, висящих на ее стройной фигурке мешком, и такой же майке, которую отжала в начале лета у меня. Волосы свои спрятала под кепку, на ноги напялила привычные дешевые кеды. И выглядела опять прежней Веткой, своим парнем, с которым можно поржать, постебаться, покурить, погонять в футбол и баскетбол на площадке за школой.

И я старательно не смотрел на то место на футболке, где уже отчетливо угадывалась остренькая красивая грудь, не залипал на обветренные пухлые губы, не пытался во время игры специально прихватить ее за талию или чуть ниже… Не-не-не… Специально не делал. А вот не специально…

Тим, казалось, вообще ничего не замечал, вел себя с ней, как обычно, только молчал все больше, но мы на это внимания не обращали, он всегда чуток с придурью был, разговорчивый наш.

Короче, внешне, все было, как обычно.

А вот внутренне…

Никак у меня не получалось переключиться на прежний легкий формат наших приятельских, дружеских отношений.

Особенно с тех пор, как мне Ветка стала по ночам сниться. В реально трешовых, диких снах. Да, ладно, чего уж там! Если откровенно, то в забористом порно она мне снилась!

Понятное дело, сейчас я осознаю, что это было просто половое, мать его, созревание, когда мертво стояло на любую юбку, когда член дергался в припадке по десять раз на дню, вставая колом на какую-нибудь мысль, фантазию внезапную, которую не успевал проконтролировать… И понятно, что Ветка, неожиданно выросшая в сладкую, но недоступную конфетку, будоражила. И я, сначала люто сопротивляясь своим пошлым мыслям, вскоре сдался.

Сколько я дрочил на нее, не передать. Как я ее себе представлял, в каких позах, тоже порно отдыхает.

Самое прикольное, что я тогда в последнем классе школы, тот еще ходок был, девчонки вешались, и на меня, и на Тима. Мы с ним были на виду же все время, спортивные, прикольные. Небогатые, но к тому времени участвовали в соревнованиях, получали призовые. Пусть и небольшие, но все же. И подрабатывали, не без этого. Тим летом устроился мыть машины, а это,скажу я вам, бабки неплохие для парня. Потом там же, в автосервисе, при котором была мойка, стал помогать ребятам и быстро освоился. К сентябрю, когда нам надо было идти в последний класс, он уже шабашил на полставки и процент.

А меня батя устроил в такси. На тот момент не было никаких там агрегаторов, все по старинке. Права у меня были куплены еще в шестнадцать, восемнадцать мне исполнилось летом как раз, и выглядел я не на эти года, а старше. Короче говоря, по блату устроился на батиной тачке, чтоб не простаивала, когда он отдыхал после смены.

Так что бабки у нас с Тимом были, угостить девчонку пивом, сводить ее в клуб и найти место для продолжения веселья мы были способны.

И не терялись, естественно.

Но вот на моих диких снах это все никак не отражалось.

Ветка снилась мне регулярно, вне зависимости от того, был у меня недавно секс, или не было.

Я дурел, просыпался по утрам весь мокрый и злой, шел отжиматься, бегать, короче, что угодно делать, только бы напряг снять. И из головы морок прогнать.

Иногда это получалось. Но чаще всего, нет.

Лето пролетело мгновенно, как это обычно бывает в старших классах.

Это, когда мелкий, в июне кажется, что август - это что-то такое далекое и несбыточное, а чем старше становишься, тем больше понимаешь, насколько все быстро. А, учитывая нашу постоянную загруженность, то и вовсе со скоростью света.

Мы учились, как обычно, на автомате, особо не обсуждая, куда дальше двинемся. Понятно было, что впереди только армия. А потом уже разберемся.

Ветка училась в десятом, выступала на соревнованиях, тоже занимала какие-то места призовые, получила мастера спорта. Но вот дальше для нее все было закрыто, если не найдется спонсор. А спонсоры в нашу областную школу как-то не заглядывали.

Мы все меньше проводили времени вместе.

Тим после школы шел работать в автосервис, я - на пару часов выходил в такси, в ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье регулярно работал. Самые хлебные дни, как же их пропускать?

Работа, учеба, последний класс, экзамены, и, пусть тогда еще ни о каких ЕГЭ никто не знал, но нервно все равно было. И сил отнимало дофига.

И мы как-то упустили нашу подружку, расслабились. Нет, я по-прежнему о ней думал, но уже спокойнее. У меня появилась девчонка, старше меня, училась в универе местном. Мы познакомились, когдя я ее из клуба ночного вез, и как-то так все быстро закрутилось…

А Тим просто пропадал в автосервисе. У него бабка слегла, ноги отнялись совсем, стало не до веселья.

Потому осень и зима прошли более-менее спокойно, в учебе и работе. Ветку мы видели, конечно, и в школе, и после школы, но редко.

Времени ни у кого не было, да и, мне кажется, сознательно мы с Тимом избегали ее. Как чувствовали, что ничем хорошим это дело не закончится.

Не может такое закончиться хорошо.

Только ссорой, смертельной ссорой между нами тремя.

Потому что, кто бы с ней ни остался, второму рядом места не будет, однозначно.

Тим, конечно, не выдавал эмоций, не делился со мной, хотя обычно про девчонок мы только так болтали, но я его чувствовал.

Мы, все трое, всегда друг друга чувствовали…

И, если Ветка вообще ничего не понимала, похоже, немного обижаясь на нашу внезапную холодность и отстраненность, то мы, не сговариваясь, выбрали единую линию поведения. Не знаю, на что рассчитывал Тим, а я малодушно надеялся, что перебешусь. Перетрахаюсь, перепрыгаю с одной койки в другую… И отвлекусь, забуду.

А потом школа закончится. И в армию. И другая жизнь, в которой не будет места… Всему этому.

Я так думал, успокаивая себя.

А потом пришла весна.

И все полетело к херам.

Той весной у нас приключилась спартакиада в школе.

Не сказать, чтоб событие века, но народ взбудоражился.

Мы с Тимом участия не принимали, потому что есть же пределы какие-то, правила, и избиение младенцев - это не то, чем можно гордиться. Так что мы просто сидели на трибунах.

И я углядел впереди нас темную макушку Ветки.

Толкнул Тима локтем, показал взглядом на нее:

— Смотри, чего это она в стороне от нас?

Тим тоже глянул в ту сторону, глаза , и без того не особо широкие, еще больше сузились.

— А кто это с ней? — я тут же обратил внимание на черноволосого парня, сидящего рядом с нашей Веткой. Он периодически наклонялся и что-то ей говорил на ухо. Интимно так.

Ох, меня подбросило тогда!

Сразу потерял интерес к нашим, вполне успешно лидирующим в командном, и смотрел только на Ветку и ее приятеля. Ревниво отслеживал, сколько раз на пять минут он наклонился, как тронул губами ее ушко, типа, случайно, но знаем мы такие случаности! Сами сколько раз использовали!

Когда он положил лапу на ее тонкое плечико, я не выдержал.

Глянул на каменную рожу Тима, и коротко свистнул:

— Вет! Эй!

Она повернулась, удивленно улыбнулась, словно не ожидая нас увидеть тут, и… помахала рукой! Просто помахала рукой, как обычным приятелям! И отвернулась опять к своему спутнику!

Это, бляха, как так?

У меня внутри все заледенело от ярости, мысли спутались, только одна билась бешено: моя Ветка! Моя! Наша! Какого хера?

Тим рядом сидел, словно каменный болван, только желваками на скуластой роже играл.

Я ощутил привычную полную поддержку от него, толкнул локтем, поднялся и перешагул несколько скамеек вниз, расталкивая зрителей и оказываясь рядом с Веткой.

Мотнул головой сидящему с другой стороны ее однокласснику, и тот послушно убрался, уступая мне место.

Ветка, занятая разговором со своим спутником, даже не заметила, что я сел рядом, и только когда с другой стороны от них сел Тим, она удивленно замолчала, оглянулась, увидела меня.

Подняла брови, улыбнулась:

— А чего это вы тут?

— Ничего, — спокойно ответил я, — поболтать захотелось, знаешь ли… Давно не виделись… Забыла нас совсем?

— Нет! — Ветка чуть-чуть покраснела, — нет, конечно! Просто у вас дела… В школе и не видно вас… И не заходите…

— Ты тоже… — неожиданно подал голос Тим, хмуро глядя на нее и показательно не замечая взволнованного, напряженного от нашего неожиданного появления, соседа, — не заходишь…

— Я заходила! — немного обиженно ответила Ветка, — я Марии Степановне приносила продукты! И несколько раз даже! А тебя не было все это время…

Тим нахмурился, судя по всему, бабка ему про это не говорила ничего. Хотя, тут нет странности: она в последнее время стала забывать, как его зовут, и все время путала с отцом, своим погибшим сыном.

— Ладно, проехали, — поспешил встрять я, — после завершения не уходи, мы тебя проводим.

— Не надо… — Ветка покосилась на молчащего красного парня, — меня Вова проводит…

— Вова, значит, — нехорошо улыбнулся я, внимательно разглядывая серьезно побледневшего Вову, — а кто у нас Вова?

— Одноклассник, — неожиданно сипло ответил парень.

— О как… И все? Только одноклассник? — уточнил я миролюбиво.

Тим нахмурился, глаза его татарские стали совсем темными и злыми.

Ветка открыла рот, видно, хотела сказать, что-то, но я перебил:

— Вова, ты чего не отвечаешь? Или за тебя все девушка говорить будет?

— А что я должен ответить? — голос у парня сорвался на невнятный писк, и это было бы даже смешно, если б не раздражало до жути и желания вмазать ему в слащавую гладкую физиономию.

У Тима, судя по каменному выражению лица, было такое же желание, Ветка же, прекрасно умея читать нас, тут же вмешалась:

— Чего пристали? Я же сказала, Вова меня проводит!

— Вова тебя не проводит, — сказал Тим тихо, но его слышно было даже за гулом школьников, шумевших вокруг.

— Почему? — удивленно хлопнула ресницами Ветка.

— Он занят, — ласково оскалился я Вове. И посмотрел. Со значением так, чтоб все сразу стало понятно.

И Вова, судя по судорожно дернувшемуся кадыку, явно не дураком был. Потому что все понял, да.

Кивнул, виновато посмотрел на Ветку.

— Он прямо сейчас уже занят, — продолжил Тим мою мысль. И тоже посмотрел на Вову.

И тот опять кивнул. Да, прямо сейчас занят.

И руку с плеча Ветки убрал, наконец-то.

Мозги имелись, значит, и инстинкты, как надо работали…

Под моим давящим взглядом Вова встал и, неловко простившись с ошарашенной Веткой, стал пробираться к выходу.

А Тим тут же двинул задницей, занимая его место.

Ветка, оказавшись на своей привычной позиции, между нами, удивленно посмотрела сначала на меня, потом на Тима.

— Это что такое сейчас было? — возмущенно спросила она, — зачем вы его напугали?

— Да ты чего, Вет? — наигранно удивился я, — мы вообще никого не пугали! Посмотри на нас, мы самые непугающие люди на свете! Он просто вспомнил, наверно, что торопится…

Она с сомнением глягнула на меня, ища хоть тень раскаяния на роже. Не нашла, естественно, повернулась к Тиму. С тем же результатом.

Вздохнула.

— Дураки вы такие… Он хороший парень…

— Ага, под юбку к тебе залезть планировал, — выдал Тим, и мы с Веткой уставились на него с изумлением. Надо же, болтун какой!

— И ничего не планировал, — с обидой ответила Ветка, — мы просто вместе сидим, за одной партой… И он мне дает алгебру списывать, а я ему даю русский…

— Ага, — подхватил я с издевкой, — и он явно мечтает, что дашь еще что-то…

— Фу, какие вы полшые! — надула губы Ветка, — по себе людей не судят!

— Вет, мы — парни, — серьезно ответил я, — мы видим, когда парень хочет залезть девочке под юбку.

— Блин… Ну хватит! — она расстроенно откинулась на скамье, грудь под белой рубашкой заманчиво обрисовалась, я поймал замерший на ней взгляд Тима, оскалился злобно, тот увидел, что я смотрю, моргнул, отвернулся.

— И, кстати, даже если и так, — продолжила Ветка, — вам-то что?

— Как что? — удивился я, старательно не глядя на ее грудь в скромном вырезе рубашки, — мы, вообще-то, о тебе переживаем. Ты — наша подруга! И нехер всяким Вовам к тебе под юбку руки совать.

— Да какое вам дело? — удивилась она, — я же не спрашиваю вашего совета?

— А надо бы… — опять тихо пробормотал Тим.

— Чего? — Ветка с изумлением посмотрела на него, — с ума сошел, что ли? С какой стати? Вы же у меня не спрашиваете советов насчет ваших девок бесконечных?

— Вет, мы — другое дело, — начал спокойно пояснять я ей позицию, вполне логичную, правильную, с моей точки зрения, — мы — парни… Это другое.

— Да что ха бред? Вот уж не думала, что вы такие… шовинисты, вот! Не ожидала!

Она вскочила, чтоб выйти, но Тим взял ее за руку и небрежно уронил обратно на скамью.

— Сиди, — лениво сказал он, — сказали же, проводим…

— Да не надо мне ваших провожаний! Я может не домой вообще!

— А куда? — жестко спросил я.

— Куда надо!

— Ну вот туда и проводим, куда тебе надо.

— Нет!

— Да. Сиди. Смотри, как наши вашим глаз на жопу натягивают.

Ветка, надув губы, еще немного побарахталась между нами, но потом, смирившись, затихла.

Мы с Тимом сидели по обе стороны от нее, и я ловил себя на том, что картина мира сейчас для меня максимально гармоничная, правильная. Словно все паззлы в ней идеально сложились.

С того дня мы опять начали гонять везде вместе. Не сказать, что как в детстве, каждый день и до ночи, но мы с Тимом, не сговариваясь, постоянно приглядывали за нашей Веткой. После школы ее провожали домой, болтали, ржали над чем-то постоянно. И мягко, ненавязчиво, а кое-где и жестко и навязчиво, показывали всей школе, чья это подружка. И с какими глазами стоит на нее смотреть. А лучше нет. Не стоит. Даже смотреть.

Удивительно, что вообще не разговаривали про это, но действовали единодушно.

И, к моменту нашего выпускного все, кто за последние годы позабыл о том, с кем Ветка бегала всю начальную и среднюю школу, уже имел об этом самое серьезное, можно сказать, жестко забетонированное понятие.

В принципе, добиться такого результата было несложно.

Слава плохих, крайне серьезных парней бежала впереди нас, и даже особо трудиться не приходилось ни на имидж, ни на предупреждения.

Мальчишки, если и смотрели до этого на Ветку с каким-либо выражением и ожиданием, после нашей недвусмысленной осады шустро свалили к более беспроблемным девочкам.

Ветка, кстати, вообще не просекла ситуацию, радуясь так светло и наивно нашему возобновившемуся тесному общению, что я лично чувствовал себя скотом. Она же ничего не подозревала, она реально думала, что у нас все по-прежнему! Она нас как братишек, наверно, любила… А я каждую ночь ее во сне видел. И совсем не в романтическом ореоле!

Я смотрел на нее, не в силах оторваться, и только умудрялся поспешно гасить голод в глазах, когда Ветка ловила мои бешеные взгляды.

И бесился, дико бесился, видя, что Тим… Тим тоже смотрит. И в его раскосых зенках отражается мое безумие.

Я дико боялся откровенного разговора с другом, справедливо полагая, что тут-то нашей дружбе и настанет финиш.

Но и отдать ее ему, уступить… Не мог.

В глазах сразу красным все заливало, стоило ее представить с ним. Реально бояться себя начал!

И Тим тоже не форсировал, тоже, наверно, что-то такое ощущал… Мы с ним все же очень похожи были. Как близнецы, чувствовали одинаково.

И оба одинаково голодно смотрели на нашу подругу детства. Так смотрели, как она не заслуживала. Словно пачкали ее своими взглядами, мыслями. И уничтожали тем самым все то светлое, что связывало нас воедино, детство наше веселое и голозадое уничтожали.

Выпускной пролетел в пьяном угаре.

У меня и у Тима на руках уже были повестки.

Мы осознавали, что вот он - порог нашего будущего. И не знали, что делать с бурлящим в крови безумием.

Я ночи перестал спать, все в голове прокручивал, как тут Ветка будет без нас?

А если… Если найдет кого-то? Если влюбится? Надо же что-то делать! Надо сказать ей… Надо взять обещание. Она такая, честная очень, она никогда не обманет…

Но как быть с Тимом?

Мы сильно нажрались тогда, на выпускном. Смотрели друг на друга, не решаясь выяснить отношения до конца, определиться, кто отступит. А кто ее заберет себе. Кому она будет писать письма в армию? Кого будет ждать?

И в итоге пришли в себя на привычном месте: в родном дворе, на скамейке напротив дома.

Отсюда был шикарный обзор на окна квартиры, где Ветка жила с матерью.

Мы пялились молча на открытую створку, передавали друг другу бутылку пива, полируя пьяный коктейль в крови.

Я прикидывал, что будет, если я сейчас просто подтянусь и по козырьку подъезда перемахну через подоконник.

В ее комнату.

Она спит, наверняка.

Зажмурился, на мгновение всего проявив слабость и представив ее в постели. Голенькую. Волосы темные по подушке. Губы пухлые приоткрыты. И грудь мерно поднимается и опускается. И кожа гладкая… Я знал, что гладкая, я трогал… Типа, нечаянно, типа по-дружески. И потом следы этих фантомных прикосновений горели на пальцах…

Поймал привет снизу, разозлился, резко выдохнул, глотнул из бутылки, покосился на невозмутимую рожу Тима, оскалился , уже не в силах сдерживаться.

— Чего молчишь-то, блять?

Тим спокойно отпил из бутылки, помедлил… И сказал спокойно:

— А чего ты ждешь?

— Ты знаешь.

— Нет, не знаю.

— Знаешь! — всегда меня эта его восточная неторопливость бесила. Тимка у нас из татар, бабка — чистокровная татарка, и отец тоже, а вот мать русская была. Но мне казалось, что русской крови в нем не половина, а совсем маленький процент, настолько друг был своеобразным. Неразговорчивым, обманчиво медлительным, неторопливым… И внезапно, безбашенно резким. Его это всегда на татами выручало. Соперники видели перед собой увальня, высокого, крупного, равнодушного ко всему. И расслаблялись, прогнозируя вполне понятный стиль боя. А потом удивленно пялились в потолок, когда Тим неожиданно переставал быть восточным вальяжным парнишкой.

В обычной жизни он проявлял все ту же равнодушную медлительность. И да, меня, привыкшего действовать резко и быстро, это всегда раздражало.

И сейчас вот… Ну что он, в самом деле? Все же понимает! Зачем меня за идиота держать, не пойму?

— Помнишь… — неожиданно сказал он, доставая сигарету и щурясь на окно Ветки, — помнишь, я в седьмом классе сказал тебе, что Ветка — самая красивая?

Я молча смотрел на него, охреневая.

Во-первых, потому что не помнил такого. Мы много чего болтали, всего не запомнишь.

И во-вторых… Если это так, то… То, значит, он еще с седьмого класса… И значит, что у него, чисто по-пацански, моральных прав на Ветку больше, чем у меня…

— Охуеть.

Это все, на что меня хватило.

Забрал у Тимки так и не зажженную сигарету, достал зажигалку, прикурил, пытаясь успокоиться.

И понять, что дальше делать-то? Я же… Сука, я же не отпущу все равно! Не важно, с какого класса он ее… Даже в голове я этого слова не проговаривал. Не мог просто.

Зато мог кристально ясно себе признаться в этом.

— И что делать теперь? — голос почему-то звучал беспомощно, глупо, по-детски.

— Не знаю… — Тим пожал плечами, вздохнул… — Надо ей сказать…

— Ты ебнулся? — у меня такая мысль тоже мелькала, но даже представить себе ситуацию, в которой мы с ним, два идиота, признаемся Ветке в любви, не мог.

— Ну а что ты предлагаешь?

— Давай… Давай пусть пообещает, что дождется нас! — мысль была так себе, но другой не завелось в больной голове.

— Ты как себе это представляешь? — уныло усмехнулся Тим.

— Просто! Очень просто! — я неожиданно захотел, чтоб друг поддержал меня в моем безумии, начал говорить с напором и жаром, — ей еще год учиться! Она несовершеннолетняя! За год в школе никто к ней не подойдет, все знают, чья она! И просто взять с нее обещание, что не будет ни с кем гулять до нашего с тобой возвращения! А потом мы приедем… И уже будем разбираться между собой.

Тим смотрел на меня с интересом. Похоже, удалось-таки его зажечь своей дикой идеей.

— Хорошо, — помолчав, сказал он, — но уговор: после армии мы ей все говорим. И она сама решает, кто из нас. И тот, кого она не выберет, отступает. Не лезет. Договор?

— Договор, — согласился я, в глубине души понимая, что сделаю все, чтоб Ветка выбрала меня. Только меня.

Я любил Тима, как брата, я бы за него жизнь отдал.

Но вот Ветку я ему отдать не мог.

На проводах, которые устроили мои родители, мы с Тимом не отходили от Ветки, сажали ее рядом с собой, не в силах даже на секунду оторваться.

Моя девушка, давно уже бывшая, обрывала телефон, не веря, что мы расстались. Но я к тому моменту решил, что не надо ей больше врать и давать надежду, что у нас может быть серьезно. Я в армию иду на год, зачем ей меня ждать, мучиться?

Тим, на которого половина наших одноклассниц пялилась с вполне определенным интересом, ожидая, кого из них он выберет для последней свободной ночи перед армией, сидел рядом с мной и Веткой с типичным для него пофигистическим выражением буддистского монаха, которому вообще до фонаря на чужие ожидания.

Девочек этих он, насколько я был в курсе, всех в свое время перетрахал, но сейчас никакого интереса в ним не проявлял.

Ветка, с красными от постоянных слез глазами, цеплялась за нас обоих, не отпускала от себя, периодически всхлипывала, заглядывала в лица выжидательно и потерянно.

И от этого мне было еще хуже, еще тяжелее.

Я пил одну за одной, не пьянея, ржал с пацанами, играл на гитаре что-то из наутилуса и сектора, а у самого внутри все леденело, тяжелело и болело.

Мама и папа в итоге выпроводили нас на улицу, снабдив выпивкой, и мы остаток ночи провели под окнами в родном дворе, гогоча и бренча гитарой.

А потом, когда все уже расползлись по двору и домам, втроем пошли по местам боевой славы.

То есть, по знакомой с детства дороге в частном секторе, где столько времени провели вместе.

Мы шли, негромко разговаривая, вспоминая, как вон там Ветка упала с забора и пропорола ногу, и мы лечили ее послюнявленным с нужной стороны подорожником, а вот с той крыши мы прыгали зимой в сугроб, а весной, когда все стаяло, с оторопью увидели на месте сугроба свалку старых железных урн с острыми краями… Как мы так прыгали и ни разу не наделись на эти края ничем жизненно важным, хрен его знает.

А еще неподалеку было место, где Ветка встретилась с собачьей свадьбой, в самом разгаре, и они на нее накинулись. А мы с Тимом в тот день как раз чуть-чуть припоздали, услышали крики и лай и понеслись туда. Ох, блять, я так даже на школьной спартакиаде не бегал!

Зверюг мы, конечно, разогнали и потом долго утешали дрожащую Ветку. Она, кстати, до сих пор собак опасается…

Возле дома Тима мы остановились.

Ветка повернулась к нему, посмотрела серьезно:

— Тим, не волнуйся за бабушку. Я буду приходить! Я ее не оставлю!

— Спасибо, Вет, — кивнул он.

Его бабка уже давно никого не узнавала и не вставала с кровати, но он отказывался от предложений соцслужб отправить ее в дом престарелых и нанял женщину, чтоб приходила каждый день и ухаживала. И сам постоянно, когда было время между учебой и работой, был рядом.

А еще оставил деньги Ветке, чтоб она продолжала платить сиделке и вообще контролировать. И Ветка обещала следить.

— Вет… — я понял, что сейчас самый лучший момент для разговора, — ты нам писать будешь?

— Конечно! Конечно! — она неожиданно заплакала опять, да так горько, что мы с Тимом, не сговариваясь, придвинулись ближе.

Я обхватил ее за талию, вытирая слезы со щек, а Тим положил руки на плечи, мягко, успокаивающе поглаживая.

Ветка плакала, всхипывая и дрожа между нами, а мы… Мы смотрели друг на друга над ее макушкой. И видели отражение общего безумия в глазах.

Я в тот момент подумал, что, на удивление не хочу отобрать ее себе, скинув смуглые руки Тима с хрупких плеч. И если кому ее и доверить трогать, то только ему, моему названному брату.

Я видел, что Тим сильнее сжимает ее плечи, неосознанно крепче стискивал сам пальцы на тонкой талии, изо всех сил борясь с собой, чтоб не дернуть ее ближе рывком. Впечатать в тело, жесткое такое, напряженное, дать понять, чего хочу от нее. Чего мы оба от нее хотим сейчас.

Но Ветка ничего не понимала, она горевала по нам, предчувствуя скорое расставание, слезы текли по щекам, их хотелось не пальцами, а губами убрать…

Тим тяжело дышал, молчал, гладил ее плечи, спускаясь ниже по спине… В глазах его уже давно не было разума, только дурман желания.

И я понимал, что еще немного… И будет поздно. Нам троим будет поздно.

Но нельзя, нельзя, нельзя!!!

Ветка повернулась к Тиму, потом опять ко мне, затихла, похоже, уже просекая , что что-то происходит.

— Тим… — прошептала она, подрагивая голосом, — Ваньк… Я вам буду писать. Я вас ждать буду. Обещаю.

— Обещаешь? — низким, хриплым голосом спросил Тим, — будешь учиться и ждать нас, да? Обещаешь?

— Да, конечно, конечно! Я вас дождусь! Обещаю! Обещаю!

Торопливо начала заверять Ветка, и мы опять переглянулись через ее голову.

Это было не то, чего мы добивались… Но хоть что-то.

Она обещала ждать.

И писать.

Мы знали, что она выполнит обещание.

И , опять не сговариваясь, оставили решающее прояснение отношений и такие же решающие действия на будущее.

В конце концов, год — это немного.

Я решил, что я на ней женюсь, сразу, как увидел.

Еще в далеком , голожопом детстве.

Ванька ее привел в мой двор, мелкую, хрен знает как одетую, но нам тогда на внешний вид вообще было насрать. Сами не лучше выглядели.

У Ваньки родаки скупались на рынке и в популярных тогда среди нищеты секондах.

А я так вообще вечно в обносках лазил.

Бабка искренне считала, что пацану новая одежда не нужна вообще, все равно вырастает быстро, и потому нехрен тратиться.

Ну и побиралась по соседям, собирая всякий рваный хлам.

Мне было посрать.

Зимой я закалялся в драных ботинках “прощай молодость”, над которыми ржали в школе, пока мы с Ванькой не вбили всем ржущим зубы в глотки, таскал пальтишки из времен умершего Советского Союза и шапку-ушанку и был вполне счастлив.

А летом не вылезал из старых, отданных соседом джинсов, которые бабка обрезала и ушила.

И мелкая девчонка, притащенная на буксире Ваньком, вполне в мою мировую гармонию вписывалась.

Это с первого взгляда.

Нашего возраста, замурзанная, смешная, она казалась не девчонкой, а пацаном.

А потом она посмотрела на меня своими зелеными глазами… И я упал. Верней, мне показалось, что упал, потому что земля под ногами реально качнулась.

Смотрел на нее, моргать забывая. И дышать забывая. И невероятным дураком делался, не умеющим двух слов связать. И внутри все переворачивалось и на место нихера не вставало!

Мне кажется, я в таком состоянии и провел все школьные годы. Не умея оторвать от нее взгляда. И боясь моргнуть. Вдруг исчезнет?

Это была какая-то дикая, больная зависимость, жуткая в своей обреченности. Потому что, что именно делать, чтоб Ветка поняла, как я к ней отношусь, и, что самое главное, согласилась на это, я понятия не имел. А потому немел и краснел.

И пялился.

И понимал, что попал. Так попал!

Бабка, когда еще была в себе и не путала меня с погибшим отцом, рассказывала сказку про нашего предка, какого-то знаменитого татарского батыра, который увидел в одном селении русскую красавицу и не смог ни есть, ни спать, пока не выкрал ее под покровом ночи и не увез к себе в дом.

И потом всю жизнь караулил свою женщину, никому не позволяя даже глянуть на нее косо. Кстати, и погиб из-за этого… Захотел его красавицу себе местный бай, а батыр не отдал… Отбивался, пока мог, а потом ее убил ножом в грудь и на ятаганы байских батыров прыгнул…

Грустная история, короче, показывающая как раз всю тщательно скрываемую дурь моих кровных предков.

Я, честно говоря, думал, что это все сказки, тем более, что я и не полностью татарин, наполовину только. Мать русская была, и бабка до конца жизни плевалась при одном ее имени, так и не одобрив женитьбу отца на чужой.

Но, похоже, во мне-таки гены предка ожили, когда я Ветку увидел… Потому что первым желанием было именно ее утащить куда-нибудь.

Ванек держал ее за руку, а я хотел ему в морду дать. Впервые в жизни с нашей самой первой встречи, когда мы с ним сначала подрались, а затем замирились и стали лучшими друганами навек.

И вот в тот момент я забыл про все, кроме грязной узкой ладошки незнакомки в широкой пятерне своего друга.

Конечно, потом я пришел в себя и даже, кажется, смог нормально разговаривать, не выдавая жуткой, страшной ревности, поселившейся в душе. Я тогда, правда, и слова такого не знал, просто чувствовал, что что-то не так со мной. Неправильно…

Затем это все прошло. Улеглось. Острота первого впечатления снялась, оставив вместо себя тягучую обреченную уверенность… Которая сгладилась, сделавшись привычной.

Ветка была рядом, постоянно, и Ванек тоже. Я к ним привык, к этой связке, как к левой и правой руке, не мог себя представить без них.

Да и зачем представлять, если они всегда рядом? Так было, есть и будет.

Я правда думал именно так, наивный тиле…

Ветка вырастет и станет моей женой. Это же очевидно.

А Ванька будет дружкой на нашей свадьбе. Все правильно. Правильный мир.

Был.

Пока в один день не поймал взгляд друга, брата своего, на ней, девочке, которую уже привык считать своей.

И взгляд этот был… Внимательным. Голодным.

В каком классе это заметил?

Девятый? Десятый?

Или после? Летом?

Не важно. Главное, что мир мой весь рухнул в один момент. И я перестал спать по ночам, без конца переваривая в голове разные способы выхода из ситуации.

Я внезапно понял, что Ветка может меня и не захотеть… А зачем ей темнорожий татарин, когда рядом есть светлокожий русский? Понятный, простой, веселый…

Ванька так языком работал, ни одна девка не могла устоять. Я по сравнению с ним — бревно с глазами… Нет, мне девок тоже перепадало, а я и не отказывался, дурак что ли? Но все равно их и вполовину не было столько, сколько у Ваньки. И я знал, что, если он себе цель поставит, то добьется.

И Ветку себе заберет.

А я?

А мне что делать?

Она же моя! Моя!

В такие моменты внутри просыпалась черная, дикая ярость, хотелось крушить, бить, резать, в ушах свистела плеть и слышался тяжелый перестук копыт. Как раньше просто было предкам! Понравилась тебе женщина, приехал, через седло перекинул и увез!

А потом, через неделю, в село наведался, калым привез за жену… И все хорошо!

А тут как быть?

Как заставить Ветку обратить внимание на себя? А не на зубоскала и обаятельного гада Ванька?

А может… Может, и в самом деле, силой забрать? А почему нет? Она мне верит, она пойдет за мной… Запру в комнате, буду говорить и убеждать, пока не согласится…

Мысли эти отдавали безумием, сладким и порочным, а, главное, вполне реальным.

Ветка училась в десятом, до совершеннолетия год еще, но могут расписать, если беременная будет…

Обычно на этом моменте поднималось внизу все, чему положено подниматься у нормального парня при мысли девочке, которую он хочет, а фантазии приобретали откровенно порнушный характер. Если такое случалось ночью, то я себя сдержать не мог, тянулся успокаиваться привычным всем парням способом. А потом было дико стыдно. И в глаза Ветке, наивные, зеленые, такие искренние и теплые, смотреть невозможно.

Она меня братом считала, а я ее за ночь по сто раз нагнул и поимел во всех позах…

И на Ванька смотреть тяжко, потому что он меня тоже братом считал. А я его убить хотел. Не всегда. Но когда смотрел на нее, зубоскалил по своей привычке… Когда в глазах его похоть и голод, со своими созвучные, читал…

Я ведь пытался с собой справиться.

Жизнь, кстати, не плоховала тоже, подкидывала без конца проблем, словно помогала отвлечься от неподходящей мне девочки.

Бабка, постепенно, но неотвратно впадала в маразм, сиротское пособие перестали платить, а на работе требовали, чтоб не в школе сидел, а полный рабочий день работал. И вообще, кому нужны эти одиннадцать классов? Давно надо было бросать, идти учиться в каблуху и работать, как все нормальные пацаны.

На дворе было начало двухтысячных, жирные, веселые годы, когда такому парню, как я, рукастому и не дураку, имелась вполне реальная возможность заработать. И я ее не упускал, понимая, что никому я нахрен не сдался в этом мире.

Это у Ванька имелся прочный родительский тыл. Его предки, пусть и небогатые, но и не бедные по меркам нашего города, помогали то правами, то тачкой, то баблом, то возможностью подработать… У меня такого не было.

Приходилось крутиться, чтоб бабку содержать, дом хоть немного поддерживать, да и самому выглядеть нормально. Обноски и “прощай молодость” уже были неактуальны.

В итоге мои страдания по Ветке не то, чтоб наглухо прошли, но как-то забились… Я и с Ваньком-то не каждый день виделся, иногда по неделям не встречались…

Ну и доигрались, что чуть не потеряли нашу подружку.

Потом-то, конечно, все вернули.

Все позиции отыграли.

И как-то в итоге… Пришли к общему знаменателю, что ли…

В любом случае, до армии делать ничего не стоило. И уж тем более, тащить Ветку наперегонки в постель. Не скрою, дико хотелось, очень уж она выросла… Красивая стала, глаз не оторвать. Ванька в ней дыры прожигал взглядом, сука. А мне опять дико хотелось ему втащить, а Ветку на плечо кинуть и к себе утащить.

Тормозило только то, что некуда было тащить пока что.

Не в бабкин же дом-развалюху? С бабкой лежачей в придачу. Отличное будущее для молодой девчонки!

Я откладывал деньги, чтоб снять нормальную хату и тогда уже… Предложить.

Каким образом я буду предлагать новые отношения совершенно не подозревающей ни о чем и относящейся ко мне, как к брату, Ветке, в голове пока что не укладывалось никак.

Я даже мысленно не мог эту ситуацию прокатать в мозгах, а потому оставил до лучших времен.

Сначала все равно надо было с Ваньком все решить…

И не прибить его в процессе.

В итоге мы дотянули до повесток, а потом совсем уже смысла не было.

Армия… Это слово и пугало, и успокаивало. Казалось таким рубежом, после которого начнется полноценная взрослая жизнь. И она уже все расставит по своим местам.

Я никогда еще так не ошибался…

М. Зайцева

Бабка была плоха уже давно, еще до моего отъезда на службу, и, в принципе, этот финал ожидался, но…

Но она меня вырастила. И худо-бедно воспитывала, как умела. Сказки рассказывала на татарском про сильных батыров и нежных красавиц, злобных дэвов и волшебных коней…

И любила. Единственная на всем свете любила не потому что, а просто так…

Короче говоря, я держался, пока хоронили, пока поминали, а потом пришел в пустой дом, глянул на бабкину постель, накрытую пестрым покрывалом, которое она сама шила из лоскутков ткани…

И стало плохо. Я сразу и не понял, что такое, просто сердце начало болеть, да так сильно, что стоять тяжело было.

Прошел пару метров до стола, уселся за него, достал бутылку, скрутил с хрустом крышку и жадно присосался, жмурясь от льющихся из глаз слез.

Отставил бутылку, когда дыхание стало сбоить, еще раз оглянулся, смаргивая влагу, и подумал, уже пьянея, что хорошо, что никого сейчас нет рядом. Не хотел, чтоб меня таким видели…

На похоронах Ветка, на плечи которой легла львиная доля организации, держалась вроде рядом, но не совсем. И мне казалось, а особенно теперь, когда пьяный был, что она сделала свой выбор. И не в мою пользу.

И со мною не пошла в дом сейчас, с Ваньком в кафе осталась…

От этого понимания в голове еще хуже делалось, накатывала, кроме тоски внезапной из-за того, что один остался, теперь-то уж окончательно один, еще и злоба дикая.

Почему он?

Почему не я?

Ведь я же ее… С первого взгляда… Как дурак… А она…

Мне хотелось куда-то пойти, кому-то что-то доказать, сильно хотелось, и даже получилось подняться из-за стола… Но больше ничего не получилось.

Ноги подломились, бутылка упала на пол и покатилась, я с тупым удивлением смотрел за ее движением. Пустая, что ли? Всю выпил?

В голове помутилось, пол внезапно дал крен. И тут бы я и упал, прямо на темные доски грязной кухни, если б не крепкие руки, легко подхватившие под мышки.

— Ого, брат, да ты хорош… — знакомо забормотали над макушкой, а затем комната пошатнулась еще сильнее… И двинулась с места. Пока я удивлялся этому явлению, перед глазами возникло озабоченное лицо Ветки:

— Ну когда успел, Тимка? — с огорчением спросила она, — я только отвернуться успела, а тебя уже и не видно…

Я хотел ей что-то сказать, даже руку протянул, чтоб коснуться нежного лица. Она здесь. Она все же пришла… Я не один. Это осознание наполнило спокойствием и тихой, светлой радостью.

Я ослабленно повис в крепких лапах Ваньки, с негромким, но прочувствованным матом тащившего меня к дивану, и смотрел только на нее. На Ветку. Красивую такую. Взрослую уже.

— Не уходи, а? — удалось мне связать слова в предложение. Просьбу.

— Да куда же мы уйдем… — проворчали сзади, — тяжелый, гад…

А затем мир в очередной раз уронился, и я упал спиной на матерящегося Ванька. И потянул за собой за руку Ветку.

Она с легким негодующим писком шлепнулась на нас сверху, и какое-то время мы возились на разложенном диване, пытаясь умоститься и не придавить друг друга. В итоге как-то так получилось, что Ветка оказалась зажатой между нами, словно котлета в бутерброде. Она попыталась встать, что-то бубня про пьяных дураков, но я ни в какую не хотел ее отпускать. Да и Ванька, удачно устроившийся у стены, тоже вполне однозначно положил лапу ей на талию.

Судя по тому, что попыток встать он не делал, и дышал тяжело, с присвистом, похороны тоже прошли не в сухую. И теперь ему не особенно хотелось двигаться. Ветка лежала к нему спиной, упираясь макушкой в грудь, и Ванька поверх ее головы делал страшные глаза, чтоб я не вздумал дергаться. Я и не собирался.

Наша подружка, повозившись безрезультатно под нашими лапами, якобы невинно лежащими поверх ее плеча и талии, наконец затихла, выдохнула и посмотрела на меня полными сожаления глазами:

— Тимка… Ей там хорошо, веришь? — прошептала она, тяжко сглотнув слезы. Жалела меня. И бабку мою.

— Верю… — ответил я, и в самом деле именно так и думал. Бабка, не узнававшая в последние годы ни меня, ни ухаживавшую за нею женщину, ни Ветку, регулярно таскавшую ей продукты, явно в лучшем из миров. Пусть ей там будет хорошо.

Ветка протянула свою тонкую, казавшуюся в полумраке прозрачной, кисть руки и погладила меня по щеке. Ласково так, легко-легко, словно перышком коснулась… И я умер от этого сладкого ощущения счастья, мгновенно разлившегося под кожей, в том месте, где скользили ее тонкие пальчики…

Зеленые глаза, казавшиеся еще темнее в тот момент, завораживали, сводили с ума своим колдовским отблеском. Она словно заклятие на меня накладывала, подчиняла себе. И я подчинялся. С удовольствием.

Помню, как потянулся к ней губами, наплевав на сопящего позади нее и все крепче сжимающего лапу на талии Ванька. Не мешал он мне тогда, совершенно, наоборот, казалось очень правильным, что мы вот так лежим, что она — между нами. Все было так, как должно было быть.

Я прикоснулся пальцами к гладкой нежной щеке, тело все пробило электричеством, Ветка прерывисто вздохнула, обняла меня за шею, прижалась губами ко лбу и выдохнула:

— Спи.

И я уснул. Неожиданно провалился в темную пропасть, без сновидений совершенно, спокойный и умиротворенный.

И ничего особенного мне не снилось в ту ночь. Наверно, это и хорошо.

А утром долго не мог понять, какого хрена прямо перед моей рожей сонная храпящая морда Ванька делает. И где Ветка? Или это был сон?

Поднялся, провел ладонью по щеке, которой вчера так легко и мягко касались ее пальчики, потопал, пошатываясь, по утренним делам, всем организмом ощущая необходимость взбодриться. Все же, ужранная в одно лицо бутылка водяры — это слегка перебор даже для такого здорового парня, как я.

На улице повисел на турнике, вяло поподтягивался, пытясь выгнать остатки спиртовой гадости, потом постоял в планке, сосредотачиваясь.

Ветка вчера гладила меня.

Трогала.

Смотрела.

И, если я не был таким долбаком, то и поцеловала бы… Или я бы ее поцеловал… Зачем уснул? Зачем?

А Ванька? Он чего с ней делал, пока я спал?

Если чего-то делал… Если Ветка из-за этого убежала…

Я вскочил, ощущая прояснение в мозгах и твердость во всем теле.

В планах было сначала выяснить все с Ванькой, а потом уже найти Ветку и… И продолжить то, что начал этой ночью. Даже если она не поняла, что это было. Разъясню, значит.

Тут на пороге появился сонный опухший Ванька, глянул на меня, скривился:

— Железный ты придурок… С похмелья на турник…

— Давай и ты повиси, — порекомендовал я, — в себя придешь. Чего вчера с Веткой было?

— Чего-чего… — пробубнил Ванька, все еще кривясь, но все же подойдя к турнику, — ничего… Ты вырубился… И я тоже. И она.

— И все?

Я подозрительно оглядел висящего на турнике друга.

— И все, блять… — вздохнул Ванька, перехватываясь и делая уголок. — Не бесись… Тебе больше досталось… Тебя хотя бы поцеловали…

— В лоб, — усмехнулся я, — как братишку.

— Ну так мы для нее и есть братишки, брат, — Ванька выдохнул и принялся подтягиваться.

Я смотрел на его вдувающиеся ритмично мышцы и думал о сказанных словах.

Братишки… Оно и понятно, что братишки… Но вчера же… Или мне показалось?

— Показалось, — Ванька, словно прочитав мои мысли, кивнул, спрыгнул с турника и на пробу толкнул открытой ладонью в плечо, приглашая на спарринг.

Я кивнул, привычно встал в стойку.

— Она ничего не говорила? — легкий бросок, уклон, потанцевать влево-вправо.

— Нет, просто уснула прямо следом за тобой… — нападение, джеб.

Уворачиваюсь. Удар у него, конечно, пиздец, какой. Попадешься если, зубы вынесет влегкую.

Напрыгиваю сзади, беру на удушающий.

Ванька пыхтит, напрягает шею, не собираясь сдаваться. В итоге, потаскав меня на себе пару шагов по двору, умудряется скинуть со спины, словно медведь волка.

Несколько минут тяжело дышим, глядя друг на друга в упор.

Не братья сейчас. Не друзья. Соперники.

— Не уйдешь ведь? — вопрос глупый, даже не ожидал, что Ванек его задаст.

Отрицательно машу головой, скалюсь.

Ни за что.

— Тогда пошли к ней, — кивнул Ванек, — хватит уже этих танцев. Пусть решает. Только… Тим… — он замолчал, обдумывая слова и тяжело глядя на меня, — без обид, да?

Помедлив, я опять кивнул.

Без обид, да.

Но если она выберет его… То не будет у меня больше брата. Это я тоже четко осознавал тогда. Со всей ясностью.

Мы пришли домой к Ветке, но застали только ее пьяную с утра мамашу, сходу кинувшуюся причитать по бабке так, словно та была ей родней.

— Ой, Тимочка-а-а… Сиротинушка-а-а… Не дождалась тебя бабушка-то…

Мне было неприятно смотреть на нее, опухшую, краснолицую, жадно оглядывавшую нас с Ваньком в надежде на халявную выпивку. Как так получилось, что Ветка такой светлой выросла, чистой? В этой грязнущей квартире, с этой чужой для нее женщиной?

— Теть Валь, Ветка дома? — прогудел Ванька, которому тоже надоел концерт.

— А нету… А у вас водочки нет?

— Нет. А Ветка куда ушла?

— Так она же уже месяц в лагере… Этом… Пионерском, вот!

Ничего себе новости!

— Какой еще лагерь, теть Валь? — терпеливо начал выспрашивать Ванька, — никаких пионеров нет уже!

— А лагеря есть! Веточка моя там работает! — с пьяной хвастливостью сказала женщина. — Денежку зарабатывает! Вот как школу закончила, так и поехала сразу.

— А куда? Какой лагерь? — спросил я, предчувствуя недоброе.

— А я… Не знаю… — развела руками тетя Валя, — она говорила, но я не запомнила… И вообще! Уехала она! Хоть бы матери помогла разочек! Деньгами! Так нет! Все себе и себе! А я для нее старалась! Ночей не спала-а-а…

Мы вышли из квартиры, сопровождаемые этим воем, перемежающимся с проклятиями в адрес Ветки, словно мешком пыльным прибитые.

Сели на лавочку у соседнего подъезда, привычно пальнули по моим окнам, закурили.

И уныло переглянулись.

Лагерей вокруг города было не меньше десятка. Это только тех, о которых мы знали. И Ветка могла быть в любом из них. Ни телефонов, ни какой-либо связи с ней не было. Может, она матери что-то и оставляла, но теперь не добьешься. Вчера, во время похорон, мы как-то не общались, не до того было. Ветка, занятая организацией похорон, едва с нами парой слов перекинулась.

А я, оглушенный смертью бабки, тоже не стремился разговаривать. Я вообще этот день плохо помнил, если честно. В отличие от вечера…

И вот теперь, как раз, когда уже можно бы и поговорить, можно решить наше будущее, Ветка умотала работать в какой-то детский лагерь.

И как ее теперь искать?

Где брать информацию?

— Ребят… — я оглядываюсь, с непривычной для ситуации и для себя, мудрой и взрослой, умеющей признавать ошибки прошлого, и, главное, забывать их, отпускать, жадностью осматривая такие знакомые, родные до боли метки нашего общего “вчера”. Пятилетней давности “вчера”.

Берег у реки стал, вроде бы, более пологим. Размывает потихоньку? К нему по-прежнему спускается узкая металлическая лестница. Ох, какая война была, помню, у родителей наших воспитанников и администрации лагеря насчет этой лестницы! Слишком она узкая, травмоопасная, а дети, в стремлении как можно быстрее оказаться у воды и окунуться в речку, часто бывают неаккуратны. Толкнут нечаянно… А лететь-то высоко… Я помнила жесткий инструктаж воспитателей на пятиминутках… И конечно же никто ничего не соблюдал. Как за все время существования лагеря тут никто себе шею не свернул, уму непостижимо…

А с другой стороны — сам лагерь. Невысокое ограждение, которое и пятилетка преодолеть способен, низкие крыши корпусов. Интересно, там до сих пор туалеты на улицах? И душ один на три корпуса? Странно, почему это раньше вообще не казалось проблемой? Сейчас-то я бы ни за что своего ребенка в таких условиях не оставила… Если б он был у меня, ребенок.

Старая конюшня, где держали мирных и привычных к детским рукам лошадок — одна из фишек администрации лагеря: воспитание через любовь к животным. Уход за этими лошадками был частью нашего ежедневного досуга. Необременительной, надо сказать… Все же в чем-то администрация была права: рядом с животными даже самые заядлые хулиганы светлели лицом и с удовольствием скребли и чистили смирных коняшек.

А еще в стороне, за конюшней, сарай с сеном…

В машине становится невозможно сидеть, слишком больно физически от густой, пряной атмосферы, и я, щелкнув ремнем безопасности, открываю дверь и ступаю на мягкую траву, перемешанную с песком.

Каблуки тут же увязают в грунте, покачиваюсь, но уже не от хмеля, нет его, весь выжгло бешено бегущей по венам кровью, а от того, что колени подгибаются.

Слышу, как позади хлопают дверцы.

Мои друзья детства, мои братишки, как я когда-то считала, и даже про себя называла их так, тоже ступают на берег.

Неслышно шагают ближе, спиной ощущаю их присутствие, остротой режущих взглядов.

Торопливо, не поворачиваясь, делаю шаг в сторону, к лестнице, тревожно позвякивающей в темноте.

Чувствую себя неожиданно слабой, такой, что нет сил даже на голос, а потому шепчу:

— Ну зачем вы, ребят?

Я знаю, зачем, я все понимаю… Верней, нет. Не понимаю. Ощущаю, скорее. Во взглядах их, не изменившихся и изменившихся одновременно. Они по-прежнему жадные, горячие такие, Ванька совершенно не скрывал в машине голодного блеска зрачков, и глаза Тима в зеркале заднего вида были черными и пугающе откровенными.

Они ничего не забыли, не отпустили за эти годы, как я надеялась. А я? Я отпустила? Я забыла?

Вряд ли… Если так отчетливо помню каждый куст на этом берегу, шепот каждой волны, мягко прибивающейся к берегу, тонкий звон железной проволоки, скрученной в жгуты и приспособленной вместо перил у лестницы…

И остальное тоже помню.

Хотела забыть, правда, хотела…

Не получилось.

И теперь не получится. Они не позволят.

— Знаешь, Вет, — тихо говорит Ванька, и я вздрагиваю от понимания, насколько он близко сейчас. Прямо за моей спиной. — Мы ведь тебя искали… Ты в курсе?

Молчу. Тут даже кивать не требуется. Знаю, конечно.

Когда, после отъезда пять лет назад, уже устроившись в Москве, через пару месяцев позвонила матери на работу, потому что дома телефона не было никогда, она в трубку матерно орала что-то неразборчивое про “ебанутых придурков”, которые тут у нее в квартире засаду устроили, выпить не давали, и все перерыли, потому что меня искали.

Я тогда не поверила. Зашла на страницу в соцсетях, давно заброшенную, стукнулась к бывшей однокласснице, аккуратно поинтересовавшись, как дела. И узнала, что мои друзья детства перерыли весь город, прошерстили всех моих знакомых, где уговорами, а где и угрозами пытясь выяснить, куда я делась, куда уехала. Потом одноклассница задала вопрос про мое местонахождение, и я торопливо вышла из сети, даже не попрощавшись.

И сидела какое-то время с дико колотящимся сердцем и глазами, полными слез.

Зачем они? Ну вот зачем? Ну я же хочу забыть… Все, что произошло, такая глупость, такая страшная ошибка, перечеркнувшая все, что было между нами хорошего! Все наше детство перечеркнувшая!

Я была зла на них, моих “братишек”, сделавших со мной такое, о чем и думать без жара в груди было невозможно. Зла именно на порушенную память о единственном, что у меня было светлого в детстве: о нашей дружбе. Они отобрали у меня это, лишили.

И, судя по тому, что я слышала, о чем они договаривались тогда, даже не видели в этом ничего дурного. Неправильного. Для них случившееся было нормальным! Естественным! И они не собирались ничего прекращать, не собирались сожалеть ни о чем!

Интересно, а сейчас сожалеют?

— Мы тебя долго искали, Вет… — продолжает Ванька, — и, когда поняли, что не найдем… Блять…

Рядом тихо вздыхает Тим. Он не большой любитель говорить, но когда надо, и без слов способен все передать… Я помню.

И сейчас на меня иррационально накатывает чувство вины. Словно… Словно я должна им что-то! Словно во мне причина их душевных страданий! А я? У меня нет причин страдать? Если бы не они, ничего бы этого не было! Это они во всем виноваты! Они!

Тогда, пять лет назад…

Тогда, пять лет назад, они внезапно появились на вечернем костре в лагере. Пусть он и не был уже пионерским, но традиция вечернего костра администрацией поддерживалась и одобрялась.

Вечер уже давно перешел в ночь, вожатые, с трудом уложив детей, возвращались к костру. Это было наше время. Спокойных посиделок, когда не надо сдерживаться из-за мелкотни, можно посмеяться, даже где-то пошло пошутить. А еще попеть под гитару, выпить чуть-чуть, поцеловаться с понравившимся парнем… Летние романы в детском лагере — это же особое удовольствие. Я, правда, воздерживалась, как-то никогда не была слишком смелой для такого, а тут еще и впечатления от похорон бабушки Тима были свежи. Я , все же, много времени с ней провела, она не чужим человеком была… И Тимка, такой потерянный стоял у могилы, одинокий. Сердце сжималось от переживаний и сострадания.

А потом, когда исчез внезапно из кафе, мы с Ванькой с ног сбились, искали его. И в осиротевший их с бабкой домик раза три заглядывали же, но там было закрыто! Где его носило несколько часов, неприкаянного, расстроенного, непонятно. Может, сидел где-нибудь на лавочке, горевал. Потом купил бутылку водки, пришел домой.

Когда мы с Ванькой, уже потеряв надежду, заглянули к нему домой опять, Тимка стоял, качаясь, посреди кухни, и лицо его было… Ох, тяжело вспоминать! Невозможно!

Ванька его подхватил, уложил, а Тимка за меня зацепился и с собой потянул… И я не смогла отказать, так ему в тот момент поддержка нужна была. Наша, с Ванькой.

Я потом, весь следующий день изо всех сил гнала из головы воспоминания о странном ощущении, когда лежала между ними, горячими такими, твердыми, тяжело дышащими… Это было одновременно неправильно и правильно. Неправильно, потому что я никогда так близко с ними не находилась, ни по одиночке, ни вот так, втроем, на одной кровати… Даже в далеком детстве, когда мы все были маленькими и смешными. Ну а сейчас тем более как-то неловко это… Все же, они взрослые мужики, в армии отслужили, вернулись другие совсем… Несмотря на горе от потери и неожиданность от встречи, потому что не ждали их к похоронам, только-только отстучали телеграмму в часть, я ведь обратила внимание, какими большими и возмужавшими они стали, мои братья по детству. И лица как-то погрубели, и губы стали тверже в изгибе, а глаза какие-то совсем жесткие теперь были, взгляды такие, что хотелось прятаться невольно. И в то же время , они были одновременно не только чужими, но и родными, Тим и Ванька. И потому лежать вот так, между ними, делясь своим теплом, поддерживая их, чем возможно только, казалось правильным тоже. Тимка смотрел на меня, и его взгляд, полный боли и ожидания, заставлял сердце замирать. А рука Ваньки на талии ощущалась тяжелой и горячей… Их дыхание заменяло мне воздух и казалось невероятно обжигающим, волновало повему-то. Каким образом мне удалось заснуть в этом состоянии и положении, непоянтно…

Но удалось.

А утром, с трудом выбравшись из их каменных, ставших, кажется, еще тяжелее за ночь, объятий, я поспешила на автобус. Меня с работы отпустили всего на два дня, только на похороны, и теперь нужно было вернуться.

В суматохе, смущенная прошедшей ночью, которая все же теперь, в свете дня, казалась слегка чересчур, я забыла оставить ребятам записку о своем местонахождении. Вспомнила только в автобусе.

Пометалась туда-сюда… И выдохнула. Ничего такого, я уже через день вернусь в город, только смену осталось сдать, самые напряженные сутки.

И потом увидимся с ними.

Перед моим отъездом в Москву.

Успокоив таким образом совесть, я с головой окунулась в работу. И, естественно, не выныривала из нее вплоть до последнего в смене костра.

И сидела, уже выдохнув, вполне расслабленно, спокойно, попивая из стаканчика разливное пиво, за которым ребята смотались в деревню, и смеясь чьим-то шуткам. Рядом сидел Мишка, вожатый со второго отряда, всю смену намекавший мне на что-то большее, чем просто приятельские отношения. Я не намекалась, игнорируя все подкаты. Но вот сегодня почему-то позволила положить руку себе на плечо.

Почему?

Может, хотела понять, каково это, когда тебя обнимает… кто-то, кто не является твоим “братишкой”? Что я при этом должна почувствовать?

Я сидела, пила пиво и чувствовала… разочарование. Потому что никаких особых эмоций по поводу близости Мишки не ощущалось.

Наоборот, рука мешала, хотелось ее убрать…

Я и убрала.

А Мишка настырно положил ее обратно, да еще и приятнул меня к себе.

Мне это очень не понравилось, и я, пользуясь тем, что никому вокруг не было до нас дела, повернулась к нему, желая сказать что-то резкое.

И как-то так получилось, что именно в этот момент он потянулся ко мне и поцеловал!

Я настолько удивилась, что застыла и пару мгновений даже не реагировала на слюнявый, совсем неприятный поцелуй.

А затем, когда осознала… Уже было поздно реагировать.

Мишку от меня оторвало какой-то невероятной силой, а в круге костра внезапно сделалось очень шумно и тесно.

Оглушенная, я не сразу поняла, что происходит, откуда здесь Ванька и Тим? И почему Ванька, оскалившись, трясет Мишку, а Тим, рыча предупреждающе, стоит рядом в стойке, прекрасно дающей понять всем окружающим, что вмешиваться не стоит.

Выглядело это в темноте ночи и потрескивающем костре инфернально и страшновато.

А еще невероятно глупо!

Ведь мгновенно стало ясно, что случилось! Парни приехали ко мне, пошли искать по лагерю и увидели наш с Мишкой случайный поцелуй!

Ну и что? Из-за этого такое устравивать?

Да что обо мне подумают другие вожатые?

Мгновенно разозлившись, я отважно кинулась на спину Ваньки, повисла, словно мелкая собачонка на медведе, колотя его кулаками и вопя:

— Отпусти его! С ума сошел? Отпусти!

Из-за плеча Ваньки виднелось уже совершенно синее лицо ни в чем не виноватого Мишки, и мне стало страшно, что он его задушит!

Вокруг все бегали, кричали, рычал Тимка, и никто не решался подойти к бешеному Ваньке!

Я завизжала и зубами вцепилась мочку уха Ваньки.

Он вздрогнул, повел плечами, отпустил Мишку и попытался достать меня из-за спины.

Но я спрыгнула сама, предусмотрительно подальше, постояла немного, оглядывая картину испорченного костра, бледного до зелени Мишку, хрипящего земле, суетящихся рядом с ним вожатых, и стоящих над всем этим безобразием и спокойно смотрящих на меня Ваньку и Тимку, кажется, совершенно не ощущающих своей вины. Даже наоборот, судя по злобным взглядам, мне желающих что-то предъявить!

Последнее выбесило настолько, что я, рявкнув что-то матерное, резко развернулась и рванула прочь, в темноту ночи, не желая даже видеть этих придурков.

Шла, сжимая кулаки, злая невероятно! Как они могли? Да какое вообще право имели? Ну , поцеловал он меня, и что? Из-за этого такое устривать? Да я сама с ним разобралась бы, без их помощи! Тоже мне, защитнички!

Тут с неба, словно по заказу, ливанул дождь, мгновенно вымочив меня до нитки, а еще рядом внезапно оказались Тим и Ванька.

Они возникли молчаливыми статуями прямо на тропинке передо мной, и , судя по всему, не собирались никуда двигаться с места.

Я оскалилась злобно:

— Ну и чего встали? Чего устроили там? Дураки совсем?

— А какого хрена ты с ним целовалась? — внезапно заорал Тим, и это было так неожиданно, что я замолчала, уставившись на него, и Ванька тоже с изумлением обернулся. А Тим, продолжая удивлять непонятно, откуда взявшейся эмоциональностью, продолжил, — ты сама попутала! Какой-то урод! Целует! Охуеть, картина! Да хорошо, что Ванек его взял первым, я бы вообще убил, нахуй!

Я раскрыла рот от тупой и неожиданной предъявы. Это он о чем вообще? И… Почему?

— Да, Вет, — вступил Ванька, видно, не увидевший в темноте и дожде, до какой степени меня поразили слова Тима, и решивший добить ситуацию до логического финала: полной идиотии, — ты сбежала, мы сутки тебя искали, если не больше, все уже передумали, нашли, а ты тут… Целуешься!

Пока он это говорил, у меня в голове сложился паззл. Редкий в своей неожиданной глупости.

Они ревнуют.

Они меня просто ревнуют!

Но… Какого хера?

— Какого… Происходит? — смогла выдавить я, внезапно ощутив дикий холод и обняв себя руками за плечи, — вы… с ума сошли?

Получилось жалко и глупо.

И непонятно.

Но они поняли. Переглянулись и… кивнули. Синхронно. Настолько одинаковыми мне в этот момент показались, что даже не по себе стало. И как-то жутковато рядом с ними.

Инстинкты вопили во мне вовсю, требуя валить подальше от них. И это было до того глупо и непривычно, что я не понимала сама себя.

Как это — валить от них? Они же… Они же друзья мои… Братишки…

Но взгляды их, не смягчаемые бесконечной пеленой дождя, были странными и неопределяемыми настолько, что я… Трусливо попятилась, а затем и вовсе развернулась и пошагала, практически побежала прочь от них по узкой дорожке в сторону пляжа.

Я бежала, ощущая спиной, что они движутся следом, не догоняя, но и не отставая, а сердце лупило о ребра больно и жутко и отдавалось в горле, запирая дыхание. И глаза слепо таращились в серую пелену дождя. А в голове билось только: “Как же так? Как это? Как? Не может быть… Просто не может… Они же…”

Додумывать не получалось, мысли выходили обрывочные, словно сами себя пугались и прятались в моем воспаленном мозгу, не желая додумываться до конца.

Впереди показалось низкое строение сарая, в котором хранилось сено для лошадок, и я почему-то побежала туда, словно пытаясь спрятаться, скрыться от всего, что происходило снаружи… И, особенно, от того, что происходило внутри меня.

В голове был такой сумбур, что не получалось вообще думать.

Я забежала в сарай, остановилась и резко обернулась, глядя на высокие фигуры парней, молча ступивших за порог следом за мной…

Они стояли совсем близко, и в этот момент оказалось, что я невероятно ниже их ростом. Настолько, что приходилось задирать подбородок, чтоб в лица их посмотреть. Я опять поразилась , насколько они похожи. Нет, они по прежнему оставались полными противоположностями : улыбчивый, легкий светловолосый Ванька и хмурый, темноглазый Тим. Но было что-то общее в их лицах, в выражении таких разных и таких одинаковых в этот момент глаз. Что-то, отчего дрожь, приутихшая было во время суматошного бега, снова начала бить, да так сильно, что я не могла унять нервый перестук зубов.

Конечно, все можно списать на дождь, пусть теплый и летний, но все же он изрядно охладил… Должен был охладить.

Но от парней, стоящих так близко, непозволительно близко ко мне, шел жар дикой силы, меня окутывало этим жаром, дурманило голову.

Они шагнули ко мне от порога одновременно, оказавшись еще ближе.

— Ветка… Ветка, Ветка, Ветка…

Ванька, часто и неглубоко дыша и невольно привлекая мой взгляд к широкой груди, такой крепкой под облепившей ее мокрой майкой, неожиданно поднял руку и сильно, с нажимом, начал убирать мои волосы за ухо. Рядом, за спиной, раздалось недовольное ворчание Тима, а на мои плечи легли его смуглые, цепкие пальцы.

— Вет… Красивая такая… Поцеловать хочу…

Пальцы Ваньки с лица скользнули на затылок, притягивая ближе, и я, не понимая происходящего, уперла ладонь в мокрую грудь, обожглась о бешено стучащее прямо под пальцами сердце, вздрогнула всем телом.

Ворчание сзади превратилось в предупреждающее рычание, смуглые ладони прошлись по плечам… И стянули широкие лямки майки, оставляя голыми лопатки… Я хотела обернуться, все еще не соображая ничего, но всем телом ощущая опасность своего положения.

Никогда я не испытывала страха рядом с ними. Наоборот, только защиту, только безопасность.

Я избегаю смотреть в сторону сарая, где все случилось, пугливо отворачиваюсь. И вздрагиваю, когда Ванька кладет горячую ладонь на плечо.

Ощущения потрясают.

Он до этого же держал меня, возле машины, и раньше, когда выловил в клубе и утащил на улицу, не дав толком попрощаться с будущими коллегами.

Но там я такого не ощущала, наверно потому, что толком не пришло осознание ситуации. Выпитое, странно и быстро ударившее в голову, шок от неожиданной встречи (уж его с Тимом я меньше всего планировала встретить в одном из закрытых элитных заведений города), и общее состояние растерянности сделали свое дело. Все касания, все слова и взгляды были смазанными, что ли…

Зато сейчас, тут, на берегу реки, на месте нашей общей памяти, все чувства обострены до предела.

И тяжеленная ладонь Ваньки на плече ощущается так, словно небо мне, будто атланту, на спину легло…

С другой стороны стоит Тим, опять близко. Им плевать на личные границы, всегда плевать было. А сейчас — тем более.

И это неожиданно выводит из ступора, в который погрузили меня непрошенные, тщательно гасимые все эти годы воспоминания.

Я дергаю раздраженно плечом, показывая, что мне не хочется такой близости, вскидываю подбородок, с вызовом глядя в лица моих бывших друзей детства.

— Зачем искали? — вопрос получается резким, но плевать. Танцевать и жалеть их я не собираюсь. Они меня не пожалели тогда.

— А непонятно? — удивленно поднимает брови Ванька, — ты считаешь, что это правильно было? Вот так исчезнуть… После всего?

— Для меня — да, — чеканю я, снова дергая плечом, потому что ладонь никуда не делась, а Тим еще ближе подошел за время нашего короткого диалога. И теперь они просто меня запирают своими телами в ловушку. Позади только шаткая железная лестница — пропасть в другой мир.

— Чего вы добивались, привезя меня сюда? — продолжаю я защищаться. Первый ступор прошел, странное ощущение беспомощности перед ними — тоже.

Я уже далеко не та глупая, доверчивая девочка, которую так легко можно было зацеловать, затискать, воспользоваться тем, что сильнее, опытнее, отключить силой мозги и возможность сопротивляться.

Я теперь — вполне взрослая особь. Кое-кто в офисе вполне заслуженно за глаза называет меня сучкой. И простыми касаниями и шепотом умоляющим совершенно не пронять.

Они уже один раз сумели поиграть со мной, задурить голову… Больше не выйдет.

— Чего хотели? — спрашиваю я жестко, применяя навыки стресс-переговоров, когда главное — огорошить собеседника, заставить его выдать свои истинные реакции, — поговорить? О чем? Или… повторить?

Последнее слово вылетает само собой, помимо разума. И я поспешно замолкаю, отчетливо осознавая, что это сейчас — провокация с моей стороны.

И они запросто могут… спровоцироваться. А я не смогу с ними справиться. Не смогу сопротивление достойное оказать.

Какое, нахрен, сопротивление, если уже от одной только мысли о возможном повторении ситуации пятилетней давности все внутри замирает, кровь несется по венам, обжигаясь о стенки сосудов и шипя.

Это непроизвольная реакция, я не хочу ее! Я так сложно от нее отвыкала, запирала бессонными ночами, растапливала злыми слезами в подушку, что теперь не собираюсь опять давать слабину.

Они знали, на какие точки давить, когда везли меня сюда.

Но они просчитались.

— Вета, не делай из нас зверей, — сказал Ванька, а Тим согласно угукнул, — ты сама была тогда…

— Что? Не против? — язвительности у меня всегда было через край, и тут я ее щедрой рукой отсыпаю своим бывшим друзьям, — я понятия не имела ни о чем! — голос все же срывается. В конце концов, это не переговоры, и голова у меня отнюдь не холодная. Да и стоят они слишком близко. И ладонь Ваньки давит так сильно, от нее жар по всему телу распространяется… Сглатываю и продолжаю упрямо, — я не знала, что вы на меня смотрели… так… Я вас братьями считала, о чем ты сейчас говоришь вообще? Я не думала, что вы намереваетесь…

Голос опять изменяет, мограю, поспешно, чтоб не увидели слезы.

Мне и себя жалко, ту, наивную, глупую, и наше детство потерянное. И их, дураков, тоже почему-то жалко. Я бы хотела их ненавидеть, это было бы реально проще… Но не могу. Никогда не могла. И сейчас не выходит. Слишком мы близкие. Слишком, несмотря ни на что.

— Вет… — шепот в ухо, тихий-тихий, совмещенный с болезненным выдохом в шею, — Вет… Мы сами не знали… Мы… Не скажу, что не хотели, но не планировали… Тогда… Понимаешь?

— Не понимаю… — я старательно отворачиваюсь, но некуда! Рядом стоит Тим, его грудь поднимается и опускается от шумного дыхания, а лапы уже на талии моей! Когда успел? Когда?

В панике, осознав, что опять стою с ними в обнимку, а ведь не заметила даже, как это произошло, ведь я же… Я же с ними строго… Жестко… Я же… А они, словно не заметили этого всего… Трогают… Опять… Гладят… Нет… Я же взрослая… Самодостаточная… Боже…

— Вет… — голос Тима мягко вплетается в общую канву безумия, дополняя его, укрепляя, — Вет… Прости нас… Мы… Должны были поговорить сначала… Мы не хотели так… Пойми… Но ты тогда, блять… Такая красивая была… И майка эта, до сих пор во сне… Не могу, Вет, не могу, прости…

— Прости нас, Ветка, — подкидывает огня Ванька, и я с ужасом и затаенным кайфом ощущаю, как его губы касаются шеи, мягко, легко, едва заметно…

А у меня ведь ожоги там останутся, определенно, настолько коже горячо, настолько все внутри замирает, и нервные окончания сосредотачиваются именно там, где касается губами Ванька, где тихим шепотом шевелит волосы у виска Тим…

И мне невыносимо хорошо. Я погружаюсь в этот морок, не могу ничего сделать! Тону опять в их руках! И они это понимают и совсем не жалеют меня, не останавливаются! Опять! Опять!

— Если бы мы знали, что ты потом пропадешь… Ты нас хорошо наказала, Ветка… — шепот Ваньки разрушает меня, а Тим, видно высказав норму слов на данный момент, мягко накрывает губами шею чуть ниже уха, а затем прикусывает. И рычит. Тихо так, сдержанно. И этот звук резонирует с моим телом, заставляя дрожать.

Сглатываю, панически понимая, что попала опять. Что не надо было быть такой самоуверенной!

Не будет такого, как же!

Вот сейчас им это скажи, Ветка ты глупая! Скажи, если слова сможешь найти!

— Мы подыхали тут, Ветка-а-а… — шепот Ваньки переходит в стон, и я сама не замечаю, как вторю ему, бессильно запрокидывая голову и позволяя Тиму вжиматься в шею зубами все агрессивней и напористей. Он стискивает меня, уже несдержанно и грубо, за талию, прижимая руки за спиной, делая полностью беспомощной и раскрытой перед ними.

Это все жутко, неправильно, неправильно!

Но, как и пять лет назад, я не могу остановить их. И сама не могу остановиться.

И надо признать, что никогда, ни разу за эти пять лет, я не испытывала того, что испытываю сейчас. И того, что испытала тогда, с ними. Двумя.

— Ветка… — ладонь Ваньки скользит на затылок, заставляя подчиниться, посмотреть на него. Я смотрю и ужасаюсь темноте его глаз. — Ветка… Если мы сделали тогда что-то не так…

Его слова заставляют замереть. И, наверно, что-то такое мелькает в моих глазах, потому что Ванька торопливо начинает говорить:

— Нет, мы понимаем, что все не так, но…

Ощутив мой ступор, замирает за спиной Тим, дышит тяжело. Явно чувствуется, что ему невероятно сложно сдерживаться.

Понимание ситуации оглушает.

Они опять это делают со мной!

Боже… Они… Невероятно техничные! Заласкали, зашептали, заморочили!

И я хороша! Поплыла!

А они же… Они же даже не считают себя виноватыми! Не понимают, что не так сделали!

Каким образом удается вывернуться из сковывающих рук Тима, не знаю, но достигнутая свобода придает сил.

Отшатываюсь от них в сторону лестницы к пляжу, перевожу взгляд с одного на другого. И в очередной раз поражает их общее сходство. Не в лицах, не в фигурах… В общем выражении голода в глазах. Они хотят меня. Оба. Голодные. Как тогда.

Это страшит.

В первую очередь, потому что себя боюсь. Я не для того столько лет выстраивала себя, чтоб сейчас все вот так… Под ноги им кинуть.

Надо бежать, пока соображать способна.

Но прорываться через них, молча смотрящих на меня и дышащих тяжело, бесполезно. Поймают, опять заласкают, зашепчут… И никуда я не денусь же! Это ясней ясного! Не надо оптимизма.

Делаю шаг назад еще, к лестнице, не сводя с парней взгляда и выставив перед собой ладонь, словно пытясь защититься от них.

— Вет… Осторожно, Вет! — Ванька шагает вперед, и я воспринимаю это угрозой.

Резко разворачиваюсь и бегу вниз по лестнице, едва попадая ногами по ступеням.

— Ветка! — подстегивает меня испуганный голос Ваньки и вторящее ему тихое рычание Тима.

Я бегу, даже не бегу, лечу вниз, едва цепляясь руками за перила и кое-как успевая касаться кончиками пальцев ног ступеней.

О том, что, стоит споткнуться, и лететь придется далеко, не думаю.

Хочется быстрее прочь, подальше от них.

Хочется опять обрести утраченное спокойствие, вернуть ту себя, равнодушную, дерзкую сучку, высокомерно идущую по головам…

Слишком много во мне сейчас от дурной восемнадцатилетки, свихнувшейся из-за крушения своего маленького мирка и жадно ищущей хоть какой-то константы в этой глупой жизни.

Лестница дрожит и гудит под напором, и я понимаю, что они бегут за мной.

Они меня догоняют…

На песок приземляюсь, как кошка, на четыре лапы.

Выдыхаю пару мгновений, а затем подхватываюсь и бегу к воде. Босоножки дико мешают, и я на ходу расстегиваю тонкие ремешки и отшвыриваю их прочь.

Не знаю, куда бегу, не думаю совершенно, одни инстинкты, оберегающие с таким трудом созданную личность, работают.

В темноте меня не видно, я надеюсь, платье темное, добегу до следующего спуска на пляж, поднимусь и на шоссе поймаю машину…

Идиотский план, согласна, но другого нет.

Оставаться рядом с ним я не могу. Погибну.

Меня мотает по песку в сторону воды, теплые волны родной реки омывают до колен сразу, потому что прилив, поддерживают, утешают… И вероломно дают надежду на спасение. Но я не успеваю даже воодушевиться, ноги тут же вязнут в мокром песке, с криком падаю на колени прямо в теплую, согретую летним солнцем воду.

И тут же оказываюсь в кольце крепких рук!

Когда? Как успели? Я же даже всплеска за спиной не слышала!

Хотя, это ничего не доказывает, кровь в ушах гремит с такой силой, что все на свете заглушает.

— Ветка, Ветка… Напугала так… — бормочет взволнованно Ванька, тяжело дыша мне в затылок, а перед нами, прямо в воду, на колени падает Тим.

Он молча заключает мое лицо в ладони, смотрит дико и горячо, его глаза пугают, я не могу ничего сделать, чтоб уйти от этого взгляда. Застываю ланью, пойманной в луч фар грузовика. И с тем же эффектом.

Меня сносит лобовым.

Когда губы Тима касаются моих, это воспринимается именно так. Оглушающим ударом.

Смертельным.

У меня сразу отказывают все конечности, и мозг тоже отказывает, держаться больше не за что. Никаких принципов, никаких установок, никаких воспоминаний о себе, холодной сучке в холодном, дивно стабильном мире.

Нет ее больше, этой сучки. Сейчас, рядом с ними, ее нет. И мира нет того. Никакого нет.

Есть опять растерянная, наивная девчонка, сошедшая с ума из-за неправильного, оглушающего, впервые испытываемого ощущения крови, бешено, обжигающе бегущей по венам…

— Ветка, Ветка, Ветка… — хрипит за спиной Ванька, а ладони его уже не талии, ниже, гораздо ниже!

Зачем я нацепила это платье? Оно, мгновенно потяжелевшее от речной воды, вообще не мешает наглым пальцам трогать за ягодицы, гладить, бесстыже и по-животному правильно, пробуждая в теле такой же бесстыжий и животный отклик.

— Блять… Я словно во сне… Ты же столько мучила, столько… — стонет за спиной Ванька, не целуя даже, а по-звериному облизывая мою беззащитную шею и не прекращая жадно трогать внизу, сводя с ума ритмичностью и правильностью движений.

А Тим ничего не говорит.

Он просто держит меня за лицо, бережно и аккуратно, но так, что не вырвешься. Просто смотрит, облизывая со своих губ вкус нашего недавнего безумного поцелуя. Внимательно отслеживает выражение страха и растерянности в моих глазах, и, наверняка, видит все изменения, которые неминуемо происходят, по мере того, как опытные пальцы Ваньки добираются туда, где все горит уже! Несмотря на легкую прохладу воды, горит! Пылает! И, когда он касается, сначала чуть-чуть, словно пробуя, словно спрашивая… Меня прошивает дрожью такой силы, что стоять даже на коленях невозможно, раскрываю рот бессильно пытаясь хоть что-то сказать… Но получается только хрип. Тихий и беспомощный.

Тим смотрит, не моргает даже. Только большими пальцами поглаживает по лицу, касается губ, раскрывает их, чуть погружая в рот подушечки. У его кожи солоноватый привкус речной воды.

Это все происходит одновременно: жаркий шепот и правильные ласки Ваньки, такие искренне мучительные, и темный, гипнотический взгляд Тима и его тихие, едва обозначаемые касания, от которых бьет дрожью по всему телу.

Я уже давно себя потеряла, ничего не соображаю. И не сопротивляюсь.

Все силы кончились там, наверху.

И мой полет вниз неминуемо должен закончиться плохо.

Моим падением. И гибелью.

— Вета… — неожиданно тихо, одними губами, шепчет Тим, — Вета… Наша… Это и в самом деле ты…

Мне хочется ответить ему, что да, это я, кто же еще… Но в этот момент он опять меня целует. Теперь уже не грубо, как раньше, без напора, а нежно, пробуя, словно убеждаясь в очередной раз, что да. Это я. Я живая. И я тут.

Ванька что-то внизу нажимает, да так, что я выгибаюсь прямо в моменте поцелуя и кончаю.

Ярко! Боже мой, как это ярко! Как я могла думать раньше, что то, что испытываю в постели с другими мужчинами, и есть оргазм?

Боже! Какая глупость! Не было в моей жизни ничего ярче, чем с ними… Чем сейчас.

Меня мгновенно выносит из тела, трясет, стоны прорываются прямо через поцелуй.

И Ванька, сходя с ума, судя по всему, куснув меня за плечо, легко рвет тонкое белье, кладет широкую ладонь мне на живот, подтягивая к себе плотнее бедрами, заставляя чуть прогнуться…

Тим отстраняется, но не отпускает меня, жадно отслеживая панику и понимание того, что произойдет через мгновение, в моих глазах. Ему, похоже, это очень надо, он взгляда оторвать не может.

И я, заблокированная темными глазами его, не сопротивляюсь. Покорно позволяю Ванькиным рукам руководить своим телом, и только раскрываю губы в стоне, когда ощущаю его в себе. Бессильно подаюсь вперед, пытаясь удержаться на коленях, и цепляюсь за плечи Тима, чуть отстранившегося еще, беспомощно и странно повисая между ними двумя.

— Ветка, бля… Ох… уеть… — выдыхает бессильно Ванька, но его руки не бессильны. И держат меня очень крепко за бедра. Когда он делает первое движение, еще неглубокое, разведывательное, я только прерывисто дышу, не отрывая взгляда от темного лица Тима.

Это гораздо порочней, чем в наш первый раз… Или, может, я просто забыла, как это было тогда?

Просто в тот раз мне казалось, что все произошло спонтанно, что парни не договаривались, не делили меня между собой. А сейчас… Сейчас они явно все понимают правильно. И вполне сознательно ведут себя именно так.

Не соперничая, а перехватывая меня друг у друга, легко и согласованно.

И сейчас Ванька двигается, все ускоряясь, сводя меня с ума своим ритмом и безумным, сладким, порочным шепотом, а Тим смотрит. И словно тоже действует в этом всем, как полноценный участник… Они вдвоем меня берут сейчас. Просто по-разному. И неизвестно еще, кто активней…

Река, такая теплая, такая живая, поддерживает наш ритм, она сама притягивает нас друг к другу, сплетая в один организм, она сама плавно ведет мою руку по груди Тима, все ниже и ниже. Я не смотрю, куда. Я и без того это знаю.

Тим не мешает, глядит в мои безумные глаза, тяжело дышит, гладит по лицу, по щекам, шее… И его тяжелые пальцы на коже — благо, хочется подставляться, чтоб еще больше касался…

Он уже напряженный внизу, горячий такой.

Я знаю, что делать. Я понимаю, чего он ждет. И я хочу ему дать это.

Ванька, сдавленно матерно рыча, перехватывает меня под грудью, прижимает к себе сильнее бедрами, проникая все глубже и резче. Тяжелые удары его тела чуть-чуть компенсируются волнами реки. И моими ответными движениями. Это так хорошо, бог мой! Это так сладко!

И то, что мы делаем что-то запретное, неправильное, вообще не тормозит! Только сильнее заводит.

Тим дышит все тяжелее, сам подается ко мне навстречу, заставляя ускорять ритм движений кисти, и неожиданно наклоняется и резко коротко кусает за губу. Я ощущаю его дрожь, вижу подернутые пеленой кайфа глаза и бессильно запрокидываю голову на плечо Ваньки. Он воспринимает это правильно, ускоряется, впиваясь зубами опять в плечо. Уже сильнее, чем в первый раз. И эта боль — финальный штрих моего безумия.

Я кончаю опять, пытаюсь закрыть глаза, чтоб пережить этот катарсис в темноте, немного ослабить, но Тим не пускает.

Держит за подбородок и смотрит в лицо.

Я так и переживаю судороги оргазма, глядя в его темные глаза.

Ванька матерится глухо, кончая, затихает. И через мгновение моего измученного плеча касаются утешающе его мягкие губы.

Он словно просит прощения за грубость. За боль.

И у меня нет сил хоть как-то отвечать и даже осознавать дикость этого поведения.

Они только что поимели меня вдвоем прямо в реке.

Нашей реке, в которой мы бессчетное количество раз плескались детьми.

Что еще у меня в глубине души есть светлого?

Может, сразу им сказать?

Чтоб это осквернили, сожгли своей похотью и отпустили уже меня.

Позволили вернуться к своей пустой, похожей на мыльный пузырь, жизни, к своему выстраданному образу холодной стервы. Теперь уже окончательно. Бесповоротно.

Пусть уже выдерут из сердца ту глупую девочку, что еще не до конца умерла внутри, хотя я искренне думала обратное, и отпустят меня.

— Дурочка ты, Ветка, — тихо говорит Тим, Ванька за моей спиной невесело смеется между поцелуями, и я понимаю, что что-то из своих мыслей глупых сказала через рот, — дурочка… Если бы все было так просто…

— Как же мы тебя отпустим, Вет? — глухо урчит на ухо Ванька, — реально, дурочка ты…

М. Зайцева

Тим несет меня на руках, легко, совершенно не напрягаясь. Ванька идет впереди и я, прислонив обессиленно голову к широкому плечу Тима, смотрю на спину второго моего любовника.

Это определение отдается болью и жаром в груди. Не брат. Не друг. Любовник. Один из двоих.

Даже в голове моей, в принципе, привычно и легко принимающей много не особенно приятных понятий, эти слова колют остро и даже жутковато.

Мои. Любовники.

Любовники.

У-у-ужас…

Не могу сдержать протяжного, с судорожным всхлипом, вдоха, от которого все внутри словно надувается в большой, плотный пузырь. И мешает дальше дышать, не пускает, давит на сердце и диафрагму.

— Ты чего, Вет? — Тут же спрашивает Тим, тормозя в воде , в лягушатнике, и вглядываясь в мое склоненное лицо. Я отвожу взгляд, не хочу с ним встречаться глазами. Стыдно. Так стыдно это все!

Ванька, услышав вопрос Тима, резко разворачивается и делает шаг к нам.

Наклоняется, приподнимая меня за подбородок, и я торопливо жмурюсь, не в силах это все выдержать. Они опять близко оба, двойной удар для меня, двойная доза. Двойная гибель. Их запахи, перемешанные на мне, сводят с ума, кружат голову.

И мягкие волны реки, обнимающие ноги парней, внезапно начинают грохотать в ушах.

— Пожалуйста… — я говорю тихо, еле слышно, молю их, чувствуя себя невероятно слабой, безумно разбитой и уязвимой, — пожалуйста… Можно, я сама? Пойду?

— Вет, ты на ногах не стоишь, — резонно замечает Ванька, и мне хочется орать от этой заботы: “Из-за вас! Из-за вас не стою! Из-за того, что вы со мной сделали! Опять!”

Но , конечно же, ничего не говорю, только отворачиваюсь, желая вырвать подбородок из крепких пальцев Ваньки.

Он отпускает и, наверно, переглядывается с Тимом, я физически ощущаю их безмолвный разговор глаз, а затем Тим перехватывает меня поудобней и продолжает нести дальше, к выходу из реки, по длинному, мелкому лягушатнику.

— Вет, — Ванька идет рядом теперь, его голос слышен справа, — мы просто тебя до дома довезем… И все. Хочешь, Вет? Хочешь? Ничего не будет больше…

В груди Тима слышится отчетливое недовольное ворчание, кажется, он в корне не согласен со словами Ваньки, но тот, судя по всему, опять что-то ему безмолвно сигналит, и Тим прекращает рычать.

Я по-прежнему не открываю глаз, трусливо и обессиленно прячу лицо на груди Тима, помимо воли вдыхая его терпкий запах. От этого во рту собирается слюна, а дыхание становится чаще… Такая непроизвольная, глупая реакция, которая указывает лишь на мою слабость перед ним. Перед ними обоими. И ничего больше.

— Вет, — Ванька все никак не может замочать, не может оставить меня в покое. — Может, хочешь чего? Поесть? Попить?

“Умереть! — Опять хочется крикнуть мне, — или память потерять! Просто это все забыть!”

Не отвечаю, сжимаю губы, чтоб побороть в себе приступ слезливости и найти хоть какие-то силы. Какую-то гордость внутри отыскать.

Потому что пока я веду себя, словно плюшевая комнатная собачка. Жалобно пищу и позволяю тем, кто сильнее, делать с собой все, чего им хочется. А ведь я уже давно забыла, что это такое: подчиняться сильным, оказываться слабой перед их желанием, их умением управлять моим телом. Мною.

Такое только один и было, вообще-то.

Пять лет назад.

И я, тогда утром, после дикого ночного морока, осознав ситуацию во всей ее неприглядной красе, просто разорвала начинающийся было завиваться круг позора, просто сбежала прочь, теряя тапки и надеясь никогда больше к этому не вернуться.

И все следующие пять лет занималась тем, что забывала. Забывала, забывала, забывала…

И добилась успеха в этом деле!

Забыла!

Ну, по крайней мере, я так считала.

И надо же, просчиталась!

Стоило повториться условиям пятилетней давности, сложиться прежнему, старому паззлу, как я опять вернулась к заводским настройкам! Словно и не было этих пяти лет!

Словно моя, с таким трудом взращенная, новая личность, лопнула мыльным пузырем под легким уколом обстоятельств.

Это же… Это же пиздец. Не назовешь другим словом. Ни одно другое слово всю полноту ситуации не передаст.

Ванька все что-то бубнит, а Тим молчит. Несет меня, и руки его все сильнее сжимаются… Интересно, отпустит вообще? Пока что все указывает на обратное…

Внутри все замирает от этой мысли.

А если не отпустят? Если в самом деле не отпустят? Хотя… Так не может быть… Это же Тим и Ванька, это же мои…

Любовники.

Теперь любовники.

И сейчас они меня несут в машину… Наверно… Наверх.

И явно у лестницы должны будут отпустить, потому что по-другому тут хода нет, а на руках меня по шаткой металлической конструкции переть…

Я, конечно, высокого мнения об их физических возможностях, но не до такой степени…

Значит, надо просто дотерпеть, пока на ноги поставят, и потом уже не позволять… Не позволять…

Мерзкий голосок внутри тут же пищит, что я и до этого не собиралась позволять. Однако же, позволила.

Многое. Все позволила, если уж начистоту. И не факт, что в следующий раз сдержусь. Они что-то знают обо мне, эти развратные упыри, они уже второй раз умудряются принудить меня делать такое, что даже в голове никогда не появлялось в обычном состоянии.

Но они умеют вводить в необычное.

И, похоже, теперь рядом с ними я всегда буду вот в таком, необычном состоянии.

— Вет… Ну не закрывайтся, — продолжает приставать Ванька, — ну ты чего? Хочешь есть?

— Отъебись от нее, — подает, наконец, голос Тим, и звук отражается в груди, к которой я прислоняюсь, гулко, как в колодце, — она устала, не видишь?

— Ну так я и предлагаю…

— Хуйню предлагаешь, — продолжает безапелляционно Тим, — куда ее везти предлагаешь? Домой? Она у матери не живет. И правильно делает. Значит, в отель. И как ты думаешь, через сколько слухи пойдут гулять? Нас-то все сто процентов срисуют. Или маску напялишь?

— Бля… — выдает Ванька, а я застываю, понимая, что Тим прав. Совершенно прав. Город у нас , пусть и миллионник, но все равно небольшой, компактный такой. И много кто друг друга знает, кто-то с кем-то учился, служил, гулял свадьбу, работал и так далее. Если они меня принесут, или приведут в таком состоянии в отель, то больше я вряд ли тут смогу нормально поработать. Хана репутации. Олегу не понравится… А надеяться, что они меня просто отпустят… Смешно. Не отпустят.

Пока я это все обдумываю, Ванька уже выдает решение:

— Ко мне едем. — И добавляет быстро, потому что Тим начинает тяжело дышать, судя по всему, готовясь возражать, — до тебя дальше. И у тебя халупа.

— А у тебя, блять, дворец!

— Лучше, чем у тебя!

— Нихера!

— А может, я в отель? — вклиниваюсь в обсуждение, ни на что особо не надеясь, но желая выйти из амплуа комнатной собачки, — одна?

Оба парня замолкают и смотрят на меня такими взглядами, что становится понятно: мои опасения — нифига не опасения. А данность. Константа, можно сказать.

Никто меня не отпустит сегодня.

По крайней мере, пока отношения не выясним до конца.

Боже, дай мне сил на это!

6.12. 22.

Есть такая фигня: тоннельность зрения. Я в душе не… понимаю, чего это обозначает в реале, но вот как это сейчас со мной соотносится, отчетливо ощущаю.

Потому что в прицеле взгляда, словно в тоннеле с длинными стенами — только один объект.

Ветка.

Моя Ветка. Моя. Наша. Моя!

Я смотрю, как Тимка держит ее, как сжимает, и даже в глаза его татарские не надо заглядывать, чтоб понять: у дружбана моего самого близкого тот же дефект зрения. Тоннельность, направленная только на нее. Ветку. Мою. Нашу. Мою!

Ревность, перемешанная с горячими афтешоками от только что случившегося, топит, не дает дышать и соображать. Я реально возвращаюсь на пять лет назад, снова вижу того девятнадцатилетнего идиота, с мозгами, утекшими прочно из башки в головку.

И, как ни стараюсь, вернуться в нормальное, привычное состояние веселого пофигизма не получается. Потому что это состояние касается всего на свете. Всего. Кроме нее. Ветки.

И, наверно, можно было бы спрогнозировать, что сорвет крышу капитально, стоит оказаться рядом с ней, но, бляха, как это прогнозировать? Если я на полном реале думал, что больше не увижу ее!

Отпустил уже, блять!

Все отпустил!

Выдохнул! Последние пару лет так и вовсе…

Не сразу, вообще не сразу, конечно.

Тогда, пять лет назад, когда наша девочка, которую мы еще толком не поделили, потому что рехнулись оба одновременно, сразу и намертво, и не способны были ни о чем думать верхними головами, исчезла, тупо растворилась в пространстве, словно и не было ее, я даже как-то… как-то и не понял сразу всей глубины задницы. Ну не может же такого быть? Вот только же была! Ну вот только-только!

Я ее трогал, я ее видел, блять, я трахал ее! Она моя была, полностью! Ну ладно, еще и Тима… Кстати, этот выверт мозг вообще отказывался хоть как-то конвертировать в понимание, просто тупо куда-то затолкал в темный чулан и на десять замков захерачил.

Ночь, наша единственная ночь с Веткой, которую мы разделили на троих, осталась в памяти чем-то невозможно ярким, на что смотреть нельзя, как на ядерный гриб, потому что глаза выжжет ко всем херам.

И я не смотрел. Не заглядывал в темень чулана. Не думал.

Малодушно решил сначала выдохнуть, а потом…

Потом уже разбираться с братишкой, решать окончательно вопрос между нами тремя. Потому что не дурак же, понимал, что такая херня — вообще что-то нездоровое. И неправильное.

Но той ночью так не казалось. Все было правильным. Все было логичным. И то, что она отвечала нам обоим. И то, что не отталкивала, сдалась нашим настойчивым просьбам, это тоже казалось правильным. Мы же любим ее. Ближе нее нет никого у нас.

Мы все , втроем, неделимы. Как можно быть только двоим? Это же — неполная картина, сломанный механизм!

Ну, та ночь вообще много чего в душе перевернула. Деталей не помнится уже, но вот само ощущение… Правильности, сладости невероятной, никогда, ни с кем не испытываемой… Это было. И это осталось.

Я помнил, что утром мы не разговаривали, слишком охреневшие от случившегося, в четыре руки одели притихшую и бледную Ветку, по-очереди целуя в мягкие, безвольные губы, гладя, утешая…

А потом поехали в город.

В машине, оставленной у ворот лагеря, было почему-то адски холодно, и Ветка сразу сжалась на заднем сиденье и упрямо мотнула в ответ на желание Тима сесть с ней рядом.

Помню наши с ним переглядки, безмолвный разговор… Договор. Пока оставить ее в покое. Дать время. И ей, и нам. Я уверен, что Тим тоже считал, что нам надо поговорить перед тем, как все конкретно обозначать Ветке.

Мы довезли ее до дома и минут пятнадцать сидели молча в машине, не в силах вообще хоть какие-то слова найти.

На Тима в этом плане, естественно, никакой надежды не было никогда, а потому я взял ответственность на себя, что-то ляпнул про то, что мы теперь вместе и потом обязательно поговорим…

На что Ветка, диковато блеснув глазами, только судорожно вздохнула и кивнула коротко.

А затем быстро, словно опасаясь, что остановим, выскочила из машины и побежала в свой подъезд.

Я с трудом оторвал взгляд от длинных гладких ног в коротких обрезанных шортиках, поймал задумчивый взгляд Тима, направленный туда же, сжал зубы.

Не было смысла оттягивать разговор.

Завел машину и выехал со двора, решив, что разговаривать прямо под окнами Ветки — немного отдает дебилизмом.

Как позднее выяснилось, то, что я уехал оттуда, и было дебилизмом. Полным.

Но в тот момент я был уверен, что поступаю правильно.

Разговор с другом ни к чему не привел. Хорошему, я имею в виду. Ни к чему нормальному мы не пришли, никаких выводов не сделали. Слишком упрямые и голодные, только-только попробовавшие ее, нашу Ветку, чуть-чуть, мы не желали делиться, и не желали слышать друг друга. И уступать друг другу.

А потому наш разговор ожидаемо перетек в драку. В этот раз жесткую и неконтролируемую.

Не до крови даже. До серьезных травм.

Я его убить тогда хотел, клянусь! Реально убить! И пусть потом бы всю жизнь каялся, но в тот момент… У меня что-то жуткое внутри вставало, звериное, то, что невозможно тормознуть, невозможно утихомирить.

И Тим, похоже, то же самое ощущал.

В тот момент нам с ним было глубоко насрать на то, что мы — братья, на детство вместе, на армию, на все! Мы дрались за нее, словно звери за самку. Да мы и были зверями тогда. С бушующим тестотероном, льющимся из ушей.

Как не убили друг друга, непонятно.

Я помню, что Тим, откатившись с моего пути, поставил подножку, отследил, как я с грохотом пробиваю башкой хлипкую дверь курятника, а дрались мы у него во дворе, и развернуться там особо было негде. И вообще… Как это раньше мне этот двор казался большим? В тот момент он был узким в плечах и состоящим из одних острых углов.

Или это я так вырос и не заметил?

В любом случае, дверь меня немного тормознула.

Я упал на многолетний куриный помет, закашлялся от запаха и выбитого из груди дыхания, а Тим постоял надо мной, сплюнул, а затем прорычал:

— Все, бля! К Ветке! Сама сейчас решит!

Я встал, потрогал челюсть, проверяя, не свернула ли, выплюнул кровь и согласно кивнул:

— Только не лезть. Понял? Меня выберет — не лезть, сучара!

— С чего тебя? — по-волчьи оскалился Тим, — а если меня? Уйдешь?

— Уйду, — кивнул я, не особо веря себе в тот момент. Да и не выберет она его. Меня выберет.

— Ну смотри, — злобно сверкнул глазами Тим, — смотри…

После этого мы обменялись еще парочкой ударов, но уже так, по затихающей.

Умылись, приведя битые рожи в относительный порядок, погрузились в машину, и, решив, что Ветка уже достаточно пришла в себя, чтоб припереть ее к стенке выбором, рванули к ней домой.

Вот только Ветки не было уже. Причем, не только в доме, но и в городе.

Ее мать, отсыпающаяся на грязном диване, что-то бормотала про то, что ее неблагодарная дочь свалила учиться в Москву.

А вот куда, в какой универ, по какой специальности… Она не знала.

Мы рванули на вокзал, уже понимая, что опоздали. Что, если Ветка уехала в Москву, то на утреннем поезде. А он ушел полтора часа назад.

Мы принялись высматривать маршрут поезда, чтоб перехватить на какой-либо станции…

Я помню, что у меня в груди все горело, болело очень. Помню свое ощущение, дикое совершенно: когда потерял, но еще не веришь. И думаешь, что сможешь вернуть. Что для этого надо сделать какие-то вещи, что-то предпринять конкретное, и все! И все получится!

Не получилось…

Ветка пропала из моей, нашей с Тимом жизни, на долгих пять лет.

И то, что она сейчас с нами, чудо блядское.

И я с нее теперь глаз не спущу.

В квартире у Ваньки пустовато. Сколько раз говорил этому уроду, чтоб хоть диван купил, но он только отшучивался.

Типа, вполне хватит здоровенного матраса в одной из комнат и гимнастических матов в другой.

А, да! Еще мягкие разноцветные кресла-груши в большой кухне-гостиной, перед экраном проектора, где мы периодически рубимся в танчики.

Я ставлю Ветку на ноги, с огромным сожалением размыкая ладони, словно рыбку золотую выпускаю из своих рук.

— Проходи, Вет, — радушно командует Ванька, подталкивая ее, все еще порядком обескураженную и потерянную, в здоровенную кухню-гостиную, которой и начинается его берлога.

И, без перехода, не давая мне моргнуть даже, по-собственнически обхватывает за тонкую гибкую талию!

Я смотрю, как его лапа лежит на мокром шелке, замечаю, как вздрагивает Ветка при первом касании, и в глазах темнеет от ярости и ревности.

Сжимаю губы, изо всех сил пытаясь сдерживаться, потому что предъявлять что-то Ваньке сейчас, после всего, что мы совсем недавно делали с нашей подругой, и, что характерно, не сговариваясь, просто по наитию действуя так, как нужно, как правильно… Это будет вообще смешно. И глупо.

И потому я просто прохожу следом, сверля взглядом тонкую фигурку в мокром, облепившем ее полностью платье, ничего не скрывающем, вообще.

У нее там нет белья. И стоит Ваньке чуть-чуть сдвинуть лапу ниже и нырнуть под подол…

Сглатываю, в голове рвутся бомбы ревности и похоти.

Разве можно так, разве так бывает, чтоб одновременно два взаимоисключающих чувства?

Я ее хочу, дико хочу только себе, в единоличное пользование, мне даже смотреть больно на Ванькину руку на ней… И в то же время, сносит бешеным желанием и предвкушением острого, как боль в открытой ране, кайфа, стоит только вспомнить… Только представить… И Ванькины руки на белой коже Ветки в этих представлениях — полноправные участники. И он сам — не третий лишний.

Бред, извращение какое-то…

А самый главный прикол в том, что такая хрень у меня только с Веткой. И у Ваньки тоже, я точно знаю.

Тогда, пять лет назад, так и не выяснив, куда именно исчезла наша подруга, не догнав ее по пути следования поезда и потеряв в многомиллионной Москве, мы с горя пустились творить всякую хуйню.

Жизнь просто как-то в один момент потеряла все краски, и мы пытались их найти опять.

И один раз после какой-то очередной пьянки, в итоге, опять оказались с одной девчонкой в постели. И… И нихера.

Девочка была готова, она трогала нас одновременно и очень даже профессионально, хотела, а мы…

Я лично не испытывал нихера, кроме брезгливости. Не мог представить, что сейчас буду ее целовать… После Ваньки. И трахать. Мутило до тошноты, ее руки на члене казались мерзкими, ничего не приносило удовольствия.

Я выдохнул тогда, глянул на облизывающую губы девку у наших ног, а потом словил взгляд Ваньки… И отражение своих эмоций в нем. Брезгливость и удивление тому, чего это мы тут делаем. Чего творим.

Короче, мы просто свалили оттуда, так и не взяв предлагаемое с таким усердием, и до утра методично нажирались в ближайшем клоповнике, мечтая тупо забыть о том, что было только что.

И не вспоминать то, что было у нас с Веткой.

И думать, почему ситуации одинаковые, а вот реакции разные.

Мы не разговаривали об этом, вообще, словно эта табуированная тема могла что-то натворить с нами, разрушить то немногое, что осталось…

— Пить хочешь, Вет? — Ванька усаживает Ветку на кресло-мешок, идет в кухонную зону, что-то там хозяйничает.

А я сажусь прямо на пол, на пушистый ковер, за который Ванька, помнится, в Турции отвалил дикие бабки, прямо перед грушей с устроившейся на ней Веткой.

У нее маленькие ступни с мелкими речными песчинками, уже подсохшими и золотистыми.

Пальчики залипательные, колечко на среднем… И цепочка белого металла на щиколотке…

Не могу удержаться, тянусь и беру ступню в ладонь. Начинаю бережно стряхивать золотистый песок с нежной кожи. Каждое прикосновение — открытая рана кайфа… Невозможно тормознуть…

Она подрагивает всякий раз, когда я слишком сильно нажимаю… И замирает, когда веду пальцами выше, по гладкой лодыжке к круглой коленке…

Ванька что-то там бормочет на кухне, звенит посудой, а я… Я дурной. Я схожу с ума.

Наклоняюсь и целую белую, нежную коленку.

Ветка слабо охает, вздрагивает, ладонь бессильно падает на макушку, словно оттолкнуть хочет и не может.

И меня сносит от ее реакции, такой чистой, такой естественной…

Хочу еще! Как наркоман, слишком долго бывший в завязке, не могу удержаться от соблазна.

Это слишком для меня, просто слишком все!

Весь этот день был одним сплошным безумием, отвалом башки полным!

Мы узнали о том, что Ветка в городе, только сегодня с утра, и с той самой минуты я не чувствую себя человеком.

Мы с Ванькой на пару превратились в двух диких волков, неистово и неотвратимо идущих по следу добычи.

Мы с ним отзеркалили друг друга, и я в очередной раз поражаюсь, насколько наша реакция на Ветку одинаковая.

Кабан говорил, что мы — полные противоположности и тем ценны. Дополняем друг друга, уравновешиваем.

Бешеный, веселый, опасный в своей распиздяйской лихости Ванька и смурной, молчаливый, по сто раз все взвешивающий я.

Он выделяет нас не просто так. Мы эффективны вместе именно потому, что очень разные.

Но он не знает, что есть одна вещь, от которой нам с Ванькой одинаково срывает башню. Один человек. Одна.

Ветка сидит, неловко пытаясь меня оттолкнуть, что-то, кажется, шепчет, но я не слышу больше.

Задумчиво облизываю губы, с восторгом хищника ощущая на них вкус ее кожи, и продолжаю целовать, скольжу раскрытым ртом по шелковистой гладкости, подрагивающей от моих прикосновений, выше и выше, чувствуя, как пальцы Ветки уже перестают отталкивать и вцепляются в волосы, ногти проезжаются по голове, притягивая ближе, словно принуждая продолжать.

Распахиваю не сопротивляющиеся бедра и жадно вдыхаю ее запах, самый лучший запах на свете: моей женщины. Нашей женщины. Нашей…

Ладони под ягодицы и, словно на блюде поданный десерт, она все ближе и ближе ко мне.

Уверен, что выгляжу в этот момент диким маньячиллой, зверюгой, дорвавшимся до крови.

Но плевать. На все плевать.

И на мат Ваньки, наконец-то обернувшегося от кухни и заценившего открывшуюся картину, тоже плевать…

8.12.22

Олег говорит, что у меня отличные коммуникативные навыки. Это он так красиво обзывает мое умение и без мыла в задницу влезть, и провести жесткие стресс-переговоры при необходимости.

И, вот честно, вообще никогда не жаловалась на отсутствие нужных слов в нужный момент…

Тем не менее, конкретно сейчас слов катастрофически не находится.

Собственно, и ситуация не располагает к разговорам.

Сложно вспомнить слова, когда тебя целуют… И не совсем в те губы, куда принято в приличном обществе.

Тим настолько легко преодолевает мое несуществующее сопротивление, настолько быстро и качественно выстраивает мой измученный организм в нужную ему позу, что я не успеваю даже подумать хотя бы: “Нет, нет, нет…”, и уж тем более это озвучить…

Да и бессмысленно все, и слова, и сопротивление.

Нет, конечно, я что-то шепчу, пока он ласково облизывает, а по-другому и не назовешь то, что он делает, мои ноги. Наверно, шепчу… Не уверена. Может, просто отключилась уже, и все происходит в моих горячечных безумных фантазиях…

Потому что это слишком сладко, чтоб быть реальным.

У меня не может быть настолько чувствительная кожа на ногах. У меня не может быть там такое количество эрогенных точек!

И то, что Тим сейчас делает, противозаконно!

Я это все понимаю, а еще понимаю, что меня сюда привезли все же разговаривать…

И, похоже, опять промахнулись.

Все.

И я, и ребята.

Мы не можем больше разговаривать, если оказываемся в одном замкнутом пространстве… Вообще, если втроем оказываемся рядом друг с другом. Прошли те времена, когда мы могли валяться на пляже и болтать обо всем на свете. Теперь мы на пляже сможем только трахаться.

То, как легко это слово залетает в мой мозг, указывает на крайнюю степень его воспаления.

Город детства обладает огромным разрушающим потенциалом.

Я, совсем недавно даже не допускавшая ненужных воспоминаний и мыслей лишних о произошедшем пять лет назад извращенном безумии, сейчас уже не только опять это все позволила с собой сделать, но еще и думаю о произошедшем без внутренней дрожи. И, мало того, прогнозирую наше будущее поведение!

Жуть какая!

И ничего не сделать…

Я ощущаю, как меня трясет от безумных прикосновений Тима, ловлю себя на том, что уже не отталкиваю, а, наоборот, притягиваю черноволосую голову к себе ближе, словно… направляю?

Нет…да нет же!

Но в этот момент Тим добирается туда, куда планировал, мягко и длинно лижет, доставая сразу везде, и я перестаю думать даже те остатки мыслей, которые бродили до этого в дурном, окосевшем от случившегося мозгу.

Прогибаюсь с низким, удивившим даже саму себя стоном. Я и не предполагала, что умею так!

Фоном к этому звуку идет затейливый мат Ваньки, до того стоявшего к нам спиной и целомудренно наливавшего воду в стаканы. А теперь, похоже, обернулся и понял, что не вода нам тут нужна…

Открываю затуманенные кайфом глаза, пытаюсь сомкнуть ноги, но Тим не позволяет.

Рычит низко и предупреждающе, как кот, у которого пытаются отобрать кусок рыбы, и, в противовес агрессивному рычанию, мягко всасывает клитор губами.

Меня такой крупной дрожью продирает от этого простого действия, что не могу удержаться, бессильно валюсь на грушу, запрокидывая голову и закрывая от стыда лицо ладонями.

— Тим, сука! Ну как так? — сокрушается Ванька где-то совсем близко, но я не могу понять, где именно, да и не важно это сейчас.

Важно только то, что происходит внизу, в одной конкретной точке моего глупого, такого слабого перед качественным натиском организма. А происходит там нечто невероятное.

Я занималась таким видом орального секса и думала, что, в принципе, ничего нового тут не изобретешь… Как же я ошибалась…

Или вся соль в том, кто это делает?

Тим не применяет ничего особенного, по ощущениям, он просто целует меня там так, как целовал бы в губы… И кайфует от этого так, что сдержать эмоций не может, транслируя их мне, словно по телефонным проводам.

И я не могу прекратить это… Не способна.

Меня от каждого движения языка, от каждого мягкого толчка пальцами трясет так, словно к высоковольтке подключили, даже по волосам треск идет от электрического напряжения в теле.

В мыслях вообще ничего, кристальная пустота, сквозь которую пробивается только заевшее и ненужное сейчас : “Нельзя, нелья, нельзя”...

Тим с успехом показывает, что можно. И нужно.

И именно поэтому я не могу оторвать ладоней от лица, тихо всхлипывая на каждое сладкое движение внизу.

Пальцы от лица отводят насильно.

Ванька смотрит жадно, изучает мои красные щеки, мои полные слез глаза, распухшие губы… Сглатывает, не удержавшись, и наклоняется ниже, запечатывая жадным поцелуем губы.

И я задыхаюсь от этого двойного напора, схожу с ума окончательно и вцепляюсь Ваньке в волосы, в нелепых попытках удержаться на этом свете хотя бы через тактильные ощущения.

Слышу сдавленное рычание Тима, а затем меня резко дергают вниз, так, что сползаю с груши на пол… Прямо на Тима.

Он легко насаживает меня на себя, сразу и до упора.

Ванька не выпускает, оставляя губы в покое и принимаясь целовать шею, плечи, нервно сдирая остатки многострадального платья со спины.

Я опять между ними, опять ощущаю голую кожу… Своей обнаженной. Когда успели раздеться?

Когда успели меня раздеть?

Куда потерялись эти мгновения? Эти минуты?

Я никогда этого не выясню, похоже…

Тим легко подбрасывает меня бедрами, придерживая за талию, с каждым завершающим движением насаживая плотнее, до легкой, будоражащей боли, а Ванька без остановки и возможности затормозить целует шею, плечи сзади, скользит пальцами по груди, грубовато трогая соски, заставляет в итоге опереться себе на грудь, и теперь я смотрю вниз, туда, где наши с Тимом тела соединяются, где скользит его член, мокрый, напряженный… И это настолько дико, пошло, животно, а голос Ваньки, беспрестанно шепчущего мне в ухо, какая я нереальная, красивая, желанная, самая, самая, самая… Это все сводит с ума, это все безумно плохо, порочно, дико, но четыре руки на моем теле так правильны, так нужны сейчас, как и темные глаза Тима, внимательно наблюдающего за моим лицом, и жаркий шепот Ваньки, вызывающий мурашки по голой коже, и их горячие, обжигающие просто губы, и мерный, вечный, как сама природа, ритм наших сплетенных тел…

Это что-то запредельное.

Это невозможно вынести.

И я не выношу в итоге.

Просто отключаюсь в какой-то один момент, закрываю глаза, погружаюсь в происходящее с головой, словно в омут ныряю…

И умираю от продирающей тело волны невозможного, самого сладкого, самого порочного на свете удовольствия…

Я даже не помню, чем у нас все закончилось в этот раз, настолько выносит из этой вселенной.

Прихожу в себя уже в кровати, укрытая темным покрывалом, зажатая с двух сторон горячими твердыми телами своих любовников.

Сейчас это слово в голове звучит совершенно логично и без внутреннего царапания.

И это совсем не прогресс.

Это падение.

Есть такая поговорка, что начальство нам нужно для того, чтоб жизнь не казалась сплошным светлым праздником.

Кабан, надо сказать, полностью под эту мудрость народную попадает.

Почему Кабан?

Потому что.

В городе все знают, почему, а если у пришлых возникает неожиданный и дурацкий интерес, мало у кого находится желание их просвещать, что не стоит задавать ненужных вопросов… Хотя… Любые вопросы можно задавать. Один раз. Это как грибы любые можно жрать. Тоже один раз.

Короче говоря, в числе особых умений Кабана значится потрясающее чувство момента. То есть, момент для разговора он выбирает всегда максимально неудобный для собеседника.

Я сижу в местном клоповнике, самого дурного толка, который не снесли с лица города только потому, что некоронованный король провинциального разлива имеет к этому месту необъяснимую слабость, и смотрю, как Кабан жрет шашлык. По-скотски, надо сказать, жрет.

Накалывает вилкой целый кусок, откусывает, макает опять в соус, опять откусывает, заливая красным скатерть и рубашку, чавкает, подцепляет толстыми волосатыми пальцами маринованный лук, отправляет в рот, запивает это дело водкой, хватая жирными от шашлыка руками за прозрачное стекло рюмки…

Я уже привык к его манерам, потому глубоко похрен, если честно. Отвратно, и отвратно. Мало ли, кто как жрет? Я и сам не принц голубых кровей, так что…

Просто сегодня меня привычная долгая прелюдия особенно бесит, потому что дома остались Тим и Ветка.

Верней, не так. Ветка наедине с Тимом. И одна только мысль о том, что конкретно они сейчас там делают, вдвоем, заполняет голову дурной, черной кровью, забивает глаза краснотой…

Я не собираюсь сейчас анализировать свои эмоции по этому поводу, не собираюсь даже задаваться вопросом, какого хера я вполне спокойно отдаю братишке Ветку в кровати, с наслаждением даже наблюдая, как он ее трахает, заводясь от этого вдвойне, и почему так невозможно оставлять их просто вдвоем…

Конечно, подумать об этом надо, потому как жопа же полная, но не конкретно в эту минуту.

Сейчас надо терпеливо дождаться, пока Кабан пожрет, и выслушать задание, которое он мне неминуемо подкинет.

Не просто же так вызвал с утра пораньше… Он и Тима хотел, но гребанные падаваны нашего босса не обнаружили братишку у себя в квартире, что вполне логично, учитывая как весело мы провели сегодняшнюю ночь втроем, ну и телефон, чисто случайно, до сих пор в отключке.

Я же, из двух зол: забирать Тима с собой на встречу с Кабаном и оставлять Ветку одну, без присмотра, или закрыть их вдвоем в квартире, скрипя зубами, выбрал второй вариант.

Он ее, конечно, может, и трахнет без меня, даже наверняка трахнет, сучара тихушный. Но глаз с нее зато не спустит. И не выпустит никуда до моего прихода. За это можно ручаться.

И, в принципе, если успокоиться и подумать немного, то зря я кипишую. Сейчас Кабан раздуплится, я вернусь обратно и, возможно, попаду в самый разгар веселья…

Об этом думается слаще и легче, но последствия так себе. Не уверен, что Кабан заценит мой стояк на совместной деловой встрече за завтраком…

Потому торможу с мыслями про Ветку и стоически дожидаюсь, пока босс не набьет свое здоровенное пузо.

Кстати, Кабаном его прозвали и не за отвратные манеры за столом. У этих зверюг есть еще масса неприятных черт характера, которые полностью скопировал мой нынешний начальник. Наш с Тимом начальник.

— Выпей, — подталкивает мне Кабан рюмаху, оставляя на стекле жирные отпечатки пальцев.

— Спасибо, за рулем, — спокойно отказываюсь я.

— Деловой… — усмехается Кабан, оглядываясь на шашлычника Ису, и тот, подхватившись, тут же приносит еще водки.

На часах десять утра, с какого перепуга Кабан в такую рань начал заливаться, непонятно. Стресс, что ли? Так обычно он его по-другому снимает…

— Как дела? — задает вопрос Кабан, даванув еще одну рюмаху.

Я смотрю, как дергается его кадык, практически незаметный на жирной шее, киваю:

— Все нормально. Отчет же у тебя в почте.

— Да… Видел… Все по делу, молодец… А так… В общем?

Я не могу понять, чего от меня ждет Кабан, напрягаюсь. Хотя, вроде, не из-за чего вообще.

У меня ведь реально все хорошо. Бизнес идет, автомастерские, сервисные центры, раскиданные по всей области, работают исправно. У Тима тоже, насколько я в курсе, все в ажуре. Он смотрит за магазинами автозапчастей, объединенными под общим брендом “Механик”. Эти магазины тесно связаны с мастерскими, через них идет нехилый трафик, если вы понимаете, о чем я.

Но у нас все легально, комар носа не подточит… А если вдруг решит подточить, то у нас и пауки имеются… Прикормленные и до комариков залетных охочие.

Конкурентов по области нет, все спокойно и хорошо…

— Все нормально… — осторожно отвечаю я, приглядываясь к красной роже Кабана, — а что? Есть вопросы по нашей работе?

— Нет, — он смотрит тяжело, вымораживает, — по вашей — нет… А вот проблемы могут нарисоваться… Ходят слухи, что Москва к нам сильно хочет… Сеть “Колеса.ком”, слышал?

Киваю. Кто ж не слышал? Агрессивные ребята, резкие. Заходят в регион и через некоторое время всех частников, более-менее серьезных, вышибают…

Значит, к нам добрались… Нихера себе…

— Их казачок тут шароебится, говорят… — продолжает Кабан, — а мы и не в курсе… А?

— Что делать будем? — я не собираюсь играть тут в угадайки. Если Кабан со мной про это говорит, значит, точно казачок в городе. И он светанулся на свою беду.

— Решать вопрос, Ванечка, — смеется Кабан, и его жирные губы блестят, словно падалью обмазанные, — жестко решать. Чтоб никто даже не думал, что к нам можно так просто зайти…

Ебать…

Волосы на загривке шевелятся от тона Кабана. Он ведь не шутит, нихера не шутит. Поднявшийся в кровавые девяностые, когда мы с Тимом еще пешком под стол ходили, он даже задумываться не будет, если вдруг решат посягнуть на его собственность. А тут, в грооде, все в его собственности. И ментовка в том числе.

Ему ничего не будет стоить развязать кровавую бойню в стиле любимых им девяностых и заселить старое кладбище новыми жильцами.

И мы с Тимом, если что вдруг, первыми пойдем под замес…

Сука!

Мне хочется сжать кулаки и со всей дури рубануть по мерзкой харе Кабана, но на лице ничего, кроме холодного равнодушия, не выдаю. Надеюсь, что не выдаю. Но, сука, как не хочется в это все встревать!

Тем более, теперь!

— Ты поглядывай, посматривай… Непременно к тебе придут, знакомиться. Или к Тимоше, — продолжает Кабан, — вы у меня кадры молодые, перспективные… Эти суки точно решат, что вы продаетесь…

Киваю. Решат. Москва не любит выходцев из девяностых, с их плотным кровавым душком в ауре, а потому предпочтет решать вопрос через тех, кто в таком не замаран… Мы с Тимом идеальные кандидатуры.

— А вы продайтесь… — говорит Кабан, — понял меня?

Киваю опять. Чего ж не понять?

Кровь будет. Сука, будет кровь!

Как не вовремя-то!

Только-только жить начал!

— Если пить не будешь, иди, Ванечка, — отпускает меня Кабан, и я с облегчением выметаюсь из-за стола.

На улице смачно сплевываю, убирая изо рта мерзкий привкус шашлычки, цепляю очки, прыгаю в тачку.

Домой, домой!

Тиму рассказать. Решить, что делать. Нельзя впираться нам теперь, нельзя!

Но как быть? Мы с ним зависим от Кабана полностью сейчас. И еще пару лет точно зависеть будем… Конечно, планы имеются, и серьезные, но для их подготовки нужно время! А его у нас, стараниями московских тварей, дефицит внезапно.

Блять, хоть самому этого гребанного подосланного казачка лови и в землю утрамбовывай! До того не вовремя!

Я настолько себя накручиваю, что даже немного приглушаю голод по Ветке и ревность к Тиму.

Но все это в полном объеме начинает жечься внутри, когда захожу в квартиру и слышу очень даже знакомые, горячие звуки…

Озабоченность нашим будущим мгновенно трансформируется в ярость с ревностью пополам, и я, злобно сцепив зубы, быстро шагаю в комнату.

— Дай укусить, — говорю я Ветке, и она доверчиво протягивает мне красное, круглобокое яблоко.

Я беру его и жадно кусаю сразу половину, ощущая с восторгом и наслаждением, как сладкий яблочный сок брызжет в горло. Пережевать здоровенный кусок, со смаком, захлебываясь слюной и вкусом свежести, проглотить… И еще раз куснуть.

Ветка смотрит на меня, в расширенных глазах ее проявляется обида и недоверие. Она все ждет, что я верну яблоко, отдам ей хотя бы половину.

Но я не могу, просто не могу остановиться, сочность и свежесть во рту, невозможно прекратить…

У Ветки дрожат губки, она протягивает руку:

— Отдай…

И я вижу, что передо мной уже не та маленькая голенастая девчонка из моего детства, а красивая до рези под веками и шума в ушах девушка…

У нее слезы на глазах, тянет руку ко мне, молит:

— Отдай…

И я, вместо того, чтоб поделиться, резко дергаю ее на себя и жадно приникаю губами к ее губам, щедро делясь яблочным вкусом и понимая, что она — вкуснее. Сочнее.

От ее губ невозможно оторваться, невозможно перестать хотеть ее целовать, все сильнее и сильнее. Ветка жалобно стонет, упираясь ладонями мне в плечи, наверно, упрашивает оставить ей хоть немного… её. А я не могу.

Мне слишком хорошо, чтоб отпускать. Чтоб оставлять.

В какой-то момент Ветка перестает сопротивляться и позволяет брать себя так, как мне нужно. И я пользуюсь этим, беру. Так же жадно, как до этого яблоко грыз.

И не могу наесться, насытиться ею.

А затем знакомые жесткие лапы появляются на тонких плечах моей подруги, и смотрится это не чужеродно, а горячо. Такой дикий контраст, кайфовый, торкающий чистой дозой предвкушения порочного, такого уже знакомого сладкого беспамятства.

И Тим говорит, спокойно и веско:

— Делиться надо, брат.

Я смотрю, как он целует мою женщину, и понимаю, что мой названный брат прав. Делиться надо. Такой кайф, такую сладость надо делить с тем, кто ближе самого близкого. И это правильно. Это так, как должно быть…

Я тянусь к молочно белой коже, желая оставить на ней свои следы, чтоб видно было, чья это женщина, кому принадлежит…

И просыпаюсь.

Рывком сажусь на кровати, с полминуты тупо пялюсь в яркое синее небо за окном, вытираю пот с загривка.

Кошусь на кровать, где в сбитых простынях прячется моя женщина.

Она спит, совершенно обессиленная, замученная, во сне чуть приоткрывает натертые губы… И выглядит так горячо, что мне невольно хочется продолжить. Воплотить сон в явь.

В конце концов, почему нет?

Из ванной слышится шум душа.

Тим, наверно. Кому еще тут быть?

Мужественно переборов дикое желание продолжить то безумие, которым мы тут занимались несколько часов подряд, встаю и, обмотавшись простыней, топаю в кухонную зону делать кофе.

Нужна передышка, хотя бы на пожрать.

Да и Ветку мы укатали, конечно.

Пока делаю кофе, все кошусь на розовую пятку, виднеющуюся из вороха простыней, торопливо отворачиваюсь, силой воли тормозя в голове картинки, как иду обратно и мягко кусаю эту пяточку, бужу Ветку и трахаю ее, сонную, измученную, длинно и сладко. А потом выходит из ванной Тим… И все становится опять красным от затмившего нас троих безумия…

Варю кофе, усмехаясь печально своим мыслям.

Надо же, как бывает.

Осознаешь, что двинулся, а сделать ничего не можешь. Говорят, есть четкое разграничение в мозге, когда человек в один момент со всей ясностью понимает, что на грани и в следующее мгновение ебнется. И вот это осознание — самое страшное, что может быть. Когда на волоске от… И точно знаешь, что ничего не сделать, никак не изменить ситуацию.

У нас троих, похоже, именно такая грань.

Или мы уже за ней?

Как определить, еще в сознании или уже все? За пределами его?

Где точка отсчета?

На том берегу, где мы вчера догнали нашу Ветку и утащили за собой в адское пекло, в котором варились все эти пять лет?

Здесь, у меня дома, когда, вернувшись от Кабана и увидев, как Тим трахает мою женщину, не оттащил его, не набил рожу, а содрал с себя шмот, упал на колени, молча приподнял возбужденную Ветку за подбородок и просунул ей в губы палец?

Или еще раньше, пять лет назад, когда смотрел на нее, мокрую, испуганную, неверяще хлопающую слипшимися от дождя и слез ресницами… Смотрел и не остановился? И Тима не остановил?

Теперь и не поймешь. Теперь только жить с этим. Принимать это. Как сумею.

Нет другого выхода.

Вода в душе перестает литься, и на пороге появляется Тим, замотанный в полотенце.

Увидев меня у кофеварки, кивает и молча садится на барный стул.

Я ставлю перед ним кофе, сажусь напротив.

Мы пару минут тупо пьем кофе, не спеша разговаривать, пожалуй, впервые после всего случившегося оставшись друг с другом один на один.

Я смотрю на своего названного брата, понимая, что уже нет той бешеной ярости, ревности, жажды отобрать свое, доказать, что я лучше, я — единственное, что нужно выбирать…

У него на плечах царапины. И у меня такие же. А еще у меня засос на груди, рядом с сердцем.

Ветка — очень темпераментная. И горячая. Кто научил? Сколько у нее было мужчин… После нас?

Отворачиваюсь, отхлебываю еще кофе, пытаясь приглушить ярость в груди.

Надо же, как интересно.

То есть, к каким-то мифическим мужикам я ее ревную, а к Тиму уже нет, получается?

Когда это прошло? В какой из разов?

— У нее есть жених, — Тим, как всегда, читает меня, словно открытую книгу, понимающе скалится на глухое рычание, поневоле вырывающееся из глотки.

— Какой еще, к хуям, жених? — и нет, я не дурак. И даже помню, что на пальце у нее кольцо вполне однозначного вида. Но все равно… Никакого жениха, блять!

— Обычный, — Тим спокойно пьет кофе, щурится на летний день за окном, — московский. У нее все хорошо там.

— Это когда ты успел узнать? — а вот тут мне ревниво. То есть, с ним она поговорила… А со мной? А я?

— Утром, — кивает Тим, подтверждая мои ревнивые догадки, — когда ты к Кабану уехал. Что там, кстати?

— Потом, — отмахиваюсь я, потому что не время и не место. Нам надо вдвоем спокойно все обсудить, а сейчас, когда Ветка рядом, это нереально. Да и информация не то, чтоб срочная.

Москвич явно не первые сутки тут сидит, пусть еще посидит… Ну а попадется Кабану раньше, чем на нас выйдет, значит земля ему пухом… В любом случае, мы с Тимом нихера сделать не сможем, так хер ли волноваться?

Надо сначала все с Веткой решить. И ее московским желанием выйти замуж…

И, блять, чую я, что это будет непросто…

Все болит. Везде. Боже, везде.

Лучше не шевелиться, не открывать глаза, потому что даже через сомкнутые веки бьет немилосердный солнечный свет, силой вытаскивая меня на поверхность из такой уютной, мягкой, плотоядной тьмы, в которую , казалось, погрузилась уже без возможности выплыть.

И, вот честно, если бы проснулась не одна, а опять с двумя моими любовниками, так умело всю мою сознательную жизнь притворяющимися друзьями, то, наверно, даже шанса на “выплыть” не было бы.

Но я просыпаюсь одна.

Ощущение одиночества странное, непривычное. Интересно как… Это когда же я успела? Так сильно начала зависеть от их присутствия? Мы же… Бог мой, сколько мы вместе? Да всего ничего получается…

А мне больно физически, потому что одна, без их обжигающе надежного тепла.

Дышу, ощущая тяжесть в груди, слезы льются сквозь сомкнутые веки, но оплакивать себя, прежнюю, нельзя.

Во-первых, если они неподалеку, то услышат, вернутся и… утешат. И я с радостью утешусь, бездумно падая в нашу, одну на троих, плотоядную мглу.

Ну, а во-вторых, как-то глупо рыдать после ночи бурного секса, пусть и не совсем привычного… Вообще не привычного, чего уж там.

И все равно…

Я ведь давно уже не девочка невинная, их стараниями, кстати.

И вот что-то не припомню, чтоб меня так распирало после первой, реально первой нашей ночи.

Я тогда была в шоке, конечно, в раздрае диком.

Все никак не могла осознать, не могла поверить, все казалось, сон дурной, горячечно-острый, из тех, что утром просыпаешься с колотящимся сердцем и все думаешь, что за хрень приснилась, и откуда вообще такое в подсознании возникло… И пугаешься себя, такой, и отталкиваешь даже саму возможность подобного изо всех сил.

Вот я и оттолкнула тогда.

Билеты на автобус у меня уже были, еле скопила, кстати, на поезд не хватило, даже на сидячий вагон.

Но что такое пара суток неудобства для молодой девушки, когда она рвется за своей мечтой?

Я ведь с самого начала июня, еще до экзаменов и выпускного, знала, куда поеду, на кого буду поступать.

Столько раз хотела парням в армию написать, но тормозило суеверие, что сначала надо сделать, а потом хвастаться, обсуждать.

Вот я и собиралась сначала сделать…

Тем более, что парни , приземленные и конкретные, точно стали бы отговаривать.

Ну какая из меня актриса, ну в самом деле?

Но я была полна энергии, воодушевлена и не собиралась дольше оставаться в городе детства, где никаких перспектив, кроме завода, или торговли и, в ближайшем будущем, судьбы моей матери, не имелось.

На жизнь в столице нужны были деньги, именно их я и намеревалась заработать за месяц вожатской возни.

Парням бы я все обязательно рассказала… Потом. Когда поступила бы и вернусь в город, с триумфом. А, может, и их уговорила бы попробовать свои силы в столице, потому что им, так же, как и мне, нихрена тут не светило…

Но судьба распорядилась иначе.

И из города родного я бежала так быстро, что потом, оглядываясь в прошлое, только головой качала, удивляясь своей прыти и безбашенности.

Хорошее мне ускорение придали друзья моего детства, ничего не скажешь.

И сейчас, похоже, будет еще круче бустер.

Я лежу, сглатывая невольные, ненужные сейчас слезы, и лихорадочно пытаюсь привести себя в чувства.

Конечно, это смешно, учитывая собственную глупую реакцию на них, но, в конце концов, когда-то же это должно закончиться?

Сегодня утром, например, был шанс, когда Ванька, разубженный телефонным звонком, спешно куда-то собрался, сказал пару слов Тиму так тихо, что я не расслышала сквозь сон, и свалил.

Я ведь воодушевилась и решила, что вот она , возможность поговорить, расставить все точки над i, немного охладить накал, в конце концов… Один — это же не двое! Тут явно больше шансов…

Но куда там!

Я, конечно, сама виновата, не с той карты зашла, не просчитала реакцию Тима на информацию о моей скорой свадьбе.

По моим прикидкам, он должен был взъяриться и оскорбиться…

Нет, он, конечно, взъярился и оскорбился, хотя, непонятно, чему… Можно подумать, мы клятвами тут обменивались, все втроем!

Чего он ждал? Что у меня личной жизни не будет? Планов на жизнь?

Примерно так я ему и заявила, поняв, что конструктива не будет, а затем попыталась элегантно слиться.

Он посмотрел, как я натягиваю футболку, чью-то, кого-то из них, потому что платье мое восстановлению не подлежало, как пытаюсь реанимировать телефон, заранее ужасаясь возможному количеству непринятых…

Сузил и без того узкие глаза, раздул ноздри породистого носа…

А через мгновение я уже лежала под ним, придавленная к измочаленной кровати и пораженчески стонала от неприлично грязных, развратных, но таких правильных, таких нужных поцелуев…

Мысль о том, что как-то очень уж быстро сдаюсь, и не болезнь ли это, привычно была запихана на задворки сознания, а “ну, это в самый последний-распоследний, больше же все равно никогда…” торжественно водружена на пьедестал собственной глупости и слабости.

Тим успел снять с меня футболку и перевернуть, неприлично отклячивая задницу и удерживая жесткой лапой за затылок, чтоб не дергалась, когда вернулся Ванька…

Застыл в дверях, разглядывая нас, затем подошел, оперся коленом на матрас, приподнял меня за подбородок, заставляя посмотреть в глаза без малейшего проблеска разума в них… И молча рванул ремень на джинсах…

Мне оставалось только застонать обреченно и облегченно. Ничего от меня тут уже не зависело. И еще долго не будет зависеть.

Но это не значит, что я не перестану пробовать…

Я дышу неглубоко и спокойно, прислушиваюсь к тихим голосам моих любовников с кухонной зоны.

Они что-то говорят про моего жениха…

Это очень кстати.

Просыпайся, Ветка, пора переставать погружаться.

Выплывай.

Едва я начинаю шевелиться, как на кухне замолкают.

Испуганно замираю, ощущая через простыню два обжигающе острых взгляда. Боже, словно хищники настораживаются на малейшее шевеление жертвы…

Кожей ловлю напряжение, мгновенно разливающееся в комнате, выдыхаю, пытаясь собраться с силами.

Уф-ф-ф… Погнали.

Сажусь на кровати, предусмотрительно придерживая простынь у груди, встречаю внимательные взгляды максимально спокойно. Кто бы еще знал, чего мне это стоит…

Поднимаюсь, запаковываясь еще сильнее, и допускаю оплошность, чуть покачнувшись от внезапной слабости в ногах.

И в то же мгновение оба моих любовника срываются с места и, словно волки на косулю, нападают с двух сторон одновременно.

Тим придерживает за локоть, а Ванька, со свойственной ему прямолинейностью, сразу цапает за талию и тянет на себя.

Запрокидываю голову, смотрю ему в глаза.

— Вет, ты чего? — тихо говорит Ванька, а зрачки глаз гипнотически расширяются, словно ему под кожу медленно вводят дозу.

Рядом выдыхает Тим, и я боковым зрением вижу хищно подрагивающие ноздри породистого носа.

Ох, черт…

Надо что-то делать, пока меня опять не утащили в постель.

— Все нормально, — киваю сдержанно, — мне надо… В ванную…

— Пошли вместе… — хрипит Тим, и меня дергает током от откровенного обещания и голода в его голосе.

Боже, да когда же это кончится все? Они меня до смерти тут затрахают!

— Нет, — упрямо мотаю головой, опускаю взгляд, избегая даже показывать, как сильно мое глупое измученное тело реагирует на их безусловную животную энергетику. Хватит этого бреда. — Я одна. И я есть хочу.

Надо как-то переключать самцов с траха на заботу.

— Да, конечно, сейчас все будет, — говорит Ванька, наклоняясь ко мне ниже, и шепчет умоляюще, — поцелуй…

В этот момент он почему-то напоминает того мальчишку, что просил у меня яблоко в детстве.

И я опять не могу отказать.

Послушно размыкаю губы, тянусь к нему.

Ванька мягко, но глубоко целует, чуть царапая щетиной натертые губы. Это так головокружительно сладко, а ладонь Тима, плавно переползшая с локтя на талию, очень даже в тему, невольно отклоняюсь и позволяю себя притиснуть спиной к твердому во всех местах телу.

Мы снова сливаемся в одно, как попугаи-неразлучники, не в силах оторваться друг от друга.

Ванька выпускает мои губы и переключается на шею, а Тим тут же разворачивает за подбородок к себе. Он целует жестко, властно, прикусывая и глубоко имея языком прямо до горла. Ощущаю, как ноги сильнее слабнут от этого двойного напора, и, вот честно, ничего не имею против, чтоб мы опять оказались в постели втроем. Все внутри дрожит от предвкушения удовольствия, к которому тело мое уже успело привыкнуть, но в то же время имеются еще кое-какие потребности, помимо бесконечного секса, которые надо удовлетворить прямо сейчас.

И потому я отрываюсь от губ Тима, силой убираю руки Ваньки, увлеченно изучающего мою шею и уже добравшегося до груди, с себя:

— Нет! Мне в туалет…

Получается жалобно. И вот честно, я не специально! Мне реально надо! И я реально прошу!

Парни отпускают, но к туалету провожают почетным караулом, зацепив с двух сторон за локти. И это было бы забавно, если б не пугало до чертиков.

Запираюсь, без сил плюхаюсь на унитаз, успокаивая лихорадочно бьющееся сердце и осознавая одну простую вещь: я в ловушке. Реально в ловушке.

Они не дадут ничего обсудить, они не выпустят.

С ужасом понимаю, что вообще ничего о них не знаю, не представляю, как сейчас разговаривать, с чего начать. Мои друзья детства, такие знакомые, до каждого движения родные, за эти годы превратились в страшноватых незнакомцев. Они меня чувствуют, все так же, на интуитивном уровне, тут ничего не изменилось с детства.

Но разговаривать с ними теперь невозможно.

И что делать в этой ситуации непоянтно.

Мы не можем бесконечно трахаться, забыв о том, что снаружи существует мир.

Но поведение у парней говорит об обратном.

Открываю душевую кабину, захожу, запускаю ледяную воду, вздрагивая от перепада температур.

Ничего, Ветка, ничего… Соберись и покажи, кто ты есть. Это было временное помрачение, так бывает, к сожалению… Но теперь все. Хватит. Просто хватит уже.

После душа смотрю на себя в зеркало, с трудом узнавая в этой замученной девушке с блестящими глазами привычную холодную Ветку.

Девушка в зеркале выглядит беззащитной и соблазнительной.

Черт…

Стоит в таком виде выползти из ванной, и меня тут же трахнут опять.

Хочется надавать себе пощечин , чтоб лицо выглядело менее довольным и расслабленным!

Заматываю волосы в тугую гульку, надеваю длинный белый халат, драпируясь так, чтоб не сразу сумели добраться до голой кожи.

А, в идеале, вообще не добрались.

Сжимаю губы в тонкую нитку, плещу на лицо ледяной водой.

Все, готова.

Выдыхаю, выхожу.

Ребята на кухне, судя по всему, переключились таки с секса на заботу. Понимают, значит, что за используемым так активно организмом требуется уход.

Захожу в кухонный уголок, сажусь под пронизывающими до костей взглядами сразу в угол, так, чтоб не сумели сзади напасть, смотрю спокойно.

Ванька и Тим переглядываются, судя по всему, заценив мой боевой выход, затем решают сделать вид, что вообще ничего не происходит.

— Вет, яичницу будешь? С помидорами, как ты любишь, — говорит Ванька, а Тим молча ставит передо мной большую чашку с кофе. Машинально отмечаю сливки, пробую… Да, они помнят, как я люблю пить кофе… Боже, они все, что ли, помнят?

Не только я, получается, все до мельчайших подробностей могу в голове восстановить? И они тоже?

Понимание обжигает, становится душно в толстом халате, но я терплю. Киваю, пью кофе, потом мы едим яичницу. Как раньше, на троих, со сковородки.

Каждое движение, каждый жест сейчас — отсылка к нашему общему прошлому, бьющая по нервам хлеще, чем развратный секс с ними двумя одновременно.

Они словно опять подчеркивают своим поведением, насколько мы одинаковые, насколько у нас много всего в бэкграунде.

И я слабею с каждой минутой все больше, напряжение между нами затмевает твердые намерения освободиться и доводы разума.

Черт, я здесь, как в паутине, завязну… И в этот раз уже не выберусь…

— Думаю, нам надо поговорить, — решительно рву я мотки утягивающей меня паутины и ставлю чашку от кофе на стол.

— Надо, — эхом вторит Ванька, а Тим согласно кивает.

Ух… Вот он, мой шанс!

— Во-первых, давайте сразу проясним: то, что сейчас произошло, так же, как и то, что произошло пять лет назад… Это ошибка.

Парни смотрят на меня, и под их одинаково тяжелыми взглядами приходит понимание: не с того я начала. Ох, не с того.

Где твои навыки переговорщика, Ветка?

Очевидно, там же, где и мозги…

От их говорящих, причем, судя по отчетливости посыла, матерных, взглядов становится не по себе, но я не собираюсь тормозить.

“Ветка метро”, так меня Олег зовет, когда в хорошем настроении. То есть, не стой возле путей, снесу к чертям. Когда настроение хреновое, то босс чаще всего сучкой называет. И в глаза в том числе. Но мне обычно плевать, главное, чтоб платил и мозг не имел. В этом плане Олег — идеальный руководитель.

И потому сейчас выпрямляюсь, ощущая, как по спине ползет горячая капля пота. Проклятый плотный халат…

— Ошибка, — с нажимом повторяю я свое определение того глобального треша, что разделил мою жизнь на две неравные по времени, но равноценные по насыщенности эмоциями половинки.

— Вет… — как всегда, Ванька впереди планеты всей. Пока Тим еще мрачно осмысливает в голове построение фразы, этот уже сходу сто слов вперед…

Я знаю его способность затуманить мозг, заговорить, а потому решительно прерываю:

— Ошибка, я сказала. Я не просто так пять лет назад отсюда сбежала и адреса не оставила. Я думала, что вы поняли намек.

— Мы поняли, блять! — неожиданно рявкает Тим, судя по всему, приходя в себя.

Ванька замолкает, смотрит на него.

И я смотрю.

Тим пару секунд катает желваки, отчетливо выделяющиеся даже под негустой бородой, и, сверля меня тяжелеющим с каждым мгновением взглядом, роняет веско:

— Мы тебя искали. И ты знала, что будем искать. Могла бы и остаться. Поговорить. Сказать… Что не так.

— Что не так? — я все-таки психую, очень они меня эмоционально уже раскачали, и продолжают раскачивать. К черту переговорные навыки, к херам “Ветку метро”! Сукой побуду! — Ты сейчас реально, Тим? — перевожу взгляд на насупленного Ваньку, — Вань? Да? Вы не понимаете? Правда?

— Да все мы понимаем, Вет, — с досадой отвечает он, берет сковородку, швыряет в мойку с грохотом, выдающим всю полноту обуревающих эмоций, что буквально разрывают сейчас изнутри, затем садится за стол напротив и укладывает тяжелые кулаки на столешницу, — понимаем! Но, блять… Это не помогает! Ничего не помогает!

— И… Как давно? — голос мой, предательски хрипнув, словно умирает на последнем звуке.

Я не могу отвести взгляда от Ваньки, серьезно и жестко смотрящего в лицо, ощущаю боковым зрением, как подается вперед Тим, становясь еще ближе.

Зря села в угол… Они же меня опять в ловушку… Но это все — на грани сознания. А основное — вот тут, сейчас, в их глазах.

Если все так, если не просто желание провести интересно время, не просто потрахушки, то…

— Давно, — роняет тяжело Тим, и Ванек вторит ему эхом:

— Пиздец, как давно…

Ох, ты ж…

Сглатываю, потому что горло сухое. И крик в нем царапается, замирает. Давно… Давно?

Не в тот вечер проклятый, когда мы втроем просто сошли с ума? Раньше? Насколько раньше?

— В армии? — делаю последнюю попытку в реальность, потому что за эти годы нашла лишь одну логически понятную причину их поступка, за исключением простого блядства, естественно.

В армии, говорят, у парней немного меняется сознание, трасформируется… Тоска по семье, по дому запросто могла перерасти в такие формы…

А я , все же, самый близкий для них человек… Писала им каждый день, письма их перечитывала…

Помню, как улыбалась над художественно расписанными трагедиями раздавленных траками лягушек, как ржала над причиной попадания “на губу” Ваньки, и как Тим ему сигареты проталкивал под дверь… И писала им всегда что-то веселое, доброе, желая подбодрить. Только позитивное. Выискивая в себе эти крупицы позитива, потому что в то время у меня негатива море было, конечно. Начиная от допившейся уже пару раз до психушки матери и заканчивая тотальным безденежьем, когда на выпускной пошла в туфлях соседки, на полразмера больше, и ноги натерла в первый же час так сильно, что в итоге, просто сняла эти проклятые туфли и ходила босиком весь выпускной… И как не смогла участвовать в соревнованиях, потому что там надо было платить, а я не могла… И как это было обидно, до сих пор эту обиду помню…

Но им, конечно, ничего подобного я не писала, прекрасно понимая и вычитывая между строк бешеную тоску по дому. Зачем добавлять беспокойства? Нет, надо только что-то веселое, доброе, душевное…

Я знала, что им будет приятно это читать, и старалась…

И ждала их, конечно ждала.

Дождалась…

Вполне возможно, что их просто переклинило тогда, пять лет назад. А я… Я все же выпила… Вот и не смогла никакого сопротивления оказать…

Я все эти годы старательно пыталась себя убедить, что они тоже сожалеют, что они, на самом деле, вообще не будут рады меня видеть, как живое напоминание краткого блядского сумасшествия…

Вот честно, лучше бы я оказалась права! Лучше бы моя версия была верной!

Ванька и Тим переглядываются, а затем усмехаются… Одинаково так.

И сердце перестает стучать… До армии, то есть?

— До?

— До, Ветка, задолго до… — тихо отвечает Ванька, и я не знаю, что дальше говорить…

— Мы хотели поговорить с тобой, Вет, сразу, как вернемся из армии, но… — Тим усмехается грустно, — не срослось…

— Вы хотели… — шепчу я, неверяще глядя то на одного, то на второго, — вы сразу хотели… так?

Если это так, то… То я не знаю даже… На что это похоже…

— Нет, конечно, — крутит головой Ванька, — ты чего? Мы дрались из-за тебя, решали, чья ты будешь… Но потом… Потом увидели тебя и, понимаешь, с ума сошли… Оба… И сейчас вот, тоже… А ты тогда нас кинула… И сейчас вот, тоже…

Я слушаю это признание с замершим сердцем, дышать тоже не получается.

И цепляет что-то, помимо общего безумия, конечно же…

Я старательно выискиваю это несрастание и уточняю:

— Решали, чья я буду? А меня? Спросить?

И, глядя на спокойные, опять-таки, одинаковые жутко усмешки своих друзей детства, понимаю, что мое мнение тут учитывалось бы в последнюю очередь.

Они уже все решили. Кто-то из них будет моим мужчиной. Делили. Как давно делили, даже знать не хочу, жутко становится, потому что я-то все эти годы… Искренне…

Нет, были, конечно, иногда какие-то странные позывы, руки их мне нравились, и прикосновения, как я тогда думала, братские… И вообще, я же не слепая и не полоумная, понимала, что мои друзья детства выросли из толстолапых щенят в очень даже залипательных парней, на которых вешались девчонки со всей школы. И они охотно позволяли всем вешаться…

И я ревновала, да, не осознавала, конечно, но ревновала, дразнила их ебарями-террористами…

Но все равно это было такое детство, такая наивность… С моей стороны, как теперь выясняется, а не с их.

Они, оказывается, давно уже поляну наметили, и только вопрос стоял, кому ее топать…

— Подождите! — осеняет меня, — так это из-за вас, значит, ко мне парни подходить боялись? И даже на выпускной никто не позвал? А я-то думала, потому что платье старое… И сама я страшная…

— Ты? — у них совершенно одинаково, опять же, вытягиваются лица, и мне остается только головой покачать, прозревая.

Боже… Сколько комплексов, сколько слез в подушку! А они же… Они же… Сами говорили, что мне платья не идут! Что как дура! Вот… твари!

Мне на мгновение становится дико жалко себя, ту, наивную, маленькую, борющуюся с миллионом комплексов, не желающую смотреть на себя в зеркало, искренне считая, что страшная…

— Боже… — выдыхаю я, ощущая, как эта жалость к себе позволяет ослабнуть удавке памяти и боли, — боже… Какие же вы… Скоты… Специально, значит, все? Еще с тех пор? Ненавижу вас…

— Вет… Ну мы просто… Ну, понимаешь… — тут же принимается виновато бубнить Ванька, а тактильный до безобразия Тим просто вместе со стулом двигается ко мне, ловит руку, мягко целует в центр ладони, глядя в глаза.

Я ощущаю неожиданное бессилие, перевожу взгляд с одного гада на второго.

У Тима горячие губы, от них мурашки по коже, у Ваньки черные зрачки глаз, от них огонь по телу…

Они опять со мной это делают… Твари… Скоты… Ненавижу…

Ветка такая залипательная сейчас, что мысли путаются. Причем, прекрасно понимаю, насколько важный разговор и насколько неправильно она все понимает… И надо ее переубедить, надо ее как-то в чувство привести, в правильный настрой…

А не могу!

За эти сутки гребанные просто затмение произошло, никогда так себя не чувствовал, чтоб просто мозг отрубался… Хотя, нет. Было. Пять лет назад.

Тим мне в плане разговора не помощник, не его это конек, но по мере сил выручает, мягко, по-кошачьи тиская Ветку.

Я вижу, как у нее мгновенно расширяются зрачки, стоит ему прикоснуться губами к тонкой ладошке, как сбивается дыхание и, наверняка, мысли тоже теряются. Она на нас так явно реагирует, что поневоле с ума начинаем сходить.

Вообще, вот эта реакция показательная, сразу понятно становится, что все правильно делаем, все происходит так, как должно… И теперь надо бы в этой правильности Ветку убедить…

А как это сделать, если слова все теряются, стоит только осознать, что она нас хочет! Что, несмотря на обиду в голосе и в глазах, хочет опять повторить все те безумные вещи, что мы делали с ней совсем недавно?

Это же крышу сносит напрочь!

И потому я стискиваю неосознанно кулаки на столешнице, собираясь с духом, и смотрю только в глаза ей. Тим мягко целует беспомощно раскрытую ладошку, а я держусь. Пока держусь.

— Ветка, — настойчиво возвращаю мысли к общей проблеме, — это произошло не специально. Это… Это просто… Мы не думали в тот момент! Тим, скажи!

Тим отрывается от ее руки, смотрит в глаза внимательно и кивает.

Помощник, блять. Оратор прирожденный.

Он кайф ловит, а я тут отдуваюсь за двоих!

— Мы просто… Просто в какой-то момент поняли, что относимся к тебе по-другому. И сами охерели…

— А почему мне не сказали? — с обидой вскидывает на меня взгляд Ветка, и я привычно дрожу внутри от кайфа и возбуждения.

Она не понимает, что с нами творит! Просто, блять, не осознает, что делает своими глазами зелеными, своими губами пухлыми, трогательной ямочкой у горла, тонкой кожей шеи. Синяки на ней, оттененные белым халатом, наши с Тимом следы. Горячо, блять! Жжет!

— Потому что не могли! — рявкаю я излишне громко, не в силах сдержать раздражение, — как ты себе это представляешь? Просто подойти к тебе и сказать: “Ветка, тут такое дело… Мы тебя хотим оба. Выбирай, с кем будешь”? Ну тупо же!

— Тупо, — соглашается она, — тупее только убеждать меня в собственной непривлекательности и отгонять от меня других парней.

Черьт! Неправильно разговор идет! У меня в голове все, главное, так стройно, красиво даже! А на деле изо рта одна хрень вылетает!

— Вет, ты делай скидку на наш возраст, — говорю я, — мы сами в шоке были, понимаешь? Мы хотели… Мы ждали, короче, чтоб ты выросла…

— Очень… Благородно. — Язвит она, дергая руку у Тима, и тот с сожалением отпускает ее.

— Очень, поверь просто, Вет, — киваю я, и неожиданно Тим, потерявший отвлекающий фактор, дополняет:

— Не представляешь, насколько. Если бы мы не были благородными, то ты бы давно уже…

Тут он замолкает, понимая, что ляпнул хрень, но Ветка уже заводится. Встает, резко запахивая халат, одним слитным движением обходит сидящего Тима, каким-то образом просачиваясь в десятисантиметровую щель между ним и стеной.

Мы не успеваем среагировать, только разворачиваемся за ней синхронно, привстаем, и Ветка команудет:

— Сидеть.

И, бляха, мы садимся. Послушные псы у ног своей хоязйки. И охереваем от собственной реакции.

— А теперь послушайте меня, бывшие друзья детства, — она выделяет слово “бывшие”, разрезая этим нас на куски, — во-первых, вы — редкостные скоты, думающие только о себе. Я все свое детство искренне считала вас своими братьями, и то, что вы себе фантазировали в это время… Это подло и мерзко. Во-вторых, то, что вы со мной сделали пять лет назад, тоже мерзко и подло. Вы воспользовались моей слабостью, моим опьянением… Я не знаю, как вы это разрулили между собой, но видимо разрулили, раз до сих пор общаетесь и не испытываете никаких сложностей и угрызений совести.

Остро ощущаю, что грядет пиздец. Надо вмешаться! Надо прекратить эти ее… гребанные научные выкладки! Перечисляет она, блять! Во-первых, вторых, третьих!

Внутри все каменеет от напряга, рядом тяжело дышит Тим, и я вижу, что сдерживается друг с трудом. Он вообще терпеть не может, когда отчитывают, а уж тут…

— Ветка, ты все понимаешь очень остро…

Неправильно! Дурак! Дурак!

— Я понимаю так, как умею! — резко рвет она мои попытки сгладить, отходит еще на шаг, независимо задирает подбородок. И я невольно опять любуюсь ею, утопающей в белом халате, словно в сугробе, с волосами , кое-как собранными наверх, с накусанными губами и алеющими следами на шее, Ветка смотрится королевой. Развратной, утомленной долгим сексом, но королевой, в которой это природное достоинство не убить ничем.

И это тоже не дает думать. Хочется смотреть на ее, умирать от одного только вида…

Ебать, как жы ты поплыл, Ванька… Как же тебя ведет-то…

— Вы и сейчас продолжаете вести себя именно так, как пять лет назад, — продолжает Ветка, — то есть, просто схватили меня и… И заставили…

— Кончать, — обрубает ее патетику приземленный Тим, которому, похоже, ее королевский образ вообще похую, — и много раз кончать. Плохие, очень плохие мы…

— Это не то… — чуть сбивается с пафоса обличительства Ветка, — это… Это просто физиология. А вы просто слишком хорошо меня знаете… И я, несмотря на то, что вы сделали, слишком хорошо к вам отношусь…

— Иди сюда, — перебивает ее Тим, и я с изумлением вижу, как Ветка невольно делает шаг вперед… Правда, потом приходит в себя и, закусив губу, поспешно отступает назад.

— Но, знаете, я вам благодарна, — продолжает она, отступая спиной еще на шаг, к прихожей. Мы с Тимом синхронно поднимаемся и идем за ней.

И в этот раз Ветка не приказывает ничего, видимо, понимая, что время ее на исходе. Она просто отшагивает еще, плотнее запахивает халат, переступает босыми ногами и продолжает, — если бы не та ситуация… Я бы, может, и не решилась сделать то, что сделала. И не встретила бы замечательного человека… За которого я выхожу замуж!

Последнее предложение она выкрикивает практически, а мы с Тимом замираем.

Замуж? Какой, блять, замуж?

— А твой жених в курсе про нас? — ядовито скалится Тим, — в курсе, как ты любишь заниматься сексом?

— Я не люблю так! — защищается Ветка, — это вы! Заставляете! А я не могу сопротивляться…

— Бедная овечка, да? — продолжает Тим нарываться.

— Как вам угодно. Сейчас я хочу уехать домой. И позвонить своему жениху.

— Отлично, — подключаюсь я, дико злясь на себя, дурака косноязычного, на Тима, дурака прямолинейного и на нее, такую красивую… дурочку, — расскажи ему, как проходит у тебя командировка. Или, давай, мы?

— Только попробуйте! — шипит она, оскалившись, словно волчица, — я тогда с вами даже разговаривать больше не буду!

Напугала, блять…

— Мне нужно уехать по делам.

Она, независимо ступая, идет в комнату, берет телефон, открывает приложение такси.

Мы смотрим.

Тим делает еле заметное движение к ней, но я его перехватываю.

Не надо сейчас.

Нет, мы, конечно, вполне способны ее опять завалить в кровать, затискать, заставить забыть про все на свете. И про жениха гребанного в том числе. Но что это даст? Потом опять неминуемо будет просветление, и ее полная убежденность в том, что она — жертва, а мы — насильники и скоты.

Нет уж.

Надо по-другому.

Нам всем надо выдохнуть, обдумать…

Ну и работа не ждет, Кабан копытом бьет.

Но пока что ясно одно: Ветка из города без нашего ведома не уедет. А в его пределах… Пусть думает.

А мы пока решим, что ей предложить… Так, чтоб отказаться не смогла.

— Она говорила, за каким хером вернулась? — Ванька смотрит на остывший кофе, кривится и достает из бара бутылку с коньяком.

Я не возражаю, напряг надо снять, а то сил никаких же.

Нервы в клочья.

Ветка, блять… Умеет свести с ума за минуту.

И ведь, главное, забыл же уже практически…

Ну, не то, чтоб забыл… Эта рана из тех, что кровоточит при каждом случайном прикосновении. За эти пять лет я научился не прикасаться. И даже привык к тому, что она где-то есть, эта рана, на периферии сознания, глубоко внутри.

И вот появилась Ветка, и все. Пиздец. Еще чуть-чуть — и кровью истеку.

Но все же могу гордиться собой, прогресс есть, определенно, по сравнению в бешеным придурком пятилетней давности.

Потому что Ветка вышла отсюда. И даже уехала. И ее даже никто к кровати не привязал, хотя желание было диким, мутящим сознание. Причем, не только у меня, у Ванька тоже!

Но брат мой оказался в этом вопросе собранней и выдержанней меня.

Отпустил.

И меня придержал.

Если б не он, Ветка бы уже стонала подо мной, вовсю доказывающим, насколько она не права в своих претензиях! И насколько все было сделано для нее! И из-за нее! И что, если б не она, то все было бы хорошо! У нас! У нас с ней — так точно!

Короче, понятно, что меня опять повело конкретно.

Идиотом совсем становлюсь с ней рядом. А сейчас, когда она так близко, то вообще…

Пиздец какой-то неизлечимый…

Ветка ушла, подобрав боссоножки с сумочкой и перевязав потуже пояс белого халата, который на ней платьем принцессы смотрелся…

Дверь уже захлопнулась, а я все не понимал, какого, собственно, хера происходит? И почему я это сейчас позволяю?

И, может, пока не поздно, метнуться и вернуть ее обратно?

Она же сейчас тупо свалит опять, и хер ее найдешь!

Осознание совершенной глупости замутило мозги, и я даже нацелился за беглянокй, но Ванька, глянув на меня с предостережением, набрал номер и коротко сказал: “До двери, но тихо”.

Я поморгал… И выдохнул с облегчением.

Все же, в некоторых вещах разгильдяй и пиздабол Ванька умнее и предусмотрительнее меня.

Местный агрегатор такси, куда он зашел полноправным партнером пару лет назад, теперь отрабатывает вложенные бабки по полной.

И если Ветка думает, что сняла нас с хвоста, то тут для нее прям грустные новости.

Я тру лицо ладонью и сажусь к столу.

Ванек скручивает крышку, разливает в пузатые бокалы тягучую жидкость.

— Давай, потихоньку, — командует он, но я не слушаю и залпом глушу сразу до дна.

Друг смотрит неодобрительно:

— Шестнадцать лет выдержки.

— А мне похуй.

Эстет, бля. Давно ли?

Вроде, вот буквально вчера спиртягу глушили и компотом его матери запивали…

— Ну че? Говорила? — опять вовзращает меня к нашим баранам Ванька.

— Нет.

— А вообще… Что-то говорила?

— Нет… Не успела…

— Блять… — Ванька отворачивается и, забывая, что он теперь гребанный аристократ, дует коньяк залпом, заедает лимоном, задумчиво смотрит в окно.

Мы молчим, явно крутя в голове одни и те же мысли и, наверно, впервые за все эти сутки выдыхая хоть немного.

С того момента, как узнали, что Ветка в городе, и уж тем более, с того, когда нашли ее, это первый раз, когда реально чуть-чуть в себя пришли. И мозги вернулись из трусов в голову.

За окном яркий летний день, во дворе внизу бегают дети.

А я сижу, тупо ни о чем не думая, ощущая, как коньяк мягко путешествует по организму.

Поворачиваюсь и ловлю внимательный взгляд Ваньки:

— Накрыло? — понимающе кивает он.

— А то тебя нет? — язвлю я мрачно.

— Че делать будем? — помолчав, задает он основной вопрос. Главный.

Но я не чувствую в себе готовность вообще на эту тему общаться.

Драться с Ваньком из-за нашей общей подружки уже смешно. Не решает это ничего, сто лет назад выяснили.

А сегодня, вот, выяснили, как к этому относится Ветка. И это удар, охереть какой.

Я почему-то был уверен, что ей все понравилось… И что сбежала она… Почему-то. Потому что дура. И предательница.

Мне и в голову не приходило, что она может это все именно так видеть.

Воспринимать.

Мы с Ванькой ехали вчера к ней , оба одержимые справедливым чувством обиды и желания выяснить отношения, задать основной вопрос: “Нахуя ты так сделала?”

А у нее, оказывается, свои причины. И эти причины переворачивают произошедшее тогда, пять лет назад, с ног на голову.

Правда, если меня спросить, хочу ли я вернуться в прошлое и поменять его, просто тормознуть, не делать того, что сделал… Я сто процентов скажу, что “нет”.

И вернуться я бы согласился, но лишь затем, чтоб Ветку словить и из города не выпустить.

Сейчас, в свете всего ею сказанного, это выглядит форменным мудачизмом, но тут уж нихера не поменять. Я никогда не был хорошим.

Это просто она меня считала лучше, чем я есть. Напрасно, как выяснилось.

Сейчас я понимаю ее обиду.

Но это ничего между нами не меняет.

Она моя, и это без вариантов.

Но вот как теперь быть с тем, что она-то этого не хочет? Не силой же ее привязывать? Ну, окей, один раз привяжу, а дальше?

Как быть?

И что делать с Ванькой?

Как бы круто и сладко нам не было втроем в одной постели, но мы все понимаем, что это неправильно.

Так не может продолжаться долго…

И, значит, надо решать.

Но конкретно сейчас… Не хочу.

— Давай потом, — говорю Ваньке, — лучше про Кабана.

Ванек хмыкает, словно поддерживая меня в слабости и трусливом откладывании проблемы на потом, и коротко рассказывает новости дня.

— Пиздец… — оцениваю я ситуацию.

В основном, потому что полностью согласен с другом: сейчас нельзя никакой войны.

Мы не в девяностых, что бы по этому поводу ни думал Кабан.

Тронем засланного казачка, и все, через неделю тут будет вся столица. Раскатают по головешкам, пусть и с жертвами, но мы-то тоже ляжем. Причем, в первых рядах.

Значит, надо самим выходить на казачка и договариваться, то есть, быть реальными иудами.

В этом лично для меня нет ничего палевного, потому что мы с Ваньком по понятиям не живем и давно уже подумывали о том, чтоб отделиться от этого беспредельщика.

Нет слов, Кабан нам когда-то очень помог.

Когда мы с Ваньком поняли, что Ветку не найдем, и загуляли, то запросто могли бы догулять до статей. Опасно ходили, по кромке.

Но спас случай.

Сначала с нами связался тот самый парнишка, с которым мы служили.

У его отца в столице была небольшая фирмешка по продаже автомобилей и постоянные заказы на подержанные иномарки. И мы с Ваньком подрядились их гонять из Польши и Белоруссии.

Деньги были неплохие, а перемена мест помогала забыться.

В итоге, чуть-чуть погоняв, мы поняли, что вполне возможно открыть что-то подобное в нашем городе, а то не все же Москву обеспечивать.

Мы открыли свое дело, небольшое, но дела прям пошли. Поначалу. СТО и магазиин автозапчастей при нем.

Подвязки у нас были из столицы и регионов, не зря же полгода гоняли, видели, как что работает, знакомились с нужными людьми.

Точку безубыточности прошли за шесть месяцев и начали получать прибыль. А потом…

Потом узнали, что все не так гладко.

Сначала не понимали, че происходит, почему к нам резко зачастили все службы, которые только есть в городе, чего от нас хотят. Начали уточнять…

В итоге, узнали, что слишком борзые и неправильно зашли. А надо по-другому. Надо сначала спросить разрешения…

Пошли выяснять, кто тут у нас эти вопросы решает, и попали на Кабана, который, как выяснилось позже, у нас в городе решает все.

Весь автобизнес, сеть магазинов автозапчастей, стоянки, СТО-шки и прочее были в его собственности.

Еще с девяностых он отвоевал себе кусок бизнеса и с тех пор прочно сидел на нем, как паук в паутине, прирастая все новыми землями.

Мы с Ваньком случайно пришлись в тему.

Кабан как раз в то время пытался отойти от своих зоновских приятелей, которые, конечно же, быстро решали вопросы, но вообще не умели в бизнес. Рекетиры девяностых, максимум на что они были способны, это трясти ипешников на предмет выплаты дани.

А мы с Ваньком показались ему перспективными и умными пацанами, сумевшими на пустом месте сделать неплохой старт.

Чего-то он в нас разглядел, похоже.

Он предложил не мучиться хуйней с нерентабельной точкой в собственности, а идти к нему в управленцы.

Сначала попробовать себя в адмистраторах СТО и магазина, а затем, если пойдет, то расшириться на сеть.

Мы не хотели, вот честно. Долго с Ваньком обсуждали, выискивая различные варианты.

Но их не было.

Бабки под расширение бизнеса мы взяли в банке, под серьезные проценты. И сейчас такое прибыльное, раскрученное в самом начале дело, уже не приносило дохода. Его задавили бесконечные проверки, жалобы, постановления. И это, конечно же, было еще лайт-версией, потому что следом к неуступчивым владельцам, залезшим по глупости не на свою территорию, обычно приходили веселые ребятки с дикими рожами…

Короче, это только в Москве все по-современному делается, а в регионах… Как положено, по-старинке…

Мы могли , конечно, закуситься, но толку? У меня в живых не было родни, но у Ванька-то родаки тут живут… И что? Ставить их под удар?

А потом что?

Работать нам все равно нормально никто не даст, все бабки просраны, в долгах… Идти опять машины гонять? Так это уже не так прибыльно, как раньше было…

В итоге, мы с Ванькой, скрипя зубами, согласились работать на дядю Кабана.

Ожидали всякого, конечно, в том числе и жесткой подставы, но в реале все оказалось совсем не плохо.

Наверно, у нас и в самом деле какая-то чуйка препринимательская имеется, да и бизнес изнутри знаем… Опять же, молодость — не порок, а новые возможности и широкие взгляды на жизнь.

За два года мы смогли нормально наладить работу СТО-шек и сети магазинов автозапчастей, прибыль была постоянная, рост тоже имелся.

А то, что через наши магазы и СТО периодически сбывался левак… Ну, тут ничего не поделаешь… Либо живешь с волками дружно, либо тебя схарчат.

Мы с Ваньком договорились, что будем смотреть все варианты… В конце концов, Кабан тоже не вечный, всякое может случиться… А пока надо работать, откладывать бабки и активно смотреть по сторонам.

И вот…

Досмотрелись…

Москва обратила на нас свой хищный взор и теперь хер спрыгнет. И мы хер спрыгнем…

Да еще и Ветка тут, ломая и без того поломанные мозги…

— Все сразу, блять, все сразу… — бормочу я, закуривая и нервно выдувая дым в окно.

— Ничего, решим, брат, — говорит Ванька, безбашенно улыбаясь, а я только кошусь на него злобно.

Вот вечно он такой: раззуди плечо, блять, махнет рукой - переулочек, ногой - улица… А мне потом трупы собирай и голову ломай, как нас обоих из-под завалов вытаскивать… А теперь вот и не обоих.

Трое нас теперь…

— Алло, полиция? Тут кража со взломом, да. Записывайте адрес… — я смотрю в упор на двух опустившихся полностью утырков, вольготно расположившихся на кухне у матери, и очень громко диктую адрес в телефон.

— Эй… Ты че, бля?.. — Пытается один из них качать права, но я в диалог не вступаю, просто отхожу в комнату, давая таким образом ненавязчивую возможность съебаться, пока не поздно.

Утырки этой возможностью активно пользуются, уныло матерясь и шустро выметаясь из квартиры.

А я отключаю телефон, потому что ни в какую полицию, естественно, не звонила, мне лишние проблемы не нужны, и смотрю на мать, с видом оскорбленной добродетели сидящую во главе стола.

Правда, через мгновение локоть у нее со столешницы съезжает, и оскорбленную добродетель удается удерживать с трудом, но мне как-то похер на ее цирк. Привыкла уже за столько лет.

— Я тебя предупреждала? — сухо спрашиваю у нее, проходя в коридор, чтоб закрыть за вонючими гостями дверь и не слушая визгливых обвинений матери.

Возвращаюсь обратно, беру со стола бутылку водки, выливаю ее в раковину под аккомпанемент бессвязной ругани. На более серьезное выражение эмоций мать не способна, судя по всему, с утра квасит. Ну а чего? Выходной же! Имеет право…

— Предупреждала, — повторяю я, выбрасывая бутылку в помойку и брезгливо споласкивая пальцы под проточной водой, — тогда не обижайся. Отсюда поедешь сразу в наркологию, я узнавала, там в любой момент за мои бабки. А уж на тебя я бабок не пожалею.

— Сучка! — орет мать, — вырастила-а-а… Ночей не спала-а-а… Ты из-за квартиры все? Последнее отобрать хочешь?

— Да нужен мне твой клоповник, — морщусь я, — тем более, что ты сколько не платила квартплату, а? Смотрю, горячую воду отрубили уже… А унитаз еще не перекрыли пробкой? Что делать будешь, когда перекроют? В ванну срать?

— Да как ты с матерью…

— Со всем уважением, которого ты заслуживаешь, — перебиваю ее, — и даже большим.

Мать плачет, а я смотрю на нее, старую, вонючую, худую какую-то… Она хоть ест тут что-то? Или только пьет?

Вся злоба, бешеная, сокрушающая ненависть, которую испытала, когда зашла сегодня с утра в квартиру и увидела картину маслом, куда-то улетучивается.

Выдыхаю, беру относительно чистое полотенце, протираю табуретку, сажусь напротив матери, смотрю на нее.

— Мам… Ну я же предлагала тебе, поехали ко мне… Куплю тебе однушку на окраине Москвы, устрою на работу… Пролечишься, я денег дам… И все хорошо будет… Ну что ты уцепилась за эту дрянь? Неужели не хочешь нормально пожить на старости лет? Внуков понянчить?

— Каких еще внуков? — настороженно перестает плакать мать, — уже , что ли, беременная? До замужества? Шалава какая… Вот вырастила на свою голову…

Ну все…

У меня даже слова кончаются как-то комментировать этот бред.

— Так, мам, давай решай, — я встаю, — пока я здесь, можно продать эту тараканью дыру, переехать в столицу. Пока что в больницу, тебя надо подлечить. А потом в квартиру. Но для этого ты должна быть в сознании, понимаешь меня? Я не смогу тебя пьяную никуда везти, тебя и не примут никуда… Даже если примут, то главное, чтоб ты хотела сама… А то это будут усилия на ветер. И деньги.

— Во-о-от, — опять заводится мать, — все тебе деньги только, деньги, деньги… Дрянь неблагодарная… Лучше бы матери денег дала…

Я разворачиваюсь и выхожу из квартиры, сопровождаемая материнскими напутственными проклятиями…

Как и пять лет назад, когда без ума вылетела из дверей, движимая только желанием сбежать поскорее из этого города, от друзей, переставших быть друзьями, от матери, никогда не бывшей матерью…

На улице сажусь в ожидающее такси, командую ехать в центр.

По пути набираю через приложение продуктовую корзину с доставкой на адрес матери, оплачиваю.

И выдыхаю, пытаясь настроиться на работу.

У меня сегодня две встречи, к которым, по-хорошему, надо бы подготовиться… А я вместо подготовки занималась черт знает чем…

Мысли привычно сворачивают в самую больную сторону, к кровоточащей ране, которую я стараюсь лишний раз не задевать…

Мать — это что-то уже из категории постоянного, оно и не болит. Все эти пять лет я периодически пыталась ее как-то вытащить из этого всего, звонила, уговаривала… Но, понятное дело, без личного присутствия, все мои потуги пропадали впустую. Хотя, и с личным присутствием тоже так себе, выходит… Силой я ее в наркологию не упеку, а сама не пойдет. И с квартирой тоже без ее разрешения ничего не сделать, она собственница. Забрать ее к себе, в квартиру Геши, моего жениха, московского рафинированного мальчика, любителя оранжевых смузи и моноколес, я не могу, конечно же. Моя квартира, с превеликим трудом заработанная за эти годы, пока что на стадии черновой отделки, и вообще заморожен там ремонт, решаю, что с ней делать, то ли продавать и вкладываться во что-то совместное с Гешей, то ли доделывать и устраивать там себе такой личный уголок… И в последнее время склоняюсь ко второму варианту, все же, нам нужно свое жизненное пространство и запасной аэродром для отхода… Эти мысли, кстати, настораживают… А еще настораживает, что Геша вообще не против…

Черт… Да я сама хороша! Вспомнила о нем впервые за эти сутки!

И не с угрызениями совести, а с досадой! Может, поторопилась я его предложение принимать? Не стоило?

Если так легко поддаюсь на… На то, что поддаюсь? На то, о чем себе даже думать запрещала все эти годы? Может, не надо мне замуж? В конце концов, чего я там не видела?

Смотрю на экран сотового. Геша за это время прислал веселый мемчик и ссыль на свою страницу в соцсети, где висит возмущенная жалоба на грубого бариста в его любимой кофейне. Обидели моего мальчика, не доложили корицы… Раньше мне это все казалось милым… в столице оно как-то все по-другому воспринимается, а вот здесь, в реалиях родного города, да на контрасте с…

Так, стоп! Никаких сравнений! Никаких контрастов!

Лайкаю жалобу, закрываю телефон… И он тут же взрывается звонком!

Смотрю в легкой оторопи на незнакомый номер, сердце отчего-то бубухает в грудную клетку.

Надо взять, мало ли… Вдруг, от Олега?

Принимаю звонок.

— Привет, Ветка, — голос Ваньки бьет по нервам, сразу сохнут губы и дрожат пальцы. Да что за черт?

— Привет.

Голос мой звучит сухо и мертво. В конце концов, надо как-то уже успокаиваться. И их успокаивать, пока не придумали себе бог знает, чего.

— Ты где? — ох уж эта непосредственность!

— В пути. По делам.

— Ну говори, где, мы подъедем.

— Спасибо, не стоит.

— Стоит, малыш, стоит…

— Ванька, я не могу сейчас говорить, я занята.

И вообще, слишком ты борзый… Всегда редкостным нахалом был.

— А когда сможешь?

— Не знаю.

— Вет… — голос его серьезнеет, на заднем плане слышится глухое нечленораздельное рычание Тима, — не играй с нами. Мы же найдем… И все равно поговорим…

— Не надо мне угрожать, — а вот теперь они меня взбесили. — Это плохо заканчивается, ты знаешь.

— Вет… Давай ты просто скажешь, где ты… И все?

— Я. Занята. Все.

Отрубаю связь, телефон тут же предсказуемо взрывается новой трелью, тогда выключаю его полностью.

Сжимаю кулаки, смотрю в окно такси на пролетающие мимо палисаднички частных домов. Любимый город, блять… Так любит, что как бы живой и невредимой отсюда выбраться…

Ничего, один раз мне это удалось, значит, и еще раз получится…

— Сучка, а!

Я бросаю трубку на торпедо, сжимаю зубы, изо всех сил борясь с желанием выматериться в полную силу.

Но это неправильно по отношению к Ветке.

Хотя, она сучка, конечно, тут не отнять.

Тон какой, надо же!

Словно псам цепным место указала!

Тим молча выбивает из пачки сигарету, подкуривает, сует мне в губы. Затягиваюсь, привычно выдувая ноздрями дым и тормозя себя на поворотах. Надо легче. Это Ветка. Силой нифига не получится.

Она и мелкая была упрямая страшно… Всегда все делала наперекор… Коза…

Ощущаю, как невольно тянет губы улыбкой.

Не могу на нее злиться, невозможно же. Это же Ветка…

— Пробей, где она сейчас, — говорю Тиму, он спокойно залезает в программку, где ее номер на особом контроле, выводит маршрут такси за утро.

— К матери ездила. Сейчас к “Клину”.

— Нахуя ей в “Клин”?

— Поехали выясним…

И я чуть было не поддаюсь эмоции и не выруливаю в сторону одного из центровых мест города… Но в этот момент звонит телефон, вижу абонента, морщусь, но не ответить нельзя.

Тыкаю на громкую, и салон заполняет низкий голос Кабана:

— Ну чего, проверил по своим?

— Не успел еще, только еду.

— А че так хуево? Чем занят был все утро?

— Дома был. Живот прихватило.

— Медвежья болезнь, что ли? Так ты не кипишуй, все решим, в любом варианте… Главное, найти…

— Уже есть варианты?

— Варианты всегда есть… Сегодня вечером буду знать точно…

— Хорошо, жду тогда звонка.

— Ты тоже там посматривай, могут сразу на тебя выйти… А Тимка где?

— Он по делам ездит…

— Он в курсе?

— Да, сказал.

— Хорошо… Не подведите меня, пацанчики…

— Не переживай.

Кабан отрубается, а я переглядываюсь с Тимом. Времени у нас нет совсем. Сегодня вечером, значит, присланный столицей казачок будет у Кабана. И хорошо, если живым… Хотя, тут в любом случае ожидается кровища, потому что договариваться Кабан не будет… Будет трясти своими бандитскими, прокисшими давно, понятиями, и в итоге по ним же и поступит… А потом придет Москва и положит всех причастных. И даже не особо причастных. И поставит на освободившиеся места своих людей, присоединив таким образом еще одну область к дойным вотчинам…

И мы нихера не успеваем сделать! Ни найти первыми этого бесстрашного урода, предупредить, вывезти, ко всем херам, из города!

Раз Кабан говорит, что есть варианты, значит, этого придурка уже нашли! Но еще не взяли, ждут, когда реально проколется…

И мы тут скачем просто так!

И Ветка, блять!

И все не вовремя!

— Надо его решать, — коротко говорит Тим то, что я не произношу вслух.

Мы переглядываемся с тоской и тупым предвкушением беды, потому что этот вариант, конечно, рассматривался, но не всерьез…

Мы не бандиты с Тимом, хотя за время работы случалось разное, особенно, когда машины гоняли, так что , если потребуется, можем быть резкими…

Но одно дело — защита на адреналине и эмоциях, а другое — вот такое спланированное дело… На это непросто решиться. И еще сложнее просчитать результаты его.

Конечно, Кабан многим поперек горла уже, с его блатными приколами, хозяйским ощущением себя в городе, как главного барина, привычкой решать вопросы в стиле девяностых. И нам с Тимом уже несколько раз предлагали власть имущие, которых Кабан поставил на их места и, естественно, держал за все нужные ему части организмов делами прошлыми и неблагородными, сменить хозяина.

Но мы не шли на это, прекрасно понимая, что не хотим больше под хозяина. И менять шило на мыло… Да ну нахер. Кабан, хотя бы, понятен, а вот те, что сейчас занимают должности… Они могут выкинуть что угодно. И продать в любой момент.

Им нельзя доверять.

И разговаривать с такими можно только с позиции силы. А это возможно, если имеешь нужные досье. Или сажаешь на их места своих людей, обязанных тебе, то есть, идешь по пути Кабана.

Это непросто, но мы хорошо учились. И жить хотели хорошо.

И за эти годы добились того, чтоб на нас начали смотреть серьезно, и воспринимать серьезно…

Если Кабан, вдруг, нежданчиком, исчезнет вместе с его отморозками из девяностых, которых не так уж много, на самом деле, едва ли пяток преданных торпед наберется… И с тремя из них мы очень даже хорошо краями расходимся в случае чего… И не особо они довольны Кабаном, он им зажимает долю в последнее время… Итого остается Кабан и двое при нем, самых черных, отвязанных…

И , будь у нас хотя бы чуть-чуть больше времени, мы бы… Мы бы что-то с этим сделали.

Через год-два, когда он уже будет сидеть в печенках у своих друзей-хозяев… Они толкнут, а мы вовремя отвернемся… Или поможем…

Мы готовились, реально готовились… И по документам в первую очередь, уж тут-то была наша поляна. Исполнительные директора, с правом принимать решения по реорганизации и реструктуризации… У Кабана нет нормальных юристов, он по старинке пользуется своей страшной славой и уверен, что его никто не наебет…

Сюрприз для него будет…

Вот времени бы побольше нам…

Потому что, если сейчас он пришьет казачка, то вся наша подготовка полетит к херам. А он пришьет. И сегодня вечером прямо…

Сука! Как все не вовремя! И Ветка еще со своими выбрыками! Не вовремя!

Выдыхаю и выворачиваю руль в сторону “Клина”.

Тим спокойно курит, глядя в окно на пролетающие мимо дома, и никак не комментирует мой выбор маршрута.

Я и сам его не могу осознать.

Вот так и пропадают нормальные пацаны… Решая в какой-то момент, что баба важнее дела.

Но куда деваться, если так и есть?

Если она реально важнее?

— Вета… Это все, конечно, очень заманчиво… — мой собеседник аккуратно промакивает уголки губ салфеткой, целяет тонкой кистью чашку кофе, оттопыривает при этом мизинец, чем жутко меня бесит, но пока что деружсь. Хотя меня куча деталей раздражает сейчас, да вообще вся наша встреча с этим слегка голубоватым чиновником из департамента строительства, похоже, получается провальной. Потеря времени.

Я сжимаю чуть заметно пальцы на чайной ложке, считаю про себя до десяти, выдыхаю, уже не слушая смешные отмазки мужичка, и принимаюсь развлекать себя попытками найти прокол в своих, казалось бы, вполне знакомых и отлаженных действиях.

Почему то, что до этого всегда получалось, в этот раз вообще не идет? И, главное, где? В родном, мать его, городе!

Эй, а как насчет того, что тут все родное и сама атмосфера, стены, так сказать, должны помогать?

Что-то пока что лишь палки в колеса… И не только в колеса… И не только палки…

Ладно, это совсем уж пошлостью отдает и озабоченностью…

— Виктор, — мне до такой степени надоедают эти танцы, что не сдерживаюсь и начинаю говорить прямо, — скажите, в чем проблема? Сумма мала? На эти места есть претенденты? Но я же говорила вам, что это все решаемо. Вы же понимаете, что, когда наша сеть придет в город, будет очень серьезная экспансия… И , поверьте, мелким предпринимателям не выжить в любом случае… А вот вовремя заключенные, даже устные договоренности, в будущем могут приносить отличные, и, главное, стабильные дивиденды.

Я кладу ложечку на стол, аккуратно и даже нежно, подаюсь вперед, смотрю в глаза мужичка серьезно и напряженно, транслируя ему, что я вообще не няшка, какой могла бы показаться с первой встречи, и договариваю , стараясь быть убедительней:

— Мы сталкивались с такими… проблемами, и, поверьте, все равно в итоге все решалось в наилучшую для всех сторон… сторону. Вы получите свой процент за содействие, мы получим интересующие нас в плане аренды места, жители города получат качественный сервис и централизованную систему… Кому от этого плохо? И вы же понимаете, что мы нацелены на долговременное сотрудничество… Те мелкие предпринимаетели, что сейчас есть на рынке… Они нестабильны. Я не просто так здесь столько времени провела…

— А похоже, что просто так, Вета, — мужчинка неожиданно отставляет в сторону чашку, тоже наклоняется ко мне, и со стороны мы наверняка смотримся нежно воркующей парочкой… Вот только темы для воркования у нас совсем не нежные. Голубоватость моего собеседника внезапно отходит на второй план, а на первом проявляется слегка пугающая крысиная морда с заостренными в оскале зубами, — похоже, херовый вы аналитик, — и голос его тоже меняется… Вот это да! Я все эти изменения отмечаю машинально, ни одним нервом на лице не показывая своего удивления или, упаси господь, страха. А мужчина продолжает, — иначе бы вас уже в городе не было…

— Вы мне угрожаете? — с милой улыбкой спрашиваю я, а все внутри застывает в напряге. Слишком трансформация жесткая. Неожиданная. — Это опрометчиво…

— Ваша вольная деятельность здесь опрометчива, Вета, — жестко прерывает он меня, — ни тонкости, ни умения грамотно осмотреться и расставить приоритеты… Сразу видно, столица — прем напролом, не замечая препятствий… А здесь так нельзя…

— Так , может, поделитесь, какие ошибки я совершила? А я их постараюсь исправить…

— Нет, Вета, уже ничего не исправить. Я советую вам прямо сейчас вставать и уезжать из города… И передайте своему… хозяину, чтоб в следующую свою “экспансию”, — это слово он выделил жестом в виде кавычек, — он присылал не милую девочку, а отряд серьезных мужиков.

— Вы недооцениваете мои личные качества, — я продолжаю улыбаться, понимая уже, что происходит что-то очень плохое.

Всю эту неделю, за исключением последних суток, я провела вполне продуктивно и, в принципе, не отклонялась от стандартных процедур: в первую очередь поиск интересных для аренды объектов, попутно выяснение инфраструктуры, нужных людей, составление списка конкурентов. Здесь, в родном городе, который я с этой стороны конечно же не знала совершенно, все равно, что в любой другой бы приехала, работа шла штатно.

Отвлекала мама, а потом мои так называемые друзья детства.

А в остальном…

Да не было здесь ничего такого, что могло бы насторожить! Обычный провинциальный городок…

Куча мелких ИПшников, которых легко задавит наша большая сеть… А здесь только одна региональная сеть “Механик”, для городка, конечно, существенная, но для “Колеса.соm” вообще не конкуренты. Я как раз планировала встретиться с владельцем сети и предложить продать ее. И даже проработала разбег по стоимости, согласовала его с Олегом…

Клуб, из которого меня увезли мои “друзья”, был одним из этапов установления более тесной связи с местными чиновниками…

И там все было очень даже хорошо, я нашла понимание… Вот только почему-то окосела от двух коктейлей… И затем попала опять в лапы двоих хищников…

Сегодня встреча с чиновником, в ведении которого были как раз те самые арендные площади, которые я выделила для будущих магазинов.

Я была уверена, что все пройдет так же хорошо, как и встреча в клубе, но что-то пошло не так.

— Это вы недооцениваете этот город, милая девушка, — окончательно перестает притворяться мой собеседник, — и очень зря. Последуйте моему совету, пока не поздно… Хотя, уже поздно…

Он смотрит поверх моей головы, ощутимо и стремительно бледнеет, сглатывает и начинает привставать.

Я резко оборачиваюсь, ощущая спиной угрозу.

И с огромной досадой понимаю, что опять все срывается! И причины прежние!

И как только нашли?

Тим и Ванька идут к нашему столику, и лица у обоих очень даже говорящие.

Праведным гневом пылают, удивительно просто!

Так, никаких выяснений отношений! Только не сейчас! Испортят мне все, гады!

Я начинаю привставать, надо же повернуться, надо же во всеоружии…

Но в этот момент мой собеседник принимается лепетать что-то совершенно невразумительное, причем, обращаясь не ко мне вовсе, а к подошедшим уже Тиму и Ваньке:

— Ребят… Клянусь, ничего такого… Просто встреча… Я не знал, кто она такая… Ребят…

Он выглядит реально очень испуганным, и я не понимаю причин такого поведения. Почему он перед ними оправдывается?

Знает их, что ли? Или до такой степени говорящие физиономии? Если последнее, то это же пипец…

— Свали, — коротко командует Ванька, мотнув повелительно головой, — с тобой потом поговорим…

— Ребят… Я серьезно… Ничего такого… Да я вообще не в курсе был! — мужик срывается на нервный визг, и, пока я стою с отрытым от удивления ртом, Тим легко прихватывает его за воротник модного пиджака и провожает толчком по проходу к дверям.

А Ванька остается на месте и сверлит меня бешеным, с прищуром взглядом.

Но во мне в этот момент столько злобы поднимается на в очередной раз порушенные планы, что я молча беру сумочку и дернув плечом, уворачиваясь от загребущей лапы, бегу в сторону женского туалета.

— Стой, бля! — рычит мне вслед Ванька, но я только ускоряюсь, развивая прямо серьезную скорость, сворачиваю вместо женского туалета к черному выходу.

Вылетаю с обратной стороны здания, сходу попадаю каблуком в какую-то мерзкую слизь, но не торможу, ругаясь сквозь зубы, а наоборот, набираю ход.

И матерюсь на гадов, мешающих, так мешающих мне!

Нет, безусловно, поведение дурацкое, причем, у всех троих!

Я, определенно, ебанутая, все бегаю и бегаю вместо того, чтоб поговорить, наконец, дать понять, что не нужны они мне, что уже все перебор! И пять лет назад уже был перебор, а сейчас тем более!..

Но в эту минуту вообще сил нет с ними разговаривать, потому что, во-первых, встреча получилась на редкость странной и тупой, и это надо обдумать.

Во-вторых, поведение чиновника очень настораживающее. В клубе, когла я поила его коллег, всем все нравилось, никто меня ни от чего не предостерегал… А сегодня он нес какую-то хрень, а потом испугался моих любовников. Безусловно, они в состоянии напугать кого угодно, но не до нервного заикания и энуреза все-таки!

И, в-третьих, есть у меня серьезные сомнения, что я бы чего-то добилась сейчас, пытаясь доказать двум разъяренным парням, что у меня тут не свидание, а деловой бранч! Что-то подсказывает, что никто бы меня не слушал… И, в лучшем случае, посадили бы в тачку и увезли опять в квартиру, предметно разговаривать… А в худшем… Прямо там “поговорили” бы. В туалете. Настрой-то доставлял…

Нет уж, потом, все потом.

Сначала выдохнуть, посоветоваться с Олегом по поводу невнятных угроз местных чиновников, согласовать рабочие моменты. Я здесь работаю, вообще-то!..

На этой прекрасной мысли меня и вырубили.

Момент, когда я выбежал на улицу и нигде не увидел Ветку, наверно, займет почетное место в топе самых дерьмовых ощущений в жизни.

Примерно между тем долбанным днем, когда мы с Тимом проебали нашу подружку в первый раз и еще одним веселым мгновением, когда с ним же летели с моста в чужой тачке.

До сих пор не понимаю, каким образом ей удалось свалить? Как? Словно сквозь пальцы просочилась!

Конечно, тут надо сделать скидку на наше с Тимом внутреннее состояние полного охерения и ступора от увиденного…

Вот, блять, всего ожидал же, реально всего!

Но только не того, что приду на нежную свиданку!

А то, что это именно свиданка, и именно нежная, стало понятно с первого взгляда. Как они сидели, друг напротив друга, как смотрели, как чуть ли не целовались!

Ветка наша цвела буквально улыбкой! Нам с Тимом она так никогда не улыбалась! На нас она губы дула только и орала!

А на придурка Витеньку, шестерку Кабана, смотрела, как на свет в окошке!

Я даже не стал задумываться, че это за хуйня и откуда она к нам приплыла, сразу пошел на таран.

Зачем думать, когда сейчас все услышу?

Витенька, срисовав нас и осознав масштабы пиздеца, тут же начал что-то невразумительное блеять, но я оставил его на откуп Тиму, а сам решил плотно пообщаться с этой… этой… овцой! изменщицей! мелкой сучкой!

И вот всего тоже ждал, в том числе и блеяний, похожих на Витенькины, но Ветка, само собой, сумела в очередной раз удивить. Глянув на нас злющими глазами, словно это не она дрянь и изменщица, а мы с Тимом влезли сапогами кирзовыми в святое, Ветка ловко увернулась и стартанула с места событий с такой скоростью, что я даже потерялся слегка.

А когда обрел себя, то выяснилось, что Ветку проебал. Опять. Опять!

Пробежав без толку по переулку в одну и другую сторону, я натыкаюсь на Тима, с глазами, аналогичными моим, мечущегося по моему же маршруту.

— Че, бля? — скалится он мне злобно, — просрал?

— Завали! Найдем! Не могла далеко свалить!

Я достаю телефон, активируя программу поиска по номеру телефона, справедливо решив, что Ветка просто удачно нашла такси.

Но программа молчит, и минуту еще туплю на экран, соображая, чего делать дальше.

Поднимаю взгляд на мрачно топчущегося рядом Тима, и нас обоих посещает разумная мысль:

— Витенька, блять!

Точно так же, тандемом, рвем обратно в шалман, но Витеньки след простыл, естественно. Уж в чем - в чем, а в умении шустро сваливать с места горячих событий этому крысенышу не откажешь.

— Поехали в нему, — командую я, и мы срываемся с места.

По пути успеваем полаяться матерно, выясняя, кто из нас больше виноват в побеге Ветки.

Тим бурчит, что это у меня не лапы, а дырки, а я упираю на то, что кое-кто увлекся мстительным отпиныванием Витенькиной жопы и не помог мне словить нашу сумасшедшую Ветку. И вот теперь ищи ее.

Ругань, естественно, не мешает действовать, потому через пятнадцать минут все нужные ориентировки скинуты во все места, где может быть Ветка, на все виды вокзалов, включая, блять, речной! Если она там появится, нам маякнут. И если в гостинице появится, тоже!

Конечно, есть опасность, что о такой активности доложат Кабану, но это вряд ли. Это не дела бизнеса, к тому же мы шустрим по-тихому, в сильно властные структуры не лезем. Наш потолок — летехи в дорожной полиции, кассиры на вокзалах, таксисты и прочие, вроде не сильно заметные, но сильно нужные люди. Прелести провинциальных городов: мы все друг друга знаем через десятые руки, кто-то с кем-то учился, женился, гулял на свадьбе или похоронах…

Так что Ветке деться некуда, реально. Сейчас она может быть в дороге, поймала случайную машину, потому и не высвечивается ее номер в системе. Но в любом случае, куда она тут поедет? К матери? В гостиницу? К, мать его, Витеньке?

Вот и выясним сейчас…

— Как думаешь, это она его имела в виду? — хрипит немного угомонившийся Тим.

Я понимаю, про что он говорит. Про неведомого жениха, которым внезапно может оказаться Витенька… Хотя, судя по его испуганному блеянию, это вообще не вариант…

— Нет, — коротко выдаю я результат своих размышлений, — Витенька вел себя странно, ты не заметил?

— Как обычно вел… — пожимает плечами Тим, — обоссался и блеял…

Ну, в принципе, да. Поведение Витеньки стандартное. То, что мы с Тимом — ребята из ближнего круга Кабана, которого в городе боятся до нервной блевоты все чиновники, знают те, кому положено знать.

И немногие понимают, что мы — не просто тупые кровожадные быки, способные лишь на скорую расправу. Таких у Кабана и без нас хоть жопой жуй.

У нас другие задачи и функционал. Именно мы с Тимом наладили весь бизнес, до этого тупо вошкающийся в прогнивших реалиях девяностых, как и его владелец. Мы сделали этот бизнес таким, какой он есть сейчас, многоступенчатым, сложным в документообороте, так, что не подкопаешься никогда в жизни. Все кормящие нас места оформлены на разных юридических лиц, формально вообще друг с другом не связанных, везде свой документооборот и собственники. Сеть “Механик”, которая является визитной карточкой Кабана, создана только для отвлечения внимания, она не развивается и выглядит печально, потому что слишком большая сеть, сосредоточенная в одних руках — никому не нужное привлечение внимания… И, конечно, формально Кабан не имеет к ней отношения… А Тим — просто нанятый администратор… Короче, концов не найдешь, рвутся все время.

Это стоило нам времени, денег, нервов… Но получилось.

Но для большинства мы с Тимом — долбанные прикормыши, везунчики, правая и левая руки Кабана, такие же жесткие и бессмысленно кровожадные, как и он…

Вот Витенька и обоссался со страху, правильно интерпретировав выражение наших с Тимом морд…

Надеюсь, это будет долговременный эффект, и нам не придется сейчас применять методы посерьезнее для допроса этого придурка.

Мы уже практически подъезжаем к департаменту строительства, которым заведует Витенька, когда мне звонит Кабан.

— Ванюша, а ты где? — ласково хрипит он в трубку, так, что морозом до костей продирает.

— В дороге, — коротко отвечаю я.

— Приезжай ко мне на дачу, сынок, — командует он, — и Тимошу прихвати. Сейчас.

И вырубается, сука.

Я матерюсь под острым взглядом Тима, затем разворачиваюсь и еду в сторону реки, где в элитном поселке обосновался теперь Кабан.

Потому что такие приказы не игнорируются, к сожалению.

И Ветке придется пока что побегать…

Кабан, выродок девяностых, в которые выживали только самые хитрые и самые параноидально-шизофреничные ублюдки, замок себе отстроил в тех же реалиях. Попасть туда можно было, а вот обратно… Вопрос, конечно.

Ограда под три метра, поверх колючка, милое напоминание о двух сроках хозяина, схваченных по щени, будка для охраны. Внутри что-то типа сада, гаража, дома для прислуги, конюшни, еще какой-то припизди, вообще не нужной, но греющей своим присутствием сердце хозяину, и гордо возвышающийся посреди этого всего замок. Из красного, блять, кирпича, естественно. В лучших традициях.

Мы с Ванькой тут были пару раз всего, Кабан предпочитает встречи на нейтральной территории, а в свое логово зовет неохотно.

Потому то, что мы сегодня сюда позваны, настораживает очень даже. И причина вызова напрашивается вполне очевидная.

Кабанчик нашел засланного казачка.

И вот это жопа…

Дай Бог, чтоб я ошибался.

Ванька сжимает челюсти, белея скулами, и я радуюсь, что ношу бороду. Не так заметна нервозность. Хотя нервяк ловлю не меньший, конечно…

Если Кабан казачка поймал, нахуя тут мы? Чего хочет от нас? Мы не допросники, да и вряд ли в таком качестве ему интересны… У него люди для такого дела есть, кого угодно… разговорят.

Лишние свидетели? Тоже нахера?

Нет, что-то другое тут… Может, вообще не казачок. Может, блажь у него стариковская… Мужику уже за семьдесят, вполне понятно, что мог слегка кукухой уехать…

Для нас в этом тоже нихера хорошего, но, по крайней мере, этот вариант лучше, чем первый. Тот самый, что напрашивается…

— Спокойно, главное, — бурчит Ванька, выходя из машины, а я только усмехаюсь мрачно. Это он себя в первую очередь успокаивает, бешеный придурок. Я всегда думаю, а потом делаю. Ну, практически всегда…

Черт…

Еще и Ветка где-то гуляет…

Мысли о нашей подруге привычно вносят дозу дополнительного беспокойства в сердце, и я спохватываюсь, вываливаюсь из машины, быстренько делая пару затяжек, чтоб привести себя в чувство. Ванька, бешено сверкнув на меня глазами за задержку, отбирает из пальцев сигарету, сам затягивается жадно, выдувает дым ноздрями, отшвыривает бычок в урну у крыльца, выдыхает:

— Пошли уже.

Киваю.

Пошли, да.

Не накуришься перед… Не накуришься, короче.

Несмотря на громаду замка, Кабан сэкономил на освещении, или это его так архитекторы наебали, неправильно расположив источники света.

Короче говоря, темно у него вечно, как ночью на кладбище, и мы сейчас движемся по длинному мрачному коридору, в котором едва-едва горят две лампы. Ощущение, будто на Лубянке, в тридцать седьмом, на допрос к следаку идешь.

Неприятное, короче, гнетущее впечатление.

Ежусь непроизвольно, но вида не подаю.

Все нормально. Просто Кабан — параноик гребанный.

Не убивать же он нас позвал. Для этого в дом не зовут, да и у него такое не принято. Он по старинке, в лесочек обычно. Чтоб и прикопать там же…

Черт, мысли вообще стремные…

Ванька идет спокойно, только плечи чуть напряжены.

Это видно лишь мне, потому что знаю его хорошо.

Надеюсь, что по мне тоже незаметно, как дико трясет от нервяка.

— Че случилось-то? — спрашивает Ванька у Гремы, одного из беспредельщиков, приближенных Кабана. Это он нас встретил на входе и сейчас ведет в глубины дома.

— Увидите, — скрипит Грема травмированной глоткой. Говорят, когда сидел, ему в горло заточку прописали, еле вытащили с того света потом. А вот голос так и остался навсегда таким вот, скрипуче противным.

Информативно, блять. Конспираторы.

Переглядываемся с Ванькой, топаем дальше.

Идем мимо кабинета Кабана в другую дверь, где мы еще не были. Блять, надеюсь, это не комната пыток.

Заходим по очереди, Ванька, как всегда, впереди…

Он делает шаг за порог и неожиданно застывает. А спина его становится каменной, словно у истукана. Я мгновенно ощущаю дикий напряг, потому что по всем признакам, мой друг увидел сейчас что-то такое, что заставило его охренеть, и сейчас он изо всех сил себя сдерживает, чтобы… Что?

Торопливо делаю шаг вперед, обходя Ваньку, и повторяю его номер. То есть, застываю соляным столбом, вперевшись в одну точку. В один объект, которого тут вообще быть не должно!

Нет!

Не должно! Это, блять, обман зрения!

Моргаю, медленно, стараясь сделать это незаметно, выдыхаю. И открываю глаза. Картинка не меняется. И это самое страшное. Оживший блядский кошмар.

— О, вот и мои мальчишки, — хрипит откуда-то сбоку Кабан, но я его вообще не замечаю. Так же, как не замечаю остальных, присутствующих здесь участников блядского цирка уродов.

Потому что в роли приглашенной звезды в этом цирке выступает Ветка.

Моя Ветка. Наша Ветка!

Та самая, что сегодня так удачно срулила от наказания в неизвестном направлении.

А мы с Ванькой потеряли ее.

И вот… Нашли. Выяснили про направление…

Я смотрю жадно, выискивая следы чужих рук на моей , нашей! женщине, отвечаю на ее испуганный, растерянный взгляд.

Она не ожидала нас увидеть тут.

Она в шоке, на щеке то ли грязь, то ли ссадина. Других визуальных следов того, что ее обижали, нет, но мне и этой ссадины хватит, чтоб всех тут кончить.

Ванька, наконец, придя в себя немного, выдыхает, переводит взгляд с Ветки на Кабана:

— Привет, Кабан. Что случилось? Кто это?

Голос его звучит на удивление спокойно, я даже на мгновение удивляюсь. Но всего лишь на мгновение, потому что сам вот так сейчас не смогу… Разговаривать. Убивать смогу. Это прямо ощущается всем телом, подрагивающими ладонями, скрюченными пальцами, напряженными до боли мышцами… Я сейчас буду рвать зубами…

Ванька, словно чувствуя спиной мое дикое остервенелое состояние, чуть сдвигается, словно прикрывая меня от взгляда Кабана. Я все это — мельком, краем глаза. А основное — впереди. На Ветке.

Она сидит на стуле, чуть сбоку от стола, за которым развалился Кабан, ее руки нервно сложены на коленях. Вытянулась вся в струнку.

Они напугали ее. Суки. Убью.

— Это? — глумливый голос Кабана проникает в мое сознание, — это, сынок, и есть засланный казачок… Московский… Надо же, суки, бабу отправили… Нихера не уважают…

Он продолжает что-то говорить, а я с новым вниманием впиваюсь взглядом в бледное лицо Ветки. Отмечаю, как она вздрагивает и расширяет глаза при слове “сынок”, когда Кабан обращается к Ваньке, как неверяще переводит взгляд с него на меня и затем на Кабана, словно не понимая, что происходит, а затем понимая. И каким ужасом наполняются ее глаза, когда реально осознает, что мы с Ванькой связаны с Кабаном…

И переживания на ее лице затмевают те, что происходят сейчас у меня внутри от полученной новой информации. Ветка - от московских? Именно она? Они там что… Ебанулись совсем?

А она что… Ебанулась тоже?

Куда понесло? Какого хера вообще? У меня перехватывает дыхание от зарождающейся из-за полного осознания картины событий злобы.

Все паззлы складываются в одно полотно, где мы с Ванькой выступаем в роли цирковых клоунов.

Надо же… Как мы так лоханулись? Почему не подумали, не сопоставили?

А потому что мозгами не пользовались!

Все спустили в яйца!

И вот он, результат!

Наша женщина в лапах криминального ублюдка, а мы , блять, в полной жопе! И не знаем, что делать, как вытаскивать ее из этого всего?

Пока я обдумываю критическую во всех смыслах ситуацию, Ванька приходит в себя настолько, что может уже вполне успешно притворяться правильно воспринимающим бесконечные нотации Кабана.

Он проходит в глубь комнаты, незаметно, но очень душевно ткнув меня в бок, чтоб приходил в себя скорее.

Ветка открывает рот, явно желает что-то сказать. Она еще не поняла, что ее тут никто слушать не будет. Просто потому, что баба. Кабан баб за людей не считает вообще, а ее воспринимает, как личное оскорбление.

Я едва замено качаю головой, изо всех сил надеясь, что у нее не отрубились мозги настолько, чтоб попытаться показать Кабану, что знает нас.

Пока что, если я правильно понимаю суть многословного бреда, что сейчас льется изо рта этого придурка, никто не связал нас в одно.

Повезло, что Ветку мы сразу утащили сначала на берег, а потом к Ваньке. Не таскались с ней по городу, не светились.

Недавняя история с Витенькой еще не успела дойти до Кабана, или дошла не такой, как она есть в реальности.

Я слушаю краем уха разговор Ваньки и Кабана, а сам пытаюсь придумать, что делать дальше. Как быть. Как ее вытаскивать? Как нас вытаскивать… В голове, привычной решать разные ребусы в стрессовых условиях, сейчас полный треш и кровища. Только этот вариант вижу. А это — не вариант…

— Ну и что с ней дальше? — долетает до меня голос Ваньки.

— Кончить, я думаю… А запись ее хозяевам отправить… — скрипит Кабан, и меня продирает холодным потом.

Ебанутый урод.

Ветка раскрывает опять рот, но я снова едва заметно качаю головой. Молчи, бога ради! Молчи только!

— Кабан… Не стоит спешить, — как другу удается быть таким спокойным? Как он голос-то держит? — иначе Москва здесь будет через неделю уже. Или даже раньше. Война будет.

— Ну пусть приходят, — хрипло смеется Кабан, — мы их тоже рядом с ней положим…

Ебать… Да он вообще последние ориентиры потерял! Любой нормальный человек скажет, что это — путь на кладбище самому! Что в любом случае развязывание локальной войнушки — это пиздец! Не девяностые сейчас! Нас просто в окрошку покрошат!

— Кабан… — все еще пытается хоть как-то отбазарить Ванька, но старый маньяк его перебивает, повелительно скрипит:

— Вот ты и кончишь. А Тимошка тебе поможет… Как раз покажете, чего стоите…

— Кабан, это не вариант, — твердо говорит Ванька, и Кабан раздраженно взрыкивает:

— Зассал, сопляк? Только в кабинете, бумажки перебирать, хорош? Все вы такие, ссыкуны… В зоне бы вас… Но ладно, тогда смотри и учись…

В полном шоке вижу, как он кивает еще одному из своих торпед, длинному беспредельщику Быку, и тот вынимает ствол!

Машинально оцениваю расстояние до сжавшейся на своем стуле Ветки, если прямо сейчас попробовать сбить…

И в этот момент слышу голос Ваньки:

— Я не зассал! Давай сюда ствол!

У меня нет выбора.

Так тоже бывает.

Те, кто говорят, что выбор есть всегда, просто не попадали в такие ситуации, не ощущали на своей шкуре с воем и кровью скользящие в бездну секунды.

Я в полной мере ощущаю это сейчас.

Тормозить нельзя, если Кабан хотя бы на мгновение задумается, начнет анализировать, то… То конец. Всем нам. Мне. Тиму. Ветке.

А потому я легко поднимаюсь и шагаю в сторону Быка, требовательно протягивая ладонь. Давай, сука! Давай! Не думай! Тебе все равно нечем, блять!

И Бык, похабно оскалясь, отдает мне ствол.

— Не на предохранителе, — предупреждает заботливо.

Отлично просто.

Дальше я уже не думаю.

Первым делом снимаю Быка, глохну от звука выстрела, но не торможу. Разворачиваюсь, выцеливаю Грему, благо, места мало, вообще нет возможности промахнуться. У меня мало опыта в стрельбе, только в армии на стрельбище, но, оказывается, вообще ничего особенного. И убивать легко. Просто целишься, давишь на спусковой… И все. Все.

В комнате еще двое торпед Кабана, не считая его самого, но Тим начинает суетиться сразу же, как я валю Быка. И успевает вырубить их одновременно со мной.

Лихорадочно разыскиваю взглядом Ветку и нахожу ее на полу, позади стула, на котором до этого сидела.

Судя по внешнему виду, с ней все нормально, глаза блестят испуганно, но с явным проблеском мысли. Нормально, наша девочка держит себя в руках и поступает единственно верно: не мешает и не путается под ногами. Хорошо, что не растеряла мозги в этой своей Москве, а то до этого казалось наоборот…

Перевожу взгляд и синхронно ствол на главного героя сегодняшнего мероприятия.

Кабан, как сидел до начала событий за столом, так и сидит, только глаза пучит.

Что, старый маразматик, не ожидал? Не просчитал ситуацию?

Опускаю пистолет, иду к нему, кивнув чуть запыхавшемуся Тиму, которому, в отличие от меня, пришлось работать руками и ногами, на Ветку.

Тим тут же вытаскивает ее, прижимает к себе, пряча лицом на груди. И Ветка судорожно всхлипывает, а мне этот всхлип — ударом в сердце.

Ловлю задумчивый взгляд Кабана на Тиме и Ветке, становлюсь так, чтоб перекрыть кадр. Почему-то мне не хочется, чтоб этот старый паук смотрел на моего друга и нашу девочку. Нехер.

— Вот оно как, да? — поднимает на меня взгляд Кабан.

Я киваю. И поднимаю пистолет.

— Не промахнись, сынок, — кивает Кабан, усмехаясь.

— У меня уже есть отец, — коротко отвечаю я и стреляю. Не промахиваясь.

После оглушительного выстрела наступает какая-то дикая, пронзительная тишина.

И в ней тихий судорожный всхлип Ветки особенно отдается в ушах.

Я поворачиваюсь к Тиму, командую:

— Уходим.

Он кивает и демонстрирует мне еще один ствол, взятый у кого-то из торпед.

— Ветка, ты между нами, поняла? — разворачиваю я к себе Ветку, смотрю в ее испуганные огромные глаза, пытаясь донести мысль, что сейчас надо все шустро делать, быстро. — Поняла?

— Да… Да…

— Тим первый. Потом ты. Потом я. — Еще раз для надежности раскладываю я все по полочкам. — Если что… Не тормози. Вот ключи от машины. Она у крыльца. Сядешь и свалишь сразу к Москву. Поняла? Поняла?

Она опять кивает. Сжимает в кулаке ключи.

Я смотрю на Тима, коротко мотаю головой на выход.

Прошло меньше полутора минут с момента первого выстрела, и что-то мне подсказывает, что неспроста мы никого до сих пор не дождались в гости сюда. Комната специальная, значит. Звукоизоляция и все такое. Кабану не впервой тут общаться с разными людьми, которых потом остается только в землю закопать.

Так что звуков выстрелов могли и не услышать.

А вот за пределами комнаты вполне возможна жизнь.

И до машины еще предстоит добираться…

Перед тем, как открыть дверь, я трачу еще две пули на оставшихся торпед Кабана. Свидетели нам явно ни к чему.

Конечно, все белыми нитками, но хоть какой-то шанс выползти на своих двоих.

Тим все это время, повинуясь моему сигналу, держит Ветку так, чтоб эта сцена мимо нее прошла. Прижимает к себе лицом, закрывает уши и глаза. Не надо ей потом лишних кошмаров. И без того будут…

А затем мы выдвигаемся.

Молча.

Быстро.

Я не прикидываю, сколько человек еще сегодня будет на моей совести. Сколько будет, все мои. Всех возьму на себя. Главное, Ветку вывести. И от беды отвести. И брата моего, Тимку.

По коридору, тусклому и мрачному, как портал в ад, мы идем быстро, но не бегом, чтоб не привлекать внимания, если кто встретится.

Но нам везет, и моя карма не отягощается дополнительными смертями.

На улице Тим, оценивающе глянув на меня, забирает у Ветки ключи и кивает мне на пассажирское, сам садится за руль.

Оно и правильно. Все равно я в таком напряге, что вести не смогу. Да и пистолет никак выпустить из руки не получается, просто в карман сую, да так и оставляю там, в судорожно сжатом кулаке.

Мы загружаемся в машину и выруливаем к воротам. Тормозим, в напряжении ожидая, когда откроют. И откроют ли.

Это — основной момент. Не удастся выехать спокойно, придется с боем. Пока что на нашей стороне эффект внезапности, время. От нас с Тимом никто не ожидает подставы, мы свои. И это на руку.

Но, если уже нашли тела, сложили два и два, то запросто нас тут загерметизируют до прибытия основных сил.

Каждая секунда промедления — упущенные шансы на хороший исход нашего гребанного экспромта.

Если не откроют… Брать штурмом будем, на решетках висеть, как в Зимнем… Ага, с Веткой на отягощении…

Но ворота открываются, и Тим, выдохнув, давит на газ.

Мы аккуратно выезжаем, заруливаем за поворот… И только тут Тим топит на педаль.

Машина взвизгивает и рвется вперед, сходу разгоняясь до сотки. Благо, мы практически за городом, места хватает.

В салоне мертвая тишина.

Ветка на заднем сиденье, кажется, даже не шевелится.

Я, отследив быстро увеличивающиеся цифры на спидометре, уже за сотку перевалившие, поворачиваюсь к Ветке, выглядящей сейчас бледным привидением.

— Ты как, Вет?

Она растерянно переводит взгляд с лобового, куда только что бездумно пялилась, на мое лицо, моргает. Потом тянет ко мне ладонь:

— У тебя тут… кровь…

Я провожу пальцами по щеке. Реально, красное. Черт…

Ветка смотрит на мою ладонь в крови, и внезапно зажимает рот рукой:

— Мне плохо…

Тим тут же круто сворачивает на обочину, мотая нас по всему салону.

Едва машина тормозит, Ветка вываливается из машины, и ее выворачивает в сухую дорожную пыль.

Мы выскакиваем следом, Тим с влажными салфетками, я — с водой.

Ветка выпрямляется, устало приваливается к капоту, вытирает рот тыльной стороной ладони.

— Вет… Давай, попей, — я аккуратно поддерживаю ее за талию, раскручиваю крышку и сую горлышко бутылки в подрагивающие губы.

Ветка жадно пьет, потом протирает лицо влажной салфеткой, убирает волосы с лица.

Мы стоим втроем, так близко, что ей при всем желании не упасть, но на всякий случай Тим кладет руку на крышу машины, отсекая возможность завалиться назад, а я продолжаю придерживать за талию.

Ветка переводит взгляд с меня на Тима и обратно, а затем, дрогнув губами, начинает плакать.

А мы… А мы начинаем утешать. Просто утешать, что-то бормоча успокаивающее, вытирая неумело слезы со щек, убирая волосы за уши.

И в этот момент я опять испытываю что-то вроде дежавю.

Мы стояли уже так когда-то, совсем мелкими, утешая нашу подружку после какой-то заварушки, откуда вытащили и ее, и себя с неимоверными усилиями… То ли после собак тех гребанных, то ли после того, как отбили ее у сторожа яблоневого сада, спалившего нас на воровстве… Он ее тогда, кажется, за шкирняк схватил, а мы с Тимом налетели сразу с двух сторон, сшибли с ног…

В любом случае, оглушает осознание того, что все повторяется, и опять мы ее вытаскиваем, и опять утешаем, и так хорошо от этого, так правильно, словно все на круги своя.

Словно мы созданы быть вот так, вместе.

Мы для нее. А она — для нас.

Только для нас…

М. Зайцева. 5.01.2023

Меня начинает трясти уже в машине, и это позднее зажигание вообще-то удивительно, учитывая, что все уже позади. Все прошло.

Я в безопасности, если, конечно, можно считать безопасным нахождение в одном пространстве с людьми, без малейших колебаний прикончившими пятерых человек.

Наверно, в какой-то другой, может, столичной безопасной и привычной жизни, я бы и заходилась уже дикой истоерикой, шарахаясь от парней и помня только, что те, кто уже убил, запросто могут это сделать еще раз, свидетелей не любят и прочий бред, который может прийти и неминуемо приходит в голову на стрессе.

Но тут есть одно серьезное “но”.

Двое сидящих на переднем сиденье парней — это не просто убийцы, хладнокровные и жестокие, хотя и это тоже, перед глазами до сих пор картина, как Тим вырубал ногами с одного удара здоровенных мужиков, а Ванька… Ванька стрелял в упор. И руки у него не дрожали. И лицо было такое… Жестокое.

Но, помимо всего уже случившегося ужаса, эти двое парней — еще и самые близкие мои люди. Близкие, несмотря на все произошедшее между нами… А, может, и благодаря этому приобретшие дополнительную степень близости.

Совсем недавно они обнимали меня у машины… Успокаивали… Убирали налипшие на влажный от испарины лоб волосы. И что-то говорили, убаюкивали своими тихими, низкими голосами, внося покой и умиртоворение в , казалось бы, навсегда испуганное сердце.

Боже…

Как я испугалась, когда пришла в себя и осознала, где нахожусь. Невысокий толстый старик с пустыми, абсолютно сумасшедшми глазами, несколько мужиков с повадками уголовников и мертвыми лицами убийц.

Я как-то сразу поняла, что не выберусь. Что все. Какой бы ни был расклад, меня не выпустят из этой комнаты. Что эти люди, эта обстановка — последнее, что я увижу в своей жизни.

Не помню, о чем думала в те жуткие часы, что провела в руках реального хозяина города. Что говорила… Кажется, ничего вообще, словно онемела. Может, если бы били, то как-то по-другому бы себя вела.

Но меня не били. Просто смотрели, просто задавали вопросы… А я даже не понимала смысла, вот правда! Переход из одного качества в другое был настолько резким, настолько пугающим, что я не сразу приняла его.

А, когда осознала свое положение, словно заледенела внутри. Вымерзла от ужаса. И стало легче. Словно со стороны, равнодушно все воспринималось. Словно… Словно уже мертвая.

Я не питала иллюзий, понимая, что моя смерть неизбежна и будет совсем не легкой. Не те это люди, чтоб подарить быструю смерть. И я ничего не могла с этим поделать, разве что умереть заранее.

Не страшно же умирать, когда уже мертвая, правда?

Я настолько погрузилась в это свое состояние полной отрешенности, что, когда увидела Тима и Ваньку на пороге комнаты, даже не среагировала никак. Может, не поверила, что это они?

Не знаю. Сложно сходу выйти из криозаморозки…

В себя начала приходить, только увидев пистолет в руках Ваньки.

Почему-то в тот момент подумала, что он выстрелит. В меня. И так странно, это воспринялось благом. По крайней мере, мой друг детства, мой названный брат пожалеет свою сестру. Быстро убьет.

Уже по одним этим мыслям можно было понять, до какой степени я перестала жить. Замерзла.

А мои мужчины меня разморозили.

Сначала дикой и невероятно быстрой расправой над пугающими мужиками, а затем затормозив на пустынной дороге и принявшись отогревать своими телами. По крайней мере, это именно так воспринималось в тот момент.

Я успокоилась, подышала, попила воды…

И мы поехали дальше.

И едем.

И нет, я не спрашиваю, куда, полностью положившись на них.

Знаете, когда человек замерзает, то потом очень сложно понять, что он все же живой.

Я пока что не до конца осознаю.

Просто ощущаю, что та сильная, дерзкая сучка Вета умерла там, в лапах Кабана, первой. А слабая, маленькая девочка Ветка еще живет, цепляясь отчаянно за что- то знакомое. За кого-то знакомого…

Знакомых.

Родных.

Моих.

Машина останавливается. Парни синхронно поворачиваются ко мне, смотрят. И их лица, такие разные, сейчас одинаковы. И выражение тревоги в них тоже похоже.

Они смотрят на меня, а я на них. И молчание тянет из нас силы.

— Приехали, Вет, выходи, — тихо говорит Ванька, а Тим молча покидает машину и открывает мне дверь.

Выхожу… И попадаю в прошлое. На пять лет назад.

Передо мной — река, моя река, наша река. И спуск к пляжу, крутой, резкий, и лестница гудит от напряжения металлических перил и речного ветра.

Закат, солнце красное-красное, падает за противоположный берег, и волны мягко шуршат, словно река дышит, мерно и глубоко, засыпая.

Я смотрю на закат, ощущая, как слезятся глаза. Нельзя смотреть на солнце, можно ослепнуть. Сгореть. Но лучше я сейчас сгорю, только чтоб не замерзать опять…

Я знаю, что позади стоят мои друзья детства, превратившиеся из порывистых, безбашенных сорванцов в серьезных, до дрожи пугающих зверей, с дикими взглядами и кровью на руках. Рядом с этими зверями опасно находиться. Всем. Кроме меня.

От них веет жаром, я ощущаю это спиной, и тело мое, все еще ледяное, стремительно нагревается.

И впервые мне не хочется бежать от их огня. Хочется , наоборот, чтоб окутали собой. Хочется прогреться уже до самого нутра. Сгореть хочется. С ними.

Я поворачиваюсь и смотрю по очереди то на одного, то на другого.

И не пугаюсь теперь жадного, голодного выражения их глаз.

Мне кажется, что у меня такое же. Потому что жарко. Потому что они — воплощенный огонь.

Потому что они — мои оба.

И, черт, я не хочу ничего решать больше. Не хочу ни о чем думать. И выбирать не хочу.

Мы стоим на обрыве нашей родной реки, и мне кажется, что она мягко подталкивает меня в спину, словно благословляя.

Идти к ним.

— Ветка…

Я не знаю, кто это говорит сейчас. Кто из них. Или за спиной моей река шепчет?

Я смотрю в их глаза, с отблесками заходящего солнца в зрачках, и, словно во сне, тяну ладони. Трогаю одновременно обоих, легко, даже пугливо. Почему-то кажется, что сейчас что-то произойдет, что они исчезнут, пропадут… Или я пропаду.

Ванька, извернувшись совершенно по-кошачьи, мягко ловит мою ладонь губами, прикусывает пальцы. И я удивляюсь, насколько его прикосновения нежные. Чуть колкая щетина, сухая кожа… И ласковые губы.

Тим просто сопит и тянет меня за руку к себе ближе, ему играть не хочется. Ощущаю, как выдыхает мне в шею, царапая короткой черной бородой, как тяжелые лапы ложатся на талию, властно так, жестко даже. Становится горячо мгновенно!

Ванька перехватывает меня за запястье, целует пальцы по одному, потом ладонь, потом вдоль по внутренней стороне руки, и это дико чувствительно, настолько, что колотить начинает, а Тим в это же время прикусывает по-звериному шею, все сильнее и несдержанней втискивая в себя.

И я не могу сказать, от чего горячее и безумнее сейчас: от нежных, ласкающих губ Ваньки или от жесткого обладания Тима. И возможно ли разделить? Возможно ли одно без другого?

— Ветка… Ебать, я напрягся… — столько слов от Тима — та еще неожиданность, говорит он глухо, не прекращая шумно дышать мною, не прекращая сжимать все грубее и откровенней, — не делай так больше…

Мне хочется сказать, что я и не делала, что я вообще не собиралась и не виновата, но в этот момент у Ваньки, судя по всему, кончается терпение, потому что он резко отпускает мою ладонь и перехватывает за подбородок, целует жадно и грубо, сразу раскрывая губы, сразу глубоко, мягко вытаскивая из лап Тима, обнимая так, что ощущаю себя словно в коконе спеленутой, а через мгновение теряю опору под ногами.

Меня несут.

Куда-то.

И, вот честно, плевать, куда.

Хотя, нет, не плевать…

Пусть это будет тот сарайчик… Интересно, он функционирует еще? Есть ли там внутри то одуряюще пахучее сено, которое не кололось пять лет назад, а , наоборот, укутывало меня, мягко и невесомо?

Минуту спустя понимаю: все на месте. Все по прежнему тут, ничего не меняется в моем городе детства.

И сарайчик сохранился, я и в прошлый раз заметила его очертания, когда мои друзья привезли сюда, вытащив из клуба, и используется этот сарайчик так же по назначению…

И пахнет тут так же.

Меня опускают на мягкое, душистое сено, и голову тут же забивает флешбеками прошлого.

Тогда, пять лет назад, я была немного пьяна, растеряна, не понимала вообще ничего…

А сейчас я абсолютно трезвая. Кристально.

И, на контрасте со случившимся, с чуть не случившимся, все видится предельно остро и ярко.

Да и парни в этот раз не торопятся меня заласкать, отключить голову поцелуями и животной жадностью.

Они медлят, стоя надо мной, разглядывая, пусть и жарко до боли, но все же разумно. Словно дают возможность привыкнуть… И решить окончательно.

А мне не хочется решать. Мне их хочется.

Ваньку, высоченного, крепкого, с вечной смешинкой в прищуренных глазах. Он тоже прищуривался сегодня, убивая за меня.

Тима, чуть раскосыми глазами и смуглой кожей, ставшего невозможно широким, больше похожим на медведя, медлительного и невозмутимого. Вот удивились сегодня те, кто угрожал мне, его прыти и текучей силе. Это было последнее удивление в их жизни.

Они смотрят, ждут.

Меня ждут.

И я, не отводя от них взгляда, начинаю расстегивать пуговицы рубашки. Давая карт-бланш моим друзьям детства, моим братьям названным. Моим первым мужчинам. Моим, по сути, единственным настоящим мужчинам. Потому что секс — это пустое, примитивные телодвижения.

Настоящим он становится только с тем, кого… любишь. У меня был секс после них. А вот любви… Оказывается, не было.

И это только теперь отчетливо понимаю, даже не понимаю. Чувствую.

Я не смогу сейчас словами все… Просто нет слов.

И, наверно, действием лучше, потому что они все правильно понимают.

Переглядываются, словно выясняя очередность, а затем одновременно стягивают с себя футболки.

И я задыхаюсь, жадно разглядывая их такие разные и такие невероятно красивые торсы.

Смуглый, заросший темным жестким волосом Тим и светлокожий, практически гладкий Ванька. Массивные тяжелые руки, мышцы выпуклые, животы каменные. Они не выглядят культуристами. Они выглядят мужчинами. Опасными, резкими, способными… На все способными. И это завело бы меня, точно завело… Если б было, куда заводиться больше.

Наблюдаю, как Ванька рвет ремень на джинсах, а затем скользит ко мне, накрывая сразу собой так, что не вижу больше ничего, кроме его лица, не слышу ничего, кроме его лихорадочного шепота:

— Ветка, Ветка моя… Моя…

Я хочу сказать ему, что я его. И Тима.

Но раскрытые губы воспринимаются вызовом, и меня тут же затыкают. Поцелуй, сладкий, мучительно долгий, такой, что дыхания не хватает, в глазах темнеет, а сердце выламывается из груди.

Мне кажется, что я на дно погружаюсь, в ушах гул, в голове — полное безумие. Трогаю Ваньку, его шею крепкую, бугристые от мускулов руки, не могу остановиться, тактильность так нужна сейчас, до боли! Он рычит сквозь поцелуй, словно еле сдерживает себя, что не причинить боль, затем чуть-чуть поворачивает, укладывая на бок и дергает молнию моих брюк, там заедает что-то, и рычание становится еще раздраженнее… И в этот момент сзади оглаживают другие ладони, шире, жестче чуть-чуть, а спине становится горячо.

Тим легко тянет вниз ткань, не обращая внимания на такую мелочь, как пуговица, молния и прочую ерунду. Брюки трещат и умирают от варварской атаки, а к моей заднице прижимается горячее, твердое, такое нужное сейчас.

Ванька по-прежнему не отпускает, целует, теперь уже шею, плечи, мнет грудь, обнаженную, когда успел снять все? И важно ли это? Определенно, нет…

Его нежные, такие нежные, горячие губы обхватывают по очереди соски, тянут, причиняя несильную, будоражащую боль, и меня прошивает током удовольствия.

В этот момент я вообще не соображаю ничего, только стремлюсь выгнуться так, что они оба могли достать везде, где им хочется сейчас.

Тиму хочется облизывать мою спину. Боже… Как это… Невероятно!

Ваньке хочется кусать мою грудь и плечи. Мамочки… С ума сойду же…

Занятая отвлекающими маневрами прелюдии, я пропускаю момент, когда Тим легко поднимает мою ногу и, чуть проверив готовность пальцами, скользит одним слитным движением, сходу заполняя собой до упора.

Только в это мгновение ощущаю безумную тесноту, тяжесть, жесткий хват ладоней на бедрах, замираю, встречая жадный взгляд Ваньки потерянно и изумленно, цепляюсь за его шею, что-то пытаюсь шептать, но тут Тим, прикусив мое плечо и перехватив для верности по талии широченной лапой, двигается, и вместо шепота вырывается крик.

Ванька тут же запечатывает мне ладонью рот, второй неистово оглаживая грудь с болезненно ноющими сосками, прижимается, шепчет хрипло и жарко:

— Не кричи, Вет, не надо, не надо… Тут лошадки рядом, волноваться будут, ржать… Не надо лишнего внимания…

Он все это говорит, перемежая слова с поцелуями, быстрыми и жадными, а Тим только рычит сдержанно, ускоряясь и все сильнее и грубее насаживая меня на себя.

Я между ними двумя, ощущаю трение горячих тел, запах сена и их возбуждения, голова кружится и снова всплывают флешбеки пятилетней давности. Там они тоже меня вот так зажали и мучили долго-долго, уговаривая уже в процессе, умоляя, шепча слова восхищения… А я была настолько растеряна, что не помнила и не понимала тогда ничего… Верней, думала, что не помню и не понимаю. А вот сейчас со всей отчетливостью осознаю, что ни мгновение из той, первой, безумной ночи не пропало из памяти. Просто хоронила эмоции и воспоминания, прятала. Запрещала себе даже думать о случившемся, искренне считая это все ошибкой…

Оказывается, вся моя жизнь после была ошибкой? Да? Да?

— Да, Вет, да, да, да… — бормочет Ванька, пристраивая мою ладонь на себе, — сожми. Сильнее. Не могу больше, не могу… Хочу тебя…

Он опять целует, глубоко входя языком в мой раскрытый рот, как-то попадая в такт с движениями Тима, и это выносит за грань. Я кричу, бьюсь в спазмах удовольствия, утаскивая, похоже, Тима за собой в это безумное марево.

По крайней мере, он меня отпускает в распоряжение Ваньки, тут же радостно сажающего меня сверху и скользящего внутрь до упора.

Тим смотрит, как я выигбаюсь на его друге от перемены позы, от остроты ощущений и в два движения доводит себя до финала. А затем тянется ко мне, уже вовсю двигающейся на Ваньке, ловит за подбородок и целует, долго, глубоко, сбивая с ритма и вынуждая матерящегося глухо Ваньку перехватывать снизу инициативу и добивать до нужного нам всем результата. Меня прошивает его членом, кажется, чуть ли не насквозь, ощущение, что во мне что-то настолько большое, что дышать тяжело.

Ванька кладет ладонь на мокрый от пота живот, гладит, нажимает, словно пытается себя нащупать внутри, и от этих ритмичных нажатий опять трясет, я пытаюсь хоть немного удержаться на плаву и не могу! В изнеможении падаю на грудь Ваньки, но Тим тянет чуть в сторону, не мешая другу мерно и тяжело вбиваться в мое измученное тело. И заставляет взять себя в рот. Немного, только головку, крупную, темную, с моим вкусом, перемешанным с его…

Я, наверно, в этот момент опять кончаю. Не знаю, может, это как-то по-другому называется, то, что я испытываю… Не оргазм. Разрушение. Полное. Меня на части разрывает, трясет, волны кайфа проходят по телу, и хоть как-то сдержать их я не в состоянии. Слышу, как подо мной матерится Ванька, кончая, широкая ладонь Тима накрывает затылок, удерживая, углубляя на мгновение и отпуская…

И больше уже ничего не ощущаю. Сложно что-то чувствовать, когда разрушена. Только блаженное ничто…

Когда появляется возможность дышать, осознаю себя лежащей на груди Ваньки. От дыхания она мерно поднимается и опускается. Рука Тима вольно прогуливается по мокрой от пота спине, мнет ягодицу, даря успокоение и тепло.

— Знаешь, если нам такое будет обламываться каждый раз, когда будем кончать каких-нибудь ублюдков, то, пожалуй, скоро наш город станет самым образцовым в плане борьбы с преступностью… — задумчиво гудит Ванька, и я слышу, как эхо его голоса гуляет по мощной груди, словно в колоколе.

— Интересная мысль, — тихо смеется Тим, не прекращая меня ласкать, — надо озвучить майору…

— Как же ты так попала-то, Вет? — Ванька задумчиво и лениво поглаживает меня по заднице, и я ежусь невольно от этой грубоватой ласки.

Тим мерно вздыхает, его сердце тяжело и спокойно стучит прямо под моей щекой. И настолько сейчас мне хорошо, настолько все кажется правильным, что любое нарушение этого покоя ощущается остро и неприятно.

И вопросы эти ненужные…

Лучше бы просто гладил… Или опять поцеловал. У него невероятно нежные губы. И так хорошо он, оказывается, умеет ими делать, что, если б раньше знала, то, может, и не давила бы в себе это темное, пугающее до дрожи вожделение…

Я на секунду прикрываю глаза, припоминая череду своих случайных любовников и постоянное ощущение недостаточности… Словно чего-то не хватало без конца. И, вроде, кончала… И, вроде, хорошо все было… И тот же Геша в постели хорош… Не стала бы я с моим характером терпеть, это же очевидно… Не стала бы убеждать себя… Правда ведь?

Грубая ладонь проходится по коже спины, мягко очерчивает каждый позвонок, и кожа с готовностью покрывается мурашками.

Пытаюсь абстрагироваться, припомнить события этих пяти лет, убедить себя, что все не так, как только что пришло в голову… Что я прятала это безумие на троих в глубине сознания только потому, что стыдно было. И мерзко. И неправильно.

А вовсе не потому, что боялась самой себя. Боялась признаться, что мне это понравилось. Что это было нечто такое, что полностью перевернуло меня, и, если признаться в своих потаенных мыслях, то… То что это будет значить?

Я — шлюха? Извращенка?

Секс с двумя мужчинами сразу — это реально извращение…

И то, что мне это понравилось, причем, с первого раза понравилось, как раз и доказывало, кто я такая есть…

Наверно, поэтому и так старалась отвлечься в первые два года жизни в столице. Ни с кем не встречалась, говоря себе, что нет нужды, что у меня другие цели, а потом и ничего не говоря.

Москва — это все же невероятный город, который жрет твое время и энергию и никогда не насыщается.

Мой первый после Ваньки и Тима парень был случайным. Встретила в клубе, напилась, пришла в себя в чужой постели. И только по косвенным признакам поняла, что что-то было.

Потом была парочка таких же случайных, отношения на неделю-две. Я была слишком занята работой и учебой, и времени на секс не находилось. Кому такое понравится?

Я не парилась, живя обычной жизнью московской занятой по самые уши девушки. Учеба, работа, в пятницу - тиндер. Мне казалось, что все хорошо. Что жизнь полна эмоций… Боже, какая дура, надо же!

Геша — мой коллега, мы вместе у Олега работаем, наверно, потому и сошлись в итоге. Никто другой мой образ жизни не вынес бы, а так у нас биоритмы, типа, совпали.

Геша отличался от других мужиков тем, что не бесил, не нудел, что ему нужно внимание, был чистоплотным, опрятным и веселым. Блин, словно о питомце вспоминаю, а не о женихе!

Мы встречались два года, из них год уже жили вместе в его квартире, доставшейся от бабушки и переделанной в модном стиле полулофта, полу не-пойми-что-но-круто.

Для двоих это гнездышко идеально подходило, а про развитие отношений в сторону расширения семьи я пока что не думала совсем.

Олег, единственный собственник и владелец контрольного пакета холдинга “Колеса.com”, начал в последний год меня усиленно поднимать по карьерной лестнице. Я вела себя, как первостатейная сука, пробиваясь локтями и зубами среди апатичных московских коллег, утаскивая из-под носа самые лакомые проекты и постепенно вырастая из просто менеджера до менеджера проектов, затем до ведущего менеджера. Олегу нравилась моя сучность, он и сам был из провинции, Чебоксар, кажется, и знал, каково это — пробиваться в столице без серьезного багажа за спиной.

Это задание было своеобразным пропуском в мир больших денег. Раньше мне не приходилось работать с чем-то настолько масштабным, мой максимум — организация открытия сети фирменных магазинов в нескольких городах ближнего Подмосковья. Практически, в пределах МКАД.

Я справилась на отлично, а кое-где даже сэкономила компании бабки, сделав грамотный перерасчет и найдя на месте других посредников, не так сильно ломивших цены за свои услуги.

Именно потому я и согласилась поехать сюда, в свой родной город, несмотря на мандраж и страх встретиться со своим прошлым.

Другая ступень, другое качество меня в фирме Олега. Деньги. Статус. Все.

О чем могла мечтать глупая, напуганная до предела случившимся девочка, добравшаяся в столицу на перекладных?

Смешно вспомнить… Актриса… Какая актриса? Конечно, я не поступила.

И если б не моя природная упертость и тщательно запрятанный в глубь сознания стресс, понимание, что возвращаться мне нельзя, некуда, то неизвестно, что бы еще стало… Но я настолько закусилась, что умудрилась поступить, не теряя год, на экономический менеджмент в пусть и не самый престижный универ столицы, но зато на бюджет. И вцепилась в отвоеванный шанс зубами так, что челюсти по вечерам от напряга ныли.

И потому теперь я могу сказать, что имею все то, о чем та напуганная девочка и не мечтала. И планирую иметь еще больше.

Верней… Планировала. А вот теперь…Теперь и не знаю. Ничего не знаю. Ощущение, что я, приехав в город детства и опять попав в лапы своих названных братьев, словно телефон, вернулась к заводской прошивке, сбросив все загруженные и долго юзаемые установки.

И в дикой растерянности, не представляю, как дальше жить. Одно только понятно: не будет как раньше. Все. Кончился завод у заводной игрушки.

Ванька спрашивает, спокойно и доброжелательно. Тим молчит, но тоже ждет ответа. И у меня к ним имеются вопросы, их много.

Но как начать?

И стоит ли? Не проще опять спрятаться в привычную раковину, прекрасно себя зарекомендовавшую за эти годы?

Пальцы, чуть шершавые и жесткие, заменяют нежные губы, медленно и сладко обрисовывающие каждый позвонок, и не удается сдержать взволнованный выдох. Ванька чуть наваливается, придавливая к массивной груди Тима, и я опять чувствую себя между ними двумя… защищенной. Такой защищенной, какой никогда не была. Господи, какая я дура! Как можно было убегать от этого? И как можно теперь это все… предать? Отбросить? После всего, что было?

Хватит уже бегать. Хватит. В конце концов, Олег прав, я — редкая сука. В этом могу себе самой признаться.

Значит, и во всем остальном тоже смогу.

— Я уехала тогда, — тихо шепчет Ветка, мягко поглаживая меня по груди, и запуская волны кайфа по всему телу, — билет уже был на автобус…

— Автобус, блять… — смеется Ванька, смотрит на меня выразительно, а я криво усмехаюсь нашей дурости. Мы тогда, пять лет назад, сразу на вокзал же ломанулись, поезд вычислять. Про автобус не пришло в голову ни мне, ни ему.

— Ну да… — Ветка бормочет все тише, кажется, сейчас уснет. Это не удивительно, учитывая, как мы ее покатали. И еще покатаем. Пусть отдохнет пока что… — я экономила же. Чтоб было на что в Москве жить первое время… Приехала, сразу с вокзала поступать…

— Куда? — мурлычет Ванька, придвигаясь ближе и блестя светлыми глазами. Он опять кидает на меня внимательный взгляд, словно проверяя, как я себя поведу. Дурак ведь, а?

Как я себя могу повести сейчас?

Нет, само собой, я бы с огромным удовольствием предъявил ему сейчас, возможно, пробил в бубен, если бы услышал возражения, и утащил Ветку к себе, но вот проблема: выбираем тут не мы.

Что бы по этому поводу ни думала себе наша подружка детства: что мы плохие, принуждаем, заставляем и прочее, но реальность всегда была другой: выбор только за ней. Только.

Она не захотела отдавать предпочтение кому-то одному. Не смогла решить. Окей… Мы решили сами.

Но изначально первое движение, первый взгляд неравнодушный…

Ее. Только ее.

— Поступать? — переспрашивает Ветка рассеянно, — в Щуку. А если не возьмут, то в Щепку. Но, когда пришла, приемная комиссия уже заканчивала работу, потому в Щепку я не успела. Только в Щуку. Ну и вылетела с первого тура… Расстроилась… Я и без того была не в себе немного, а тут еще и неудача… Я же была уверена, что поступлю! Я во всех школьных спектаклях в главных ролях была! А тут такой облом… Вышла и заплакала, помню… Домой нельзя, деньги кончались… Все дорого. А потот села в метро, смотрю, реклама висит одного универа: поступайте к нам! Я психанула и прямо туда поехала. И поступила… На экономический.

— Молодец… — бурчит Ванька, пока я мысленно отмечаю в голове ее слова про то, что домой нельзя. Из-за нас, козлов несдержанных, нельзя было… Это больно. Дико больно. А Ванька продолжает, как ни в чем не бывало, падла толстокожая, — вот только не помню, чтоб ты нам писала про свои планы насчет Москвы.

— Я хотела сюрприз… — вздыхает Ветка, — а вы мне сами сюрприз устроили…

— Ну прости, Вет… — Ванька, почуяв, что пахнет жареным, тут же превращается в огромного котяру, даже уши пугливо прижимает, ей-богу! Наклоняется еще ниже, вдавливая Ветку в мою грудь и начинает целовать узкую гладкую спину. Ветка от такой ласки счастливо ежится и трется носиком о мою шерсть на груди. — Прости нас… Мы дураки, Вет… Так давно все началось… А с армии вернулись, думали, тебя перед выбором тупо поставим и все. А ты и не выбрала…

— Можно подумать, вы мне возможность дали… — сопит Ветка, уже ерзая по мне вполне активно, то ли убраться от настойчивого Ванькиного языка хочет, то ли совсем наоборот.

У меня встает опять, и все внизу голосует за второй вариант.

— Можно подумать, ты не сумела бы нам показать, что не хочешь, — бурчит Ванька, не прекращая своего черного дела по подготовке нашей подружки к очередному раунду секса, — Вет… Себе хоть не ври…

И Ветка, вскинувшаяся было в ответ на его справедливое, хотя и не особо приятное для ее самолюбия замечание, в итоге сокрушенно выдыхает и укладывается обратно мне на грудь, признавая таким образом его правоту.

— Ну вот и умница… — бормочет Ванька, все больше увлекаясь, — раздвинь ножки… Вот так…

— Но все равно… Ай… Все равно… — Ветка цеплятся за мои плечи, смотрит в глаза, и я вижу, как ее зрачки постепенно заполняет чернота. Это значит, Ванька правильную подготовительную работу проводит… Надо бы тоже подключиться, но до того залипать приятно в ее лицо, отмечать малейшие изменения в нем, угадывать, что именно в этот момент делает с ней мой братишка, что не могу отказать себе в таком удовольствии, только ладонь тонкую беру, целую сначала в самый центр, помня, как ее это заводит, получаю сладкий ответ, мурашками бегущий по нежной коже. Облизываю затем место поцелуя и, не сводя с взгляда с возбужденного лица, чуть смещаю Ветку пониже, а мокрую ладонь укладываю себе на член.

Где-то сбоку надсадно хрипит Ванька, уже не миндальничая, устанавливая Ветку на колени:

— Ого… Кайф… Вот ты мокрая какая… Хочешь ведь, хочешь… Чего бегала? От кого? Мы же тебя любим… Мы же твои совсем…

Ветка ничего не говорит, ее зрачки расширены до предела, а взгляд застопорен на своих пальцах, ритмично скользящих вверх и вниз по моему члену.

Я чуть приподнимаюсь, упираясь спиной в ветхую стену сарая, и наблюдаю, как Ванька сходу врывается в Ветку сзади. Она вскрикивает в этот момент, запрокидывает голову, останавливаясь на мне обезумевшим взглядом, облизывает губы. И я ощущаю мощнейший приход, такой, что едва сдерживаюсь, чтоб не вырвать у друга нашу женщину и не взять ее самому.

Мне мало ее пальцев, мне нужна она!

Ванька проводит ладонью по гибкой спине Ветки, скользит по мне бешеным, дурным взглядом, переводит его на пальцы нашей подружки, двигающиеся ритмично и четко, а затем хрипло приказывает:

— Возьми у Тима в рот.

И жестко наклоняет ее за затылок ближе ко мне.

Я безотрывно смотрю на то, как Ветка, сокращаясь от быстрых, тяжелых толчков Ваньки, послушно размыкает губы и накрывает ими мой член.

И, сука, да! Это горячо!

Это сразу дико горячо до такой степени, что низ живота сводит в предоргазменной боли!

Не контролируя себя, сжимаю волосы Ветки на затылке и задаю свой жесткий темп. Вижу, что Ванька тоже срывается, все сильнее двигаясь и вцепившись грубо в нежные ягодицы нашей девочки.

То, что сейчас происходит, вообще не имеет отношения к любви. И совершенно не похоже на то, что мы делали с ней раньше.

Это тупой, жесткий трах, который невозможно контролировать. Помещение заполняют пошлые, будоражащие звуки секса: наши хрипы, тяжелое дыхание, тихие, задушенные стоны Ветки… И я понимаю, что, наверно, это неправильно, что так нельзя с ней, дико, по-звериному, это же наша девочка… Но в этот момент по ее телу проходит волна оргазма, ощущаю, как Ветка сокращается, сдавливая мой член горлом так, что терпеть больше невозможно, дергаюсь и кончаю так ярко, как никогда до этого.

В темном каком-то, жестком безумии придерживаю Ветку за затылок, чтоб, не дай бог, не отклонилась и не лишила меня этого дико сладкого, долгого кайфа, вижу, как Ванька, оскалившись, двигается все сильнее в погоне за своим удовольствием, рычит и, наконец, замирает, едва успев выйти. И, когда он выходит, Ветку сводит еще в одном спазме оргазма, она выгибается и стонет глухо и сладко, в изнеможении упав лицом мне на живот.

— Охуительно, Вет… — хрипит Ванька, проводя ладонью по пояснице нашей женщины и тщательно растирая на ней свои следы, — охуительно… И ты, зараза, пять лет нас этого лишала… И себя… Ну не дура ли?

— Дура… — смеется сыто Ветка, перекатываясь на спину и поднимая стройные ножки. Толкает пяткой Ваньку в грудь, одновременно ласково гладя меня по животу, обводя кубики. Я специально чуть напрягаюсь, замечая, что ей нравится так меня трогать, скользить по рельефу. А Ванька ловит ее пятку и притворно прикусывает.

— Ну и какого хера поехала тогда сюда? Если решила навсегда свалить?

— Работа… — пожимает Ветка плечами, — я же не думала, что у вас тут все настолько…

Непрошенные воспоминания заставляют ее нахмуриться. Она пытается сесть, отнять у Ваньки ногу, но он не пускает. И я не пускаю, припечатывая ее ладошку на своем животе.

Смотрю на слишком и не вовремя разговорчивого придурка со значением.

Рано еще, дебила кусок! Рано! Все успеем спросить! И сделать все успеем.

Все равно сидеть тут до утра, а потом Ветку отправлять ко всем херам отсюда, а самим…

Самим разруливать то, что наворотили…

Небо алеет, и лучи утреннего солнца попадают в сарай через приоткрытую дверь и еще немного через мелкие трещины в стенах. Свет, заливающий пространство, кажется от этого рифленым, странным и очень теплым.

Где-то в углу стрекочет кузнечик, а мимо торжественно пролетает прозрачнокрылая стрекоза.

Я смотрю, как кружатся в лучах пылинки от сена, и кажется, что это золотая пыльца на нас летит, падает, покрывает тонким слоем. Говорят, золотая пыльца фей приносит удачу и счастье.

Я поднимаю ладонь над лицом, ловлю свою удачу, свое счастье.

Пальцы тоже покрываются золотом, словно прозрачными становятся. Это красиво. Особенно, когда к моей танцующей руке присоеднияется еще одна: большущая, с крупными, длинными пальцами и синими венками на широком запястье. Ладонь с внешней стороны и предплечье покрыты золотистым волосом и на свету словно укутываются в солнечный ореол. Пальцы скользят по моим, как будто приглашают на танец, горячие, шероховатые, и эта рельефность сладко царапает по коже. Мы не разговариваем, лежим и смотрим, как играют с солнцем наши ладони. Ловят, отпускают, перекидывают друг другу тончайшие лучи.

Стрекот кузнечика набирает обороты, снаружи тишина, только мягий, еле слышный плеск волн родной реки уже не баюкает, как это было ночью, а нежно будит.

А потом я ощущаю на шее сонный, сладкий укус. И счастливо ежусь, невольно выгибаясь и чувствуя, как Тим усиливает напор, зацеловывая укушенное место и прижимаясь все плотнее сзади.

Наши с Ванькой руки все еще танцуют, все еще играют в любовь, а Тим проводит пальцами по животу, вниз, мягко касается самого чувствительного места, и я вздрагиваю.

Ванька тут же захватывает в плен запястье, сжимает, тянет к себе, и мгновение пустя теплые губы обжигают центр ладони.

Я смотрю в его светлые глаза с темными, расползшимися чуть ли не до краев радужки зрачками, и выражение абсолютной, тотальной жажды сушит губы.

Облизываю, и Ванька тут же срывается, целует, щедро делясь своим жаром, своим безумием.

Тим, сдавленно рыча и что-то бормоча на татарском, рывком притискивает меня еще крепче к себе, приподнимает бедро, и медленно, мучительно медленно входит.

Ванька не прекращает целовать, и потому стон срывается прямо ему в губы. Проникновение болезненное, потому что все натерто с ночи, да и не особенно я готова… Была… Мгновение назад.

Но буквально через пару пробных, раскачивающих движений тело наполняется сладкой негой, все внутри становится невероятно горячо и влажно, Ванькин поцелуй превращается в полноценный оральный секс, а ласки Тима набирают темп и жесткость.

Я, слабо постанывая, только принимаю их напор, чувствуя, как голова плывет, дыхание перехватывает, и мыслей никаких, только растет и растет самая простая, самая примитивная потребность в них, этих двоих парнях, единственных в моей жизни, самых главных. Самых-самых.

Они берут меня, присваивают, каждый раз, словно в первый, словно хотят убедить окончательно себя и меня, что назад дороги нет, что мы больше не сможем порознь. И я, задыхаясь в их объятиях, убеждаюсь, очень правильно, очень долго убеждаюсь. Окончательно, да.

Движения Тима становятся все жестче, все грубее, пока, наконец, он, выругавшись по-своему, не кончает, едва успевая выйти.

Ванька тут же перетаскивает меня на себя, валится на спину, сажает сверху, пристально наблюдая, как я, умирая от недополученного кайфа, сама медленно двигаюсь на нем, сходя с ума от перемены позы, от того, как это сейчас ярко, какой он красивый, вот такой, восхищенно разглядывающий мое красное лицо, какой красивый Тим, с отчетливым голодом в раскосых глазах привставший на коленях и жадно обхватывающий губами мои соски по очереди, добавляя остроты в и без того чертовски острый момент.

Оргазм наступает, безумно долгий, когда Тим касается клитора, прикусывает сосок, и Ванька именно в этот момент перехватывает управление на себя, жестко и грубо вбиваясь снизу.

Я вскрикиваю протяжно, выгибаюсь, неистово сжимаясь на Ваньке, и он кончает, хрипло и довольно матерясь.

А потом еще какое-то время держит меня за бедра, не сводя затуманенных кайфом глаз и шепча:

— Красивая, блять… Какая красивая… Ты словно золотая, Вет, словно золотая статуэтка…

— Самая дорогая в моей жизни, блять, — подхватывает Тим, касаясь легко и бережно рассыпавшихся по спине и плечам волос, и это прикосновение так не походит на те грубые, животные движения, с которыми он брал меня только что.

И восхищение в глазах моих любовников — невероятный контраст с нашим грязным, бешеным сексом.

Я перевожу взгляд с одного на другого, неожиданно смущаясь. Это так странно: не смущалась, когда трахали так, что мозги отключались, и чувствую себя неловко сейчас, когда просто смотрят, шепчут такие странные и нежные слова.

Это — словно другой уровень для нас.

Или тот же, просто иная его грань. Как много, оказывается, этих граней. И сколько еще мне предстоить узнать…

— Черт… — Ванька тянет меня на себя, чтоб поцеловать, бормочет расстроенно, — как неохота отсюда выходить…

— Бля, мысли читаешь… — бурчит Тим, забирая себе мою ладонь, целуя и позволяя пальцам забраться в бороду.

— Но надо…

— Надо…

— Забуриться бы куда-нибудь втроем…

— Да…

Они затихают, лаская меня в четыре руки, а я, скатившись с Ваньки и устроившись между ними, наблюдаю за полетом утренней стрекозы.

И хочу, ужасно хочу запомнить этот момент: золотые ребристые лучи солнца, пляшущая в них волшебная пыльца, к сожалению, не способная выполнить мое самое сокровенное желание; стрекоза, отблескивающая крыльями; сладкая нега в теле и руки моих любимых мужчин — сладкими ожогами по коже.

Запоминай это, Ветка. Запоминай так, чтоб потом, в момент, когда все будет очень плохо, извлечь это из памяти и снова захотеть жить… Потому что, если в жизни есть такие воспоминания, то она определенно стоит борьбы.

Я смотрю на стрекозу, летящую по своим делам, и физически ощущаю, как утекают минуты счастья.

И сердце отдает болью, короткой и острой.

Наше время закончилось.

Совсем.

16.01.22

М. Зайцева

— Вета, зайди, — голос Олега в трубке сухой и деловой.

Вздыхаю, сворачиваю на экране презу по новой рекламной компании, отвратительную, кстати, совсем пиар-отдел не рубит ситуацию, и иду на ковер к шефу.

По дороге ловлю парочку сочувствующих взглядов, но больше все-таки ехидных и предвкушающих. Наше величество сегодня изволят быть резко не в духе и орать на всех по поводу и без повода. И, судя по всему, любимые коллеги очень рассчитывают, что и мне перепадет его милости, тем более, учитывая, что вернулась из командировки ни с чем…

Я мягко улыбаюсь в ответ на явное ожидание треша в глазах коллег и иду , выпрямив спину.

У нас опенспейс, и у Олега двери и стены кабинета совершенно прозрачные. Если требуется приватность, то опускаются автоматические жалюзи, которые еще и звук отлично скрадывают.

И сейчас я наблюдаю, как с тихим шелестом скользят вниз серебристые планки, выгибаю бровь, поворачиваясь в Олегу:

— А ты в курсе, какие слухи о нас с тобой ходят по офису?

— А то! — Олег усмехается, приглашает кивком присесть на диван, — сейчас кофе твой принесут.

— Не стоит, — отказываюсь, — у меня и без того сердце стучит слишком.

— Не рановато, старушка?

— Ну… Еще парочка таких вот заданий, и можно гроб заказывать…

Олег хмурится, сразу становясь серьезным.

Это наш первый разговор наедине после моего возвращения, деловой разговор, рабочий.

Я выдыхаю, незаметно пытясь собраться с силами. В принципе, отчет Олег уже видел, кроме него, мне добавить нечего.

Информацию я предоставила практически полную, за исключением, естественно, своих личных обстоятельств.

Исходя из официальной версии, я приехала в город, просмотрела интересующие объекты, затем встретилась с нужными людьми ( список предоставлен вместе с контактами), а затем получила угрозы от серого кардинала, смотрящего города, который, оказывается, там всем управляет. Угрозы физической расправы. Ситуация повернулась совершенно другой стороной, и я честно все расписала. И прогнозы свои о перспективах развития сети в области тоже обозначила. Нулевые перспективы, учитывая неофициальное положение реальной власти.

Про то, что Кабан уже на том свете вместе со всей верхушкой, не написала, естественно. И про свое личное участие в этом мероприятии тоже. Я же не больная.

Из отчета выходило так, что я узнала все от того самого чиновника, с которым встречалась перед тем, как меня похитили люди Кабана. Поняла, что за мной следят и моей жизни угрожает опасность, и спешно покинула город.

Насчет обращения в полицию и прочего бреда, естественно, даже не заикнулась, и Олег, к его чести, тоже. Хотя, он же из такого же городка областного, так что чему тут удивляться. Ситуацию понял сходу.

Дал мне день отдыха, чтоб в себя пришла, и я этот день потратила разумно: сидя в ванной и заливаясь слезами в отходняке. И еще в дополнение бесконечно серфя в интернете в поисках хоть какой-то информации о происходящем в моем родном городе. И не находя! Ничего не находя! Бутылка вина кончилась быстро, и вторая тоже, без снов отрубиться не удалось, и в душном мареве кошмара я плакала и ощущала на себе горячие требовательные руки. И голоса слышала, они хрипели, шептали, ласково и страстно, всякие приятные пошлости и нежности… И утешали, что все будет хорошо…

Но, к сожалению, прятаться всю жизнь в ванной и под одеялом нельзя. Хотя искушение безумно велико.

Потому я собрала сегодня с утра в кучу то, что осталось от прагматичной и наглой стервы Веты, заставила себя не думать, что, возможно, я своих парней теперь только во снах и буду видеть, упаковалась в самый свой стильный и дорогой офисный прикид и пришла на работу.

С утра получила море позитива от гневного рыка Олега на весь опенспейс, прошла к себе и полдня усиленно пыталась работать в ожидании приглашения от босса.

Понятно, что он не дурак и прекрасно понял, насколько мой отчет поверхностный, и теперь будет выяснять реальные недостающие детали.

В целом, я готова в разговору. И все расскажу. Кроме нескольких… моментов, которые никого не касаются.

Олег садится напротив в кресло, прикуривает, кивает:

— Начинай.

— Олег, — вздыхаю я, — в принципе, я все тебе уже написала. Там реально очень все сложно. Понимаешь?

— Понимаю, — говорит он, — не надо было тебя посылать… Я виноват, дурак. Сильно испугалась?

Тут бы мне изобразить дрожащую овечку и на жалость надавить… Но не с Олегом. Он меня, как облупленную, знает.

— Немного, — киваю я, — знаешь, когда тебя преследуют братки, прямиком из девяностых прилетевшие, любой испугается…

Олег никак не реагирует , просто кивает, типа, понял, воспринял.

— Прогнозы сто процентов?

— Пока там Кабан сидит, да, — отвечаю я, — он больной совершенно ублюдок, которому платят все чиновники города… Это провинция, Олег, там все друг с другом повязаны… А у самого Кабана интересы как раз в той нише, которую мы ошибочно посчитали свободной…

— А если на него натравить столичных законников?

— Натравливай, — пожимаю я плечами, — скорее всего, не будет результата. Для возбуждения нужны факты, а их нет. Никто против него не будет свидетельствовать, там половина мэрии на подсосе… Дохлый номер, Олег, надо разворачивать в другое место.

— У меня грант выбит под эти условия… — говорит Олег, и это для меня полная неожиданность. Грант? Интересно, когда собирался мне сказать? И собирался ли?

— Я собирался тебе сказать, — говорит Олег, — просто все решилось, пока ты ездила… Сначала сглазить не хотел, у тебя очень перспективная разработка, я ее отправил чисто на удачу, обозначил условия… И получил, сам не ожидал… И теперь не откажешься…

Я только киваю уныло. За грант придется ответить. Конечно, можно это дело просто на бумаге красиво расписать, так делают, я знаю, осваивая бабки, но где гарантия, что не будет инициирована проверка? Ох, Олег… Нафига?

— Другой уровень бизнеса, — отвечает на мой невысказанный вопрос Олег.

— И что делать теперь?

— Договариваться… Только неизвестно, с кем…

Я ощущаю, как холодеют пальцы. Неужели, уже в курсе, что Кабан умер? Так быстро? Может, и Ваньку с Тимом уже взяли?

Сжимаю кулаки, силой воли прекращая тремор.

Не взяли. Нет.

Они же… Они же очень продуманные, очень хитрые…

Вспоминаю, как они провожали меня на автобус в соседней области, целовали по очереди, наплевав на взгляды окружающих, бормотали, что скоро увидимся, соскучиться не успею… А я, размякнув окончательно, заливалась слезами и цеплялась за них, опять испытывая жуткое ощущение дежавю: я их так в армию провожала когда-то, цеплялась и клятвенно заверяла, что буду ждать. Буду обязательно! Дождусь! Главное, чтоб вернулись. Главное, чтоб живые…

Телефоны они мне не оставили, только денег сунули побольше, сказали, что скоро найдут, вот только вопросы решат…

Как они собирались решать ТАКИЕ вопросы, я не понимала и сейчас тоже не понимаю. Что тут можно решить? Понятно, что они непростые парни, и, судя по обращению к ним обоим Кабана, входили в ближний круг… Но насколько ближний? Их же сто процентов первыми заподозрят в смерти лидера… И накажут. Или свои, или полиция… Я пыталась спрашивать, пыталась разговаривать с ними по этому поводу, предлагая уехать вместе туда, где их точно не найдут, но эти два гада только переглядывались и усмехались. И нацеловывали меня, отрубая всякую критичность мышления.

А я, дура дурой ведь, растерянная и напуганная, в итоге просто позволила посадить себя в автобус. И смотрела, не отрываясь, в пыльное окно, как они стояли, высокие оба, мощные, Ванька чуть выше, чуть тоньше, а Тим — крепче, плечистей… Они стояли и глядели на меня, и лица у них такие были… Черт, меня подкидывало на месте от желания тупо тормознуть автобус и броситься к ним, повиснуть на обоих сразу, словно мелкая обезьяна на здоровенных баобабах, умолить, уплакать, утащить с собой! Ну нельзя же так! Нельзя! Куда вот они? Почему без меня? Почему оставляют опять?

Не знаю до сих пор, как удержалась.

Видно, сработало что-то рассудочное, что еще не до конца атрофировалось от свалившихся на мою тупую голову событий. Оно и затормозило. А еще воспоминание об их взглядах, спокойных, уверенных, мужских таких… Знакомо-незнакомых. Это были взгляды моих друзей детства, легко, без раздумий, встающих на мою защиту. Родные до боли. Те, воспоминания о которых я старалась запихнуть в глубину души и не вытаскивать, чтоб не было слишком больно. И в то же время это были незнакомые взгляды мужчин, взрослых, умеющих отвечать за свои поступки. И, как и в детстве, спокойно встающих на мою защиту.

Боже, чем я это все заслужила? И смогу ли унести?

Выдержать?

— Там рокировка, Вет, — продолжает Олег, и я выныриваю из пучины безумия и страха за своих парней, вскидываю на него больной взгляд, — Кабан застрелен, его кодла прорежена… Это я и сам только утром узнал, прямо перекрестился, что ты успела свалить оттуда вовремя… И, похоже, соваться туда нам сейчас действительно не стоит, там жесткий передел будет… И вот как быть, хер его знает… Мне за этот грант глаз на жопу натянут… Какого хера вообще лез? Ладно, Вет, иди пока, мне надо подумать… Самому туда ехать придется, похоже…

— Я могу…

Я и правда могу. И хочу! Хоть Ванька с Тимом запретили появляться, пока сами не позовут или не приедут, но я не могу ждать! Меня здесь ничего не держит! Вообще ничего! Только с Гешей объясниться осталось. Он вчера работал допоздна, а затем к родне уехал, так что мое эпическое возвращение прозевал.

Но в любом случае, это всего лишь вопрос времени… И работа эта — тоже вопрос времени… Я все равно ничего не соображаю, все мысли там, в родном городе, где остались мои друзья детства.

— Я поеду…

— Надо капитану бабла занести, — я отрываюсь от ноута и смотрю на Тима.

Он кивает, берет телефон, быстро набивает сообщение.

Затем аккуратно вносит данные по расходам в таблицу. Я в который раз поражаюсь реинкарнации бухгалтера в своем друге, но не комментирую.

Главное, что получается у него хорошо. Куда лучше, чем у меня. В нашем тандеме я — главное крикливое звено, бронебойная тупая машина, а Тим — спокойный серый кардинал. И только я знаю, чего ему это спокойствие стоит.

Отворачиваюсь, погружаясь в свою работу, перепроверяю в очередной раз присланные юристом доки на собственность.

Сегодня последний штрих, итог нашей работы. Сегодня мы с Тимом официально становимся единственными владельцами сети магазинов и СТОшек Кабана. И это только верхушка айсберга.

Мы все же успели, урвали буквально в последний момент, и я уже миллион раз поблагодарил свою и Тимкину чуйку. Не зря мы начали запасные аэродромы готовить еще год назад. Потихоньку, полегоньку, так, чтоб ни одна проверка не нашла, ни один случайный взгляд не просек.

Кабан не зря нас хвалил, не зря считал кем-то вроде вундеркиндов, юных гениев. Он думал, что мы до конца жизни будем благодарны за предоставленную возможность… В принципе, не ошибся, мы реально благодарны. До конца жизни. Его жизни.

Его наследство — это не только бизнес, но еще и связи. Не все нам удалось восстановить, но многое. А остальное… Наживем, какие наши годы.

Главное, что про наше участие в мероприятии по устранению прежнего лидера никто не чухнул. И это прямо удача невиданная, чистая случайность, когда все звезды в одном месте сходятся. Редко такое бывает, а все же бывает.

Кабана сильно его паранойя подвела, очень уж он не уважал всякие камеры и скрытые сьемки, еще с тех пор, как по первой ходке влетел, недолюбливал. И потому его здоровенный дом, больше похожий на мавзолей, который реально стал последним пристанищем, не был оборудован ничем современным. А народ, который нас мог видеть, мы положили в той комнате. Ладно так получилось. На хапок взяли, и прямо свезло. Не иначе, удача наша с нами была.

Вспоминаю, как смотрела на нас Ветка, как на меня смотрела, когда стрелял в Кабана в упор…

И улыбаюсь. Удача наша. С нами.

Поднимаю взгляд от экрана и вижу, что Тим смотрит на меня в упор. И, вот зуб даю, что тоже вспоминает тот вечер и ту ночь сумасшедшую, закруглившую все, что происходило между нами тремя. Закруглившую, но не завершившую, а замкнувшую в круг. В вечный двигатель.

Как она там?

Прошло уже три дня, мы хотели раньше вырваться, но никак. Нельзя сейчас было бросать город, если, конечно, хотели оставить его за собой. А мы хотели.

И потому сидели на задницах ровно, хоть и душа рвалась, и сердце было не на месте. Опять повторялась ситуация, наша подружка в столице, далеко от нас, и связи никакой…

Хотя, существенные отличия имелись: теперь мы ее не потеряем. Просто время нужно. Нам нужно время и она нужна в безопасности. Чем меньше ее с нами свяжут в ближайшие полгода, тем будет лучше.

Мы не питали иллюзий, понимали, что на такой кусок, который хапнули мы, будет много желающих. И нас будут испытывать на прочность. Слишком молодые, слишком борзые… И Ветка в этой ситуации становилась нашим слабым местом.

Нет уж, пусть сидит в своей столице… А мы тут решим и приедем. Может, даже на этой неделе… Надо же разъяснить ее жениха непонятного. Хотя, я больше чем уверен, что его там уже нет и в помине. Ветка не из тех, кто будет прыгать по постелям. А, учитывая, как мы прощались в последний раз, понятно было, что ни о каком женихе речи не пойдет. Я был в этом уверен, но с Тимом не разговаривал на всякий случай на эту тему. А то мало ли… Накрутим друг друга и охереем. А нам пока нельзя. Надо голову трезвую иметь…

Тим достает из сейфа пачки денег, пересчитывает. Слепота капитана, расследующего убийство Кабана, стоит дорого, но она того стоит. Тем более, что мы не особо и усердвуем. С этим капитаном мы учились в одной школе, в параллельных классах, так что это, можно сказать, спонсорская помощь, безвозмездное пожертвование в фонд доблестных органов. Никому не выгодно затягивание процесса. Кабан был редкой гнилью и доигрался: свои же пристрелили. Это официальная версия, и она же — неофициальная.

Мы с Тимом зря опасались, что будут разыскивать реальных убийц. Некому оказалось разыскивать.

На Кабана было похер: он всем ужасно надоел, и официалам, и коллегам по теневому бизнесу, так что все случилось как нельзя вовремя. И в то же время — неожиданно для большинства, что было для нас с Тимом на руку.

Пока все раскрывали рты и прикидывали, как лучше хапнуть кусок империи, мы с Тимом все поджали себе.

Утром, проводив Ветку на автобус, вырнулись в город и сразу рванули на работу. Там узнали новости, которые для нас были нихера не новости, и шустро завершили переоформление. И потом сутки сидели, ожидая реакции… И не дождались.

Капитан, которого кинули на это дело, по секрету рассказал об официальной, полностью устроившей нас версии убийства Кабана. И нам осталось только намекнуть, что все всем довольны. И подкинуть немного радости человеку, чтоб и он тоже доволен был. За эти пару суток мы развили бешеную деятельность, обновляя и возобновляя все связи Кабана, давая понять, что все договоренности в силе, все дороги и пути актуальны, все проценты будут выплачиваться в прежнем объеме. И про все обязательства мы помним. И про долги тоже.

Короче говоря, на редкость бескровно все произошло, и, вполне возможно, что зря мы так перестраховывались и отпускали Ветку в холодную и далекую столицу к непонятному женишку, при одной мысли о котором все внутри каменело.

Может, просто поехать и забрать ее?

Каким образом мы будем делить ее тут, между собой, вопрос , конечно, актуальный, но второстепенный. Лично мне важно , чтоб она под боком была. В зоне досягаемости. Шкурный такой интерес, голодный. Оно и понятно, столько времени упустили, идиоты… По своей вине!

И так бы и не наладили ничего, не переубедили бы нашу подружку, если б не случай. Вовремя Кабан подох, сука, хоть тут дело хорошее сделал.

Мы с Тимом не разговаривали вообще на эту тему, раз и навсегда решив, что всему свое время. Сейчас надо удержаться на плаву, а потом уже можно и в личное поиграть. Первым делом, блять, самолеты…

Я наблюдаю за Тимом, убирающим купюры в сумку, и думаю о том, что, в принципе, меня все устраивает. И даже между нами тремя. Если раньше я на говно исходил, едва только представлял Ветку с ним, то сейчас все как-то успокоилось. И вывелся главный алгоритм: чтоб она была рядом. Не важно, только со мной или со мной и с Тимом. Если ей хочется так, пусть будет так. Это все не важно. В конце концов, он — мой единственный брат. А она — моя единственная любовь. Я не хочу лишаться никого из них. И хочу, чтоб они были рядом. Всегда. Вот такая простая арифметика.

Неправильная, но кому какое дело? Мне похуй, Тиму похуй, Ветке… Ветке тоже похуй. Если сейчас нет, то будет. Мы с Тимом убедим.

Почему мы должны отказываться друг от друга? Из–за чего? Из-за кого?

Наша жизнь, такая короткая, зачем ее делать сложнее, чем она есть?

Я хочу поделиться с Тимом своими философскими мыслями, хоть и не время, и, вроде, не планировал, но не могу ждать, а то вдруг забуду те слова, что так красиво складываются сейчас в башке, но не успеваю.

Тихий хлопок и звон стекла.

Я оторопело смотрю, как на груди Тима расплывается красное пятно. Он удивленно разглядывает быстро пропитывающуюся кровью рубашку, переводит взгляд на меня, и в глазах такое странное выражение… Словно прощается. Спокойно, с полуулыбкой.

Я знаю, что буду до конца жизни эту полуулыбку в кошмарах видеть. И еще знаю, что нихера не позволю этому придурку так просто сдохнуть.

Звук повторяется, но я опережаю, в полете сбивая Тима с ног и прикрывая его собой от осколков стекла, летящих сверху на нас.

Он смотрит на меня, не мигая, а я тихо матерюсь, запрещая ему подыхать. Я не позволю, блять! У нас только-только все налаживаться начало! Это все пиздец, как неправильно! А, значит, и не будет такого!

26.01.2023

Ванек курит у окна палаты, наплевав на запрет медперсонала, прижимает к уху телефон, слушает и периодически что-то отрывисто рычит в ответ.

Судя по тональности рычания, его крепко заебывают дураки на том конце линии. И вообще все заебывает. Оно и понятно, я тут валяюсь, а он все на себе везет. В такой жесткий момент, переломный. Не хочешь, а охереешь…

Я, видно, чем-то себя выдаю, может, моргаю слишком громко, потому что друг тут же поворачивается, палит меня и отрубает связь.

Подходит ближе, смотрит внимательно, пряча небольшую дрожь в губах:

— Ну че, живой, сучара?

— Не дождешься… — хриплю я, пытаясь растянуть губы в усмешке.

— Не геройствуй, тебе еще не меньше недели бревном лежать, говорят, — тут же прерывает мои попытки в мимику Ванек, — сейчас врача позову.

— Сколько? — спрашиваю я, имея в виду , сколько я так пролежал. После ранения я уже приходил в себя и даже пытался разговаривать с Ваньком, а потом мы оба получили нагоняй от врача. Я — за активность, не положенную вчерашним трупам, а Ванек — за все в комплексе, в том числе и за курение в палате.

Я это еще хорошо помню, а потом только провал темный.

И вот второе пробуждение, и опять Ванек рядом. А принципе, я и не сомневался. На его месте поступал бы так же.

— Два дня, блять, — правильно понимает меня Ванька, — я поседел за это время.

— Ветка? — следующий мой логичный вопрос.

— В Москве, пыталась сюда приехать, а я сказал ее боссу, что с бабой тут никто говорить не будет. И вообще нам не до них пока.

— А ты…

— Да не болтай ты! — злится Ванек, — тебе нельзя, дураку! Сам все скажу сейчас. Она работает, с нами не связывается, мы же запретили… Послушная девочка…

Я не могу сдержать улыбки, вспоминая, какая она послушная и одновременно норовистая и дикая, кайфую от горячих картинок в башке. По телу идет тепло, даже покалывает в пальцах чуть-чуть, давая понять, что все живое, все хочет радоваться.

Тут же сбоку что-то принимается пищать, Ванька бледнеет и рвет за врачом. А я пытаюсь взять себя в руки и перестать думать о Ветке, потому что, судя по всему, это на нее такая реакция у механизма долбанного.

Когда появляется врач, которого чуть ли не на руках вносит Ванек, уже нихера не пищит. Я лежу с закрытыми глазами и, судя по всему, это еще больше пугает моего друга, потому что он начинает рычать сдавленно:

— Бля… Бля-бля-бля… Брат… Брат, ты че? Доктор…

— Отойдите немедленно, — спокойно обрывает его врач, — все в порядке с пациентом.

— А че он тогда?..

Я открываю глаза, усмехаюсь, и Ванька с огромным облегчением начинает материться, пока доктору не надоедает это все и он строго не прикрикивает, указывая, что тут не рынок, а больница.

Ванька затыкается и покорно отходит в сторону, давая возможность доку оценить ущерб и проверить по приборам, насколько со мной все хуево.

Судя по слегка нахмуренным бровям, все не так , чтобы жутко, док что-то пишет у себя в планшете, повторяет лишний раз, чтоб не волновался и не дергался, затем, предупреждающе посмотрев на Ванька, выходит.

— Слышь, ты давай больше так не делай, — сдавленно говорит Ванек, вытирая со лба испарину, — я сам чуть не сдох. Вот бы Кость порадовался…

— Кость, все же? — вылавливаю я нужную инфу.

— Ага… Сучара… На че надеялся?

Я только выдыхаю. Мотивы, в принципе, понятны, но не особо важно это сейчас. Кость — это один из бывших торпед Кабана, такой же отмор, что и наш очень вовремя сдохший пахан. В самый важный момент Кости как раз две недели не было в городе, а когда вернулся, получил говна на лопате. Все эти дни, пока мы в Ваньком шустрили и переписывали на себя весь бизнес Кабана, он периодами ломился в нашу компанию и пытался качать права, типа, после Кабана он тут в законе и главный наследник всей его империи. И не понимал, урод, что сейчас уже не то время, не та жизнь, и на его замшелые претензии всем насрать. Влияния и власти Кабана у него отродясь не водилось. Кабан был в законе, да. А этот тупо мелкая шавка.

Мы знали, что Кость пытался подмять под себя хотя бы что-то, но не сумел, там уже все схвачено было, потому с ребятами из бизнеса диалога не сложилось. А с официальными лицами этот зэчара бывший даже разговаривать не умел, его просто лесом послали, выразив нам свое недоумение способом ведения бизнеса. Ванек разозлился на прыгающего под ногами придурка и натравил на Кость ментов, те его прессанули… И, наверно, это как раз и послужило последней каплей. Нет человека, нет проблемы, ебать. Привет решениям вопросов а-ля девяностые.

— Он думал, что, если нас уберет, то автоматом встанет вместо? — продолжает рассуждать Ванек, — я просто других причин не нахожу. Всегда идиотом был… Безбашенным. С кем, блять, приходится работать?..

— А он не колется? — уточняю я, понимая, что Кость запросто пойдет в отрицалово, это у них за крутость считается.

— Так он свалил, — огорошивает меня Ванек.

Я закрываю глаза, пытаясь сквозь муть в башке прикинуть перспективы. И самую главную, самую жуткую:

— Ветку сюда вообще никаким боком…

— Да не дурак…

— Этот урод тупой, но хитрый.

— Не напрягайся. Я с ней все это время даже не разговаривал. Она не в курсе, что тебя подстрелили. На меня выходили ребята из ее компании, я жестко дал понять, чтоб никаких баб тут не было, типа женщина — не человек, и так далее…

Мне нечего добавить, все правильно брат сделал.

Пока тут не утрясется, пока Кость не поймают, пока хоть чуть-чуть просвет не наметится…

Как она там? Отправила своего женишка в далекое путешествие?

Очень надеюсь, что да. Потому что если нет… Мы же приедем.

Если она думает, что мы ее отпустили, то плохо она нас знает…

Но она так не думает.

Потому что хорошо нас знает.

— Вета, давай все же поговорим, — голос Геши в динамике напряженный, а тон настойчивый. Я прямо удивляюсь, он во времена нашего конфетно-букетного периода так не настаивал, а тут что-то невероятное просиходит.

— Геш… — мне не хочется его обижать, правда, он ничего не сделал плохого. В отличие от меня, со всех сторон неправой. Не он же мне сразу с двумя бабами изменил… Или мужиками… Ха-ха… Смех внутри получается тоскливый и желчный, как и мое настроение в целом. Но я не хочу вываливать это все на бывшего парня, хоть он и бьет все свои рекорды по упорству, домогаясь меня уже третий день по телефону. А один раз даже возле офиса подловил… — Нам не о чем говорить, пойми. То, что мы не вместе, только моя вина, не твоя. Я просто тебя разлюбила, так бывает. Хорошо, что до того, как мы успели в загс забрести… Прости меня и не звони больше.

— Так не бывает, Вета, — настаивает он, довольно жестко кстати, чем опять удивляет безмерно, где Геша и где жесткость? — Буквально две недели назад все было хорошо, мы планировали путешествие, помнишь? В Испанию? И вдруг ты без разговоров съезжаешь от меня… Тебе что-то наговорили? Кто? Не верь никому!

А вот это уже интересно… Было бы. Раньше, не сейчас. Сейчас мне вообще по барабану его мелкие грешки… Просто смех мой, тоскливый, нерадостный, прорывается наружу:

— Геш… Боже мой, да не пались ты так… Давай нормально разойдемся, без грязи…

Я кладу трубку, а затем, подумав, блокирую его номер. Вот до последнего не хотела, считая, что это не по-человечески, глупо и неправильно. Мы можем остаться знакомыми, хотя бы кивать друг другу при встрече, современные же люди… Но не получилось.

У меня вообще что-то не получается в последнее время ничего…

Начиная с работы, потому что после командировки и событий, в ней произошедших, на работу вообще не стоит, и я ощущаю себя не привычной Веткой-сукой, а рыбой, выловленной и брошенной на берег. Рот раскрываю, дышать пытаюсь, а привычной среды для жизни нет. Раньше была, а сейчас… Сейчас мне показали, что это значит — дышать правильно, дышать для жизни.

И все, что было раньше, словно суррогат теперь. На несколько минут можно им пользоваться, а вот дальше… Только умирать…

Сжимаю виски пальцами, пытаясь унять боль.

От Тима с Ванькой никакой информации… Уже неделю. Я схожу с ума, реально схожу.

И нет, не от того, что не знаю совсем ничего… Знаю. Кое-что. Они общаются с Олегом. Он называл фамилию Ваньки, с удивлением рассказывая мне, что именно этот парень, похоже, перехватил весь бизнес Кабана. Про Тима он ничего не говорил, но Тим, похоже, в тени всегда. Насколько я поняла из их с Ванькой обрывков разговоров, они оба были этакими теневыми генералами у бандита старой формации. Крутили ему бизнес по-новому, чтоб за трендами успевать и бабло серьезное рубить… И, похоже, очень хитро крутили, раз оставили себе лазейку, и даже не лазейку, а четкую такую трассу, по которой можно будет съехать со всем барахлом в случае… Вот в таком именно случае, который и случился.

Это понятно.

Непонятно другое: почему они жестко отказываются меня там видеть? Почему на запрос Олега, которого я еще в начале этой недели, едва вернувшись и придя в себя, продавила на вторую командировку туда, Ванька ответил грубым, немотивированным “нет” ? Причем, грубым, как я понимаю, на грани хамства. Олег в тот день не поскупился на эпитеты для “одуревших в край провинциальных дебилов” , когда положил трубку и вызвал меня к себе.

С пристрастием поспрашивав про Ваньку, которого я непременно должна была, оказывается, внести в список контактеров в предоставленном отчете по командировке, и матерно поставив на вид, когда сделала удивленные глаза и заявила, что знать не знаю, кто это такой, босс пояснил, что путь мне на родину пока закрыт, потому что “эти провинциальные рожи в прошлом веке живут и баб воспринимают только с раздвинутыми ногами”...

На этой фразе он осекся, с прищуром оглядел меня, от коленок, обтянутых тонким капроном, до груди, упакованной в белую рубашку, дрогнул ноздрями, но, натолкнувшись на мой жесткий взгляд, вздохнул:

— Не твой вариант, конечно…

Ну, блин, спасибо! За столько лет безупречной работы и нарабатывания имиджа холодной стервы, впервые посмотрел на меня в таком ракурсе. И то отмел глупую мысль.

— Сам поедешь? — скрывая дрожь в голосе, спросила я, но Олег опять выматерился с досадой, а затем пояснил свое раздражение:

— Нет, у них там опять стреляют… Пока все не уляжется, смысла нет. Может, этого генерала теневого прикончат, а договариваться придется с другим уже. Чего зря ездить? А ты иди работай.

И я пошла. Охренев от услышанного, едва переставляя ноги, едва сдерживая лицо.

Проползла мимо своего стола в опенспейсе к офисной кухоньке и там закинулась чистым коньяком. А потом добавила успокоительных.

Постояла, закрыв глаза и изо всех сил не представляя, что там происходит, в моем городе, тормозя себя, чтоб не заорать во весь голос от ужаса, невозможного ужаса, сковавшего все внутри в ледяной кулак. А в кулаке этом — мое сердце. Мертвое. Если с ними что-то случится… Я же умру. Осознание этой простой мысли потрясло.

Так ведь не бывает, Ветка… Правда не бывает. Ты же жесткая сучка, тебе на все плевать. Не на все. На них не плевать, хотя целых пять лет сознательно давила в себе эти эмоции. Сознательно не жила.

И только сейчас поняла, что значит, дышать, жить по-настоящему. Жаль, так поздно. Жаль, так мало.

Мне надо ехать к ним, правда надо, но… Но куда я поеду? Подставлять их? Они ведь не просто так меня как можно быстрее убрали оттуда. Они не просто так настолько жестко отказали Олегу в моем приезде.

Конечно, будь я чуть-чуть поинфантильней, потупей, поэмоциональней, я бы плюнула на их запрет и поехала… Тем самым подставив единственных важных для меня людей, сделав их слабыми в самый серьезный момент жизни.

Мне было бы легче, потому что рядом с ними. А им?

Наверно, хорошо, что я не такая…

Для них хорошо.

Для меня — плохо.

Я даже не могу себе позволить тупо набухаться и отрубиться в пьяном угаре, просто потому, что , не контролируя себя, способна умотать к ним…

А этого делать нельзя.

Им сейчас непросто, и единственная моя помощь — не мешать и ждать.

Я заполировала таблетки еще одним глотком коньяка, наконец-то почувствовала, что могу дышать, и пошла работать.

Крик Олега про мою некомпетентность и “сучьих провинциалов” слышал весь опенспейс, и я, чисто из уважения к своей выстраданной репутации, не могла позволить коллегам топтаться на своих костях.

Тем же вечером я, получив смс от Геши о приезде, собрала свои вещи и съехала от него в отель. Разговаривать лично и объяснять ситуацию сил не было, потому ограничилась кратким “ надо пожить отдельно, сложный период, я виновата, ты нет, сорри”. Ну, или что-то в этом роде. Конечно, отдавала себе отчет, что поступаю по-скотски, но реально души еще и на это не хватило.

И вот теперь пожинаю плоды своего малодушия.

Нельзя бросать человека, с которым прожила год в одном пространстве, по телефону. Карма настигнет.

Я откладываю телефон в сторону и, помедлив, открываю новостной портал родного города, на котором, естественно, нихера не нахожу. Только благость: мэр куда-то выехал и посадил очередное дерево, прокурор куда-то выехал и посадил очередного преступника, у городской больницы местный самородок раскрасил стену граффити, и так далее. Никакой информации том, что реально происходит в городе.

Открываю паблики в соцсетях, скролю тупые новости и море глупостей: кошечки, собачки потерянные, кого-то обхамили в транспорте, что-то где-то украли и прочее…

Сердце успокаивается ворохом этих ненужных слов, словно осенними листьями, что кружат в октябре, спокойно и плавно. Может, все нормально? Ванька же рулит всем. А то, что стреляют… Может, просто стреляют… Не обязательно в них.

В общем ворохе новостей случайно тыкаю на комменты под одним из постов про больницу, и там наталкиваюсь на диалог. Двое мужчин рассуждают про палаты и пациентов.

— Да там один из кабанят валяется, в випке.

— Там разве? Ходили слухи, что уже на городском.

— Не, живой. А вот стрелок дохлый.

— Откуда знаешь?

— От верблюда.

Я с ужасом вчитываюсь в слова, которые прямо на моих глазах появляются и тут же исчезают. То ли админы паблика трут оперативно, то ли сами собеседники понимают, что не в личке, а у всех на виду, и спешно убирают за собой.

Через мгновение диалога нет, а я сижу, уставившись безумным взглядом перед собой и гоняю страницу вверх и вниз, выискивая участников чата, которые только что разговаривали про “кабанят” и “стрелка”. И не нахожу! Никого!

Мне от постоянного закидывания коньяком с таблетками поплохело так, что стала глюки ловить? Или что?

Дышать опять не получается, я открываю рот, словно рыба, в глазах темнеет.

Кабанята… Это про моих парней. Это точно про них! Стрелок… Боже!

Я хочу сорваться с места и бежать к Олегу, чтоб вытрясти из него все, что он знает про стрельбу и жертвы, но не могу встать. Просто ноги не слушаются, шум в ушах…

Кто-то из кабанят… С Ванькой Олег говорил… Значит, Тим? Тим???

— Я тебя уволю, Вета! — Олег злится, повышает голос, бросает на стол телефон, затем, косо глянув на настороженные лица подчиненных в опенспейсе, скалится, мгновенно пробуждая в сотрудниках помноженное на десять рвение к работе, тыкает на кнопку закрытия жалюзи.

Я едва заметно вздыхаю. Значит, будет сейчас долгий разговор… А мне не надо разговора! Мне надо отпуск за свой счет! Или, блин, увольнение! Потому что плевать внезапно на карьеру, на работу, на купленную в ипотеку квартиру в стадии котлована!!!

У меня все мысли не здесь. Все там, в моем родном городе, опять затянувшем в свои сети, словно коварная росянка неаккуратную мушку!

Я все равно не живу, так зачем мучиться?

И в кабинете босса сейчас нахожусь только из чувства глубочайшей благодарности за все, что сделал для меня, и такого же глубочайшего уважения к нему, как к личности, как к на редкость цельному, правильному мужику. Я редко про кого могу сказать, что уважаю. Про него — могу. И потому не отделалась просто заявлением об увольнении, хотя это был бы самый простой способ стать свободной, а пришла к нему и пытаюсь договориться.

Но Олег, похоже, с самого утра задолбанный проблемами, не проявляет нужной эмпатии и привычно пытается давить чисто по-доминантному.

А, когда не выходит с наскоку, решает пойти другим путем и уговорить.

— Сядь, Вета, — сухо кивает он мне на стул, но я не собираюсь задерживаться долше положенного, потому не принимаю его приглашения.

— Мне надо ехать, Олег, — нейтрально говорю я, — личные обстоятельства.

— Вета… — он раздраженно откатывается в кресле, встает и обходит стол, двигаясь ко мне, — ну какие обстоятельства? Про твою мать я знаю, предлагал помощь… Что-то с ней срочное?

Я не собираюсь его обманывать и манипулировать ложной информацией про мать, а потому отрицательно мотаю головой.

— Ну а что может быть важнее? Какие личные обстоятельства еще? Ты понимаешь, что нужна мне здесь? Ты понимаешь, что у меня, блять, все рушится? У меня этот гребанный грант костью в горле, а еще “Мефис-авто” открывают филиалы в пяти наших регионах! Наших! Ты понимаешь, что там будет? Ты понимаешь, что надо полностью перестраивать маркетинг? Кто мне будет это делать? Витя? Или дуболом Костик? Мне вообще не на кого положиться, они совершенно не умеют работать, идиоты!!! Одни идиоты кругом!

Он специально повышает голос, чтоб идиоты ознакомились с позицией начальства по их личностям, с легким удовлетворением прислушивается к полной тишине за стенами кабинета, кивает, затем поворачивается ко мне и говорит уже тише, спокойней:

— Вета… Не дури. Я тебе собрался предложить должность директора по маркетингу. Не просто один проект, а весь холдинг… Это перспективы, масштаб, да что я тебе говорю, сама все понимаешь!

— Олег… — я выдыхаю, собираюсь и отвечаю спокойно и жестко, — у меня личные обстоятельства. Если не хочешь давать отпуск за свой счет, увольняй. Без отработки. Мне надо уехать прямо сегодня.

Он смотрит на меня пару секунд, потом разворачивается и идет к своему столу.

Садится, щелкает мышкой и говорит так же , как и я , спокойно и жестко:

— Увольнение сегодняшним числом, без отработки, без выплаты компенсационных, тринадцатой и процентов по проектам. Чистый оклад.

Киваю и выхожу.

В принципе, вполне справедливо, я его подставила своим увольнением, он отыгрался материально.

Общаться мы, конечно, после такого, не будем, но и фиг с ним.

В любом случае, я уже не здесь.

Не обращая внимания на внимательные взгляды коллег, иду к своему месту, молча сгребаю немногочисленные вещи в сумку и, кивнув всем на прощание, выхожу.

Хочется бежать, если честно, просто лететь впереди себя, потому что есть ощущение, что не успеваю! Никак не успеваю!

Тим в больнице… Он точно в больнице! И я даже знаю, в какой! И я молю бога, чтоб он был в сознании, чтоб с ним все было хорошо! С ним точно все хорошо, о чем это я? Точно!

Потому что если с ним плохо… То я сделаю все, что было хорошо. А потом сама его прибью. И Ваньку тоже.

Самолет вылетает через три часа, мне удается купить билет в последние минуты буквально, еще на своем рабочем месте.

С собой не беру ничего, только маленькую сумку с личными вещами, остальное сдаю на хранение в багажную комнату отеля.

Там тоже не особенно много, три сумки всего… Вся моя пятилетняя жизнь в столице. Все, чем разбогатела. Ну, и еще котлован на месте будущего дома…

Смешно, что я буквально несколько недель назад ценила это все, думала, что хорошо устроена, что чего-то добилась, что мне есть, ради чего столько работать…

А в реальности все так просто: карьера — фикция, тебя уволят в любой момент. Это сейчас мне надо было, по своей воле ушла. А если б не по своей? Подсидели, не справилась бы с задачами, еще что-то? Это такое эфемерное достижение, что сейчас даже смешно думать о своем заблуждении… Вещи? Какие вещи? Кому они нужны, эти вещи? Все, что мне необходимо в жизни, уместилось в дамскую сумку. Квартира… Это вообще не обсуждается.

Вот и получается, что пять лет моей жизни были туманом, который слетел, пропал без следа, стоило возникнуть чему-то действительно важному, серьезному…

Не надо было мне уезжать от них. И с самого начала не надо было. И потом тоже. Дура, какая дура! А если он уже… А если…

Самолет от столицы до моего города летит час, и я весь этот час я не смыкаю глаз, не могу есть, пить, читать. Только смотрю в окно, на пролетающие внизу облака, с виду такие плотные, что кажется, будто по ним можно ходить.

Я думала, что можно.

Я ошибалась и теперь падаю со все большим ускорением.

Надеюсь, меня поймают, не позволят разбиться о жестокую реальность.

Пусть хотя бы у самой земли…

— Да все нормально, — я, с легкой гримасой боли, встаю с больничной койки, перехватываю мобильный в другую руку, топаю к окну, — сегодня поеду домой… Отчеты я видел, да. И вопросов много по ним.

— Да сидел бы ты на жопе ровно, а?.. — ленивый голос Ваньки льется из динамика, я прямо представляю, как он сидит в своем кресле, развалившись или, может, даже крутясь, словно маленький, в одну и другую сторону. — Хватить людей кошмарить…

— Это они меня раскошмарили той хуйней, что прислали, — усмехаюсь я, отыскивая заначку с сигаретами, — я глянул, чуть не поседел… Как еще магазы на плаву с такими доходами и таким расхождением…

Подкуриваю, затягиваюсь легонько.

Врач строго запретил, орал и матерился. А, когда Ваньку поймал на той неделе курящим, вызверился и запретил ко мне приходить.

Пришлось долго извиняться бабками.

Я, кстати, так и не понял, почему мне-то запрещено. Легкое не повреждено, внутренние органы, кстати, тоже в порядке, пуля прошла ювелирно. Ну, или я везунок по жизни. В принципе, последнее сто процентов верно.

Конечно, крови потерял, да и пуля застряла в груди, пока извлекали, пока туда-сюда… Ванька сильно напрягся.

А я, когда в себя пришел, порадовался, что Ветку отправили, и никто не в курсе про нее. Можно не стесняться в реакциях.

И вот теперь уже все в порядке, потому что на мне, как на собаке, и пора приступать к работе. А! И дополнительно проредить стройные ряды проклятого наследия Кабана. Ванька с основными и самыми тупыми фигурантами уже разобрался, да и Кость нашли и уже убрали так далеко, что только вперед ногами выйдет на свободу. Но полно же других, из тех, что поумнее и похитрее. Крысы, они везде крысы, и такие самые опасные.

Думаю, без них не обошлось ни покушение на нас с Ванькой, ни явный саботаж в работе сети сейчас.

От нервов и мыслей затягиваюсь сильнее, чем нужно, кашляю.

— Эй, ты там куришь, что ли? — подозрительно уточняет Ванька, — а ну убери, мудак!

— Не курю, просто закашлялся… — вру я, — сам мудак.

Ванька в ответ начинает громогласно крыть меня матом, рассказывая все, что думает об умственных способностях и прочем, я согласно киваю, периодически вкусно затягиваясь сигаретой, а затем поворачиваюсь к открывшейся двери, и воздух в груди пропадает.

— И вообще, я не собираюсь больше за тебя впахивать! Охуеть, ты устроился!.. — голос Ваньки пропадает с радаров, а я смотрю на застывшую в дверях Ветку.

Мою Ветку. Нашу Ветку.

Она стоит, не двигаясь и не моргая даже, и это так похоже на глюк, что я зажмуриваюсь и роняю сигарету.

А затем открываю глаза…

Ветка. Ветка!!!

— Мудак!.. — выдает трубка, а я тихо говорю, не отрывая взгляда от бледного лица Ветки:

— Ванек… Ехай в больницу давай…

— Че такое? — мгновенно напрягается Ванька, — че? Тим? Тим!

Но я уже не слышу. Кладу трубу на подоконник, забыв отрубить связь, и Ванька оттуда орет матом, умоляя ответить.

А затем отключается.

И я отключаюсь.

Делаю шаг к ней, жадно пожирая взглядом в поисках изменений во внешности.

Их нет, изменений.

Все такая же роскошная. Столичная.

Дежавю — мое охерение, когда первый раз после пятилетней разлуки увидел… Сейчас — еще круче.

Волосы волной, взволнованно горящие глаза, губы приоткрытые… Белая-белая кожа, оттененная светлым свитером. Джинсы. Каблуки. Тонкие пальцы стискивают телефон…

И дышит тяжело, грудь волнуется, я смотрю в глаза, но вижу все. Все в мельчайших деталях. А как по-другому?

Шагаю еще, и Ветка, неожиданно жалобно искривив губы, тянется ко мне обеими руками, обхватывает за шею и порывисто прижимается всем телом.

Я тут же сгребаю ее в объятия, стискиваю так, что тело прорезает болью, но это кажется вообще не важным в такой момент.

— Тим… Тим… Боже… Я чуть не умерла… — Ветка всхлипывает, утыкается мокрыми губами мне в шею, и по телу несутся дикие волны кайфа, волоски на руках встают дыбом, и трясет, словно в лихорадке.

Только сейчас начинает доходить, что она в самом деле здесь, со мной. И облегчение пополам с досадой на непослушание. И радость, все это перекрывающая. Невероятная радость от того, что она такая непослушная, такая сумасшедшая, неправильная.

— Дурочка… Это мои слова должны быть, — смеюсь я, жадно тиская ее везде, где только достаю, и испытывая просто непередаваемые эмоции. Я не могу их назвать, у меня в голове нет таких слов, которые даже в маленьком проценте смогли бы охарактеризовать то, что сейчас ощущаю.

Но я всегда был не особым фанатом слов. Как-то действиями привычнее и вернее.

И я действую.

Сжимаю крепче, что-то шепчу ей утешительное, ласковое, самое ласковое, что только приходит в голову, а сам дурею от запаха ее, от сладкого шепота мокрых из-за слез губ в шею, от того, что льнет ко мне с таким отчаянным желанием, как никто и никогда на свете.

Клянусь, если б знал, что такое будет, то позволил бы себя еще разок подстрелить!

Тяну ее в сторону кровати, закрываю дверь ногой, и Ветка поддается, кажется, вообще не соображая, что происходит.

Она как-то послушно и безвольно обмякает в моих руках, и складывается ощущение, что всё это время была на острие нерва, навоображала себе фигни всякой страшной, напугалась до ужаса, а сейчас, увидев меня не при смерти, а вполне себе стоящего, ругающегося по телефону и курящего, офигела и сломалась. Так бывает, когда требуется все усилия приложить, чтоб достичь чего-либо. А стоит только получить желаемое, и все, шарик лопается.

Вот и Ветка моя тоже так…

Но я ее сейчас оживлю. Накачаю.

Кровать в вип-палате очень даже хорошая, большая, да даже если б и маленькая была, похер. Мы не спать собираемся.

Я сажусь, тяну Ветку на себя, заставляю лечь сверху, глажу, веду губами по шее, прихватываю волосы на затылке так, чтоб удерживать голову и видеть ее лицо.

Смотрю и не могу насмотреться. Невероятное что-то. Это в реальности происходит? Да?

Оказавшись на кровати, Ветка немного приходит в себя, легко упирается ладошками мне в живот, опасливо, осторожно, стараясь не задеть перевязку, не надавить.

— Ты что? — шепчет она испуганно, — ты что? Тебе же больно?

— Больно, — соглашаюсь я, — потому что целовать перестала…

— Тим… Ты невозможен… — она пытается вырваться, соскольнуть с меня, но я не пускаю. Какое соскользнуть? Нет уж! Пусть сидит! Чуть толкаю ее снизу, и глаза Ветки, и без того безмерно удивленные, еще сильнее расширяются. Ощущаешь, что там такое, да?

— Вет… Ты непослушная засранка… — хриплю я, — какого хера ты тут?

— А где я должна быть? — она сводит брови одновременно хмуро и жалобно, — вы, сволочи… Ни слова… Ни звонка… Случайно узнала… Чуть с ума не сошла…

— Явно сошла, — я оглаживаю ее бедра, не удержавшись, стискиваю посильнее так, что она слабо ахает и прикусывает губу, — сказали сидеть на жопке ровно и не лезть сюда… Сказали, как все решим, приедем…

— Дураки… — всхлипывает она, невольно ерзая на мне и отправляя в персональный ад, потому что трахать ее хочется дико, а нельзя пока… Или можно? — Решальщики… А если бы вас убили обоих тут?

На последнем предложении ее голос дрожит, а на глазах опять появляются слезы.

А я смотрю и ощущаю себя животным. Скотом. Потому что она переживает и плачет, а я умираю, хочу в нее член засунуть.

— Тогда тем более нехер было бы тут делать… — хриплю я и, уже не выдерживая, приказываю, — джинсы снимай!

До Ветки не сразу доходит суть моего приказа, она недоуменно смаргивает слезы, но затем, осознав, вспыхивает и отрицательно мотает головой.

— С ума сошел? Тебе нельзя!

— Можно! — решительно опровергаю я, тиская ее еще отчаянней и сильней, не имея сил сдерживаться, — и очень даже нужно! Иди ко мне!

Я тяну ее на себя, решив заканчивать бесполезные разговоры, в которых не силен, и приступать к действиям, в которых силен.

Ее мокрые губы просто охуительны, божествены, я погружаюсь в нирвану, реально, умираю от кайфа, от ее неловкого, осторожного сопротивления. Ветка боится отталкивать меня всерьез, боится причинить боль, и я эгоистично этим пользуюсь, пуская ладони вовсю гулять под свитером, нащупывать застежку лифчика на спине, забираться за пояс джинсов, короче говоря, действую на ошеломление и дезориентацию противника.

И Ветка явно ошеломляется и дезориентируется, потому что перестает сопротивляться и покорно распластывается по мне, позволяя иметь себя языком и расстегивать джинсы, вздрагивает, когда проникаю пальцами в трусики и добираюсь до готовой уже для меня влажности. Стонет, из последних сил пытаясь прийти в себя, образумить нас, но я усиливаю напор, ощущая, что еще пара ерзаний на мне, и будет фальстарт, слишком все горячо, слишком вкусно, слишком…

Наверно, не избежать бы мне позора, но друг на то и друг, чтоб в беде спасать.

Ванька появляется очень вовремя.

Распахивает дверь, влетает первым, держа в одной руке ствол, а в другой телефон, и выглядит настолько диким в этот момент, что мы с Веткой, обернувшиеся на грохот, замираем в самой горячей и недвусмысленной позе, и только таращимся на него, с бешеными глазами и красной мордой пялящегося на нас в ответ. За спиной Ваньки — столпотворение. Полиция, белые халаты, охрана, все с оружием, все пиздец, какие серьезные.

И все на нас выставляются, отзеркаливая многократно безумное выражение Ванькиной морды.

Надо отдать должное моему другу детства, реакция у него всегда была на высоте.

Мы с Веткой еще только начинаем рты раскрывать, а толпа позади Ваньки изумленно моргать, как он разворачивается и со словами:

— Всем спасибо, дальше мы сами, — захлопывает дверь перед оторопелыми лицами. Закрывает на всякий случай замок до щелчка, а затем поворачивается к нам.

И выражение на его роже уже совсем другое. Хищное и злобное.

Ванька двигается к нам, так и застывшим в той же позе, по пути сует ствол за пояс джинсов, а сотовый кидает на стол, и первым делом подхватывает под локти Ветку, заставляя ее выпрямиться на мне, и жадно целует в губы.

Ветка дергается беспомощно, но я не теряю времени, придерживая за бедра жестче и ощущая, что все внизу вообще не упало от неожиданности, а очень даже наоборот.

И горячий секс в рот, который сейчас наблюдаю, заводит еще сильнее.

Ну вот такой изврат, что тут скажешь… Кайф от того, что мою Ветку целует мой друг, растет только, а не уменьшается.

Много мне времени понадобилось, чтоб дойти до этого, осознать и принять. Верней, времени-то мало, буквально пара недель… Последних недель. А вот дорога к этому осознанию была длиной в пять гребанных лет…

Ванька, между тем, отрывается от натертых губ Ветки, проводит по ним пальцем, тяжело дыша и изучая ее запрокинутое к нему лицо, затем переводит взгляд на меня:

— Ты, дебила кусок, не мог по-человечески сказать? Я дорогу из кирпичей выложил от офиса до больницы!

— Не мог… — хриплю я, жадно тиская Ветку по уже проторенной дорожке и наслаждаясь тем, как она вздрагивает, вкусно и растерянно, — занят был…

— Занят, блять… — ворчит Ванька, поглаживая Ветку по скуле, — я заметил… И не только я. Тебе вообще-то напрягаться нельзя…

— Вот и нехер меня напрягать…

— Вы такие дураки, мальчишки, боже мой… — шепчет Ветка, переводя взгляд с Ваньки на меня и обратно, — такие дураки… Вы меня убьете когда-нибудь своими приколами…

— Не надейся даже, Вет, — серьезно отвечает Ванька, — ты от нас так легко не свалишь… Больше никогда.

— Больше никогда, — эхом повторяет она, и это реально звучит, как клятва.

Я только киваю, закрепляя и ставя печать на сказанном.

Ванька опять наклоняется к губам Ветки, я сильнее сжимаю ее бедра…

Но этот момент происходят одновременно две вещи: в дверь принимается ломиться главный врач, что-то вещая о том, что здесь не бордель и не дом свиданий, а телефон Ветки, тоже валяющийся на столе, начинает завывать дурным “Под моими найками роллс, они называют меня босс”.

И, судя по звукам, набирающим интенсивность, нам явно не дадут сегодня закончить начатое. По крайней мере здесь.

Ванька, вздохнув, отпускает Ветку и идет решать проблему с главврачом.

А Ветка, мягко убрав мои ладони со своих бедер, сползает на пол и топает к телефону.

Я выдыхаю с огорчением, закидываю руки за голову и наблюдаю, как Ветка, занавесившись длинными волосами, застегивает джинсы и лифчик, приводит в порядок одежду.

Ванька к тому времени умудряется решить вопрос с главврачом, разворачивается к нам, смотрит на завывающий про босса телефон.

— Надо ответить, — пожимает плечами Ветка.

— На громкую ставь, — приказывает Ванька, а я киваю. Мне тоже дико интересно, чего это он так настойчиво ей названивает… Хоть Ветка и клялась, что между ними только деловые отношения, но я в сомнениях. И Ванька тоже. Нам странно, что можно смотреть на Ветку и не мечтать залезть к ней в трусы.

Наша подружка кивает и отвечает на звонок.

— Вета, ты далеко? Приезжай в офис, — голос этого мужика мне уже активно не нравится. Слишком командный, слишком напористый. Какого хера вообще такой тон?

— Зачем? — ровно интересуется Ветка.

— Будем разговаривать.

— Мы уже поговорили, Олег. Я не в городе давно. Ты меня уволил, напомню, я больше не обязана к тебе мчаться по первому требованию. И, кстати, когда работала, тоже не обязана была…

— Вета, хватит этих игр! — рявкает раздраженно ее босс, а я думаю, что при встрече обязательно спрошу с него за такой тон по отношению к моей женщине. И по роже Ваньки вижу, что он со мной в этом вопросе солидарен.

— Олег, смени тон, — холодно отвечает Ветка, и я удивляюсь, насколько у нее меняется интонация. Сейчас она не наша подружка детства, наша любовница, нежная и ранимая, а прямо стерва, железная леди. И, что удивительно, этот контраст тоже вставляет… — я больше на тебя не работаю, напоминаю. Что тебе нужно?

— Мне нужно, чтоб ты приехала! Я согласен на отпуск! Бессрочный! И с содержанием! Только сейчас приедь и подпиши документы на реорганизацию!

— Ты с ума сошел? Какую еще реорганизацию?

— А ты не в курсе? Сомневаюсь! И вообще, Вета, это неправильно с твоей стороны, я столько для тебя сделал… Никогда не напоминал тебе, но выбесила!

— Олег! — прерывает она его, косясь на нас, — давай без прелюдий! Я ничего не понимаю! Вообще ничего!

— То есть, ты хочешь сказать, что ты не скрыла информацию о том, что общалась с наследниками Кабана в тайне от меня?

Ветка ошарашенно смотрит на нас, потом отвечает спокойно:

— Не понимаю, о чем ты, Олег. Я ни с кем не общалась. Я уехала оттуда еще до того, как Кабана убили, ты же в курсе.

— Не верю, Вет! Иначе с чего бы им тебя требовать в качестве официального представителя?

— Что? — Ветка поднимает брови, смотрит на нас, — не понимаю, Олег…

— Вета, я тебе не верю. Но если ты хочешь продолжать играть в эту игру, ладно. Сегодня звонил Иван, генеральный директор холдинга Кабана, и предложил отличный вариант взаимодействия. Мы открываем фирму, с долевым участием половина моя, половина его, эта фирма входит в состав нашего холдинга, и часть точек, которые сейчас официально на разных юрлицах, идут туда. Под наш бренд. Таким образом, официально мы там присутствуем, имеем возможность расширяться, проводить свою маркетинговую политику… И грант реализуем. Понимаешь? Никакого напряга, никакой войны. Любовь и мир.

— Ну что я могу сказать? Отличное предложение… — Вета изучающе щурится на нас, особенно на Ваньку, спокойно прикуривающего у окна и подмигивающего ей. Я прикидываюсь шлангом, надеясь, что гнев нашей подружки весь уйдет в бездонную дыру Ванькиного похуизма, и про меня не вспомнят. Хотя идея с фирмой моя, естественно. — Я-то тебе зачем?

— Хорошоо-о-о… — отчетливо слышен скрип зубов Олега, — продолжаешь строить из себя… ладно. Ты мне, Веточка ты моя мира, затем, что эти… Эти… Эти провинциальные лапти хотят видеть в генеральных диркеторах фирмы только тебя!

На последних словах его срывает на рык, и Вета удивленно моргает на нас с Ванькой.

Мы синхронно усмехаемся, не выдерживая лиц, и она закатывает глаза, крутя у виска пальцем.

А ее бывший босс, между тем, продолжает орать:

— И они не хотят никого другого! Никого! Ты понимаешь? Я не смог вообще на эту тему никак подвинуть этого… Ивана! Уперся и все! Только ты в директорах! А если нет, то никаких договоров! А ты сама знаешь, что это значит! Война! Или просто отступление, а , значит, потеря гранта, и пристальное внимание ко мне… Нахер мне это? Короче, приезжай сейчас. Доки я тебе на почту выслал, смотри, изучай, вноси правки. Подпишешь, будет твое официальное согласие, я буду с ними разговаривать о сроках. А ты вали разбирайся со своими личными делами в отпуск! Оплачиваемый!

— Эм-м-м… Олег… Я реально сейчас не смогу приехать… Но я позвоню Ивану и обсужу с ним… И просмотрю документы, дам свое предварительное заключение…

— Так я и знал, что ты напрямую с ним общаешься! Наебала меня! Нехорошо это Вета, некрасиво…

— Все не так, как ты думаешь… Все, Олег, я позвоню, жду документов.

Ветка торопливо отрубает связь, поворачивается к нам и сурово сдвигает брови:

— Ну? И что это такое было?

— Как что? — усмехается Ванька, двигаясь к ней, но Ветка, синхронно отшагивая назад, только мотает головой и складывает на груди руки, — ну ла-а-дно тебе, Вет… Не злись… Ну должны же мы были как-то официально тебя сюда затащить?

— А поговорить со мной?

— Ну а когда? Мы тут слегка заняты были…

— Уверена, что это твоя идея, — поворачивается ко мне Ветка, и я улыбаюсь.

Она смотрит опять на Ваньку, зеркалящего мои эмоции, снова на меня…

И вздыхает, закатывая глаза:

— Боже… У вас все еще детство в жопе играет… Как в школе, ей-богу…

— Ве-е-ет… — мягким кошаком подкрадывается к ней Ванька, подмигивая мне на шкаф с одеждой, — потом поговорим, да? Погнали ко мне?

Ветка пытается выбраться из его лап, шипя раздраженно:

— С ума оба сошли… Тиму лежать, ему нельзя… А ты… Ты вообще… Не звонил, не писал… Гад. Какие вы гады самодовольные! Решили они все сами! Без меня! А может, я не согласна?

— А ты не согласна? — задаю я вопрос, застегивая рубашку и глядя на Ветку в упор. Ванька, из рук которого она так и не сумела выбраться, тоже замирает и напряженно ждет ответа.

И мы трое прекрасно знаем, что это за вопрос. И какого ответа хотим.

Ветка смотрит поочередно на нас, затем выдыхает и потирается затылком о грудь Ваньки, признавая поражение:

— Дураки вы такие… Как я могу быть не согласна?

Облегчение от ее слов накатывает с такой силой, что реально чуть качает от контраста с предыдущим напрягом.

Я иду к ним, моему другу детства, обнимающему мою первую и, похоже, единственную любовь, кладу ладонь на хрупкое плечико, наклоняюсь и мягко касаюсь натертых губ.

Опять скрепляя договоренность.

Ванька вздыхает и тоже наклоняется, ведя губами по нежному изгибу шеи. Мы стоим так тесно, так близко, что воздуха не хватает всем троим.

Да он и не нужен нам, этот воздух.

Нам нашего перекрестного, одного на троих, дыхания хватает.

— Вета, так дела не делаются! — голос Олега звучит обиженно и напряженно. Я его даже где-то понимаю, он уже губу раскатал на эти площадки, а тут такая фигня… — Мы с тобой обсуждали это!

— Олег… Обсуждали, да… Но не конкретно эти площадки. Тим их выкупил для торгового центра…

— Какой, к хуям, торговый центр на задворках? Они там совсем не понимают нихера?

— Не очень вежливо про парнтеров…

— Да у меня от этого партнерства только мозоль на копчике! Это же пиздец! Ничем же не сдвинешь!

Ну, тут я могу только покивать. Ничем, это точно…

Вот уж не думала, что в бизнесе мои друзья детства такие зверюги. Своего не упустят, умеют вцепиться зубами…

Последний момент прямо на себе прочувствовала.

Вцепились так, что при всем желании не деться никуда. Хотя, у меня и желания такого нет.

За эти несколько месяцев, что прошли с фееричного возвращения блудной дочери на малую родину, я вошла в режим жизни на два города. И в режим жизни с двумя мужчинами. И то, и другое оказалось интересным и вполне реальным.

В столице я работаю, потому что Олег все же сумел сманить меня на должность директора по маркетингу, причем, подозреваю, только затем, чтоб иметь засланного казачка в фирме Ваньки и Тима. А они, по-моему, с той же самой мыслью отпускают меня раз в месяц к Олегу.

Ну, а я думаю о себе в первую очередь.

А чего вы хотели? Я все-таки сучка Вета.

Это только в кровати с Тимом и Ванькой меня кидает в наше общее прошлое, в наш мир на троих, и я погружаюсь, умирая от удвольствия и нежности, отдыхая, на долгие дни превращаясь в восторженную и немного наивную девочку, какой была до своего отъезда в столицу.

Посмотрели бы мои любовники на меня в офисе! Вот удивились бы!

Но вот в чем суть: сучка Вета — это тоже я.

Это не маска, не придуманный образ, это моя часть, которая вышла на первое место, когда было тяжело, плохо, когда нежная и наивная Ветка имела все шансы тупо утонуть. Не выплыть.

Жизнь на два города, на две личности, с двумя мужчинами — это странно и требуется большое мужество, чтоб принять все свои лица, все свои желания. Всю себя.

Мне кажется, что у меня получается.

Ванька и Тим периодически устраивают диверсии, пытаясь заставить меня принять окончательное решение и остаться с ними. В конце концов, руководить директоратом маркетинга можно и удаленно…

Но я пока держусь и планирую держаться как можно дольше.

В конце концов, мне только двадцать пять, вообще не возраст для руководителя… И абсолютно не возраст для женщины.

Я хочу работать, хочу решать сложные задачи, бросать вызов себе. И хочу быть любимой, хочу быть с моими мужчинами, растворяться в них, умирать от наслаждения каждый раз, когда они рядом, когда смотрят на меня так внимательно и горячо, воскрешая своими взглядами все, что было между нами.

Наше общее детство, которое, несмотря на отсутствие привычных каждому ребенку сегодня гаджетов и обилия игрушек, было невероятно счастливым и светлым, раскрашенным во все цвета радуги, пестрым ворохом ярких палисадников старого города, пронзительной голубизной нашей реки, прозрачной синевой нашего неба.

Наш первый раз, острый, горьковато-пряный, болезненный и странный для меня, полный запахов, которые до сих пор в голове: мокрой одежды, дыма от костра, дождевых капель на коже, разгоряченных тел, мускуса и жара, сухого пыльного сена, прошлогодней травы, вкуса мужских губ, такого разного, но такого одинаково дурманящего, звучания их голосов, их шепота, их настойчивого хрипа. Моих стонов, моих криков… И сознания, мутнеющего, но невероятно четко запечатлевшего каждую секунду нашей близости…

Мое возвращение в город…

Острое дежавю, боль в груди… И их взгляды. Такие знакомо-незнакомые… Их руки. Знакомые. Их губы. Родные. Их жажда и уже взрослая, жесткая властность в движениях… Я умерла второй раз с ними. Я в них заново влюбилась, теперь уже без юношеской стыдливости, отрицания себя и их. Теперь уже по-взрослому.

И сейчас то, что между нами… Я не знаю, надолго ли это, но я буду ловить жадно и запечатлевать в памяти каждое наше общее мгновение.

Я уже знаю, что круче не будет. Что сильнее не будет. Нет сильнее чувства, замешанного на детстве. Это необратимо.

— Короче, Вета, — сквозь размышления и воспоминания пробивается голос Олега, — на тебя одна надежда. Ты каким-то образом с ними находишь общий язык, хотя я вообще не понимаю, как это можно сделать. Ну ладно, Иван… Он хоть вменяемый! А Тим вообще отморозок же! С ним даже не поговорить! Смотрит на тебя так, словно примеряется, куда нож воткнуть, молчит и молчит… А в конце разговора протягивает листок с требованиями… И там вообще нихера нет того, о чем договаривались! Ну вот как так? Как так можно поступать? Кто так делает? Если бы не бешеные бабки, которые мы через них зашибаем, хрен бы я с ними связался, в придурками…

Я молчу, выслушивая очередные повторяющиеся жалобы на моих любовников. Они реально сложные в партнерстве… Властные, себе на уме, мгновенно просчитывающие ситуацию, умеющие мыслить и поступать нестандартно… Так, стоп. Я чересчур предвзята, потому что сплю с ними… И при мысли об их деловых качествах, все внутри замирает и даже немного поднывать принимается. В удивительных зверей выросли большелапые щенята из моего детства… В жестких, сильных и красивых хищников… Ох…

Не тормозя Олега, быстро фотографирую нижнюю часть своего лица с прикушенной губой, шею и декольте и отправляю мессенджере на ноуте в наш личный чатик на троих.

Мгновение молчания. Прочитано.

Ванька: “Блять…”

Тим: “Еду”

Ванька: “Шустрый скот! Вета, ты где?”

Тим : “Сиди там”

Ванька: “Где она?”

Тим : “Геолокацию подключай”

Ванька: “Сука!”

Тим : “Лузер!”

Я улыбаюсь, читая их препирательства и с наслаждением ощущаю, как низ живота начинает наливаться томной сладкой тяжестью…

Они скоро приеджут, распаленные, злые…

Интересно, что сделают в первую очередь?

Поставят на колени? Или сразу усадят на стол? Или… Ох…

— Помогай мне, Вета, я же не просто так на тебя ставку сделал! — Олег все бормочет и бормочет в динамике, а я , откинувшись в рабочем кресле, поглаживаю себя по груди, ощущая, как ноют голодно соски… Ванька любит их посасывать, а Тим прикусывать до сладкой боли… Мне и то, и другое просто мозг вышибает…

— Вот что хочешь делай, хоть групповушку с ними устаривай, главное, чтоб они насчет этих площадок подвинулсь!

— Олег, я тебя услышала, пока.

Я торопливо отключаюсь, усмехаясь.

Надо же, пальцем в небо попал. Или не в небо? Олег не в курсе про мои отношения с Ванькой и Тимом. И это хорошо…

А насчет групповушки я сама бы догадалась… Надо будет все же поспрашивать про эти площадки… И, если есть возможность подвинуться, то сделать это. Но сначала выбить из Олега нехилый бонус за посредничество…

Ну а что?

Я — женщина одинокая… Официально.

И мне нужна поддержка…

Нет, про площадки потом… А сегодня про другое поговорю с моими друзьями детства. Обрадую.

Посмотрю на их физиономии.

Или нет. Сначала все же про площадки. Работа прежде всего, а беременность — не болезнь. И мне, как матери — официально одиночке, не помешает стабильный карьерный рост…

Я слышу топот ног в коридоре и расстегиваю пуговку на блузке, улыбаясь…

Все же хорошо, когда есть смелость принять себя такой, какая ты есть, со всеми тараканами и завихрениями в голове.

Чаще всего, последствия такого принятия невероятно… приятные и вдохновляющие.

Я смотрю на своих мужчин, препирающихся у дверей, кто первый пройдет. Вечное соперничество… И голодные глаза, с одинаковым волчьим блеском. С ума сойти…

Потом разговоры, потом дела, все потом.

А сейчас — время только для нас. Троих.

4.02.23