На улице кто-то медленно убавляет яркость, затем громкость. Оглушительный лай, который слышен здесь изо дня в день, заблудившись, ещё звенит в ушах.

Мне восемь. И пора спать.

Но эти шорохи летнего вечера – разве уснёшь под них? И эта луна, которая ярко разгорается на фоне темнеющего неба.

Сегодня она похожа на плоскую, блестящую чешуёй рыбу. Сетка приютского вольера до утра будет пытаться удержать её. Ложусь на усыпанный опилками пол, со вздохом кладу голову на лапы. От деревянных досок тянет тяжёлой солёной сыростью, разбавленной едва уловимым ароматом недавно пробежавшей тут крысы.

Так было не всегда.

Закрываю глаза, и время несётся назад: год, два, пять… Стоп! Стоп! Дальше не надо.

Я дома.

Хозяйка, я зову её Ма, постоянно подзывает меня, треплет по спине, берёт в руки мою голову и целует накрашенными губами прямо в нос. Виляю хвостом, выворачиваюсь для вида, отбегаю, тут же жду, когда она позовёт обратно.

У меня есть всё: еда, вода, розовый мячик и много внимания. Нет только собственной лежанки. Но она не нужна – я сплю с Ма.

На улице мы только и слышим:

– Какая у вас красивая собака! Такое сердечко на мордочке!

– А ещё она очень умная! – задирает подбородок Ма.

Однажды я замираю у большого зеркала в спальне: о чём они все говорят? Вокруг глаз и вытянутого носа не такая рыжая шерсть, как на спине. Только и всего. А ещё одно ухо в любопытстве устремилось вверх, а второе, делая вид, что ему неинтересно, сложилось почти пополам. Наклоняю голову, хочу рассмотреть его поближе и внезапно упираюсь сама в себя. На зеркале остаётся мокрый отпечаток.

Собираемся гулять! Это то, что я люблю больше всего. И ещё – сосиски! Сосиски даже больше. Или нет? Хотя, какая разница? Гулять и сосиски всегда наступают одновременно!

На улице я увлечена охотой за любимым лакомством и не сразу замечаю, что мы гуляем не там, где обычно. Сложно быть счастливой и бдительной одновременно.

Ух ты! Собачий город? Настоящий?

Так вот куда все пропали с улиц! На прогулках давно уже одни домашние, никакой беспризорной романтики. Забываю про сосиски, втягиваю ноздрями воздух – он полон сотен собачьих историй и настроений. Радость, агрессия, апатия, страх, надежда долетают до меня со всех сторон, пока я, источая задор и любопытство, пробегаю вдоль рядов с номерами на дверцах собачьих квартир: 20.4, 20.11, 20.16…

Что? Эта моя? Вот это да! Ма, правда?

Оставаться здесь иногда совсем неплохо. Я почти уверена, что чёрный пёс с нашей дворовой помойки тоже где-то тут. Он всегда недвусмысленно вилял мне хвостом.

Вожу носом по сторонам, пытаюсь отыскать его запах, но вместо этого ноздри наполняет колючая тревога, смешанная с решимостью. Не собачья. Ма?

Старательнее обычного машу хвостом, шевелю бровями, заглядываю ей в глаза. Она не смотрит на меня – ещё бы! Тут так интересно!

Забегаю обнюхать свой неожиданный подарок – целый вольер.

Оборачиваюсь. Решётка за мной закрывается. Ма решила поиграть. Значит, с настроением у неё всё в порядке. Ура! Наверное, тревогой веяло от рабочего в наушниках, который прошаркал мимо с полным ведром воды. Вода выплёскивалась ему прямо на штанину, это кого угодно заставит поволноваться.

Припадаю на передние лапы. Ма, я в игре! Как весело! Между железных прутьев просовывается кусочек сосиски. Зажмуриваюсь от удовольствия, а когда открываю глаза…

– Эй, Ма, ты куда? Сейчас догоню!

– Ма-а-а, подожди! Ты забыла открыть решётку!

Кидаюсь на железные прутья, зову, зову – сначала с азартом, а потом… Что такое? Почему не слышит, не оборачивается? Эй! Я же больше не бегу рядом! Ты разве не видишь?!

Скребу деревянные доски у входа, стираю в кровь лапы. Лаю до хрипа. Или мне только кажется, что лаю, а на деле, как в страшном сне, только разеваю пасть?

К местному клубку запахов добавляется ещё один оттенок отчаяния.

Без сил ложусь у решётки, чтобы неотрывно смотреть в точку, в которую только что сжалась моя жизнь.

Сначала я утопаю, почти захлёбываюсь в одиночестве. Потом растворяюсь в ожидании. И наконец превращаюсь в слух и надежду.

Через несколько дней точка снова разрастается до размеров жизни.

Я замечаю её издалека. Она всё ближе, и это сокращающееся расстояние поводком вытягивает меня из глубокой ямы мыслей о предательстве.

Лапы крепнут.

Откуда-то берутся силы, хотя я не притрагивалась к еде всё это время.

Когда Ма открывает решётку, я уже вовсю виляю хвостом и не могу устоять на месте. Она обнимает меня, я прижимаюсь к ней всем своим внезапно исхудавшим, каким-то взъерошенным, потускневшим телом и лижу-лижу-лижу её в нос.

Она достаёт сосиски, и мы идём гулять!

Гуляем долго.

Всё позади.

Ма рассказывает, что дома затеяли ремонт и все эти дни она задыхалась от пыли и скучала по мне. А ещё она рада, что мне не пришлось этой пылью дышать. Ма и правда пахнет чем-то незнакомым. И кем-то, кого я не знаю. Но теперь-то можно вернуться домой? Да? Можно? Можно? Задыхаться вместе куда веселее! Я не боюсь пыли. С тобой я ничего не боюсь. И будет здорово познакомиться с твоим «кем-то», да, Ма? Я ему точно понравлюсь, я всем нравлюсь, помнишь?

Спустя пару часов за мной снова лязгает щеколда. И никому нет дела, что здесь, в вольере, мир сжимается до размеров шарика безвкусного корма. В этом шарике без остановки в страшной тесноте пульсирует мой страх. Я боюсь, что она больше не придёт.

И ещё это разъедающее: что со мной не так?

Всю прогулку я старалась быть хорошей. Очень, очень хорошей.

Я никогда, слышите, никогда не была настолько хорошей!

Следующие несколько месяцев раз в неделю я превращаюсь в устройство для угадывания желаний. В остальное время – не существую. Меня, как куклу, достают из коробки, играют и убирают обратно.

Ма теперь помогает приюту. Таких тут называют волонтёрами. Стала им, чтобы по воскресеньям приходить ко мне. Она пахнет виной и счастьем одновременно. Последнее не имеет ко мне никакого отношения. Её добродетель напоминает опилки, которыми присыпают дощатый пол вольера: они впитывают солёную едкую жидкость, но не спасают от запаха.

Я как доживающая последний вечер лампочка в подъезде: всё больше сомневаюсь в себе, изредка мигаю и освещаю не самые жизнерадостные надписи на стенах да пару верхних ступенек, но всё равно отчаянно пытаюсь быть полезной. Иначе – вывернут, выкинут… забудут.

Мне нужно очень стараться, чтобы меня снова любили.

Если не любят, значит, плохо стараюсь.

Я буду, буду лучше, только забери меня. Я хочу быть с тобой.

И вот я уже ненавижу себя за её нелюбовь.

Представьте, что вы стоите босиком на белом кафельном полу и держите в руке стакан с водой. Он чистый, прозрачный, на стеклянных стенках замерли капли. Разожмите пальцы. Не бойтесь, пусть упадёт.

Вода и осколки повсюду. А теперь пробуйте сделать шаг.

Так разбиваются мечты. Плотность отчаяния, страха и безнадёжности в конце концов достигает критического значения – и происходит взрыв. В вакууме нет звуков. Мечты разлетаются на куски в оглушающей тишине. Но каждый раз после этого страшно ступать по белому полу, на котором не видно осколков.

Однажды она ушла, чтобы, как потом окажется, не прийти никогда. Случилось то, что пугало меня больше всего.

Я ещё долго никого к себе не подпущу.

Я твоя, Ма. И я тебя жду.

Меня можно любить.

Приходи, пожалуйста. Можешь не забирать.

Я скучаю.

Моё прошлое лишилось звуков так же, как будущее утратило смысл: в один миг.

Звук моего имени растворился в звенящей тишине, и я уже никогда его не вспомню.

Вот уж правда: те, кто не умеет предавать сам, долго не верят в предательство. Но когда, наконец, верят – мир пополняется ещё одной безымянной рыжей дворнягой.

Следующие четыре года живёт, кажется, только моё тело. Как ни странно, без Ма стало легче. Мои чувства больше не взмывают к небывалому счастью и не обрушиваются в бездну разочарования, ещё крепче привязывая меня к ней.

Я жалею только о том, что она не ушла сразу.

В вольер подселяется большой крепкий сосед красивого палевого окраса. Кажется, у него всегда сдвинуты брови. Он полностью разделяет мои взгляды на людей – доверять им нет никакого смысла, – и всё время таскает в будку дохлых крыс. Ну и манеры!.. К счастью, тот самый рабочий в наушниках и с мокрой штаниной заинтересован в этих серых бедолагах не меньше. Каждый раз он куда-то уносит добычу соседа, за что получает в спину многократное презрительное «Р-р-раф!».

В один из дней к нам приходит и начинает задерживаться молодой мужчина. От него пахнет спокойствием и уверенностью. Он первый, кто за всё это время даёт нам имена. Я давно отвыкла и не готова к такому вниманию, поэтому на всякий случай прячусь в будку. Сосед берёт с меня пример.

Но наше осторожное поведение его не пугает.

И вот однажды он приносит то, что напоминает мне о прошлом. Кусочек жизни, когда у меня было имя, свой человек и ощущение счастья.

В тот день будто кто-то вставляет провод в большую колонку, делает громче, громче, и все звуки этого мира вновь выплёскиваются на меня. Нет-нет, за эти годы я не оглохла, просто боль заглушала всё, и мир звучал издалека.

А сегодня…

Сегодня он принёс сосиски!

Сосед не понимает, почему я веду себя иначе.

Я же осторожно начинаю выходить из будки на его голос – впрочем, одна лапа на всякий случай всегда остаётся внутри. Гладить меня нельзя, любая попытка – и я мгновенно прячусь обратно.

В какой-то из дней я ловлю себя на мысли, что хочу услышать его голос. Хочу разбавить аромат по-летнему гниющей под сырой половицей крысы, которую сосед запрятал подальше от «Мокрой Штанины», его запахом. И может, в следующий раз я разрешу ему коснуться моего носа. Случайно.

Следующий раз не наступает очень долго, но когда, наконец, наступает… Я так рада, что буквально взлетаю на крышу будки и лижу его в нос. Сама! Это сразу становится нашей традицией. Мой мир наполняется радостью, которая вытесняет остальное! Кстати, имя у него тоже радостное, случайно услышала: Радий.

И правда, самый быстрый способ стереть плохие воспоминания – снова стать счастливой. Я наполняюсь благодарностью ко всему, даже самому плохому, что со мной происходило, ведь оно привело меня в эту точку счастья.

Начинать жить заново, снова впускать кого-то в свою жизнь – страшно. Хочется оттягивать это, сколько возможно. Но если всё время скрываться за страхом предательства, можно упустить любовь, ведь так?

В тот день я впервые позволяю ему провести рукой по моей спине. Это приятно и страшно одновременно. Каменею от его прикосновения. Хочу убежать, спрятаться, стать невидимой… Не бегу.

Он всё понимает.

В приют приходит зима. Прогулки с ним теперь короткие, а жду я их всё сильнее.

В дни между нашими встречами тренируюсь лучше запрыгивать на будку, чтобы, когда он снова придёт, ещё быстрее лизнуть его в нос.

И вот однажды, когда я спрыгиваю вниз, нестерпимая боль взрывается в животе и пронзает всё тело. Я падаю, открываю пасть, чтобы залаять, но боль отнимает все силы – из груди вырывается только тихий хрип и белый, исчезающий в морозном воздухе пар.

У меня отнимаются лапы.

Не могу пошевелиться, так и лежу посреди вольера. Через решётку залетает снег, тает на моём носу, остаётся на теле.

Сосед, почуяв неладное, бегает вдоль решётки и неистово лает.

Но разве здесь обратят внимание на лай? Его и так столько, что иногда кажется, по нашим венам течёт не кровь, а это бесконечное «Аф-р-раф-гав», которое затихает только ночью.

Нас замечают случайно. Сосед больше не зовёт на помощь – лежит рядом, пытаясь согреть моё тело, которое заметает снегом. Он не уйдёт в тёплую будку, пока меня не унесут… Но и тогда, наверное, ещё долго будет сидеть у решётки, вглядываясь в снежную пустоту ночи.

Крохотные боксы ветблока. Место, откуда возвращаются не все.

Полумрак, смешанный с безнадёжностью, усталостью и протяжными вздохами десятков несчастных. Окно в стене напротив пропускает щепотку жёлтого фонарного света. В щели свистит ветер, раскачивает обрывок новогодней мишуры. Когда-то очень давно такая мишура висела дома на ёлке, её почему-то нельзя было жевать. Сейчас никто не запрещает, но уже не хочется.

Я вглядываюсь в окно, цепляюсь взглядом за обрывок прошлогоднего праздника.

Нельзя уйти, не дождавшись его. Он придёт через четыре дня, всего через четыре.

Утро.

Прислушиваюсь. Говорят обо мне. Думают, что я повредила лапу, когда прыгала с будки. Как, как сказать им, что у меня заболел живот? И до сих пор болит так, что не могу двигаться.

Уходят.

Кладу голову на лапы. Я очень… стараюсь… не закрывать… глаза. Не… закрывать…

Размыкаю веки, всматриваюсь в стену. Окно… Четыре дня… нужно…терпеть…

Не понимаю, сколько времени прошло. Дверь в ветблок то открывается, то закрывается, впуская внутрь морозный ветер. Он разбавляет тяжёлый душный воздух, который почему-то образуется там, где болеют. С новым потоком ветра около моего бокса останавливаются, присаживаются на корточки:

– Лапа, девочка, что случилось?

Нет сил повернуть голову. Но это он. Его голос, его руки гладят меня.

Как ты узнал? Как оказался тут? Ты же не снишься мне, правда?

Хочу лизнуть его в нос, но уже не могу оторвать голову от лап…

Он берёт меня на руки, и я впервые за всё это время наконец-то закрываю глаза.

Мы так и проведём целый день вместе: он и я на его руках.

В клинике он носит меня от кабинета к кабинету, от врача к врачу. Пока мы сидим в очередях, придерживает голову, чтобы мне было легче, и шепчет:

– Эй! Всё будет хорошо. Потерпи, девочка… Потерпи.

А я чувствую, как медленно и беспощадно жизнь уходит из тела. Как жаль, что ценность жизни, какой бы она ни была, сполна ощущаешь только вместе со страхом её потерять.

Я обездвижена и могу говорить только глазами. Ими легко рассказать о любви и преданности – и невозможно объяснить, что всё дело в животе.

Он гладит меня, а я думаю о том, как же всё-таки несправедливо, что мой собачий рассвет после затяжной четырёхлетней ночи оказался таким коротким.

Кто-то сказал, что у меня осталось не больше часа.

– Пиометра!1 – последнее, что я слышу, засыпая.

Как выяснится потом, это не я продержалась четыре дня – это он оставил работу и приехал ко мне. Всего часом позже, и…

После операции Радий навещает меня в больнице, гладит, кормит с рук и снова обещает: «Всё будет хорошо».

Теперь я точно знаю: он никогда не обманывает.

Боль утихает, силы возвращаются в лапы. Я снова хожу!

И вот я возвращаюсь в приют – к своему первому спасителю, который в ту ночь теплом своего тела подарил мне решающий час.

Поднимаю голову с лап.

Луна стала ещё ярче и подобралась к краю сетки. Приют спит, вздыхает во сне, шуршит крысиными лапками и хранит эту летнюю тёплую тишину до первого утреннего рабочего, который пройдёт по своему ряду.

Завтра придёт он.

И снова напоёт нам…. Я не говорила, да? Радий часто поёт нам песню. Она про нас.

Я всегда вспоминаю её перед нашей встречей, а потом слышу во сне… Вот, опять начинается:

Произнесите и вы самые лучшие звуки на свете – звуки наших имён.

Как же это приятно, когда ты не сам по себе, когда кто-то знает, как тебя зовут.

Эта история произошла на самом деле. Сид и Нэнси действительно существуют, они живут в приюте для бездомных собак в Щербинке, в вольере с номером 20.16. Радий – их опекун. Он любит мотоциклы и рок-концерты. «Ма» в приюте больше не появлялась – хочется верить, что у неё на это были причины.

Нэнси восемь лет. Сиду тоже. Это такой возраст, в котором животных неохотно забирают из приютов. Но Сид и Нэнси не перестают ждать – каждый своего человека.

Пиометра – гнойное воспаление матки.