– Беда, брат… – вздыхает Фома, и его здоровенная фигура, так пугающая противников на ринге, сейчас выглядит ощутимо сдувшейся. Полной печали, скорби и этого… как его? Сочувствия, во! – И как ты так вперся?

Пожимаю плечами. Если б знать… Тогда, наверно, и не вперся бы. Но тут же вся фишка в том, что нихера не просечешь, когда накроет!

Я вообще всегда думал, что это хрень все.

И, честно говоря, не я один.

Все наши так считали. На словах-то мы круты, как вареные яйца. А в реале получается по-другому все.

Стоит копнуть, и практически у каждого есть что-то такое за душой. Вон, и у Фомы, похоже, тоже есть… Не зря же сочувствует. Понимает, значит, в чем фишка… В чем беда.

А беда… Это беда, да.

Я сразу как-то и не просек, насколько сильно вперся.

Удивительное дело: живешь себе, живешь… Всё хорошо, жизнь не то, чтоб супер, но вполне нормальна. Работа, тренировки, бои… Трени, трени, трени… Бои. Трени, трени… Бои. Работа. Иногда – веселуха с друзьями. Но мало, потому что это только в интернете врут, будто бойцы после боев отрываются. Нихера они не отрываются. Особенно после таких боев, как у меня.

Не знаю, может, кто-то где-то реально двужильный, способный после двенадцати раундов еще и трахаться и пить…

Я лично способен только на кровати валяться. И нет, даже в этом состоянии ничего у меня дополнительного не встает. Сколько раз наши местные ринг-герлс пытались проверить… Без толку.

Но меня этот ритм вполне устраивал. Все равно нихера другого не умею. Как с самого детства в спорт пришел, так и остался. Всю школу, потом армию, там тоже выступал за свою часть. И после куда мне было? Только сюда. Работа в зале, показывать парням, как правильно тягать железо. С мелкими – учить основам карате. И выходить на бои по выходным.

Мс я получил и чемпионом края стал, но дальше не пошло. Дальше спонсоры нужны, а у меня не было. Ну и потом уже из возраста нужного вышел. Все. Прошляпил.

Только и остается теперь – в боях участвовать, не особо легальных, но и не прямо криминальных, получать копейку за тренерскую… И стараться не думать о будущем.

Удивительно, что меня все устраивало. До сих пор.

А сейчас – беда.

– Слышь, а может как-то ее… Ну… Убедить? – Фома внимательно смотрит на меня, а я не понимаю, что он имеет в виду.

Как можно в чем-то убедить человека, который тебя в упор не замечает? Женщину? Девушку?

Красивую… Охереть, какую красивую… До боли в глазах.

Я из-за этой боли впервые в бою лег. Никогда такого не было. Проигрывал, конечно, не без этого, но техническим, по очкам. А тут…

И как я ее заметил-то тогда? Сам не пойму до сих пор.

Обычный субботний вечер был, обычный бой. Я должен был в третьем положить гостя из соседней области. Гость про это знал, он против меня – лох, но изо всех сил пыжился, чтоб хотя бы в четвертом…

А я, красуясь перед публикой, поднял руки надо головой, оглядел зал… И взгляд сам тормознул на бледном лице во втором ряду. Козырные места, вип-трибуна.

И она…

Огромные глаза на худеньком, нереально белом лице. Без румянца вообще. Губы пухлые. Красные. Волосы темные – волнистым облаком по плечам…

И смотрит на меня, взгляда не отрывает.

Я так и замер.

Словно в голову ударило.

Потом, правда, и в самом деле, ударило.

Противник, сучара. Постарался, поймал момент моего затмения… Так справа вдал, что я не устоял, свалился позорно под ноги. А он еще и добивать начал, пользуясь помрачением…

Короче говоря, вырубил, тварь. Сам, наверно, охренел от счастья.

А уж чего в зале творилось – не передать… Я все же фаворитом был, никто не ожидал. Люди бабки потеряли, говорят. Но тут я – не ответчик, бой не был заказным, я такими вещами не балуюсь. А в обычном – случиться может всякое, никто от рисков не застрахован.

Но тренер, конечно, потом орал.

А я, придя в себя и полностью проигнорировав и красного от ярости тренера, и такого же красного продюсера, или как там эта должность у него называется? Устроитель боев? Не вникал никогда, если честно. Короче говоря, послав далеко всех недовольных, отправился искать ту самую девочку, из-за которой беда со мной приключилась.

Не нашел.

Взбесился.

Начал выяснять.

Ну и выяснил, конечно.

Подружка Михасика, местного мажорчика, любителя крови на ринге. Он когда-то сам дрался, но не особо успешно. А может, папашка запретил, я не в курсе.

Но суть в том, что приходил регулярно и каждый раз с разными телками.

Сегодняшнюю до этого вообще никто не видел, но запомнили хорошо. На заметку взяли, сучары.

Я только зубами скрипнул и пошел искать Михасика.

Конечно, то, что девочка пришла с этим уродом, немного коробило… Верней, много. Много коробило! Но тормозить я уже был неспособен.

С другой стороны, может, и хорошо, что она – из таких? В кровать затащу, покатаю на себе вволю, насмотрюсь, натрогаюсь, надышусь… Глядишь – и отпустит. И пройдет стороной беда…

Михасик нашелся в тот же день, в моднявом клубешнике. С другой телкой.

На вопрос, куда прежняя делась, скривился и вякнул, что дура она и динамо. Верней, не динамо, это он не захотел, и вообще…

Но по роже было понятно, что расстроился зверек. Еще бы, такая девочка – и послала.

Мне аж бальзамом по битой роже – послала. Не захотела. И вообще… Не его она. Просто однокурсница.

На рекламе учится. На последнем курсе.

Больше мне ничего не надо было от него.

Голова работала ясно, план выстраивался быстро. И был вполне рабочим. С бабами у меня вообще все всегда работало. И тут никаких препятствий не предвиделось.

Знал бы, что это – самый последний день моей свободной жизни без головной боли и постоянного нервного напряга… Да что бы я сделал? Ничего. Уже ничего.

И эта беда мне спать не дает, есть не дает, жить не дает!

Драться… Драться – дает! Только это и получается хорошо! Потому что надо же куда-то ярость выместить, злобу свою бешеную.

В тот день, когда она в первый раз мимо меня прошла, даже не взглянув, я, кинув веник у ворот, свалил в сторону клуба исключительно на парах своей боевой ярости.

И там расхерачил три груши. А вечером еще и парочку физиономий парней, решивших, что зря я порчу инвентарь.

В целом, вечер провел с пользой.

Вот только голова не отрубилась, и мысли постоянно были всякие тупые. Типа того, что конкретно сейчас она делает? С этим мажором? Или с кем-то другим? И надо бы этот момент жестко прояснить…

Я не оступился, нет. Я не умею просто отступать.

Ловко она уронила меня на маты, неожиданно.

Но я встал.

И кинулся в бой.

На следующий день я опять стоял у ворот универа с веником уже не роз, а каких-то жутко дорогих розовых хреновин.

И не один стоял, а в компании тачки. Тачка была не моя, я на такую пока не заработал, Фома дал. Он ее в кредит взял и трясся над каждой царапиной, как припадочный.

Пришлось чуть ли не на крови поклясться, что все будет круто, и «его девочка» не пострадает.

Белая низкая спортивка смотрелась на редкость нежно. Как раз для такой красотки, как Лара Добровольская.

Я был уверен, что они друг другу понравятся.

Но ошибся.

Моя беда вышла из ворот, опять облила меня презрительным взглядом и направилась к тому самому мажорчику, с которым в прошлый раз уезжала.

Но я второй раз не пропускаю одни и те же удары, а потому спокойно заступил ей путь. Улыбнулся.

Она вздрогнула еле заметно, но глаз не отвела. Прищурилась насмешливо, а я… Черт… У нее такие глаза были… Тонуть и не выплыть… Я не выплыл… Кто осудит?

– Привет, – сказал я тогда. – Меня зовут Олег. Олег Жаров. Подвезти?

– Привет, – усмехнулась она, а меня тут же от голоса ее сладкого повело, в ушах зашумело… Пропустил-таки удар. Тактика у нее… Бессовестная… Неправильная… Разве можно так живого человека прикладывать? – Олег – это Лелик, да? И чего ты хочешь от меня, Лелик?

– Пусть Лелик… Поехали, прокатимся? И вот… – протянул цветы.

А она мельком глянула, поморщилась:

– Ничего пошлее не нашел? И у меня есть парень, он и подвезет.

– Не подвезет, – мне удалось все же взять себя в руки. Боец я или тряпка? – У него машина сломалась.

– Вроде, целая… – Лара пожала плечами, высматривая своего ухажера. Он, кстати, не особо торопился подойти, ссал, придурок, стоя у своего понтового корыта. Ну разве подходит такое ссыкло такой девочке?

Я развернулся, коротко глянул на резко потерявшего цвет лица придурка, прищурился и сказал громко, так, чтоб все окружающие, и особенно один обоссанный окружающий, слышали:

– Не, сломалась, видишь же? Он подойти к тебе не может. Чинит.

Лара оценила обстановку, поморщилась презрительно, и я порадовался, что в этот раз гримаска эта не мне адресовалась, а затем дернула плечиком:

– Ничего. На автобусе доеду.

– Зачем на автобусе? – я все же немного двинулся вперед, опять загораживая проход, – я довезу.

– Нет.

– Почему?

Тупой вопрос, согласен. Но я тогда реально не понимал, почему? Чего ее не устраивает? У меня есть тачка, бабки, я цветы привез. И приставать бы не стал. Сразу.

– Ты мне не подходишь, Лелик, – громко, так, чтоб услышали все, заявила моя беда, – у нас разные весовые категории.

– Чего? – а вот тут я конкретно так затупил, не смог выдать ничего более пристойного.

И Лара расхохоталась звонко и насмешливо:

– Вот об этом я и говорю, Ле-лик! Будь здоров, не кашляй!

Развернулась и пошла к остановке автобуса. По пути к ней присоединилась какая-то мелкая блондинка в джинсовом комбезе, оглянулась на меня, скорчила недоумевающую мордочку, что-то сказала Ларе, и она рассмеялись.

Надо мной, естественно.

Но в тот момент мне даже не было обидно.

Мне было никак.

Потому что накрыло с головой.

Длинные волосы, до поясницы, стройные ноги в джинсах, каблуки… легкая походка и запах нежный, куда круче любого цветочного… Смех хрустальный и голос нежный. Кожа прозрачная и губы влажные.

Лучше бы я сдох прямо тогда, у ворот ее универа.

По крайней мере, счастливым бы.

После неудачи с машиной Фомы были еще несколько попыток. Цветы. Воздушные, мать их, шарики. Много, много шариков.

Цветы регулярно радовали урны возле универа, потому что она просто проходила мимо.

Над воздушными шариками моя беда изволила долго ржать, а ее мелкая, но, как оказалось, очень злоязыкая подружка ядовито посоветовала посмотреть хроники Олимпиады 80, закрытие. И воспользоваться примером, чтоб всем уже было хорошо.

Этого момента я не понял, а потому совет принял во внимание и хронику посмотрел. Задумчиво посравнивал в зеркале улыбающуюся морду олимпийского мишки и свою небритую злую физиономию.

Уныло ударил кулаком по стеклу, слизнул кровь с костяшек.

И пошел выбивать неудовольствие жизнью и свою боль в самое привычное место: зал.

Жизнь моя, до этого в общем и целом вполне приличная, стремительно катилась в жопу, и сделать с ней я ничего не мог.

Фантазии, как еще заинтересовать холодную Лару и заставить ее обратить на себя внимание, не было.

Верней, фантазии-то был вагонище, но вся она начиналась примерно в том месте, где мы с ней оказывались одни. И дверь закрыта. И можно даже без кровати. Лара, хоть и высокая для девушки, но хрупкая. Я ее и на весу спокойно подержу. И поверну. И еще раз поверну… И…

Влажные салфетки, с некоторых пор прочно обосновавшиеся возле моей кровати, пользовались постоянным спросом после таких вот фантазий.

В сексе у меня ограничений не было.

А вот в моменте, как к этому сексу подвести… Ну не приходилось мне этого делать никогда! Не встречался я с такими девушками! Не торкало! А тут… Торкнуло. Так, что ни вздохнуть – ни выдохнуть.

До такой степени торкнуло, что вот уже пару дней на полном серьезе рассматривал вариант просто запихать неуступчивую девчонку в машину и увезти. Туда, где будет закрытая дверь. И можно даже без кровати.

Но это уже настолько отчетливо попахивало маньячеством и зоной, что приходилось себя тормозить.

И, скрипя зубами, искать помощи у более опытных товарищей.

– Да, – говорит Фима, – они прикольные вещи делают! Рыжему Сашке, помнишь его? Так вот, ему очень крутой сделали… Этот… Плакат! У него сын родился, так прямо напротив окон палаты роддома установили! Все бабы на зависть изошли! А его – прямо королева была.

– Это он тебе рассказывал?

– Да, и видос показывал. С ней и сыном.

– И как?

– Ну… Сын на него не похож… Красный такой, сморщенный…

– Да я не про него! Как жена отреагировала?

– Круто! Сразу замуж вышла за него!

– То есть… До этого не хотела? А сын как же?

– Да кто их, баб, поймет?

– Это да… Давай контакты фирмы.

Потом были недели мрачняка.

Не в том смысле, что я начал куролесить и беситься, нет, мне этого никто бы не позволил, бои же на носу, да и мелкие подопечные требовали внимания, но вот настроение как упало резко ниже плинтуса, так и не поднималось обратно…

И нет, от своей идеи добыть себе эту неприступную заразу, я не отказался. Говорю же, не умею я отступать.

Парнишке из фирмы был дан еще один шанс, а потом еще один…

Над универом и шар воздушный летал, готовый принять меня и Лару на прогулку под облаками. И байкеры приезжали, пугая и восхищая всех девчонок вокруг. Всех, кроме Лары. Она только кривилась, закатывала глаза свои красивые и демонстративно топала мимо.

В итоге я свернул наступательную операцию и перешел на осадное положение.

Начал искать вопросы на свои ответы. Включил, короче говоря, голову.

К тому моменту я уже выяснил, где она живет, с кем дружит и с кем гуляет.

Где подрабатывает.

Что любит.

И, чем больше узнавал, тем больше понимал, насколько глубока задница, в которую я сам себя усадил.

Моя беда была популярной девочкой.

Модель, красотка, с кучей постоянно крутящихся под ногами придурков. Она любила танцевать, развлекаться и тусить с такими же, как она, гламурными цыпами.

На кой хер мне такая?

У меня не особо много денег, хотя для многих девчонок я – завидный мужик, не скуплюсь. Могу подарить то, что просят, ну и в постели со мной весело… Надеюсь. Короче, для обычной девушки я – прям самое оно.

А вот для такой гламурной кошки – грязь под ногтями.

Парни, которые уже были все поголовно в теме моей проблемы, хором уговаривали не дурить. Потому что, даже если и удастся мне эту беду уложить в койку, то не факт, что будет продолжение…

А мне надо было продолжение. И, чем больше я на нее смотрел, тем отчетливей понимал, что надо. Очень надо. Без обоснуя. Без планов на будущее.

Мне.

Ее.

Надо.

Точка.

По утрам на меня из зеркала смотрел редкостный дебил, с горящими придурковато глазами и каменной мордой. И я не узнавал себя в нем.

Днем я работал. Зарабатывал бабки, так нужные мне сейчас. Нет, я не планировал ее покупать, не настолько дурак все же. Но в любом случае, лучше с бабками, чем без них… Может… Может, она захочет поехать куда-нибудь? Я отвезу.

Конечно, пока до этого – как до Китая раком, но помечтать-то…

Я мечтал.

Ну и, так как пока, кроме мечты, ничего не светило, готовил плацдарм. Прореживал территорию, выкорчевывал сорняки.

Через две недели рядом с моей бедой образовалась понятливая пустота. Пришлось пару раз серьезно объяснить нескольким придуркам, что Лара Добровольская – занята. Местные все поняли быстро, все же, меня на районе знали неплохо.

А вот пришлые…

Я смотрю на понтовую белую аудюху, выделяющуюся на стоянке, как яхта Абрамовича среди катеров жигулевской кругосветки, и на придурка, не менее понтово облокотившегося на капот.

Виду него победителя по жизни.

И рожа знакомая. Вчера Лара выложила в свою инсту фотку в ним в обнимку.

Я, как увидел, расстроился сильно, на нервах в первом раунде сделал москвича, и тренер потом опять долго орал. Народ неделю готовился, ждал зрелища, а я вышел и один раз вмазал по лысой башке. Не сложилось со зрелищем, короче.

И вот теперь смотрю на придурка, и ощущаю, как глаза прямо кровью наливаются.

Лару мою ждет, сучара.

Ну ничего. Сейчас дождется.

Подхожу к нему, дожидаюсь, пока повернется, рассмотрит внимательно. Оценит, так сказать, ситуацию. Инстинкт самосохранения включит. Не тороплюсь, время есть пока. У Лары – еще пятнадцать минут пары.

В любом случае успею. Все.

– Добрый день, – решаю проявить вежливость, не совсем же я быдло. – Пошел отсюда нахуй.

– Че?

Наверно, мажору не каждый раз так вежливо говорят, не привык еще к нормальному разговору, а потому повторяю:

– Пошел. Отсюда. Нахуй. И не появляйся больше.

– А ты… – мажор расширяет глаза, осматривает меня торопливо, сглатывает, оглядывается по сторонам, потому что народ за хлебом и зрелищами подтянулся, естественно. – Ты кто вообще?

– Смерть твоя, – представляюсь, не теряя вежливости, воспитание – наше все, так тренер говорит, – еще раз тебя тут увижу, поедешь домой в багажнике.

– Да что происходит?

– Разговор происходит. Вежливый.

– Да в чем дело? Я на твое место встал, что ли? Сейчас переставлю…

– Ты на мое место при всем желании не встанешь, – утешаю его, – просто забудь дорогу к Ларе.

– Ларе? – только тут до мажорчика, похоже, начинает доходить весь трагизм ситуации. – А ты ее…

– Парень я ее. Не знал? Мы вчера чуть-чуть… Поругались. Но уже помирились. Ты же вчера ее домой привез, да? И все?

– Да-а-а… Да-да-да! – мажор отшатывается, потому что я повожу плечами. Вежливо сжимаю кулаки, хлопаю одним о ладонь… – Только домой! Вообще ничего больше! Устриц поели… И все!

– Устриц… – эхом повторяю я, – а ты в курсе, что от них понос может случиться?

– Не-е-е-е…

– Я бы советовал ехать в больницу. Прямо сейчас.

– Да-а-а…

– И штаны проверь на всякий случай.

Наблюдаю, как аудюшка юзом с разворотом выруливает со стоянки, удовлетворенно тру кулак. По-моему, вежливо поговорили. Как там говорил мой тренер? Конструктивно, во!

Я вполне доволен результатом разговора, ровно до того момента, когда моя беда выходит из дверей универа.

Уже по лицу понятно, что злится. Наверно, мажор на меня настучал. Вот ссыкливое мудло.

Я же ему ни одного плохого слова не сказал! Вообще! Вот и веди потом вежливые разговоры!

Торопливо выставляю перед собой очередной букет, в этот раз нежных пионов, я прям разбираться стал за этот месяц, выучил названия всех цветов.

Улыбаюсь, потому что не могу не улыбаться, когда вижу ее. Даже такую, рассерженную.

– Ты… – она тормозит передо мной на полном ходу, чуть ли не врезается, шипит злобно, – ты… мудак! Как ты посмел? Какого хрена ты сказал, что ты – мой жених? С каких это пор?

Я хочу ей сказать, что с тех самых, как увидел ее первый раз… Но не могу.

Слова пропадают, насмотреться на нее не получается. Красивую такую. Злую. Глаза горят. Губы раскрыты. Вот бы ее сжать, да заткнуть эти губы своим ртом! Вот бы на вкус ее попробовать!

Она злится, кулачки сжимает, говорит мне что-то грубое, вокруг нас – толпа, а я думаю только о том, что прямо сейчас, вот в эту самую минуту мог бы ее… Мог бы просто взять, прислонить к дереву, задрать юбку… И никто бы мне не помешал. От одной этой картины в голове все переворачивается, внизу все встает, а в глазах все плывет.

Наверно, я теряю лицо. Слишком дико смотрю на нее, потому что Лара, опомнившись, отступает в сторону…

А затем, сжав губы, выхватывает у меня букет пионов и со всей силы бьёт по лицу! Один раз, второй, третий! Пока букет не разлетается на лепестки, а ее не перехватывает за локти та самая мелкая блондинка, уговаривая прекратить и опасливо поглядывая на меня, словно ожидая… чего? Ответки? Она дура совсем? Чтоб я тронул Лару? Только в своей голове. И только членом.

– Не смей больше! Надоел! Дурак! Пошел вон! – беснуется моя беда, которой я так сильно мешаю строить личную жизнь, и, презрительно тряхнув гривой волос, разворачивается и уходит обратно в универ.

А я остаюсь.

Машинально обтираю лицо от лепестков, радуясь малодушно, что не приволок розы… Было бы больнее, однозначно.

Разворачиваюсь и иду к выходу.

Вслед мне свист, впрочем, быстро прервавшийся, и возбуждённый гомон.

В общем фоне выделяется завистливый женский голос:

– Блин, такой мужик… Я б сразу дала. Дура Добровольская…

Я иду прочь, думая, чего ж меня так сильно вштырило.

Мне готова дать каждая первая, а мне нужна только та, что смотреть не меня не хочет.

– Олег, привет! Ты тут чего?

Приятель из зала, имени которого не помню, таращит удивленно глаза, но я не отвечаю, киваю, прохожу мимо, в толпу народу, словно трактор, целину пропахиваю.

– Олег, погодь, погодь… – на моем пути встает уже Фома, – она вон там… Без резких движений, Олег. Мне тут еще работать.

Я показываю взглядом, что в себе и реагирую на предупреждение, смотрю в нужном направлении. И замираю, не в силах даже вдох сделать.

На высоте, там, где обычно тусят гоу-гоу, под лучами стробоскопа танцует богиня.

У нее длинные, до задницы, волнистые волосы, тонкая, гибкая фигура, и двигается она так, что все внутри встает и нихрена не падает. Она – словно не с этой планеты, словно из космоса прилетела, настолько нереальная в своем блестящем коротком платье и таких же блестящих сапогах до середины бедер. На ком-то другом этот наряд выглядел бы шлюховски. На ней – идеально.

Она танцует, двигается медленно, в такт музыке, извивается тонкая фигура, длинные волосы шевелятся, словно водоросли под водой, мягко и завораживающе.

Во рту сухо, как в пустыне. Взгляд невозможно оторвать от танцующей на подиуме богини.

Неосознанно делаю шаг к ней.

– Олег… Ты понял, да? – голос Фомы практически не слышу, он сквозь вату в ушах доходит, смысл упускается.

Мне не надо ничего понимать. Мне надо к ней.

Чем ближе подхожу, тем яснее вижу, что не одного меня богиня в серебристом платье поразила. Фиксирую со всех сторон оценивающие голодные взгляды.

За каждый готов убивать. Прямо сейчас.

Фома идет следом, чувствуя грядущую задницу и, наверняка, ругая себя за то, что вообще маякнул про Лару. Но он – мой друг, он не мог по-другому. Мы с ним позже сочтемся, а пока что… Пока что надо забрать мою персональную беду отсюда. А то я ведь устрою… Я ведь и так не сильно себя контролирую.

По крайней мере, встречные мужики от меня отлетают, как кегли, Фома только и успевает самых обиженных и желающих разобраться тормозить и успокаивать.

Подхожу к подиуму, смотрю снизу вверх на шикарную свою беду. Она меня не замечает. Она вообще никого не замечает и танцует исключительно для себя. Глаза прикрыла, двигается лениво и грациозно… Плевать, что ее тут половина зала уже мысленно оттрахала во всех позах, а вторая половина этого не сделала только потому, что еще не увидела.

Плевать, что я убью каждого, кто к ней лапы протянет. На все ей плевать, безумной моей проблеме.

Она танцует, не осознавая, насколько все херово.

Насколько мне сейчас херово.

Наше положение с ней – очевидно. Его разница, вернее.

Она – высоко, думает о чем-то своем, не от мира сего.

А я – внизу. У ее ног.

От этого одновременно больно и кайфово.

Музыка меняется на более агрессивную, Лара открывает глаза, оглядывается с недоумением, словно не понимая, где она.

С другой стороны подиума кто-то тянет свои лапы, пытаясь поймать ее, что-то орет…

Я быстро перемещаюсь в ту же сторону, легко смещаю крикуна в сторону, и Лара смотрит на меня. Удивленно так.

Ресницы широко распахнуты, в глазах – лучи стробоскопа. Волосы – волной по плечам. Ведьма. Убила меня, ведьма.

Молча протягиваю ей руку, и она… Принимает! Это настолько ново, что я в первую секунду замираю, в очередной раз пропуская удар в башку.

Но затем прихожу в себя, мягко тяну ее на себя и легко подхватываю на руки.

Она только взвизгивает весело, обнимает меня за шею, болтает длинными ножками, обутыми в высокие проститутские сапоги.

– Лелик, что ты здесь делаешь? – смеется она весело, и я понимаю, что моя беда – пьяная. Сильно.

На смену восторгу от того, что в руках ее держу наконец-то, приходит дикая злоба, ярость даже.

Я терпеть не могу пьяных, особенно пьяных баб. Хуже пьяной бабы может быть только две пьяных бабы!

И то, что моя Лара сейчас не в себе, что она надралась, как шлюшка, и полезла на подиум для гоу-гоу, показывать себя всем окружающим мужикам, бесит невероятно.

Неосознанно сжимаю крепче, стискиваю зубы, чтоб не ляпнуть чего-нибудь, и молча тащу ее к выходу.

Лара не сопротивляется, расслабляется, рассеянно чертит пальчиком по моей шее. И в другой ситуации я бы уже завелся нереально, и, вполне вероятно, что утащил бы ее в какой-нибудь уголок и там сладко выебал, но сейчас я думаю только о том, что было бы, если б Фома мне не позвонил.

Скорее всего, кто-то другой вот так же тащил бы мою беду в свое логово, чтоб трахнуть… А она… Она бы так же расслабленно водила пальчиком по шее…

В глазах при одной этой мысли – темнеет до такой степени, что только цветовые пятна мелькают.

Я ее ненавижу в этот момент. Настолько, что убить готов. И в то же время ощущение тонкого тела в руках, запах волос, нежный, вкусный, палец, скользящий по коже, немного расфокусированный взгляд, полураскрытые губы – все это сводит с ума. Заставляет стискивать зубы сильнее, чтоб хоть как-то держать себя в рамках.

Я не знаю, как так можно: ненавидеть до жути и хотеть до одури. Одновременно. Но именно эта хрень со мной происходит сейчас!

Выношу ее из клуба, рычу что-то обеспокоенно спрашивающему Фоме, чтоб забрал ее вещи, сажаю в машину на переднее сиденье, пристегиваю ремнем безопасности.

Когда наклоняюсь, она подается вперед и мягко ведет губами по моей шее.

Может, случайно, может.

Но меня сносит.

Разворачиваюсь к ней, смотрю в немного удивленное, расслабленное лицо.

– Ты… Пьяная дура… – выдыхаю прямо в полураскрытые губы, а Лара, вместо того, чтоб обидеться, отвечает:

– А ты вкусный…

И облизывается.

Этого я уже не могу вынести.

Рычу что-то дико матерное и вгрызаюсь в податливые пухлые губы грубо и жестоко. Не контролируя себя, не думая ни о чем больше.

На вкус она – вишневый ликер, вроде сладкий, а на языке – терпкость. Жадно пью ее, не в силах остановиться. Дергаю к себе ближе, прямо вместе с ремнем безопасности, становлюсь коленом на сиденье и умираю от удовольствия, от кайфа. Это реально круче, чем все, что я себе представлял, воображал, фантазировал. Это – глубже, сильнее, ярче!

Она податливая, позволяет себя целовать, позволяет себя лапать, только стонет жалобно, когда несдержанно рву лямку платья, потому что хочется побольше ее вкуса, ее тела, ее кожи, нажраться, надышаться, натрогаться. Покорно поворачивается так, чтоб мне было легче облизывать ее шею, ее плечи, слабо и тихо стонет, шепчет что-то, а пальцы ее, с острыми ноготками, царапают поощрительно затылок.

Нащупываю рычаг на кресле, перевожу в горизонтальное и чуть ли не ложусь на нее сверху, не тормозя ни на секунду, целуя, целуя, вылизывая, трогая, гладя, сжимая, кайфуя от нежности кожи, от того, что мне можно, наконец-то можно это все!

Лара, даже если и имела что-то против, просто не способна ничего сказать. И не способна сопротивляться. Я не даю ей ни единого шанса.

Ладони уже под подолом, трусики маленькие, блядские тоже, и это бесит! Какого хера нацепила! Какого хера вообще??? Треск – кусок кружева в моей лапе смотрится смешно, а внизу она – гладкая, нежная-нежная! Горячая! Влажная!

Лару дергает, словно током, когда трогаю ее там.

Она словно на мгновение приходит в себя, начинает торопливо и жалобно шептать:

– Лелик… Лелик… Пожалуйста… Пожалуйста…

Что «пожалуйста» она не уточняет: то ли продолжай, то ли тормози.

В любом случае, я тормознуть не способен, не сейчас.

Глажу ее, целую без остановки, трогаю внизу медленно, с нажимом, еще не проникая, но уже настраивая на то, что это прямо скоро произойдет.

Меня словно отрубает от реальности, не соображаю, где мы, кто рядом, да и плевать мне на все. На мир вокруг! Его нет, мира. Есть лишь мы с ней в концентрированном пространстве кайфа.

Вот только мир со мной не согласен.

– Олег… Олег, бля! Олег!

Голос, проникающий снаружи кокона, в котором место только мне и моей беде, мешает, и я, не отрываясь от Лары, раздраженно, по-звериному рычу на мешающий источник голоса.

Обычно этого хватало, чтоб отвалили, но не в этот раз.

– Олег, бля! Олег! Да бля, ну не здесь же!

Что не здесь? Что, блять, не здесь??? Здесь! Сейчас! Прямо сейчас!!!

– Олег!!! Мать твою! Жаров! Олег!

Голос мешает, хочется его унять.

С рычанием отрываюсь от своей добычи, резко разворачиваюсь.

Но тот, кто посмел меня прервать, в курсе моего характера, резво уходит с линии нападения, выставляет перед собой руки.

Фома.

Это он меня прервал, сучара!

– Какого хуя???

Слышу себя со стороны и сам охереваю от звучания. Словно это не я, а какой-то… Пещерный тролль, разбуженный от длительной спячки.

– Олег! Олег, успокойся, я все понимаю, брат… Но не здесь же! Не под камерами! Вас со всех сторон видать! Вези ее к себе и там трахай! Не надо здесь, брат. Меня уволят, нахер!

Я с трудом прихожу в себя. Оглядываюсь. Реально, светло, как днем. И народу полно. Кто-то даже видео снимает!

Моя добыча лежит, чуть сдвинув стройные ножки в этих блядских серебряных сапожках, не пытается привстать даже. И юбка у нее задрана до самого верха… А трусы – у меня в кармане, когда сунул – хер его знает.

Стискиваю зубы, рычу матерно на особо близко подошедших, замечаю в лапах Фомы серебристую сумочку. Наверно, Лары.

– Давай.

Он молча отдает мне сумку, киваю ему и иду к машине. Смотрю на Лару и резко выдыхаю.

Она спит.

Прямо в той позе, в какой я ее оставил, когда выскочил из машины. Сдвинула ножки, безвольно опустила руки, волосы разметала по сиденью. И спит. Тихо и мирно.

Вспоминаю, что надо дышать, аккуратно закрываю дверь, чтоб не разбудить.

– Бля, как ангел спит… – хрипит рядом Фома, и я невольно дергаю верхнюю губу, оскаливаясь. Мне не нравится, что кто-то чужой смотрит на Лару. Она моя.

– Спасибо, Фома, – киваю приятелю и иду к водительскому.

Сажусь, завожу машину и еду.

К себе еду.

– Где мои трусы, Лелик?

Я не обращаю внимания на вопрос, продолжаю методично подтягиваться. Мне еще один подход надо сделать, как раз и нервную трясучку угомоню.

Неосознанно напрягаю сильнее, чем требуется, живот и бицепсы, так, чтоб рельефней смотрелось.

Ощущаю, как взгляд Лары скользит по мокрому от пота телу, прямо физически ощущаю. Ну и стараюсь, ясное дело, чтоб чище все выполнить, чтоб красиво… Эстетично, во!

Пауза затягивается, есть понимание, что Лара увлечена рассматриванием. Ну и хорошо… Очень хорошо.

– Лелик! Ты меня слышишь? Почему я без трусов? Что ты со мной сделал вчера, скотина?

А вот это уже обидно.

Спрыгиваю с турника, вешаю на шею полотенце, медленно вытираюсь…

А потом вскидываю на нее взгляд, получаю уже ставший привычным удар в грудину от того, насколько она красивая. Даже такая вот – помятая, в потерявшем свой блеск и свежесть платье, босая, с размазанной по мордашке косметикой. Красивая до боли. Глаза сверкают, неуступчиво так. И губы красные. И щеки натертые. Накатывают воспоминания, при каких условиях она все это дело натерла, ощущаю, как все внутри напрягается, неосознанно делаю к ней шаг.

И, наверно, на редкость дико смотрюсь, потому что она, вздрогнув, делает шаг назад. И еще один.

Я наступаю, жадно дрожа ноздрями. Хочется ее запах урвать. Побольше. Посильнее. Опять, как вчера. Потому что вчера мало мне было! Мало! Только куснул, не наелся!

Загоняю ее в угол, к стене, упираю ладонь прямо возле лица, наклоняюсь… И вижу, как у нее непроизвольно подрагивают изящные ноздри породистого носика и расширяются зрачки… Она реагирует на меня, бляха! Реагирует! Что вчера, по пьяни, когда немного отпустила тормоза, показала свое истинное лицо, что сегодня… Осознание наполняет чем-то настолько диким, настолько сладким, что все силы уходят на то, чтоб не сократить расстояние между нашими лицами до минимального. Совсем сократить.

– Если бы я с тобой вчера что-то сделал… Принцесса… Ты бы сегодня это почувствовала.

Она завороженно смотрит в глаза мне, сглатывает, пытается усмехнуться, как обычно, высокомерно.

– Это вряд ли… Много о себе думаешь…

– Нет… – я знаю, что это все – маска. Что она, Лара Добровольская, вообще другая. Она вчера мне много чего рассказала. Пусть и по пьяной лавке, но мне хватило. Например, четко понял, почему не подпускала, почему отворачивалась. Просто Лара ненавидит насилие. В любом его проявлении. Было что-то такое в ранней юности… Она не уточнила, что именно, но я поставил себе зарубку. Проясню этот вопрос и вырву ноги тому, кто ее обидел. Для нее, пацифистки и тонкой натуры, тот мой бой на ринге был дикостью. А я – тупым варваром, монстром, любителем бить и забрызгивать кровищей ринг. Она это все мне прояснила как раз, пока я с нее стаскивал сапоги и укладывал спать. В перерывах между приставаниями. Ее приставаниями ко мне, потому что Лара хотела секса. И лепетала что-то о том, что я охренительно пахну, и что я – тот еще монстр и это все неправильно, но хочется… И целуюсь я круто… И еще что-то, такое же приятное любому нормальному мужику. То. Что я изо всех сил старался проматывать в голове и не циклиться на этом всем. А то ведь… Не железный, да. Мог и не выдержать, дать слабину. И как потом быть? Она же проспится, она же будет в ужасе… И я опять виноват буду, что воспользовался. Я не хотел, чтоб она вот так… По пьяни. Гордый да. Дурак. Потом всю ночь на кухне просидел, периодически вставая и разминаясь. Смотал на улицу, покрутил солнышко на турнике, чтоб сбросить напряг. И не думать о том, что всего лишь в метре от меня лежит моя беда. Доступная. Без трусов даже. Бери – не хочу.

Хочу. Дико хочу. Но не так. Не так.

– Нет… – говорю я ей, едва сдерживаясь, потому что ночь бессонная, нервы не железные, а она – трезвая, злая и нарывается. А еще вчера говорила, что я – вкусный. – Нет. Я о тебе думаю только. О тебе.

– Дурак… – она неожиданно понижает голос до еле слышного шепота, пытается отвернуть лицо, но я не даю, цепляю пальцем за остренький подбородок, придерживаю. И в глаза смотрю. Жду. – Дурак… Чего ж ты такой… Настойчивый…

– Не могу по-другому.

– Врешь… Получишь свое и…

– Получу?

– А думаешь, нет?

– Не думаю. Не могу думать. Ты скажи.

– Дурак… Кто же про это говорит…

– Да?

Она молчит, дышит тяжело прямо мне в губы. И теплый воздух от ее губ – нектар для меня. Сладость небывалая.

– От тебя… пахнет… потом… – шепчет она, с трудом выдавливая слова по одному, – это… неправильно…

– Не нравится? – придвигаюсь ближе еще, практически придавливаю ее своей грудью стене, осознаю, что дышу с ней в унисон, ее выдох – мой вдох, и наоборот…

– Это… Неправильно…

– Неправильно… Хочу тебя.

– Это… неправильно…

– Хочу.

Она не выворачивается из моих пальцев. Не делает ни одной попытки избежать поцелуя. И потому я не торможу больше. Лара Добровольская – не из тех, кто смолчал бы, если й было неприятно. Ей приятно. Пусть и неправильно. И она тоже меня хочет.

Наш поцелуй, сначала разведочный, пристрелочный, буквально через мгновение превращается в глубокий, поглощающий. И в этот раз я не руковожу. Я – следую туда, куда она меня ведет.

Она раскрывает рот шире, и я жадно трахаю ее языком, прикусываю пухлые губы, умирая от кайфа.

Руки действуют самостоятельно, я практически ни в чем не участвую. По стене ее – вверх, заставить обхватить меня тонкими, длинными ногами, сесть удобно на талию. Теперь целовать проще, мы практически на одном уровне. Сильнее сжимаю ее дергаю лямки платья, потому что хочется трогать грудь, небольшую, красивую до слез из глаз, и очень чувствительную, это я еще вчера, в машине выяснил.

От первого же прикосновения к соскам Лару выгибает дугой, она прижимается сильнее ко мне, поцелуй становится совсем диким, жестоким, а острые ногти проезжаются по затылку.

Она без трусов, а мне достаточно лишь отогнуть резинку на спортивках.

Прижимаю ее к стене, перестаю целовать, фиксирую крепко и смотрю в глаза. Мне нужен ее взгляд, когда буду входить. Хочу каждое движение ресниц отслеживать.

– Ах… – стонет она, вцепившись мне в плечи белыми от напряжения пальцами, раскрывает губы, глаза закатываются, но я легко встряхиваю, стараясь сдерживаться, потому что готов кончить уже, как пацан пятнадцатилетний. Просто от одного ощущения, что она – моя сейчас. Полностью моя. Что я ее трахаю наконец-то, что забираю себе, без остатка.

– Смотри на меня, Лара, смотри, – приказываю хрипло и одним ударом вхожу на всю длину сразу. В глазах – рой мушек черных. Моментально голова начинает кружиться, короче, пропускаю очередной удар от нее. Нокаут, бля.

Верней, я думаю, что нокаут, но реальный нокаут получаю, когда она послушно смотрит, прямо в глаза, не отрывая взгляда от меня. И в глубине ее зрачков – черные сладкие воронки, как от торнадо, с широким радиусом расхождения. Меня в них засасывает без остатка.

И, когда я начинаю двигаться, с каждым толчком ускоряясь, срываясь все сильнее и сильнее – теряю себя в ней. Полностью.

Это не я ее беру, это она – меня. Уже взяла. Давно. С первого взгляда, бля.

Был пацан – и нет пацана.

Все, кончился.

Она стонет так сладко, что я готов слушать это вечность. Она так нежно и правильно прижимается ко мне, что я не могу теперь представить, как это будет – без ощущения ее гладкой кожи под пальцами. Она так сильно и ритмично сжимает меня внутри, что удержаться хотя бы пару минут – реальный подвиг.

Она вся – для меня. Не зря я тогда удар в голову получил из-за нее. От нее. И все остальные удары.

Оно того стоило.

Вся моя жизнь стоила этого одного момента.

Одного.

И я тяну его так сильно, как только могу.

Она что-то шепчет, целует меня беспорядочно, везде, и прикосновения ее губ, мягких и сладких, немного смягчают мою инстинктивную жестокость. Мне не хочется быть с ней грубым, не хочется ее просто дико трахать, как я обычно делаю, просто выплескивая энергию. Мне хочется ее любить.

Сука, я ее и так люблю.

А сейчас… Мне хочется, чтоб она это поняла.

И она это понимает.

Как мне кажется.

– Олег, давай в этот раз без зверства, а? Сдержись чуток, хотя бы до третьего раунда… – владелец клуба уговаривает, но, видя мою каменную рожу, прерывается и только вздыхает тяжело. – Идиот. Я сто раз тебе говорил, что тут главное – шоу. На шоу идут. А ты…

– Не лезь к нему, – вмешивается тренер, видя, что я едва сдерживаюсь. Уж он-то все особенности выражения моей рожи читает легко.

Владелец сваливает, ругаясь под нос.

Ему надо шоу.

А мне просто надо кого-нибудь отъебашить до кровавых соплей. Мне хочется.

Она не пришла больше. У меня есть ее инста, но я не писал. И не встречал больше у дверей универа.

Правда, со стороны смотрел каждый день. Издалека, так, чтоб не заметила. Отмечал всех новых смертничков и потом, когда она заходила в здание универа, вылавливал по-одному и душевно объяснял ситуацию. Причем, с особым предупреждением, чтоб ей ничего не говорили.

Не хотел, чтоб говорили.

Но и оставить ее на растерзание мажорикам на папочкиных тачках не мог.

Короче, проводил все те же мероприятия и ждал.

Просто ждал, когда отпустит. Должно же отпустить? Когда-нибудь?

Смотрел на нее издалека и сжимал кулаки до боли.

А потом ехал в клуб и там уматывался. Днем на тренях, а по вечерам – в боях.

Даже говорить ни с кем не хотел.

Фома, который полез по дурости еще в самом начале, получил по роже. Задумчиво покивал, сказал что-то про то, «каких людей теряем» и «бабы – зло», и больше вопросов ни у кого не было.

– Ты смотри, Олег, у него левая ведущая.

– Угу.

– Не подставляй.

– Угу.

Сегодняшний мой соперник носит прозвище «Зверь». Не потому, что дерется зверски, а потому, что боли не чувствует.

Но мне плевать.

Я гоняю его по всему рингу, уворачиваюсь от хваленых ударов левой. И думаю о том, что с моей силой надо только достать разок. Всего один.

На втором раунде мне тупо надоедает бегать за вертким Зверем и потому торможу, позволяя проявить инициативу.

И Зверь ее проявляет.

Причем, с неожиданной стороны. И умудряется меня достать. По брови. Тут же хлещет кровь, я нихера не вижу одним глазом, злюсь, рычу и наугад машу левой. Куда-то со смачным хрустом попадаю. Видно, Зверя не предупредили, что я – амбидекстер.

Зрители ревут, скандируют мое имя.

Ну да, в этот раз они получили шоу. С кровищей, все, как всем нравится.

Прижимаю к лицу полотенце, чтоб унять кровь, иду в раздевалку.

Рядом крутятся тренер и врач. Тренера интересует, не разбита ли бровь. Потому что это будет пиздец и завершение моей карьеры вообще.

А мне похер. Сижу, позволяя себя осмотреть, в голове пусто и гулко.

И как-то… бессмысленно, что ли… Жизнь, которая раньше, до встречи с моей бедой, вполне устраивала, нравилась даже, с каждым днем становится все хуже и хуже.

Бессмысленнее.

И не потому, что рядом нет ее, моей Лары. Нет. Просто… Просто тупо все.

Бестолково.

Правильно она от меня свалила сразу же.

Правильно не подпускала до этого.

И правильно, что забыла и не пришла больше. Зачем ей?

Больше не буду приходить к универу, не буду отваживать от нее парней… Наверно. Постараюсь. Ну, или буду каждого кандидата проверять. Чтоб нормальный. Чтоб не обидел. И если обидит…

– Идиот…

Голос вначале кажется незнакомым. Вроде Лара, то же нежное звучание, но вот слезы в нем… Откуда?

Поднимаю взгляд, щурюсь, прикидывая, не сильно ли словил по башке. Явно же глюки.

Что тут делать Ларе?

Здесь, в грязной клубной раздевалке?

Она вообще тут не смотрится. Словно инопланетянка в Челябинске.

– Идиот… Боже… Как ты мог…

Через мгновение окончательно убеждаюсь, что по башке я словил сегодня капитально. Потому что если Лара в раздевалке – это еще можно как-то принять, то Лара – передо мной на коленях – вообще никак.

Я провожу корявой, привычной складываться в кулак ладонью по нежной коже щеки, ожидая, что сейчас в пустоту упадут пальцы… Но нет. Она – настоящая, моя Лара.

Она стоит передо мной на коленях, смотрит снизу вверх, трогает щеку, боязливо, словно опасается боль причинить… И в глазах у нее слезы и ярость.

– Дурак… Боже… Столько крови… Дурак какой…

– Дурак, – податливо соглашаюсь. Правильно назвала, конечно дурак. Кем угодно пусть называет, главное, чтоб не вздумала исчезнуть. Я же с ума сойду.

– Идиот… ну вот как меня так угораздило? Все люди вокруг, нормальные… А ты… дурак…

Киваю. Да. Все люди, а я… А я дурак. Не могу без тебя. Дурак.

– Неделю ждала, когда подойдешь… Неделю. Ну вот кто так делает?

Никто, согласен. Говори еще. Мне хочется смотреть, как твои губы шевелятся. И слеза по щеке… Прозрачная. Ее хочется слизнуть.

Наклоняюсь и делаю то, что хочется.

Я же дурак. Я все могу делать сейчас, что хочется. Она позволяет.

– Опять всех от меня отогнал… – всхлипывает она, придвигаясь ближе и легко-легко трогая заклеенную бровь, – больно?

Больно… очень больно без тебя было. А с тобою – сладко. Она плачет, а мне это нравится. Больше слез – больше сладости ее кожи на языке. Я так в рай попаду, бляха, не заметив перехода между мирами. Я – уже в раю. Она – рядом. Это – мой рай.

Лара вздрагивает и прерывисто дышит от каждого моего прикосновения. Но не отодвигается, а сильнее тянется.

– Больно же… дурак…

Да, дурак…

Ее талия – тонкая, ломкая, легко обхватить… И ближе надо. Еще ближе.

– И вообще… Я пришла сказать тебе, что ты… Дурак. И чтоб не ходил больше… Понятно?

Конечно… Только не до конца. Не расслышал кое-чего. Давай ко мне на колени. И еще разок. Можно прямо в ухо. Так, чтоб дыханием теплым – до мурашек…

– Ах… Я не собираюсь с тобой… Не трогай меня там… И вообще… Тебе нельзя… Кровь же… Больно же тебе… И ты дурак… Не умеешь ухаживать… Ах… Нет… Да… Да-а-а-а…

Я – дурак, я – не умею ухаживать. Я умею только любить ее.

Плевать на кровь, боль и остальной бред. Она пришла сюда, сама. Она плакала, видя мою кровь. Она сейчас в моих руках дрожит…

Сука, я – самый счастливый человек на свете!

– Это все… Неправильно… Я только это и хотела… сказать… Ай…

– Люблю тебя…

– Ай… Это… Неправильно… Да?

– Да. А ты? Да?

– Ах… Ты такой дурак…

Она касается нежно-нежно, боится сделать больно.

А я трогаю ее, глажу и понимаю, что не надо нам говорить… Правильно-неправильно…

Это разве важно?

Нет.

Важно – что она пришла, сама. И плачет, потому что мне больно. И это осознание наполняет пустоту вокруг светом и правильностью. Единственно нужной. Той, ради которой и стоит что-то делать.

Той, ради которой стоит жить.

Моя беда, моя проблема… Самая главная моя проблема.

Самая.

Главная.

Моя.