Когда вспышки погасли, глазам потребовалось несколько мгновений, чтобы привыкнуть к тусклому дежурному освещению. На первый взгляд ничего не изменилось: все так же убегали вперед ряды кресел с пассажирами (Остин видел их макушки), а в проходах по-прежнему горели надписи «Пристегните ремни».

В животе слегка жгло и покалывало, как будто в кишки воткнули электроды – неприятно, но вполне терпимо. Остин решил, что в самолет попала молния, и жжение внутренностей было остаточным действием разряда тока, прошедшего сквозь тело.

Успокоив учащенное от испуга дыхание, он посмотрел в иллюминатор: чернота, озаряемая всполохами молний, сменилась странным сине-фиолетовым мерцанием, словно самолет оказался среди облаков, внутри которых пульсировала гигантская лампа Вуда.

«Боинг» спокойно и мерно гудел двигателями. Остин с удивлением отметил, что болтанка исчезла, как будто из ухабистой зоны турбулентности лайнер попал в пространство, лишенное какой-либо атмосферы. Казалось, что даже воздух в салоне стал другим – разряженным, наэлектризованным.

– Гляньте, что за окном творится, – обратился Остин к своим соседям, сидевшим ближе к проходу.

Это была пожилая семейная пара, с которой Остин перекинулся парой дежурных фраз перед взлетом, когда пассажиры рассаживались по местам. К его удивлению мужчина и женщина, тихо болтавшие весь полет, теперь замерли в креслах с окаменевшими лицами, словно до сих пор пребывали в оцепенении после внезапных вспышек света.

– С вами все в порядке? – спросил Остин у попутчицы.

Женщина сидела ближе к нему, и он хорошо видел ее морщинистое лицо, лишенное каких-либо эмоций, и опустошенный взгляд, устремленный куда-то в бесконечную даль.

Остину показалось, что губы женщины едва заметно шевельнулись, будто силясь что-то сказать, но спустя мгновение ее лицо вновь превратились в безжизненную маску. Остин покосился на ее мужа: тот сидел с таким же отрешенным видом и остекленевшими глазами.

Внутри шершавым комком закопошилась тревога. Остин завертел головой, ища взглядом бортпроводников. С его места, расположенного в дальнем углу правого ряда, открывался не самый лучший обзор на салон, но он мог видеть пустые проходы и ряды кресел с торчащими макушками людей. Казалось, никого из них не испугали странные вспышки и загадочные переливы сине-фиолетового света за иллюминаторами: пассажиры «Боинга-777» спокойно сидели на своих местах, не проявляя беспокойства или хотя бы удивления.

– Вы меня слышите? – Остин легонько потормошил женщину за пухлое плечо, но та никак не отреагировала на его прикосновение. Он потянулся к мужчине и помахал перед его лицом рукой. Нулевая реакция: все то же отстраненное выражение на помятой физиономии.

Остин нервно закусил губу: похоже, пожилым супругам стало плохо, и нужно быстрее позвать на помощь стюардессу. Он вдавил кнопку вызова на панели над головой, после чего раздался тихий звуковой сигнал, который должен был привлечь внимание бортпроводников. Остин нетерпеливо вытягивал шею над рядами кресел, стараясь высмотреть спешащую к нему стюардессу, но она так и не появилась. Он еще несколько раз нажимал на кнопки – у себя над головой и над головами пожилых супругов, пока, наконец, не понял: по какой-то неясной причине бортпроводники игнорировали вызов.

Тогда он наклонился к узкому просвету между спинками кресел, расположенных впереди, и обратился к сидящим там пассажирам:

– Простите, вы не могли бы вызвать стюардессу? Кажется, у нас кнопки не работают.

Остин знал, что впереди находилась молодая пара с ребенком лет пяти – он заметил их, когда ходил в туалет. Но они ничего не ответили, словно не услышав его просьбу.

Тревога и недоумение сменились растерянностью и легкой паникой. Резким движением расстегнув ремень, Остин вскочил с места и протиснулся мимо пожилых супругов – они даже не моргнули, когда он задевал их ногами.

Салон «Боинга-777» состоял из рядов кресел, разделенных двумя проходами. Остин оказался в правом из них. Теперь он мог лучше рассмотреть других пассажиров в желтом дежурном освещении, подкрашенном сине-фиолетовой пульсацией из иллюминаторов.

Остин видел лишь тех людей, что сидели на задних рядах, но и этого хватило, чтобы липкий холодок в груди превратился в ледяные иглы страха.

Мужчины, женщины, старики и дети – все они замерли с застывшими взглядами, устремленными в бесконечность. Казалось, что вместо живых людей в креслах сидели манекены, но, присмотревшись, Остин заметил, как при дыхании вздымались их грудные клетки и животы, а у некоторых беззвучно шевелились губы.

Остин перевел взгляд на переднюю часть самолета. Над спинками бесчисленных кресел возвышались макушки других пассажиров. Судя по тому, что никто из них не двигался, они находились в таком же состоянии, как и люди в конце салона. Остин собирался это выяснить, как вдруг заметил краем глаза стюардессу, сидевшую пристегнутой на откидном стульчике на кухне в хвостовой части самолета. Сердце, испуганно таранившее грудь, замерло в робкой надежде: ну наконец-то он нашел человека, который сможет во всем разобраться!

Остин направился к стюардессе, но когда подошел ближе, то увидел, что ее лицо с аккуратным макияжем отрешенно застыло, а глаза, не моргая, смотрели перед собой.

– Что с вами? – Он осторожно коснулся плеча девушки: ее голова едва заметно качнулась, но взгляд остался недвижимым. – Вы меня слышите?

Так и не дождавшись ответа, Остин развернулся и быстрым шагом направился к следующей кухне, расположенной дальше по проходу. Он пробегал мимо рядов с пассажирами, каждый из которых сидел в оцепенении с остекленевшим взглядом. Сине-фиолетовые отсветы из иллюминаторов, смешиваясь с тусклым светом дежурных лампочек, придавали лицам людей потустороннее, мертвецкое выражение. Если бы не едва заметно шевелившиеся губы и вздымавшиеся при дыхании грудные клетки, Остин решил бы, что каким-то невероятным образом за короткое мгновение он оказался в самолете, набитом трупами.

В голове не укладывалось, как такое могло произойти. Буквально пару минут назад Остин летел в Нивенштадт с другими пассажирами, но после вспышек яркого света случилось нечто запредельное: кажется, он остался единственным человеком на борту, способным к передвижению. Все остальные находились в неком подобии анабиоза, словно рыбы на дне замерзшего пруда. Особенно жутко выглядели грудные дети: они напоминали резиновых кукол, которых держали на руках их застывшие матери.

– Есть тут кто в сознании?! – не выдержав, крикнул Остин.

Никто не ответил. Он добежал до второй кухни и, заглянув туда, увидел двух бортпроводниц, сидевших на откидных стульях. Больше всего на свете он хотел, чтобы они подняли на него глаза и что-нибудь сказали, но этого не произошло: девушки даже не шелохнулись при его появлении.

– Да что с вами?! – Остин потормошил сначала одну, а затем вторую стюардессу. – Очнитесь же!

Бортпроводницы, качнув головами, как китайские болванчики, остались сидеть на местах, никак не отреагировав на прикосновения Остина. Нагнувшись к одной из девушек, он похлопал ее по щекам и посильнее потряс за плечо. Так и не добившись ни малейшего ответного движения, он схватил ее за руку и нащупал пульс. Дрожащими, холодными пальцами он ощутил теплую кожу и ритмичные толчки крови под ней – вне всяких сомнений стюардесса была жива, но, как и другие люди на борту, находилась в загадочном оцепенении.

Остин задумался: может быть, странные вспышки света каким-то образом воздействовали на мозг пассажиров и бортпроводников? А вдруг это теракт, и в салоне распылили парализующий газ? Но в таком случае почему не пострадал он сам? И если он остался в сознании, то ведь наверняка в салоне должен быть хотя бы еще один человек, не превратившийся в овоща!

И еще: самолет продолжал лететь по курсу. Насколько Остин мог судить, «Боинг», мерно гудевший двигателями, не менял направления и не терял высоту, а это означало, что им по-прежнему управляли пилоты. Конечно, Остин знал о том, что на большой высоте лайнеры летят на автопилоте, но ведь совсем недавно их самолет приближался к грозовому фронту, и экипаж наверняка должен были перейти на ручное управление. Кабина пилотов была изолирована от остального салона, и, вполне вероятно, они избежали парализующего действия вспышек.

Рассудив так, Остин определил для себя четкую цель – добраться до кабины пилотов, попутно выискивая пассажиров, оставшихся в сознании. План казался простым и единственно правильным. Осознание этого факта придало Остину уверенности, избавив от нервной дрожи внутри. Кажется, даже покалывание в животе немного утихло.

Он выскочил из кухни и направился в носовую часть «Боинга». Остин вертел головой, рассматривая застывших в креслах людей, и то и дело кричал:

– Есть кто в сознании?! Отзовитесь! Кто-нибудь!

Ответом ему было молчание. По пути к кабине пилотов Остин пробежал туалеты, расположенные посреди салона. В этой зоне по обеим сторонам проходов сидели пристегнутые ремнями безопасности бортпроводники – три девушки и парень, вид которых ничем не отличался от их коллег в хвостовой части самолета: все те же застывшие маски вместо лиц и стеклянные шарики глаз. Остин для успокоения совести позвал и потряс каждого из них, не особенно надеясь на положительный результат. Убедившись, что бортпроводники не реагируют на его прикосновения, он рванул дальше по проходу.

Остин пробежал последний отсек эконом-класса, заглядывая в лица оцепеневших пассажиров. Он безуспешно призывал их откликнуться, пока, наконец, не оказался возле еще одной кухни, расположенной перед шторой, служившей условной границей в царство бизнес-класса. Он мельком глянул на застывшую пару стюардесс, сидевших на откидных стульях по бокам от прохода. Решив не тратить время на проверку их состояния (и без того было ясно, что девушки находились в анабиозе), Остин отдернул плотную серую ткань и прошел в салон бизнес-класса.

Замедлив шаг, Остин продвигался по проходу и внимательно разглядывал немногочисленных пассажиров, расположившихся в широких креслах. Он уже не надеялся увидеть хотя бы одного из них в сознании: как и все остальные пассажиры «Боинга», обитатели дорогостоящих мест находились в анабиозе.

Все, кроме одного: мужчина, сидевший у прохода в четвертом ряду, бился в мелких судорогах! Остин подбежал к нему и замер в растерянности. Его обуревала странная смесь из радости и испуга: он наконец-то нашел человека, не пребывавшего в оцепенении, но при этом не знал, как ему помочь.

Мужчина, схватившись жилистыми ладонями за подлокотники, бился затылком о спинку кресла, вены на его шее вздулись, изо рта пузырями шла пена, а глаза закатились под едва смеженные, дрожащие веки. Похоже, это был приступ эпилепсии: однажды Остин видел подобный припадок у пассажира в вагоне метро. Тот случай настолько потряс и испугал Остина, что весь вечер он провел, читая в интернете статьи про эпилепсию. Запомнил он главное: если у человека развился приступ, то нужно просто дождаться его окончания, следя за тем, чтобы несчастный себя не поранил. В памяти отложился еще один факт: повторяющиеся вспышки света могут провоцировать приступы у эпилептиков.

Прошло, наверное, около минуты, прежде чем судороги начали постепенно стихать. За это время Остин успел хорошо рассмотреть мужчину: лет сорока, худощавый, с аккуратно подстриженными усами и бородой. Он был одет в брюки и стильный джемпер, запястье украшали дорогие часы. Судя по внешнему виду, мужчина мог быть успешным бизнесменом или менеджером в крупной компании. Рядом с ним замерли в оцепенении ухоженная статная женщина и девочка лет двенадцати в модных джинсах и футболке – Остин решил, что они могли быть женой и дочерью эпилептика.

Занятый мыслями, он пропустил момент, когда мужчина, растерянно хлопая глазами, уставился на него: приступ закончился.

– Остин? – спросил эпилептик, вытерев ладонью вспененную слюну в уголках рта.

Остин опешил: он впервые в жизни видел этого человека, но тот почему-то знал его имя. Мужчина тем временем расстегнул ремень безопасности и, кинув затуманенный взгляд на женщину и девочку, поднялся с места. Слегка пошатываясь, он уверенно направился на кухню.

– Откуда вы меня знаете? – удивился Остин, наблюдая за тем, как эпилептик, по-хозяйски открыв один из ящиков, выудил оттуда бутылку с водой.

– Я запомнил имена почти каждого из вас, особенно в хвостовой части самолета, – слегка заторможено ответил мужчина, сделав несколько глотков. Его глаза, еще недавно мутные, лихорадочно заблестели в тусклом свете ламп, разбавленном потусторонним сиянием из иллюминаторов.

– Я не понимаю, – растерянно пробормотал Остин. – Мы знакомы?

Эпилептик вылил немного воды в ладонь и ополоснул покрытое испариной лицо. Умывшись, он представился с нервной улыбкой:

– Хольт. Теперь мы снова знакомы.

– Снова? – Остин решил, что у кого-то из них явные проблемы с памятью. Скорее всего у Хольта: похоже, приступ эпилепсии повредил ему мозги.

– Мы разговаривали с тобой раз шесть или семь, когда ты оставался одним из последних, – слегка раздраженным тоном сообщил эпилептик, вытерев лицо салфеткой. – Ты был в командировке в Мехико и возвращался в Нивенштадт к жене. Ее зовут Алия и она ждет ребенка – мальчика, имя которому вы до сих пор не придумали.

Раскрыв рот от удивления, Остин слушал человека, которого видел первый раз в жизни, – и не мог поверить своим ушам. Хольт тем временем продолжал:

– Я понимаю: ты сейчас в полнейшем шоке. Как и в предыдущие перезагрузки.

– В предыдущие перезагрузки? – Остин ничего не понимал, но заметил, как беспокойно забегали глаза эпилептика.

– Будет лучше, если ты внимательно меня выслушаешь, не перебивая. Просто поверь мне. – Хольт глянул на часы. – Осталось не так много времени.

Он развернулся и вышел в салон эконом-класса. Остин, пребывая в недоумении и растерянности, направился за ним, оказавшись лицом к застывшим пассажирам. Они напоминали загипнотизированных зрителей в чудовищном театре абсурда, на сцене которого выступали два актера, один из которых не знал своей роли.

В животе снова закололо и будто что-то шевельнулось. Остин, скривившись от противного ощущения, сдавленно спросил:

– Что происходит?

– Ты уже слышал то, что я расскажу, но я повторю снова, как уже повторял всем этим людям десятки раз во время предыдущих перезагрузок. – Хольт обвел рукой пассажиров, замерших в креслах.

– О чем вы вообще говорите? – Остин нервно потер виски, словно надеясь, что это простое движение пробудит его от безумного кошмара, в котором он оказался. – Что за перезагрузки?

– Мы попали во временную петлю, и я единственный, кто об этом помнит, – выпалил Хольт и, не давая Остину возможности опомниться, тут же продолжил: – Пилот предупредил нас о том, что мы приближаемся к грозовому фронту и входим в зону турбулентности. Бортпроводники, убедившись, что каждый из нас пристегнут, заняли свои места. «Боинг» нещадно трясло на воздушных ямах, салон погрузился в напряженное молчание. А затем засверкали вспышки, после которых самолет оказался внутри пространства, наполненного странным сиянием.

– Я это прекрасно знаю, – вставил Остин, пытаясь хоть как-то уложить в голове бред про временную петлю: слова Хольта напоминали дурной пересказ какого-то фантастического фильма или же злую шутку.

– То, что случалось после вспышек, повторялось десятки раз, – продолжал Хольт, будто не обратив внимания на реплику Остина. – Мы попали в петлю, в которой зациклен один и тот же отрезок времени – ровно девятнадцать минут!

Остин, не выдержав, фыркнул:

– Вы правда думаете, что я поверю в этот бред?

– Ты никогда не веришь! – Хольт скривился, дернув щекой: похоже, эпилептик едва сдерживал нервное возбуждение. – Ты должен снова знать о том, что произошло… и что произойдет! В следующую перезагрузку ты превратишься в такого же истукана, как и все остальные люди на борту.

Остин чуть не задохнулся от внезапного спазма, перехватившего дыхание: вне всяких сомнений Хольт был сумасшедшим, и его слова не на шутку пугали – прежде всего потому, что выходили за рамки допустимого.

– Что за бред вы несете?! – взорвался Остин.

Хольт шумно сглотнул, стараясь унять охватившую его дрожь. Немного успокоившись, он продолжил рассказ:

– Я не сразу понял, что происходит. Раз за разом я приходил в себя после приступа эпилепсии, спровоцированного вспышками. Я с ужасом видел, как снова и снова повторялись следующие девятнадцать минут: мои жена и дочь говорили одни и те же слова, а пассажиры на соседних местах вели себя одинаково, пока новые вспышки не перезагружали тот же самый отрезок времени. Вначале я думал, что схожу с ума. Потом пришла паника. Я пытался убедить жену и дочь, что один и тот же кусок времени повторяется уже несколько раз, но мои слова все время их пугали: они ничего не помнили. Я пытался пробиться к пилотам, уговаривал стюардесс предупредить их об опасности – бесполезно, меня никто не слушал! А потом я обратил внимание на небольшие перемены после каждой серии вспышек: бортпроводники бизнес-класса, пытавшиеся меня успокоить в предыдущие перезагрузки, перестали ко мне подходить. Теперь они сидели на своих местах с опустошенными взглядами, как и еще несколько пассажиров, которые совсем недавно с негодованием или испугом реагировали на мои истерики. И тут до меня дошло: после каждой перезагрузки один из пассажиров или членов экипажа впадал в анабиоз. Кресло за креслом, ряд за рядом они превращались в замерших истуканов. Пока очередь не дошла до моих жены и дочери.

Хольт замолчал и трясущимися руками поднес бутылку с водой ко рту, сделав жадный глоток. Остин поежился от неприятного чувства: по странной причине рассказ эпилептика пробудил смутные ощущения в глубине подсознания – словно то, о чем говорил Хольт, было эхом далеких воспоминаний.

– Остались только мы? – севшим голосом спросил Остин.

Хольт кивнул:

– На борту «Боинга» триста семьдесят три пассажира и одиннадцать членов экипажа. Все, кроме нас, по очереди впадали в анабиоз во время каждой перезагрузки.

Остин, быстро прикинув в уме, спросил:

– Если вы говорите правду, то получается, что вы проживали один и тот же отрезок времени триста восемьдесят два раза?

Хольт, нервно усмехнувшись, сдавил бутылку, а его лицо болезненно дернулось: он явно не нуждался в лишнем напоминании о пройденных перезагрузках.

– Ты даже не представляешь, как это много. – Взгляд Хольта словно затуманился. – На борту творилось безумие. После каждой серии вспышек пассажиры замечали, как их родственники или соседи по ряду впадали в оцепенение. Затем следовали возгласы удивления, паника, крики, попытки достучаться до пилотов… Я видел это десятки раз. И десятки раз объяснял всем, что происходит.

Остин наблюдал, как мрачнеет лицо Хольта: казалось, он старел на глазах, превращаясь из представительного мужчины средних лет в побитого жизнью старика.

В животе снова кольнуло. Остин, скривившись от неприятного чувства, хотел задать следующий вопрос, но Хольт опередил его:

– Обычно в этом месте ты спрашивал меня, откуда взялась временная петля, и почему пассажиры впадают в анабиоз.

Остин потрясенно уставился на эпилептика: тот словно прочитал его мысли. Хольт подошел к месту 27-C, расположенному возле прохода. В кресле сидел смуглый мужчина пятидесяти лет в клетчатой рубашке и джинсовой жилетке. Он едва заметно шевелил губами, будто пытаясь что-то сказать, и застывшим взглядом смотрел перед собой.

– Это Серхио Рамос, блогер-исследователь из Мехико, – пояснил Хольт, дотронувшись до плеча мужчины. – Во время перезагрузок я познакомился почти со всеми пассажирами на борту. Как выяснилось, Рамос увлекался изучением необъяснимых феноменов. В первые перезагрузки, пока другие пассажиры по очереди впадали в анабиоз, я быстро убеждал Рамоса в том, что мы уже были знакомы в предыдущие временные петли. Он с детства верил во всякую чертовщину, поэтому, в отличие от других, тут же вникал в суть моих слов. И он первым догадался о том, что происходит с самолетом.

– Дайте угадаю: нас похитили инопланетяне? – Остин не удержался от сарказма.

Хольт поморщился с таким видом, будто ему осточертело слышать эту шутку. То, что он сказал дальше, заставило Остина застыть с открытым ртом.

– Временная петля – это гнездо твари, захватившей самолет, а пассажиры на борту – инкубаторы для вынашивания ее личинок.

Остин не сразу нашелся, что ответить на эту безумную реплику. Он лишь молча ловил ртом воздух, пока Хольт с лихорадочным видом наблюдал за его реакцией.

– Вы серьезно? – выдохнул Остин, все больше убеждаясь в том, что имеет дело с больным на голову человеком. – Вы правда думаете, что на высоте десяти тысячи метров может обитать какая-то тварь?

Хольт осклабился: похоже, скептицизм Остина действовал ему на нервы.

– Посмотри, где мы пролетаем. – Он ткнул пальцем на монитор, встроенный в спинку ближайшего кресла: нарисованный на экране самолетик застыл между побережьем Флориды, Пуэрто-Рико и Бермудскими островами.

– Где-то над Атлантикой. – Остин пожал плечами.

– Саргассово море, а если точнее – район Бермудского треугольника, – заявил Хольт. – Во время прошлых перезагрузок мне даже не пришлось объяснять тебе, чем знаменито это место.

– И вы хотите сказать, что здесь обитают твари, способные похищать самолеты? – фыркнул Остин.

– О них рассказал Серхио Рамос. – Хольт с грустью взглянул на пассажира на месте 27-C. – Специалисты по аномальным явлениям дают им множество названий: криттеры, скайфиши, стержни. Они невидимы обычному взгляду, поскольку являются плазмоидными сущностями. Вероятно, одна из них проникла в самолет, когда мы попали в нечто вроде замкнутого пространственно-временного пузыря внутри грозового фронта. Перед тем, как впасть в анабиоз после очередной перезагрузки, Рамос предположил, что временная петля является необходимым условием для размножения этой твари.

Хольт нес такое количество бреда, что на какое-то мгновение Остин совсем запутался в его словах. Он замахал рукой, чтобы остановить поток исторгаемой эпилептиком информации, и уточнил:

– Я правильно понял, что это существо использует пассажиров для своего размножения?

Хольт энергично закивал, словно воодушевленный тем, что Остин наконец-то начал к нему прислушиваться.

– Во время серии вспышек оно оплодотворяет личинкой очередного пассажира. Когда отрезок времени перезагружается, человек приходит в себя, не подозревая о том, что внутри него зреет детеныш твари. Вскоре личинка вырывается наружу, и уже в следующую перезагрузку человек впадает в анабиоз. Этот цикл повторяется вновь и вновь, пока тварь не оплодотворит каждого человека на борту. Похоже, она начала с пилотов, затем переключилась на бортпроводников, а затем ряд за рядом принялась за пассажиров.

– Если это так, то почему она не тронула вас?

Хольт, помрачнев, пожал плечами.

– Тварь просто меня игнорирует. Ты уже понял, что я страдаю эпилепсией. Вспышки света всякий раз провоцируют приступ, который по какой-то причине препятствует обнулению сознания: я помню все, что творилось на борту в каждую перезагрузку. Вероятно, этой твари для размножения необходимо, чтобы человек не подозревал о том, что находится внутри временной петли. Подумай только, сколько самолетов бесследно исчезло в Бермудском треугольнике! Рамос считал, что они попадают в пространственно-временные ловушки, которые небесные твари используют для откладывания личинок.

– Но если это существо не трогает вас, то получается, что я – последний человек в этом цикле размножения? – Остин сам не верил, что произнес эти слова, и от осознания сказанного у него похолодело внутри.

Хольт посмотрел на Остина: в его глазах горело отчаяние.

– Именно по этой причине я терпел до конца, стараясь не сойти с ума. Стиснув зубы проживал последние перезагрузки, лишь бы не сорваться и не покончить с собой. Я ждал, когда тварь доберется до тебя, потому что дальше что-то должно измениться: она либо отпустит самолет, либо мы навсегда останемся в этой петле.

Остин, покачав головой, усмехнулся:

– Бред собачий. В голове не укладывается.

Он хотел добавить еще несколько едких слов, как вдруг заметил, что сине-фиолетовое сияние из иллюминаторов усилилось, будто кто-то снаружи прибавил мощности гигантским лампам, светившим изнутри облаков.

Хольт посмотрел на часы и осклабился в нервной улыбке:

– Ты поверишь мне через десять секунд, – он замолчал на мгновение, словно смакуя непонимание на лице Остина, а затем продолжил: – Мы приближаемся к завершению цикла. Дежурное освещение погаснет, и в мерцании огней из иллюминаторов ты все увидишь.

Свет потух, как только Хольт закончил фразу. Пульсирующими волнами салон захлестнуло ультрафиолетовое сияние: все объекты и застывшие в креслах пассажиры приобрели синюшный оттенок. В этом призрачном, нереальном мерцании Остин разглядел сотни существ, заполнивших салон. Это были полупрозрачные, люминесцирующие изнутри кислотно-голубым светом чудовищные твари, напоминавшие жирных, откормленных сколопендр длиною в полметра. Они облепили тела замерших в анабиозе пассажиров, впившись в их грудные клетки и животы длинными белесыми отростками, которые будто высасывали изнутри жизненную энергию.

– О Боже, – только и смог выдавить Остин. До последнего момента он не верил словам Хольта, но от увиденного его словно контузило: привычный мир взорвался на сотни осколков, уступив место ужасающей, непостижимой картине.

Он развернулся и бросился к кабине пилотов. Промчавшись через салон бизнес-класса с пассажирами, облепленными мерцающими в ультрафиолетовом свечении личинками, Остин оказался возле узкой бронированной двери.

– Откройте! Откройте! – в истерике вопил он, лупя кулаками по листу металла.

С каждым ударом в памяти Остина, словно молнии, вспыхивали воспоминания: он уже стоял здесь, возле этой двери, и точно так же пытался проникнуть в кабину пилотов – снова и снова, пока…

– Это бесполезно: тебя никто не услышит, – раздался сзади голос Хольта.

Остин, тяжело дыша, обернулся: эпилептик стоял в проходе возле кресел, в которых сидели его жена и дочь, замершие в вечном сне с открытыми глазами. На их телах медленно копошились полупрозрачные твари, присосавшиеся отростками к животам – зрелище, от которого Остин содрогнулся. Только сейчас он заметил, что самолет ощутимо потряхивало: они снова оказались в зоне турбулентности.

– Дверь невозможно взломать, – с горькой ухмылкой сказал Хольт, наблюдая, как Остин пытается удержать равновесие. Сам он твердо стоял на ногах, будто уже давно привык к этой тряске. – Ты пытался сделать это в предыдущие перезагрузки, как и десятки других пассажиров. Но я могу тебе помочь. Ты не успокоишься, пока не попадешь внутрь.

Остин заметил панель с цифровыми клавишами на стене возле двери и догадался: за время многочисленных перезагрузок Хольт наверняка узнал код от двери у стюардесс, либо же постепенно подобрал комбинацию.

– Скажи мне код! – потребовал Остин.

– Одиннадцать, ноль, три, – проговорил Хольт. – Но ты ничего не изменишь, мы пытались десятки раз. Пилоты застыли в анабиозе – скорее всего, тварь оплодотворила их первыми.

Он говорил что-то еще про самолет, летящий на автопилоте по заданному эшелону, но Остин его не слушал: набрав код на цифровой панели, он дождался короткого щелчка и распахнул дверь.

Безумно яркое, пульсирующее сияние иссиня-сиреневых оттенков заливало кабину пилотов. Лайнер стремительно приближался к точке перезагрузки – огромной, мерцающей ослепительным ультрафиолетом воронке посреди бурлящего моря черных облаков, пронизанных всполохами молний и электрических разрядов.

Остин, зажмурившись, не сразу рассмотрел, что находилось внутри кабины. В тесном помещении, опутав двух пилотов кольцами с многочисленными белесыми отростками, медленно передвигалось гигантское существо. Как и ее личинки, тварь напоминала полупрозрачную, люминесцирующую голубоватым светом сколопендру, которая обретала форму лишь в те мгновения, когда кабину освещало пульсирующее сияние за бортом самолета.

Миллиарды разрядов тока обожгли внутренности, и Остин, оглушенный болью, согнулся пополам. Цепляясь за стены и хватая ртом воздух, он выбрался из кабины. Нестерпимое жжение внутри живота как будто шевельнулось, переместившись к пищеводу, а затем – ближе к горлу. Задыхаясь, Остин повалился на колени.

В проходе рядом с женой и дочерью стоял Хольт. Еще недавно взвинченный и нервный, теперь он спокойно наблюдал за муками Остина, словно наконец-то дождался того, чего так долго хотел.

– Потерпи немножко, – тихо сказал эпилептик. – Еще чуть-чуть.

Остин схватился за шею, чувствуя, как изнутри ее раздирает нечто чужеродное – длинное, шевелящееся, обжигающее глотку электрическими разрядами.

– По крайней мере ты будешь знать, что с тобой произошло. – Хольт перевел тоскливый взгляд на жену и дочь. – В отличие от них. Они впали в анабиоз, когда мы с Рамосом еще не догадались о существовании этой твари. И теперь я не знаю, находятся ли они сейчас в сознании, или же их мозг полностью опустошен. Помнят ли они о том, что случалось в предыдущие перезагрузки? Или же после каждой серии вспышек они заново переживают одни и те же девятнадцать минут? Вечно…

Замолчав, Хольт посмотрел на Остина. Хрипя, захлебываясь горячей слюной, он ползал в проходе, содрогаясь в немыслимых спазмах: личинка раздирала внутренности, приближаясь ко рту.

– Еще чуть-чуть, – повторил Хольт. – Ты последний. Цикл заканчивается, и если тварь не примется за меня, то все переменится… или нет.

Кажется, он говорил что-то еще, но Остин его не слышал: стоя на четвереньках в проходе, в сверхъестественном свечении он видел, как из его рта выползает полупрозрачный, люминесцирующий изнутри бугристый стержень. Еще мгновение – и тварь, изогнувшись дугой, расправила сотни ножек-отростков и впилась ими в грудную клетку и живот Остина, пронзив его электрическими разрядами. А затем сияние за иллюминаторами стало ярче, замерцало, словно обезумевший стробоскоп, и серия ослепительных вспышек поглотила салон.