Хранить старайся духа спокойствие

Во дни напасти; в дни же счастливые

Не опьяняйся ликованием

1/8

Пока Леся была маленькой, Отец жил в Петербурге и проводил с ней каждые выходные. Жанна, мать Леси, которая просила всех называть ее Жози, с удовольствием в это время ездила в Москву по работе и к подругам. Будучи еще несмышленой, Леся не понимала, почему Отец так настаивал на том, чтобы Жози не брала ее с собой:

– А мама, а мама!.. – восклицала шестилетняя Леся, когда Отец рассчитывался за ее молочный коктейль тем на удивление солнечным Петербургским утром. – Купила мне сумку такую! Тоже с картиной!..

Кафе, где они обыкновенно начинали каждые свои выходные, находилось недалеко от картинной галереи, в которую Отец, наконец, решился ее отвести. На выходе девочка, допивая вторую порцию сладкого напитка, что дома обычно был под запретом, начала хвастать своей маленькой сумочкой с дизайнерской вышивкой.

– Доча, – он слегка поморщился. – Это, конечно, картинка, но не картина. Не имеет ничего общего с искусством.

– Мама говорит, что быть женщиной уже настоящее искусство!.. – бездумно вторила словам Жози девочка.

– Если тратить деньги на бесполезное тряпье она называет искусством, то тогда, действительно, тебе повезло стать дочерью великого творца, – пробормотал язвительно Отец.

Тогда Леся не ощутила всей отцовской горечи от разочарования в своем браке и самой Жанне-Жози, но с детски развитой интуицией догадалась, что не стоило больше говорить с ним о «маминых подарках». Какое-то время они шли молча, и девочка размышляла над тем, что вообще значит «искусство». Толкование слова давалось ей тяжело, и, спустя пять минут (что, в переводе на «взрослое время» значило едва ли не час), она все-таки попросила Отца о помощи:

– Пап, а что это такое?

– Искусство?.. – переспросил он. – Что же, Лисенок, это очень сложно описать словами.

Отец призадумался, а затем продолжил:

– Гм, пожалуй, предметом искусства можно назвать то, что создает человек, который наделен и даром, и умом, и трудолюбием. А еще способностью видеть нечто то, чего не видят другие или пытаются закрыть на это нечто глаза. Оно неуловимо и в то же время очевидно, его присутствие…

– Па-ап, – протянула Леся. Она не любила, когда Отец пускался в долгие рассуждения.

– Извини. Вкратце, это образ того в нашем мире, что имеет гораздо большее значение, чем мы с тобой, чем все люди вокруг нас. Нечто высшее телесной жизни, понимаешь?

– Как душа?

– Примерно так, – кивнул Отец. – Дух, история, чувство, выраженное мазком кисти, звуком или словом… Жестом. Все это лишь, впрочем, средства, и не в них суть. Первично же именно прозрение, которое испытывает Художник, когда создает это самое нечто. И это прозрение, невыразимое соединение со Всевышним, наверное, и можно назвать Искусством.

Леся нахмурилась:

– Ничего не поняла. Мне надо подумать.

– Думай, доченька, думай, – вновь улыбнулся отец. – Только не очень долго, потому что мы уже на входе.

Леся даже не заметила, как за разговором они уже пришли к резным дверям галереи, выполненным из красного дерева с массивной позолоченной ручкой, что украшали большие головы рычащих львов. Они даже немного напугали Лесю, и та покрепче схватилась за сильную руку Отца. Пальцы у него были очень красивые, тонкие, как у пианиста, хотя за свою жизнь он едва ли раз касался какого-нибудь музыкального инструмента.

В миг растворения этих чудесных дверей Отец открыл для нее и мир Искусства, даже малую суть которого она пока в силу возраста не могла постигнуть, но которая возымела на нее сильное действие. Он водил ее по просторным залам, показывая работы Шишкина, Репина, Айвазовского, Брюллова, Куинджи и многих других, а она лишь пыталась собрать все свое внимание в кучу, потому что всего этого было как слишком много для ее детской головки. Под конец небольшой экскурсии, устроенной Отцом, ей стало даже сонливо.

– Ну-у, что ты, Лисенок? – спустя полтора часа спросил он. – Совсем утомилась, да? Не интересно?

–Я ута-ала, – зевнула Леся, которая уже начала отвлекаться и рассматривать группу туристов с оживленно вещающей девушкой-экскурсоводом во главе группы.

– Раз ута-ала, – передразнил ее Отец. – То давай я покажу тебе последнюю картину, картину неизвестного Художника, и мы пойдем в парк пить вкусный какао с зефиром?

– Давай! – Леся вмиг оживилась. Глаза ее загорелись любопытством.

В зале временной выставки было немноголюдно и прохладно. Девочка поежилась, чувствуя, как маленькие ручки покрываются мурашками. Внимание ее сразу же привлекло огромное полотно, что висело по центру стены напротив входа. Оно словно горело красным цветом, излучая самые разные его оттенки. Алый, бордовый, бурый. Все это напоминало девочке…

– Кровь? Папа, почему здесь так много крови? – обеспокоенно спросила Леся.

– Как ты верно заметила, – Отец подвел ее поближе к полотну. – Не пугайся, это не только кровь, многое из этой красноты – лишь пролитое на камни вино. Прочитай, как называется картина.

– «Падение Хоноса и Виртуса», – быстро отчеканила девочка, бросив уже немного осмелевший взгляд на картину. – Что это значит?

На полотне были изображены статуи божеств Чести и Доблести, которые обычно представлялись римлянам спутниками. Сами же они пировали прямо на ступенях храма, обезумевшие от сладострастия, обрюзгшие и пьяные, с лицами, не выражающими ничего, кроме желания. Их было так много, что Лесе они показались большой человеческой массой полуобнаженных тел, странной и отталкивающей ее детское сознание.

– Это значит, – Отец указал на статую с отколотой головой, из торса которой сочилась кровь, будто кто-то нанес богу смертельную рану. – Что римляне утратили понятия о высоких человеческих качествах, когда предались своим порокам. Это стало началом их собственного конца.

Лесю, которая завороженно начала было повторять движение руки Отца, резко одернула проходившая мимо работница музея:

– ДЛЯ КОГО ЭТА НАДПИСЬ СДЕЛАНА? – прорычала она, тыкая пальцем с ярко-выкрашенным розовым ногтем в табличку «не трогать руками».

– Я не хотела… – пробормотала было Леся, которая даже и не думала прикасаться к картине.

– Не обращай внимания, – махнул рукой Отец, бросив на незнакомку недоумевающий взгляд. – Так вот, посмотри же на статуи Чести и Доблести. Где их головы и тела?

– Их тела рядом, – Леся хотела было снова указать на картину, но вовремя удержалась, чувствуя на себе взгляд «надзирательницы». – А головы…

Присмотревшись, она нахмурилась:

– Не понимаю, где чья голова, пап.

– Голова Хоноса, в ногах у римлян, которые как бы топчутся по собственной Чести. А Виртусы, божества Доблести, теперь служит подставкой для винных чаш. Посмотри, рабы путают ее с камнем.

– Да-а… – прошептала Леся, не понимая, отчего ей становится так грустно. Несмотря на то, что тогда она была еще совсем ребенком, чувствовала девочка всегда очень глубоко едва ли не каждое мгновение своей жизни.

История Хоноса и Виртуса, то есть меня и моего якобы бога-спутника, которую римляне окрестили Виртус, пробудила в Лесе нечто большее. Эта картина стала первой искрой пламени, которому будет суждено разгореться еще не скоро, и произойдет это в полной мере лишь после окончания ее земной жизни. Однако рассказ мой будет не об этом; он будет о пути Леси длиною в несколько дней, к которому я сейчас и вернусь.

– Так что, каков ваш вердикт, моя милая принцесса? – спросил Отец уже на выходе из музея. – Понравилось?

– Очень! – воскликнула Леся, которая не могла словами выразить всю ту бурю эмоций, что ее захватила.

Во взгляде Отца читалось довольство ее ответом:

– А какая картина понравилась больше всего?

– Падение Хоноса! – воскликнула, не раздумывая, девочка. – И Виртуса. Она страшная только, но больше всего понравилась…

– Что же, – усмехнулся Отец. – Думается мне, Художник именно такие эмоции и хотел вызвать у созерцающих его полотно. Пойдем же в парк, как я и обещал.

Девочка от радости захлопала в ладоши.

И в это-то мгновение я увидел мир ее глазами. Вернее сказать, увидел глазами Леси-взрослой, той, что погрузилась в собственное детское воспоминание.

– Страх напоминает человеку о бездне, в которой он живет все время на самом деле, – вымолвила она, мысленно переносясь в тело Леси-ребенка.

Встретив непонимающий взгляд Отца, девушка пришла в себя.

Еще несколько минут на канале шли репортажи, не относившиеся к трагедии. Но, затем настало время и для нее в эфире:

– А теперь к срочным новостям: несколько минут назад была получена информация об аварии на Тукайской АЭС. Начинается эвакуация местного населения в радиусе тридцати километров из ЗАТО Тукайск и Овражное в Ленинск. Масштабы катастрофы пока уточняются, однако известно, что среди погибших есть несколько сотрудников…

Теперь все встало на свои места. Отец, конечно, уехал по вызову на ликвидацию катастрофы. В закрытый город Тукайск он переехал еще лет пять назад со своей новой женой, Олей, работать в местной противопожарной службе. Да, кстати, Отец всю жизнь, сколько Леся его знала, служил в ней. Удивительно, что при всей своей любви к прекрасному и вечному, этот человек не занимался искусством или чем-то с ним связанным. Изо дня в день он выполнял свой долг беспрекословно, не разглагольствуя о высоких материях ни с кем, кроме как с близкими.

Свою вторую жену, поразительной красоты молодую женщину, он встретил за три года до переезда. Оля работала врачом в санавиации. Так они и познакомились, после одного из совместных рабочих дней…

Вмиг по их картинке заслуженного, выстраданного счастья в сознании Леси пошли трещины.

– Дай Бог, дай Бог все будет хорошо, – бормотала она, прикладывая дрожащие пальцы к губам. Девушка, всегда считавшая себя истинно атеистичной, начала вдруг просить высшие силы о чем-то так исступленно, что, будь у меня телесный облик и возможность рассмеяться, я бы непременно это сделал.

Странное было ощущение, признаюсь. В те секунды я уже не мог предаваться радости, как во время первого пришествия, ибо, как-никак, мне было немного досадно за бедное создание. Ее мысли путались и напоминали неясный клубок из слов, воспоминаний, образов.

Лесе, которую переполняли еще неясные ей самой чувства, захотелось вскочить, побежать, сделать хоть что-нибудь, но сил на то, чтобы даже приподнять голову с пола, найти не удавалось; будто пригвоздило ее чем-то тяжелым к паркету, размазав и без того невеликие моральные силы по дощечкам. Ставя перед собой сначала одну руку, затем другую, она стала искать опору внутри себя, чтобы подняться.

Тут мобильный телефон Леси издал негромкое смс-оповещение, что сподвигло ее, наконец, ускориться и подползти к смятой постели, в недрах которой был зарыт источник звука. Она догадалась, что сообщение было наверняка от Оли или Отца.

«Поехали на вызов. Твой подарок у Амикуса. Целую, папа» – гласил текст с экрана. Девушка нахмурилась. В глазах у нее двоилось:

– Кто такой Амикус?

Поразительно, но слабость, что сопровождала ее из-за астеничного телосложения большую часть жизни, начала исчезать в те минуты.

«Адреналин», скажет наука, и будет права. Я же скажу, «чувство», и тоже не ошибусь, потому что увидел, как оно пробудилось в ней.

– Амикус, Амикус… Не тот ли это друг Отца со странным именем, которое я все никак не могла запомнить?

Девушка резким движением заправила постель и поспешила в ванную, где, схватив щетку, стала энергично чистить зубы. Умывшись, она залезла в холодный душ, чего никогда раньше не делала.

– Амикус, Амикус, где же ты? – нараспев вопрошала Леся, прыгая под ледяными струями воды. Это была теперь единственная ниточка, связывающая ее с Отцом. Ей оставалось лишь надеяться, что на связь этот человек выйдет как можно скорее.

Не знаю даже, кто удивился больше, я или она, когда, едва Леся вышла из душа, закутавшись в большое махровое полотенце, раздался звонок в дверь. Приподняв бровь, Леся слабо всхлипнула и, надев тапочки, начала осторожно двигаться ко входу. Гостей она не ждала, это уж точно.

– Кто там?! – спросила Леся. Ответа не последовало, но вместо него из-под двери появился небольшой конверт из плотной красной бумаги с золотистой надписью. С мокрых волос девушки на него упало несколько крупных капель, обагрив бумагу прозрачными кляксами.

Она нагнулась и подняла послание с пола слегка дрожащей рукой. На нем было выведено аккуратным отцовским почерком: «Любимому Лисенку». От удивления она раскрыла рот. Быстро девушка щелкнула дверной замок и раскрыла дверь, но было уже поздно: неизвестного и след простыл. Осторожно распечатав конверт, Леся обнаружила в нем один-единственный предмет, открытку со знакомой репродукцией. Конечно же, заветным «Хоносом». А на оборотной стороне была надпись, также сделанная папой: «Оригинал ждет тебя в заветной мастерской. Квартиру выбрала Оля, я же лишь наполнил ее».

– Быть не может! – в глазах у Леси даже помутнело на доли секунды.

Она, конечно, знала, как сильно Отец любил ее и баловал как только мог, но чтобы настолько… Несколькими месяцами ранее девушка обмолвилась в разговоре с ним, что хотела бы, как Художник, иметь настоящую мастерскую, где могла бы писать свои фэнтезийные книги. Только комнату или квартирку она предпочла бы снять где-нибудь в Сибири, поближе к нему с Олей, чтобы был повод почаще приездать и писать вдалеке от городской суеты. Неужели он исполнил ее нелепую детскую «хотелку»?..

Дребезжащий телефонный голос вновь разрезал пустоту.

– Папочка, ты сумасшедший! – воскликнула она, сняв трубку и совсем позабыв о том, что это никак не мог быть Отец, и тут же осеклась. – Ой..

– Это Амикус, – раздался на другом конце глухой голос, показавшийся ей не особо приятным. – Только что от меня должен был прийти курьер.

– Да, и тут сказано о… Мастерской? – неуверенно спросила Леся.

– Именно так, твой отец попросил меня передать ключи по приезде в Ленинск. Квартира у тебя в пригороде. Сам он уже уехал на станцию, руководить бригадой по тушению.

– А когда…

– Билеты куплены на завтрашнее утро, обратные с открытой датой, – перебил ее Амикус. – В аэропорту просто покажешь паспорт, а в Ленинске я тебя встречу. Если не полетишь, тебя не осудят, передали. Сейчас, как ты понимаешь, никто с тобой возиться не будет.

Леся нахмурилась:

– Прилечу, конечно. Можно только вопрос?

– Да хоть десять, если не задавать перед каждым из них еще по «можно», – раздраженно ответил мужчина.

Девушка чувствовала, как с каждой минутой он становится ей все менее симпатичен, однако, переборов гордость, спросила:

– Это не опасно для здоровья? Вернее, вероятность заразиться же меньше в защитных костюмах?..

– Д-да, – выдохнул Амикус. – Я, конечно, подозревал, что ты из не особенно умных, но чтобы настолько… До встречи. Завтра, в десять утра буду ждать возле памятника у фонтана на выходе.

– До встречи, – процедила сквозь зубы Леся и злостно бросила трубку. Ее даже пробрало от нахлынувшего негодования. – У меня, вообще-то день рождения, кретин!..

Разговор забрал у нее всю ту энергию, что окрыляла ее буквально минуты назад. Следующие двенадцать часов прошли как в тумане. Она не выходила из квартиры, поговорив за это время лишь с Жози, что прислала ей огромный торт-поздравление и кучу дорогой красивой одежды в пакетах с атласными ручками. Тщетно Леся ждала хоть каких-то вестей до полуночи, слоняясь по дому и собирая вещи в дорогу, находя всюду чашки с недопитым кофе. В Сеть девушка не заходила, хотя знала, что наверняка на электронную почту пришла куча писем от издательства и поклонников.

Все-таки к Элис Хорхе, ее альтер-эго, остававшейся для широкой публики загадкой, некоторые имели доступ, но в этот день у девушки совершенно не было сил на то, чтобы им отвечать.

«Не беспокойся, мы в порядке. Будет много работы, встретимся уже в Ленинске» – получила Леся сообщение от Отца перед тем, как провалиться в сон. Спать ей оставалось пять часов, после чего нужно было выдвигаться в аэропорт.

Признаюсь, наблюдая за всем этим действом, я плохо понимал, что вообще здесь забыл. Неужели один мой образ на картине, явившейся во сне, мог пробудить меня от столь долгого не-бытия? Очень, очень странным мне все это казалось. Где же почитание, где же рой мыслей о чем-то Высшем? В голове Леси всплывало лишь: «Отец…Оля…живы??». Даже во время сна я не посетил недр ее сознания кроме как в образе на картине, которая, опять-таки, больше относилась к воспоминаниям об Отце, о смертном. Тщетно я рыскал в уголках ее разрозненных мыслей, пытаясь уловить хоть один образ, связанный именно со мной, и в каждом ответвлении пути ее нейросети меня ожидал тупик и разочарование.

Проснулась Леся за десять минут до звонка будильника. Да, это сделала та же самая Леся, что могла спать часов по десять-двенадцать, которую нужно было чуть ли не силой выталкивать из кровати. Подняться в то утро ей было на удивление легко, и эту легкость она списала на то, что мысленно она уже находилась не в Петербурге, а в другой точке Земли.

Улицу освещал мягкий белый свет, и такси, что Леся вызвала еще накануне вечером, было легко найти. Забравшись в машину, девушка быстро напечатала сообщение Жози: «Я еду в Ленинск, обратно вернусь… не знаю когда», надеясь, что та прочитает его, когда самолет Леси уже поднимется в воздух.

Однако мама, которая жила по своему московскому ритму, сама вставала в пять и, увидев сообщение, в истерике позвонила ей, едва девушка ступила на порог Пулковского аэропорта:

– Ты с ума сошла, какой Ленинск? Хочешь лишиться щитовидки?!

– Мам, все будет в порядке, – Леся сама понимала, насколько неуверенно звучит такое заверение. – Туда эвакуируют местное население из ближайших городов…

– У тебя точно не все в порядке с головой! – вопила Жози, которая была вне себя. – Вот погоди, я еще отцу твоему расскажу!..

– Он сам купил мне билеты, – парировала все с тем же сомнением в голосе Леся. – Это был подарок, вместе с мастерской в Ленинске.

– Конечно, он купил их до взрыва! – несмотря на эмоции, мать была непреклонна и здравомысляща, как никогда. – А сейчас мозгов у него не хватает тебя остановить, видимо, все растратил на службе…

– Не смей так говорить, – Леся от злости сжала в кулак светло-розовые ручки дорожной сумки на коленях. – В отличие от тебя, он в своей жизни приносил хоть какую-то пользу людям… Приносит, вернее.

Осекшись, она даже не сразу поняла, какую глупость сморозила, однако затем осознание пробрало ее пробрало до мурашек. Неужели какая-то ее часть уже не верила в то, что Отцу удастся избежать лучевой болезни?..

– Как ты… – договаривать, однако, Жози не стала и попросту бросила трубку. Очевидно, никаких слов, кроме ругательных, у нее не осталось.

Леся равнодушно отвернулась к окну, наблюдая за родным городом, который пролетал перед глазами, словно отснятый кадр за кадром, застывши в прошедшем времени.

Если бы ад на земле существовал, то вход в него, несомненно, находился бы в городе Ленинск. Во всяком случае, так показалось Лесе, когда она вышла из самолета и вместе с остальными пассажирами направилась к выходу в город. Автобус за ними не приехал, да и не было в таковом необходимости: аэродром был очень маленький. Здание его, которому, по виду, уже исполнилось добрые полвека, заливали лучи полуденного солнца. От него и ото всего места веяло какой-то тоской, старостью, безнадегой. Леся пыталась вспомнить, было ли у нее такое же ощущение во время предыдущих поездок к отцу, но не смогла. Все внимание прежде было захвачено совсем другим – Отцом, Олей, их рассказами и обсуждением планов на Лесины каникулы.

Помимо нее, в город прилетело еще двадцать человек. Она шла позади них, наблюдая за парочкой подростков, что не выпускали руки друг друга весь полет.

– До сих пор не берут трубки, – чуть ли не со слезами на глазах бормотала незнакомка, когда они зашли в комнату для получения багажа. – А что, если не успели?..

– Не могли не успеть, дурында, всех же эвакуируют, – отвечал ей парень. Говорил он с ней на удивление мягким голосом, хотя и сам тоже был взвинчен.

– Вдруг они уже в больнице какой-нибудь, а я… – девчонка всхлипнула. – А мы по морям разъезжаем…

Она прижалась к нему всем телом и зарыдала. Лесе перестало быть интересно наблюдать за ними, и она начала высматривать своего встречающего возле выхода из здания. Амикус был на положенном ему месте: прямо у фонтанчика. Бесстрастно, почти так же, как сама Леся, он рассматривал кишащий обеспокоенными гражданами-встречающими холл аэропорта.

Девушка узнала Амикуса, потому как однажды Отец представил его еще в Петербурге, лет пять тому назад, на своем дне рождения. Шестнадцатилетней Лесе он показался привлекательным, будучи в ее глазах он был совсем взрослым мужчиной, хотя тогда ему было всего двадцать пять. Высокий, худой альбинос, он был одет в темно-бордовую водолазку при первой их встрече; в ней же, кажется, и приехал встречать ее теперь. За прошедшие пять лет Амикус будто совсем не изменился.

Сделав пару глубоких вдохов-выдохов, Леся направилась к нему. Чувство было такое, будто она шла на экзамен к неприятному преподавателю. Лесе даже показалось, что взгляд его был полон того же предрассудка, которым грешили ее былые учителя.

– Добрый день, – стараясь сделать голос как можно любезнее, поприветствовала она мужчину.

– Интересное у тебя понятие «доброго», – съязвил Амикус, даже не поприветствовав ее в ответ. – Мир на грани ядерной катастрофы, а мы тут все такие хорошие, дней замечательных друг другу желаем.

– Даже если это последний мой день на земле, – ощетинилась Леся в ответ. – Он не станет лучше от того, что я превращусь в быдло.

Амикус пропустил мимо ушей замечание:

– У меня скоро перерыв закончится. Я довезу тебя до студии, а там свяжешься с Олей или Отцом уже.

– Вы с ним не созванивались?

– Нет, – бросил Амикус, указав на входные двери с помутневшими стеклами. – Он сейчас отсыпается, пока получил лишь пару сообщений. Затем снова на службу, а Оля в госпиталь.

– Понятно.

Молча Леся и Амикус шли к его El Camino4, искрившейся на солнце бирюзой, и за эти минуты напряжение между ними достигло такого предела, что, казалось, машина должна была самозавестись, едва они в нее сели.

– Долго ехать? – спросила она, не скрывая раздражения в голосе.

– Двадцать минут. Здесь все близко, привыкнешь. Хотя твоя студия на окраине, до центра пешком ходу.

– А с чего вы… – Лесю насторожило это «привыкнешь». – Ты взял, что я здесь надолго?

Едва заметная перемена во взгляде Амикуса была достаточно красноречива, чтобы задеть ее. В глазах, которые, как впервые Леся заметила, были светло-фиолетовыми, почти прозрачными, читалось и недоумение, и пренебрежение.

– Неужели ты думала, что въезд-выезд останется открытым через несколько дней?

– Я ничего не думала, – пожала плечами Леся, понимая, как глупо звучит ее ответ. – А уже известно, из-за чего случился взрыв?

Амикус тяжело вздохнул.

– Не отвечай, не надо, – неожиданно для себя произнесла Леся тоном, способным, пожалуй, заморозить воду в реке, над которой они проезжали.

– Я…

– Пожалуйста, прошу. Давай молча доедем.

В Лесе включился невидимый барьер, как бы отталкивающий все ядовитые излучения спутника. Она чувствовала, что сил противостоять им открыто у нее не было, а остатки своей жизненной энергии хотелось сберечь на потом. Да и тревога за Отца, которая вновь проснулась в ней, мешала обрести какую-то стройность мышления.

Перед ней пестрили улицы, усеянные хрущевками и торговыми домами с яркими безвкусными вывесками. Странно ей было видеть такое посреди живописных лесов, полей и рек. То, что сотворил человек, конечно, априори уступает мастеру-природе, но здесь рука его прошлась столь небрежно, грубо и резко, что даже смотреть на это было невыносимо долгое время.

– Притворись, что нет этой пыли, грязи, треснувшего асфальта и питейных заведений на каждом углу, куда еще с обеда люди тянутся, словно за хлебом, – прочитал ее мысли мужчина. – Сейчас у тебя появятся другие заботы. А они продолжат жить так, пока не припрет.

– Не припрет?

– Приехали, – Амикус указал на один из вереницы симпатичных таун-хаусов справа от дороги. Затем он повернулся к Лесе и скороговоркой выпалил: – Отец просил передать, что купил тебе студию и картину в надежде, что теперь у тебя и правда появится повод почаще приезжать к нему и работать. Хотя бы раз в год, и ему уже будет за счастье. А пока, говорит, оставайся, сколько хочешь, пока не надумаешь, что делать дальше.

– Он знает?..

– Конечно, – ответил Амикус равнодушно, остановив машину у обочины и протянув ей брелок с ключами. – В общем, дом 22, вторая квартира в твоем распоряжении. Студию ремонтировала Ольга. Если понадоблюсь, дай знать.

«Само дружелюбие, что это с ним стало?» – удивилась про себя Леся столь быстрой перемене в поведении Амикуса, а затем забрала связку серебристых ключей из его руки. На секунду их пальцы соприкоснулись, и ей стало неловко.

– Конечно, спасибо, что довез, – пробормотала Леся, в мыслях добавляя, что этот человек будет последним, кто ей «понадобится».

Что же стало с людьми? Я, признаться, совсем не помню таких сложных и странных мыслей, когда жил среди римлян. Какие запутанности! Я уже второй день наблюдал за жизнью этой недурной собой, неглупой девчонки, сочинительницы других миров в своих рассказах, и диву давался, как же много она упускает. Разбирает по частицам себя, потоки мыслей, желания. И знакомый ее новый, кажется, точно такой же, если не хуже… Какие-то недосказанности, двусмысленности. Пустая трата энергии. Два идиота…

«Открывать» подарок Отца девушке было и жутко, и волнительно. Она внутренне чувствовала, что это уже все слишком. Будучи единственной дочерью своих родителей, Леся, конечно, привыкла получать многое, не особенно волнуясь о том, что дает миру взамен, но годам к двадцати понимание своего везения к ней начало приходить.

Несмотря на комфортные условия, что Жози и Отец обеспечили ей в Петербурге, деньги зарабатывала она уже самостоятельно с восемнадцати, издав первую фэнтэзи-сагу для подростков. Простенькое, но неплохо написанное чтиво дало ей хороший доход, потому как, помимо книжек, по нему выпустили еще и игру, и какие-то канцтовары. За рубежом даже издали на двух или трех языках. А Леся получила серию в издательстве, куда могла теперь сплавлять все написанное, чего, в общем-то, было достаточно, потому как писала она прилично в хорошие месяцы. И тем не менее, в мыслях у нее даже не было того, чтобы купить себе в ближайшее время еще одно жилье. А Отец это сделал.

Ее до мурашек пробрало, когда она зашла внутрь. Все в доме словно бы отражало мир Отца и Оли. Приятные желтые цвета всюду, минимализм в интерьере, притом выдержанный тон всего места. Он был как стройная, простая мелодия, которую Лесе хотелось слушать и слушать, не переставая. На первом этаже была лишь кухня и небольшая гостиная с одним диванчиком и кофейным столиком, маленькая библиотека с книгами, что она когда-то сама привозила к Отцу.

Расплатившись в первый же вечер за электричество, она не знала, какими еще «взрослыми» делами ей стоило бы стоило заняться. На новом месте девушка, к собственному изумлению, и чувствовала себя совсем иначе. Отчего-то не хотелось ей больше себя жалеть, лежать часами и думать о вечном, как Леся прежде делала в Петербурге.

Проведя первый вечер за книгой, она заснула только глубоко за полночь, а наутро, наскоро сообщив Жози, что с ней все в порядке, решила-таки пройтись до центра города. Он был таким же несуразным, каким и показался ей за время короткой поездки с Амикусом. Всюду треснувший асфальт, здания, не видавшие ремонта как будто со времен постройки, удивительно контрастировали с жизнью, что кипела на улицах Ленинска. Возле громадной статуи Вождя, что стояла на центральной площади, собирались подростки, которые даже в ранний час уже приехали кататься на скейтбордах и велосипедах. Звуки, правда, что доносились из их колонок, заставили Лесю зажать уши.

В переулках, где было потише, превалировали молодые мамы с детьми, что говорили, в основном, о злободневном, однако не забывая о местных сплетнях и качестве маникюра в новом салоне.

«И чему только детей потом научат!» – думала про себя с негодованием Леся, проходя мимо женщин. Обойдя их, девушка заметила в конце улочки небольшую вывеску с дымящейся чашкой кофе. Именно его-то ей и не хватало. Хорошая кофейня могла бы стать вторым приятным сюрпризом в этом городишке, после отцовского подарка, конечно.

В кофейне, однако, Лесю поджидал скорее сюрприз неопределенной природы: прямо у барной стойки сидел никто иной, как…Амикус. Она надеялась было пройти мимо, словно не заметя его, однако мужчина, как назло, повернул голову, едва девушка закрыла за собой дверь. Леся, поймав на себе его пристальный взгляд, бросила в ответ вызывающий.

– Доброе утро… Ой, простите, ведь доброго сейчас быть не может, – улыбнувшись, хмыкнула она, присаживаясь рядом. – Как здесь кофе?

В ответ на приветствие он лишь кивнул. По всей видимости, здороваться его никто так и не научил за прошедшие сутки.

– Отвратительный настолько, чтобы проснуться до вечера, а затем прийти сюда за второй порцией и дожить до полуночи, – ответил Амикус, а затем обратился к бариста. – Ничего личного, приятель.

Парень лет восемнадцати, худой, похожий на суриката с огромными карими глазами, пробормотал что-то невнятное и отвернулся к кофемашине, продолжив имитировать бурную деятельность.

Заказав себе порцию эспрессо, Леся не обнаружила его таким ужасным, как представлялось. Выпив кофе, она отвела взгляд на витрину с десертами, отчего-то чувствуя искушение вновь посмотреть на человека, к которому испытывала, определенно, антипатию.

– Первые впечатления? – Амикус продолжал без зазрения совести сверлить ее взглядом полупрозрачных глаз.

– Забавно, конечно, – выпалила Леся, вспомнив про «маникюрные разговоры» на улице. – Что человеку, все-таки нужно что-то предметное, привычное для обсуждения. Даже когда все остальное из этого «привычного» катится в тартарары.

– Да, это уж точно, – усмехнулся мужчина, а затем указал на самый здоровый кусок из тортов с витрины. – Будешь его?

– Не знаю… – промямлила Леся, не осознавая толком, голодна ли.

– Значит, будешь.

Мужчина заказал два шоколадных kladdkaka 5.

– Ешь, может, мозги заработают, наконец, – он протянул ей тарелку с куском побольше.

– Спасибо, – Леся, смутившись, начала сперва выковыривать дольки шоколада, чтобы съесть их первыми.

– Ты бы вот такие мысли, – за один укус он уничтожил добрую половину своего торта. – Обличала в своих романах, а не тривиальщину строчила, что в книжных продаешь сейчас.

Леся едва не подавилась от удивления.

– Да, я еще вчера зашел и купил одну книжонку, – признался он. – Интересно даже стало, что ты там пишешь. Тем более вечер свободный был, я ее и прочел в один присест. Названия точно не скажу, что-то про драконьи планеты или драконьи мечты…

– «Грезы планеты Дракон» – Леся от стыда едва не покраснела. Это была ее первая книга, проба пера, которую она написала еще в четырнадцать, и с тех пор сама боялась перечитывать.

– Недурно, учитывая возраст, – Амикус поправил очки и доел остатки, негромко причмокнув. – Да-да, там с обратной стороны было сказано, во сколько ты это написала. Однако, как я понял, дальше того уровня ты не особо продвинулась. Серия за серией, одни приключения да попаданцы… Самой-то не скучно?

Теперь девушка во всю залилась краской. Конечно, Леся догадывалась, что литературно халтурит уже который год, однако, когда ей об этом сказал посторонний человек, она едва не захлебнулась от возмущения:

– Моим читателям нет! И мне тоже…

– А вот и неправда, – покачал головой мужчина, улыбаясь. – Так вот к дельным мыслям: вместо зверей да мистических существ, писала бы лучше о людях. О настоящих живых людях. Которые даже во время конца света говорят о ноготках, а знаешь почему они о них говорят?

Леся только пожала плечами в ответ:

– Потому что глупы, наверное. Без понятия.

– Да потому что, – Амикус приподнял длинную ложку, указывая ею на потолок, словно на нем что-то было. Девушка невольно посмотрела наверх, но не обнаружила там ничего, кроме старой массивной люстры, покрытой пылью. Взгляд ее секунд на пять застыл, сделавшись стеклянным.

– А?.. – вернулась к жизни она, ощутив вдруг, как глупо выглядела в эти мгновения.

– Потому что, – он потряс теперь ложечкой, подняв ее еще выше. – Никому не интересно придумывать эпитеты для происходящего ужаса вокруг. Зачем создавать метафоры страху, если ты в нем живешь? Чтобы сойти с ума, или, того гляди, детям своим проложить дорожку к неустойчивой психике?

– Это маскировка, – пробормотала Леся. – Лишь попытка к бегству от себя, защита…

– О! – воскликнул Амикус. – Правильно, защита. Только защита и поиск правды может быть разным. Можно зарыться в шмотье и процедурах, можно пробежать десять километров, а можно возвыситься над самим собой, занявшись более-менее важным делу. Посвятить себя Искусству, как бы громко это ни звучало.

Он остановился на минуту, будто выжидая, пока Леся осознает сказанное им.

– И ты тоже боишься, потому что высмеиваешь страх других, – мужчина, посмотрев на часы, начал собираться. – Мой тебе совет: перестань. Если хочешь хоть какую-то пользу принести здесь, займись делом. Или в прямом, или переносном смысле. Раз нарекла себя поэтом, будь им. Отец тебе подарил студию и время. Так садись и пиши.

– Как можно спокойно писать, когда он может в любую минуту оказаться в больнице?! С лучевой! – воскликнула Леся, вспрыгнув со стула. Ее устами теперь вновь говорила тревога, прорвав в ней всякую невидимую броню.

Амикус, стоящий во весь рост, оказался намного выше нее, отчего-то только теперь она это заметила, хотя и сама Леся была не из маленьких.

– А вот так, – отрезал Амикус. – Задушив в себе себя, на какое-то время, как бы парадоксально ни звучало. Не отрекаясь от «я», но и забыв о пародии на личность, которую ты из себя сейчас представляешь.

– Это, вообще-то, обидно! – оскорбившись, ответила Леся. – Я не понимаю, зачем меня опускать, в очередной раз… С тобой невыносимо общаться! Не удивительно, что у тебя, кроме моего отца, нет друзей.

Не удержавшись, она пустилась в ответные оскорбления, доставши из кармана неприятный козырь, о котором Отец ей как-то обмолвился в их задушевной беседе.

– Да я только хотел…

– До свидания. Рассчитайте меня, – бросила Леся официанту, в бешенстве потирая виски.

– Я заплачу, – Амикус, понял, что погорячился. – Я только хотел сказать, что ты способна на большее…

Но девушка уже не слышала его. В глазах потемнело от гнева. Уже не таким важным ей казалось то, что он и книгу прочитал, и помочь собирался, потому как фраза эта задела ее до глубины души.

– Не тебе судить о моих способностях, – взбрыкнула Леся и, бросив на стол тысячную купюру, поспешила из кофейни, не дождавшись сдачи.

Еще немного послонявшись по улицам Ленинска, девушка вернулась обратно в мастерскую, которая, несмотря на уют интерьера и некую «солнечность», что в нее привнесла Оля своей женской рукой, показалась ей совсем пустой. Неживой. Она чувствовала себя призраком в месте, исконный смысл которого так перевернулся. Творить не хотелось, но и бездействовать было тоже невыносимо.

От скуки Леся заварила себе еще кофе и попробовала поесть бутербродов, но это заняло от силы минут двадцать, после чего физические бодрость и энергия накрыли ее новой волной, которую нужно было теперь куда-то направить.

«А что, если Амикус все-таки прав? И я могу попробовать написать что-то, пока жду возвращения Отца?» – мысль, что ее посетила, казалась совсем безумной. Ведь она никогда не писала, будучи пустой. Сочинение всегда представлялось ей некоторым представлением миру своей сущности. Внутренние краски, что наполняли ее, пусть даже они имели форму злости, и обиды, и разочарования, выплескивались на полотно, обретали словесную форму и облик персонажа.

Сейчас же в Лесе не было ни-че-го. Из-за страха и осознания возможной утраты близкого, всю ее фантазию сковали чудовищные образы мира без Отца. Мира, в котором ей, словно беззащитному ребенку, совсем не будет места.

«Не будет, потому что у меня и нет настоящей жизни» – внезапно постигло Лесю новое потрясение.

«Все мои книжки, все эти приятели-деятели искусства, вечеринки… Никогда не были частью меня настоящей. Пусть я и общалась редко с родителями, мой мир и моя жизнь на самом деле всегда вертелись вокруг них и противоборства с ними. Поэтому я так собачилась с Жози, поэтому так боялась того, что скажет Отец на мой уход из архитектурного… Выходит я ребенок, двадцатиоднолетний ребенок?…».

Мысли потоком захлестнули ее. Но не их же выплескивать на бумагу, правда? Таких откровений и в Интернете хватает. А что тогда? Если она хотела приблизиться к Искусству, то здесь нужно было нащупать нечто серьезнее.

«Задушив в себе себя, на какое-то время. Не отрекаясь от «я», но и забыв о пародии на личность, которую ты из себя сейчас представляешь» – всплыли слова Амикуса в голове.

Поднявшись на второй этаж, Леся вновь посмотрела на «Падение», подаренное Отцом.

– Может, написать про бога, который вернулся в мир людей и ищет в нем свою возлюбленную Виртус? – пробормотала Леся, любуясь мной. – А что, это идея, Хонос? Только как бы ты проявил себя, в каком облике предстал?..

Честно признаюсь, мне всегда нравились демонические псы. Вроде Цербера, этот был вообще моим любимчиком. Но Леся, конечно же, не могла меня слышать. Ее блок наяву, казалось, был еще сильнее. Как будто ни единой частицы меня теперь ее микрокосм, ее матрица сознания не пропускала. Что и возмущало, и, признаюсь, вызывало некое восхищение. Теперь я был вынужден лишь наблюдать за миром ее глазами.

Спустя минуты колебаний девушка села за стол. Конечно же, сначала нужен был план и его она решила начертить на бумаге. Тезисы, герои, образы… Потратив минут сорок на первый набросок, она воскликнула:

– Какая тоска! – зачеркнув все написанное, она начала переделывать черновик.

Не сказать, что это занятие доставляло ей большое неудовольствие, но и приятного было мало. Она с детства не любила проигрывать, и потому по самолюбию ее всегда били любые неудачи. Конечно, глас рассудка подсказывал, что с первого раза (а иногда и со второго, и с третьего) у человека могло что-то не получаться, но другая ее часть, живущая эмоциями, порою вырывала узды контроля и хотела в те минуты вообще все черновики разорвать, разбросать по комнате, а затем лечь на пол калачиком, и, зарывшись в эти клочки бумаги, тихо умереть.

Ее мысли и поведение забавляли меня и умиляли, признаюсь. Я никогда еще не жил так долго в теле Творца, и эти муки, метания и воодушевление, что доводилось испытать юной девушке, были для меня как некий диковинный десерт. Проходили часы, и ее дух раскрывался на бумаге все ярче и ярче; к вечеру Леся, наконец, пришла к пониманию, что хочет сказать в своей повести. Ей и впрямь было что сказать, впервые за недолгую свою жизнь, она поняла, что сможет это сделать. Или хотя бы попытается.

Встав из-за стола с чувством, что прожила этот день не зря, девушка спустилась вниз и обнаружила возле входной двери конверт точь-в-точь, что получила двумя днями ранее, только этот был синего цвета. Внутри него был билет на вечерний сеанс «Властелина колец», что крутили, к удивлению Леси, в местном кинотеатре. И записка:

Она писала, порою воевала со мной во снах и наяву с Жози; боролась с ленью и всепоглощающим страхом перед неизвестностью. А общение с Амикусом, что оказался спасительной соломинкой в ее жизни, напоминало Лесе какую-то хитроумно изобретенную им игру, правила которой Леся пока лишь пыталась угадать.

Почти каждое утро они встречались на чашечку того самого отвратительного кофе, Леся слушала от него последние сводки новостей (так как сама почти их не читала), делилась своими успехами по книге, после чего они расходились и ни слова больше друг другу не говорили до следующего утра.

– А что будет дальше? – как-то, придя в мастерскую, спросила она вслух стены. Пустота студии вновь начинала поглощать ее, забирая всю ту энергию, что она заботливо генерировала для работы.

– Что будет дальше, если все это закончится благополучно? – продолжала она, поднимаясь наверх.

На столе лежала кипа написанного за последние пять дней.

– Вы просто разъедетесь, как ни в чем ни бывало, ты уже знаешь ответ, – сказала Леся себе, глядя на картину, которая, на удивление, самой ей уже порядком поднадоела. – Ты словно единственный человек, который способен меня пнуть и заставить поверить в себя… И ты слишком умен, чтобы продолжить якшаться с такой, как я, после всей этой заварушки.

Оттолкнуть от себя Амикуса означало остаться совсем одной. Но продолжать даже эти маленькие встречи, во время которых в сердце ее зарождалась надежда, стало для Леси невыносимым.

– Все, я так больше не могу! Не могу, не могу, – забормотала Леся, доставая бумагу, что обычно использовала для черновиков.

На листе замельтешили буквы, которые она выводила своим неопрятным почерком:

Проходили дни. В закрытом городе жизнь словно остановилась, замерла в ожидании. Власти держали их в неведении, но Амикус говорил, что все образуется. Почему-то Леся верила ему. На то, конечно, не было оснований, но ей очень хотелось… Верить. Эта вера давала ей простую надежду, смысл; давала и крылья, что словно вырастали за спиной, когда она садилась за работу.

С каждым днем у нее получалось все лучше, яснее выражать мысль. С каждым словом она освобождалась.

Приезжая к Отцу, она садилась напротив и читала главу за главой ему, Амикусу и Оле. Леся, наконец, почувствовала, что у нее есть настоящая, крепкая семья. Хотя эти люди всегда были в ее жизни, они словно сосуществовали в разных мирах. Как эти миры могли соединиться здесь, в больничной палате, стало для нее загадкой (для меня с самым очевидным ответом).

Не хватало только Жози, которая, конечно, уже остыла и теперь сильно тосковала по дочери и беспокоилась за здоровье бывшего мужа. Леся знала, что они вскоре встретятся с мамой. Амикус знал, значит, и она не сомневалась в этом.

Приходя вечерами в мастерскую, Леся долго в ней не задерживалась, чувствуя, что вот-вот придет Амикус, и можно будет вновь поговорить обо всем, посмотреть теплой ночью на яркие мерцающие звезды, вдохнуть всей грудью сладкий воздух и раствориться в мелодиях, что напевали сверчки. И это не означало забыться, но означало любить жизнь, несмотря ни на что.

Отцу становилось хуже день ото дня. Болезнь разрушала его тело частичка за частичкой изнутри, саботируя волю этого сильного человека к жизни. Он принимал свой конец достойно, молча смотря Смерти в глаза, не боясь и не прячась за словами жалости. Слушал близких, говорил им то, что считал важным, делал последние распоряжения и давал советы так, будто отправлялся в далекое странствие, из которого однажды ему было суждено вернуться.

– У тебя все получится, Леся, – сказал Отец девушке в предпоследний вечер. – Я даже в этом не сомневаюсь. Не сразу, но получится все, что ты задумаешь. Потому что ты моя дочь, и иначе быть не может.

– Спасибо, – она почувствовала, что все же не может удержаться от слез, глядя на его истощенное, покрывшееся пятнами тело. – Пап, спасибо за все, правда. Если бы не ты, я бы вообще не начала писать. Так и осталась бы потребителем. Помнишь тот день, когда ты привел меня в галерею и показал «Хоноса»?.. Это ведь после него я и поняла, что хочу писать больше всего на свете.

– А вот и не правда, – Отец постарался улыбнуться. Ему было очень тяжело говорить. – Ты начала писать, потому что тебе было суждено это делать. Вовсе не из-за какой-то картины, хотя я и рад, что она радует твой глаз в мастерской. Надеюсь, после всего… Ты еще будешь приезжать в Ленинск, хотя бы иногда, ради Оли и своего брата или сестры.

– Я вообще не думаю возвращаться пока, – призналась Леся. – Мне сейчас и здесь хорошо.

– Значит, – в голосе Отца звучала искренняя радость. – Тебе будет хорошо и везде, это самое главное. Только не сомневайся двигаться дальше, когда почувствуешь нужным.

– Хорошо, – Леся постаралась взять себя в руки. – Спасибо, правда, если бы не ты…

– Это меньшее, что мог сделать для любимой дочи.

Они просто смотрели друг на друга какое-то время, пока Отец не отвел взгляд. Ему тяжело давались долгие бодрствования.

– Я всегда буду тебя любить, – Леся не удержалась и вновь залилась слезами. Вдруг ей почудилось, что она снова маленькая девочка, та самая, чьи крохотные ладошки обе целиком помещались в большую отцовскую руку, крепкую и теплую руку защитника.

– Люби тех, кто рядом. А меня помни и храни память о любви, тогда и жизнь моя будет иметь смысл. Она уже имеет, потому что ты выросла Человеком, которым я горжусь.

Вскоре он заснул, оставив Лесю наедине с роем мыслей. Каждое слово эхом отзывалось в сознании, приводя ее к пониманию никчемности жизни, которую она вела все эти годы. Желая найти себя, Леся все время искала и делала вовсе не то, что привело бы ее на истинный путь. Себя она смогла найти, только взрастив в своем сердце лучшее чувство.