Предлагаемые вниманию читателя очерки уже видели свет. Я благодарен издательству Laurus за предложение издать их под одной обложкой и на русском языке. Я воспользовался этим случаем для того, чтобы уточнить многие детали, дополнить текст новыми и по возможности улучшить изложение. Хотя на обложке книги, разумеется, будет стоять мое имя, как и все иные, она не состоялась бы без помощи и совета многих коллег, делившихся со мной своими знаниями и помогавших советом, уберегая от опрометчивых шагов на «чужой» для меня территории XIX века.

В основе книги лежала идея прочитать произведения определенного литературного жанра — «путевые заметки» — глазами историка, как источник по историческому воображению начала XIX века. Когда я начал собирать материалы, оказалось, что те же тексты, но глазами историка литературы, уже давно читает Тарас Кознарский. Его советы обратить внимание на тот или иной текст, автора, издание оказались неоценимыми. Он также ввел меня в круг подходов, выработанных историками литературы для анализа подобных произведений.

Постоянным, хотя часто и неявным, фоном наблюдений этой книги была схема национальной истории Украины как она возникла на рубеже XIX–XX веков и благополучно существует поныне. Она сформировалась в рамках интеллектуального движения, известного как национализм. Своим пониманием теоретических аспектов национализма, а также ориентацией в необозримом море посвященной ему литературы я обязан работам Георгия Касьянова и в еще большей степени беседам с ним. Он также был первым читателем рукописи, сделавшим множество замечаний и предложений, которые я по мере сил пытался учесть. Алексей Миллер был моим наставником в сложных вопросах возникновения национальных проектов в Российской империи.

Ступая на незнакомую территорию, путешественнику трудно обойтись «без доброго вожа», как сказал знаменитый паломник XII века игумен Даниил. Эпоха начала XIX века оказалась для меня новой страной. Моими проводниками здесь стали Олег Журба и Татьяна Литвинова, близко знакомые с населяющими ее людьми, их личными и общественными обстоятельствами, бумагами их фамильных архивов, событиями «местной хроники». Благодаря им я не просто пассивно следовал маршрутами своих персонажей, но знал и о других дорогах.

Авторы и произведения, чьими идеями и находками я воспользовался, отмечены в примечаниях. Но проследить все влияния и неосознанные заимствования зачастую оказывается непросто. Можно только очертить круг людей, постоянный диалог с которыми сформировал направление мыслей. Помимо упомянутых выше коллег, это Евгений Чернов, Наталья Яковенко, Сергей Плохий, Владимир Рычка и многие другие. С ними я разделяю возможные удачи этой книги. Ответственность за промахи — всецело моя.

Не менее полезными оказались опыты — слишком многочисленные, чтобы их называть, — тех коллег, которые своим примером показали, как не следует думать и писать об украинской истории XIX века. По здравом размышлении часть благодарностей должна адресоваться и им.

Наконец, моя признательность всем сотрудникам издательства Laurus и в первую очередь Николаю Климчуку, придумавшему, в каком обличье эта книга должна появиться на свет.

Киевская Русь умерла, не оставив завещания и не упорядочив дела. Умерла, когда дела были в расстройстве, а имущество описывали для конфискации. Добрые люди растащили что оставалось, да и зажили себе, беззаботно проматывая остатки некогда крупных имений. Наследники появились позже, с сомнительными бумагами и неопределенной степени родства с покойником. Как бывает в подобных случаях, выяснение прав превратилось в долгую тяжбу между претендентами. Взаимных обвинений в самозванстве, апелляций к крови, земле, заверений в особой любви к умершему было в избытке. Пока длился процесс, усадьба превратилась в руины. Но как раз подоспела мода на руины.

Украина унаследовала физические остатки имения, Россия — документы на владение ими. С конца XIX века между двумя историографиями продолжается спор, чьи претензии на «киево-русское» наследие предпочтительны и по какому праву наследовать — по праву «земли» или по праву «крови».

В популярной идеологии украинства борьба за «киево-русское наследие» приобрела гипертрофированное значение постижения «начал». Стоит, однако, помнить, что это наследие — своего рода аналог «сокровищ Полуботка» или «библиотеки Ярослава Мудрого». Оно воображаемое. Даже получив права на это наследство, никогда им не воспользуешься, как никогда не потратишь гроша из миллионов гетмана и никогда не полистаешь книгу из библиотеки князя. Наследство существует лишь в воображении.

С точки зрения дисциплинарной истории Руси спор этот не имеет смысла. История вообще не способна — вопреки ожиданиям — решать таким образом поставленные вопросы «по-научному». Это вопросы идеологии, мировоззрения, убеждений. История может проследить, как возник спор, из чего он возник и как развивался, какие ответы предлагались в разные времена. Однако эта история — история не «Киевской Руси», средневекового государства, существовавшего в IX–XIII веках, а история XIX века.

Украинская история возникала на рубеже ХІХ-ХХ веков буквально в темпе выхода в свет очередных томов «Истории Украины-Руси» Михаила Грушевского. Этот монументальный труд стал для украинской истории тем, что в англо-американской историографии ныне принято называть master narrative[1], т. е. изложением, определяющим пределы компетенций этой истории — хронологические, географические, событийные, а также утверждающим смысл и значение специфически украинского исторического опыта. Любой общий очерк украинской истории, который появлялся после Грушевского, так или иначе принимал во внимание предложенную историком «схему», даже если пытался пересмотреть те или иные частности. «Схема» — термин самого Грушевского. Создание для украинской истории «рациональной схемы» он считал одним из крупнейших своих достижений, и с более чем столетней дистанции кажется, что так оно и есть на самом деле.

Проект Грушевского предусматривал написание современной по форме истории, т. е. в соответствии с велениями времени — специфически национальной истории. Создание национальной истории украинцев призвано было не просто заполнить научный пробел — отсутствие систематического изложения их прошлого, но и стать своего рода важным культурным и политическим заявлением, сделанным от имени украинцев. Подобное заявление и самим Грушевским, и людьми его поколения рассматривалось как важнейшее событие, позволяющее точно определить национальную физиономию украинцев, а впоследствии и предъявлять от их имени требования более отчетливого политического характера[2].

В XIX веке (как и в наши дни) существовало порой высказываемое вслух, а порой лишь подспудное убеждение, что научная история служит вместилищем и храмом коллективной памяти народа. Нация воспринималась как своего рода коллективный индивид с соответствующими чертами (которые часто называли «национальным характером», «национальной физиономией» и др.), отличающими именно эту нацию от остальных народов. По аналогии с человеческой жизнью историю можно представить себе как биографию нации. Подобно личному опыту человека, который, запечатлевшись в его памяти, формирует уникальность и неповторимость индивида, прошлое нации составляет ее опыт, а письменная национальная история служит сохранению и трансляции национальной памяти. Народ без написанной национальной истории напоминает человека, потерявшего память, а следовательно, дезориентированного и не осознающего своей индивидуальности.

Во времена, когда Грушевский начинал писать свою историю, бытовали убеждения, что украинский народ постигла историческая амнезия. Лишь отдельные эпизоды своей биографии он помнит, но их правильный порядок еще нужно установить, а пробелы между ними — заполнить. Следовательно, писание национальной истории становилось чем-то вроде возвращения народу его подлинной памяти, его действительной биографии. Национальной истории надлежало стать тем, что нации полагалось знать о своем прошлом.

XIX век повсеместно в Европе, где раньше, где позже, был временем создания национальных историй. Украинцы несколько запаздывали по сравнению с общим движением, но ненамного. Национальная история все еще считалась серьезным научным проектом, технически исполнимым и достоверным в своих результатах. Исходным пунктом любой национальной истории является констатация существования нации. Нации существуют в современности, а значит, должны иметь прошлое. Воспроизвести это прошлое в виде истории не только возможно, но даже целесообразно с научной точки зрения. Единственная проблема при этом — найти такой исходный пункт. Иными словами, «научная» национальная история представляет собой легитимный проект лишь в том случае, если существует всеобщее согласие относительно самого факта существования нации. В случае же, когда согласья нет и наличие нации не очевидно либо сомнительно, национальную историю обвиняют в политической предвзятости или идеологической ангажированности. Тем, собственно, и различаются «научные» национальные истории (которые преподают в университетах и знанием которых гордятся образованные люди) от «выдуманных» национальных историй, удела любителей, шарлатанов и нездоровых умов.

Расхожие убеждения тем хороши, что почти всегда ошибочны. Теперь мы знаем, что большинство национальных историй (в том числе и в Европе) были созданы еще до того, как сформировались соответствующие нации. Биография предвосхищала рождение ребенка. Национальные истории оказались отнюдь не пассивным записыванием событий прошлого, но деятельно формировали будущее, во многом определив и само возникновение наций, и их существенные черты. Не такой уж непреодолимой оказалась и пропасть, разделявшая «хорошие» и «плохие» истории. Политические перемены XX века нанесли на карту множество новых национальных государств, а с их возникновением еще недавно казавшиеся сомнительными писания переместились в разряд респектабельных дисциплин.

Итак, «научной» может быть история нации, в существовании которой нет никаких сомнений. Как недвусмысленно выяснить, действительно ли существует нация?[3] Никаких каталогов, даже в XIX веке, не существовало. Существовали, впрочем, политические карты и традиционные представления, которые — с незначительными вариациями — позволяли увидеть, кто присутствует на карте, а кто нет. Если невозможно было указать место на карте, национальная история становилась идеологически сомнительным и научно несостоятельным проектом. Именно с такой ситуацией пришлось столкнуться Грушевскому. Когда историк начинал свои научные занятия, вопрос о том, составляют ли украинцы отчетливую и отдельную нацию, все еще дебатировался и не был предметом консенсуса.

Авторам национальных историй в XIX веке так же, как и сейчас, могло казаться, будто они лишь воспроизводят истинное прошлое коллективов, чьи названия ставят в заглавие своих трудов. На самом деле они писали историю от имени этих коллективов (такой мандат, разумеется, редко кто получает на референдуме, как правило, миссия эта самозванная, а благодарная нация ex post facto освящает ту из попыток, которая оказалась удачной). Национальные истории имеют ту особенность, что — вопреки хронологическому изложению событий «с древнейших времен» — конструируются ретроспективно. Они пишутся «вперед к будущему», но только потому, что историк уже предварительно мысленно прошел путь «назад в прошлое».

Способна ли история при такой процедуре найти «начала»? Когда путешественник стоит у устья великой реки, он не сомневается, что, имея конец, она должна иметь и начало. Открытие истока кажется лишь делом техники — правильно организованной экспедиции. Но, поднимаясь вверх по реке, путешественник обнаруживает, что география не содержит самоочевидных ответов. Первый же попавшийся приток ставит его перед выбором: что считать главным руслом? Чем больше разветвлений встречает путешественник, тем большее количество дилемм ему приходится решать: направо свернуть или налево? Чем ближе к истокам, тем более равноценным становится выбор, и путешественник наконец провозглашает главным руслом именно то, которое избрал. Те, которыми пренебрег, он называет второстепенными притоками. Определение истока становится делом не фактической географии, а субъективного решения и общественной конвенции. (Эта ситуация не совсем воображаемая — именно так обстояло с экспедициями к верховьям Нила или Амазонки.)

Бенедикт Андерсон сравнивал национальные нарративы с биографией человека:

Повторимся: исходным пунктом национальных историй является не древность, а современность (и даже — проект будущего). Такие нарративы, следовательно, не являются тем, чем хотят казаться. История, написанная от лица современной нации, представляет собой версию прошлого, которую современная нация хотела бы считать своей биографией. Национальная история, таким образом, является способом присвоения прошлого — явлений, событий, имен, территорий — от имени определенного коллектива, который осознает себя как нацию. Национальная история, следовательно, не столько документирует прошлое нации, сколько творит, формирует его. Для нации, само существование которой все еще остается предметом споров, наличие прошлого, изложенного в форме последовательной и непрерывной национальной истории, служит самым веским доказательством ее подлинности, «непридуманности» в современности. Эту функцию национальных историй, среди них и «Истории» Грушевского, исследователи выяснили уже давно:

Связь современного состояния нации с версией ее прошлого, а также наличием или отсутствием определенного политического организма, который нация могла бы назвать своим, не является достижением исключительно современной деконструктивистской критики. Все это по-своему ощущали уже в XIX веке. Политический мир все еще был во многом разделен между старыми династическими государствами, ведущими свою родословную от «старого режима», — Российской и Австро-Венгерской империями в Европе, Османской империей на Балканах и в Азии. Но и новые «национальные государства» — Франция, Пруссия (Германия), Нидерланды — не всегда и не вполне ограничивали свои территории этнографией титульных наций. Было очевидно, что народов, даже в старой Европе, существует больше, чем существует государственных образований. Такое положение, следуя Гегелю, давно привыкли объяснять, разделив народы на два разряда: «исторические», то есть те, которые были творцами собственной истории, сформировали собственные государственные образования и, как результат, оставили записи собственной истории, и «неисторические», на долю которых выпало существовать под зонтом исторических наций, а свое участие в великой драме человечества ограничивать незаметным для глаза истории участием в деяниях других народов[6]. Хотя оба разряда требовали национальных историй и в этом отношении национальные истории «исторических» наций — такая же фикция, как и истории «неисторических», за первыми стояли традиция и привычность. Авторы их историй могли апеллировать к каким-то уже существующим нарративам. Их схемы не казались совершенно новыми и неслыханными. Традиция сообщала им легитимность и обеспечивала то, что «новым» историям только предстояло доказать, — их «научность» и, следовательно, приемлемость.

В соответствии с распределением на «исторические» и «неисторические» нации, распределились и науки, их изучающие. История (даже в XIX веке все еще преимущественно событийная, ориентированная на рассказы о походах, битвах, указах, народных восстаниях и т. п.) занималась историческими народами, ибо именно они были «видимыми» для нее. Неисторические были отданы наукам описательным — антропологии, этнографии, фольклористике, бравшим пример с естественнонаучных дисциплин. Тихое, безгосударственное и внеисторическое бытие таких народов не оставляет исторических свидетельств. Их незаметное существование может быть установлено только под увеличительным стеклом пристального внимания ученого. Такие народы можно наблюдать, описывать их обычаи и одежду, составлять словари их говоров, подсчитывать их демографию. Словом, такие народы можно исследовать подобно объектам живой природы и с помощью методов, уже с середины XVIII века успешно испытанных на изучении натурального мира.

Классификаторские и описательные дисциплины имеют в глазах историка один серьезный недостаток: они по определению лишены исторического измерения. Наблюдения и описания производятся здесь и сейчас. Они фиксируют нынешнее положение и практически ничего не говорят о предыдущих состояниях исследуемого объекта. Вместе с тем они демонстрируют одну очень важную вещь: разнообразие народов значительно большее, чем число «исторических» наций. Любая этнографическая группа, в общем, обладает большинством признаков из того списка, по которому обычно определяют нацию: наречием, обычаями, собственным характером, территорией расселения и т. п. Двух вещей недостает: государственной организации и истории. Если первое — вне возможностей историка, то наверстать недостаток второго — вполне в его компетенции.

Исторически нация отождествлялась с высшими сословиями, несомненными «авторами» походов, битв и указов, творцами и распорядителями истории. В этом смысле весьма показательный пример — польская идеология «сарматизма», предполагавшая, что «нацию» в Речи Посполитой составляет только шляхта (ведущая свое особенное происхождение от известного из античных источников народа сарматов). «Народ» (то есть крестьяне и другие подлые сословия), на каких бы наречиях он ни говорил, пусть даже по-польски, в расчет не принимался. Постгердеровское «открытие народа» в эпоху Романтизма обнаружило его, по существу, в каждой нации. Оказалось, что внутри «исторических» наций существует до того времени почти незамечаемый «народ» (с его «народными» песнями, «народными» обычаями, «народным» языком, «народной» одеждой), который ничем практически не отличается от «неисторических» наций. Этот «народ» количественно составляет большую часть нации и постепенно, но все более настойчиво начинает восприниматься как ее неотъемлемая часть.

Более того, в продолжение XIX в. все больше крепнет убеждение, что это и есть «собственно народ», настоящий, неподдельный, в отличие от образованных классов, утративших органичную связь с «национальным» (отсюда грибоедовское: «Чтоб умный, бодрый наш народ хотя по языку нас не считал за немцев»).

«Открытие народа» устраняло метафизическую бездну между двумя разрядами народов, а в перспективе сулило и вовсе свести эту дистанцию к минимуму. Оказывалось, что «исторические» и «неисторические» народы различаются лишь по своему месту на шкале восходящего процесса цивилизации. Прогресс непременно должен затронуть все без исключения народы, даже те, что по каким-либо причинам еще не вкусили его благотворных плодов. Написание истории «неисторической» нации становилось принципиально возможным.

«Открытие народа», кроме того, утвердило в сознании ученой публики одно важное убеждение: народы являются «древними». «Народ», который с точки зрения образованных классов находился в состоянии примитивной пасторальной жизни, был частью не столько цивилизации, сколько природы. «Народная культура», которую начали изучать западные интеллектуалы, представала как «остатки» того начального состояния, в котором находилось все человечество на заре своей истории. Она, следовательно, не была подвластна изменениям, налагавшимся на «высокую» культуру цивилизацией, пребывая от начала времен в своей очаровательной примитивности. «Народная культура» представлялась неизменной, статичной, как и природное окружение «народа», и в этом смысле вызывала аналогии с миром натурального. Клод Форель, французский ученый, переводчик и издатель народной новогреческой поэзии (сборник переведет в 1825 году Николай Гнедич[8]), сравнивал народные песни с горами и реками, употребляя термин «poésie de la nature»[9]. Словом,

Как «природа», существовавшая «всегда», в принципе не имеет начала, так и «народ», ее часть, пребывает в том же состоянии, в котором он находился с незапамятных времен, а его «начала» теряются в тумане веков. С этой точки зрения становилось неважно, исторический этот народ или нет. Все народы, оказывается, более или менее одинаково «древние», и в этом смысле «исторические» ничем не выделяются среди других, хотя история некоторых из них и осталась, как настаивал Гердер, только в народных «песнях» и «поэзии». Начала всех народов лежат в одинаковой примитивной стадии. Итак, писание истории «негосударственного», «неисторического» народа можно начинать с тех же «древнейших времен», как и историю народа исторического.

«Открытие народа» оказалось интимно связано с еще одним феноменом, важным для нашей темы, — подъемом национализма. Повсеместно в Европе начала XIX века интерес к народной поэзии питался только отчасти чисто научными соображениями. Куда важнее были сантименты национального порядка. Основанное в 1811 году шведское «Готическое общество», ставившее своей целью возрождение «готических» добродетелей народа, члены которого читали на своих собраниях «древние» шведские баллады, возникло в ответ на шок от недавней (1809 год) потери Финляндии в пользу России. В самой Финляндии новый статус провинции Российской империи создавал атмосферу, в которой поиски народной поэзии становятся призванием молодых энтузиастов вроде Элиаса Ленрота, собирателя и издателя «Калевалы» (1835,1849)[11]. Сборник новогреческих народных песен Фореля стал реакцией на антиосманское восстание 1821 года.[12] Шотландцы, поляки, сербы тоже реагировали на потерю политических свобод подобным образом: одиночки-энтузиасты или специально устроенные общества принимались собирать, издавать и пропагандировать народную поэзию. Поэзия, стоит помнить, все еще считалась высшим проявлением индивидуального или коллективного духа, чистым дистиллятом народного гения. Народы, которым не хватало привычных атрибутов «цивилизации», могли успешно компенсировать их отсутствие, продемонстрировав миру (и себе!) вершины собственной народной культуры.

Итак, во второй половине XIX века у историка появлялись не только технические средства для писания нового типа истории — истории «народа», у него возникали серьезные побуждения нравственного и идеологического плана писать именно такую историю. История народа отныне могла быть представлена «по-научному», а кое в чем способна была претендовать даже на большую методологическую новизну, чем истории традиционные. Ее научная легитимность могла уже быть подтверждена привлечением новейших дисциплин: антропологии, этнографии, языкознания. Традиционные истории могли ассоциироваться с консерватизмом, даже реакцией; истории, написанные от имени народа, — с либеральным выбором. Со второй половины XIX века они становятся не только научно респектабельным занятием, за ними встает моральный авторитет народничества и национализма.

Михаил Грушевский — пример едва ли не архетипического «национального историка». Российский гимназист в Тифлисе, русскоязычный и русскокультурный юноша, он открывает для себя мир украинства благодаря случайным украинским журналам, которые затем начинает выписывать. Специфический круг чтения (а тогдашние украинские издания заполнены публикациями народных песен, дум, но также и интеллигентскими имитациями народного творчества, рассказами из «народной жизни» и др.) становится для молодого человека источником почти религиозного откровения: он открывает для себя существование украинского народа и свою принадлежность к нему. Изначально «литературное» открытие «народа» закрепляется еще одним архетипичным средством: путешествиями и наблюдениями за «народом». В своей индивидуальной биографии Грушевский буквально воспроизвел путь европейского «открытия народа».

Как историк Грушевский сформировался в киевском университете св. Владимира, где большое влияние на него оказал Владимир Антонович. Грушевский воспринял многое из методических и идеологических убеждений своего ментора. В 1894 году двадцативосьмилетний магистр русской истории Грушевский получил кафедру в австрийском университете во Львове. Новая ситуация, в которой оказался Грушевский в Галиции, с ее ярко выраженным напряжением между этническими группами, атмосфера Львовского университета, где Грушевский представлял сомнительную дисциплину истории социально и культурно второстепенного народа, обостряла ощущение идентичности и усиливала призвание служить этому народу академической работой. К внешним обстоятельствам добавлялось и ощущение личной уязвимости: молодой возраст и недостаток соответствующей ученой степени (по уставу российских университетов для профессорского звания необходимо было иметь степень доктора истории). Систематическая история украинцев, написанная соответствующим научным образом, должна была легитимизировать и дисциплину, и персональную позицию Грушевского в академической среде, и народ, от имени которого он выступал.

Первый том «Истории Украины-Руси» вышел в конце 1898 года. Но принципы, на которых основывалась «История», Грушевский изложил еще в своей инаугурационной речи в 1894 году, а впоследствии развивал в университетских лекциях. Уже здесь он настаивал на том, что украинцы, подобно другим народам, ведут свою историю с древнейших времен, а эту претензию подкреплял необходимостью привлечения новейших дисциплин — от антропологии до лингвистики.

«История» Грушевского интересна тем, что вопреки воле автора раскрывает приемы, с помощью которых была сконструирована, а также идеологические основания, на которых зижделся ее фундамент. Это теперь «Вступительные замечания», которыми Грушевский полагал нужным предварить первый том, выглядят откровенным идеологическим манифестом. Когда историк их писал, ему могло казаться, будто он — как и положено каждому ученому, вводящему в науку новую дисциплину, — всего лишь обсуждает вопросы сугубо методологического порядка. «Вступительные замечания» — весьма красноречивый текст. Он с подкупающей откровенностью демонстрирует, что национальный историк сначала конструирует мысленный образ нации, и только затем подбирает для нее соответствующую историю. Как и следовало ожидать, Грушевский начинает с констатации существования украинского народа:

Вопреки амбициям беллетриста, Грушевский так никогда и не преодолел тяжеловесной искусственности своего нового языка (что особенно заметно в обратном переводе на русский), а его «История Украины-Руси» не стала одновременно и образчиком изящной словесности, в отличие от «Истории» Карамзина. Отметим, впрочем, неожиданно корректные формулировки, в которых Грушевский пытается выразить свою мысль. Очевидно, самому автору нелегко было определить точный силуэт той, по его словам, «этнографической массы без национальной физиономии, без традиций, даже без имени», чью историю он собирался изначально вместить в три тома, впоследствии расширил свой план до пяти-шести томов, потом восьми, а после девятого уже и не пытался предсказывать их количество.

Итак, современный историку украинский народ должен был стать исходным пунктом написания его истории. Следует помнить, что в представлениях Грушевского «народ» и «нация» были понятиями тождественными (что облегчалось убеждением, будто украинцы утратили образованные классы в пользу других наций: русских и поляков, и теперь представлены исключительно «народом»). Но именно четкое и по-научному выверенное описание, что именно представляет собой украинский народ, оказывалось крайне непростой задачей. В самом деле, даже убежденному украинофилу довольно трудно было в конце XIX века в точных терминах сказать, что же такое украинцы. Те «этнографически-политические группы», которые люди круга Грушевского «мыслили под названием» украинского народа, жили в трех государствах двух императоров, ходили в церкви двух христианских конфессий, населяли чрезвычайно разнообразную территорию, не представлявшую собой никакой климатической, ландшафтной или географической целостности. Территории Грушевский уделяет шесть полных страниц, больше, чем любым другим характеристикам украинцев. Такое подробное описание горных массивов, больших и малых рек, раздольных степей, непроходимых лесов, морского побережья должно создать в воображении читателя визуальный образ пространства, на котором «сбитой массой сидит украинский люд». Схваченная с высоты птичьего полета в. едином взгляде, территория — чем бы она ни была в действительности — приобретает целостность как образ, как впечатление, как яркая картина.

«Этнографическая масса», к тому же, говорила на ряде диалектов, лингвистическая дистанция между которыми подчас была такова, что сам Грушевский вынужден был балансировать на краю лезвия, пытаясь обсуждать этот вопрос:

В согласии с духом времени Грушевский отмечал расовые и психические черты украинцев, отличные от тех, что проявляют соседние народы, и именно эти явления наиболее очевидно, по его мнению, объединяли украинцев и противопоставляли их окружающим народам:

Едва ли сегодня антрополог осмелился бы так решительно объединить общим «телосложением» карпатских гуцулов и жителей Слобожанщины, вряд ли современный этнограф столь безапелляционно утверждал бы единство их материальной культуры. Да и сам Грушевский, очевидно, в действительности не был столь наивным. В приведенной цитате бросается в глаза, что — как и в случае с «украинскими» диалектами — Грушевский определяет границы своей воображаемой нации по принципу несхожести пограничных этнографических групп с уже сформировавшимися соседними нациями и языками. Обходя территорию по кругу, он демонстрирует, что то или иное «население» не является поляками, русскими, мадьярами и т. д. Но почему именно разнообразный «люд» внутри таким образом очерченного круга должен составлять собой одну нацию, а не, скажем, две или четыре, из текста Грушевского не очевидно.

Впрочем, педалирование общности расового и этнографического типа, а также общности лингвистической у Грушевского совсем не случайно. Все это феномены специфически «народные» и как таковые относятся к «древности» («имеют более или менее глубокую историческую древность»). Они, следовательно, указывают на общее происхождение, которое — вопреки нынешнему разнообразию — должно объединять в какой-то точнее не очерченной глубине веков. Помимо прочего, расовые теории, антропология, лингвистика — это все дисциплины, в которых историческая наука времен позитивизма видела свое спасение от «литературы», свое будущее точного, научного знания. Сравнительное языкознание во второй половине XIX века демонстрировало впечатляющие успехи: классифицировало языки на группы, устанавливало взаимоотношения между ними и даже — что для историка было особенно ценным — реконструировало древние состояния современных языков. Сравнительное языкознание основывалось на предположении, что современное диалектное и языковое разнообразие является следствием длительного развития языков. Современные языки группируются по принципу родства в большие «семьи». Коль скоро так, родственные языки, очевидно, развились из общего «предка». Так возникает идея «праславянского языка», «индоевропейского языка» и подобные. Проявляется возможность начертить «генеалогическое древо» современных языков, указывая их «родителей» в прошлом. Языковая общность в позитивистской историографии была отождествлена с «народом», а тот, в свою очередь, явно или нет, воспринимался как биологическая популяция людей. Возможность представить себе эволюцию языков (а следовательно, их носителей — биологические популяции людей) поражала своей научностью, помимо прочего, потому еще, что на удивление точно — по манере мышления — напоминала новейшее учение о развитии животного мира: эволюционную теорию Дарвина. Тот также утверждал, что видимое разнообразие животного и растительного мира является следствием длительной эволюции и происхождением от общих предков.

Связь расовых, лингвистических и эволюционистских теорий XIX века с представлениями о нации и национальном отмечает Эрик Хобсбаум:

Как отмечают ныне историки науки, обе теории — лингвистическая и эволюционная — своим стилем мышления обязаны дисциплине генеалогии с ее образом родового древа и происхождения от общего предка. Заимствованная из генеалогии «твердыми науками» метафора генеалогического древа стала основой понимания изменений во времени лингвистических или биологических явлений.[18]

Для историка, выстраивающего «длинную» историю народа, это стало неоценимым подарком. Идея медленной эволюции принципиально снимала проблему разрывов в истории. Если прошлое народов и их языков можно представлять в виде бесконечного генеалогического древа, на котором каждый современный народ получает возможность указать своего предка, а каждый предок — своего прапредка, в руках историка оказывается готовый континуитет. Биологическая и языковая эволюция народа, собственно, и обеспечивает то, что Грушевский называл тяглість (от польск. ciągłość — непрерывность, постоянство) — то есть непрерывность течения истории и преемственность ее «периодов». «Святой Грааль» украинской истории был найден.

В истории украинцев, считал Грушевский, невозможно проследить континуитет политических институтов, их непрерывное и естественное существование, и историк, фокусирующий свое внимание на этих привычных для дисциплины предметах, совершает роковую ошибку: он не способен разглядеть украинскую историю. Такой историк будет открывать для себя украинское лишь спорадически, в тех или иных эпизодах истории российской или польской. Между тем украинцы все-таки существовали (т. е. современный «украинский народ» имел своих биологических предков), и их историю можно написать, если только положить в ее основу другие принципы. Историк должен спуститься этажом ниже и следить почти исключительно за «социальным и культурным процессом». Именно это, по мнению Грушевского, придает украинской истории необходимую «непрерывность»:

Следовательно, государства рождаются и исчезают, крупные исторические катастрофы накатываются и уходят, ломая все на своем пути, а «социальный процесс» неустанно прядет свою нить «непрерывности». Ветер истории шумит в кронах столетних деревьев, пригибая и ломая их, а в темном подлеске царит тишина и покой. Ураган проносится над головами народа, не будучи в состоянии нарушить его извечное течение жизни.

Итак, историк должен прислушиваться не к могучему шуму в кроне, а к тихому шелесту на земле. Как, однако, определить, какой из «социальных» или «культурных» процессов VIII или, скажем, XIV века историку следует считать именно украинским? Ведь, как отмечал и сам Грушевский, этот народ на протяжении своей истории менял свои пространственные характеристики, и даже его настоящее название неочевидно. Ответ мы уже знаем: надо ретроспективно проследить предыдущие стадии тех «этнографических групп», которые современный историк «мыслит под названием украинцев»:

Таким образом историк получает две крайние точки истории — современную ему нацию и «самые древние доисторические времена», между которыми ему следует натянуть нить «непрерывности». Вторую из точек естественным образом обеспечивают новейшие во времена Грушевского дисциплины: археология и, в еще большей степени, лингвистика. По определению, эти дисциплины предоставляют глубокую, может, самую глубокую древность:

Между двумя точками можно провести только одну прямую.

Самой большой проблемой, стоявшей перед Грушевским, был вопрос киево-русского наследия как части исторического опыта украинцев.

Из схемы Грушевского, признававшей «две большие творческие силы в жизни каждого народа — народность и территорию»[22], получалось бы, что Киевская Русь является частью истории украинцев, ведь ни территория, ни народность с тех пор не изменили своего места. Именно на территории, во времена Грушевского занятой украинцами, развивались главные события киево-русской истории.

Проблема, однако, заключалась в том, что Киевская Русь во время создания Грушевским его схемы была уже давно и прочно освоена другой историографической традицией — великорусской. Эта великорусская история, канонизированная великими нарративами Карамзина, Соловьева, Ключевского, начинала изложение своих древнейших событий с первых киевских князей; располагала свое «историческое пространство» на «Юге» — вокруг Киева, Чернигова, Переяслава, чтобы только в послемонгольские времена передвинуть фокус на север, на территорию будущего Московского государства, и до середины XVII века не вспоминать о колыбели своей истории.

Грушевский неохотно публиковал научные статьи, предпочитая им крупные жанры исторического письма — книги и многотомные истории. Этой проблеме он посвятил специальную статью, что, очевидно, должно было свидетельствовать о значении, которое историк придавал решению проблемы Киевской Руси в общем строении своей схемы.

Статья называлась «Традиционная схема „русской истории“ и задача создания рациональной истории восточного славянства», она была опубликована (на украинском языке) Императорской Академией наук в 1904 году в первом выпуске сборника «Статьи по славяноведению»[23]. Идеи, изложенные в статье, к тому времени уже не были чем-то совершенно новым: похожие мысли историк развивал еще в своей инаугурационной лекции в 1894 году (опубликованной тогда же), а также в уже увидевших свет томах «Истории Украины-Руси». Не была критика «большого нарратива» российской истории совершенно неожиданной и для российской науки: до Грушевского удивительно похожие идеи развивал Павел Милюков, чья книга вышла в 1897 году[24]. Для Грушевского, однако, важно было представить украинский вызов доминирующему взгляду на Киевскую Русь и при этом сделать это именно в российском издании, принять бой на территории противника[25]. Работа поэтому представляет собой скорее манифест с решительными декларациями, чем научную статью в строгом смысле.

Грушевский настаивал, что схема ранней российской истории, где размещалась Киевская Русь, является не научной, а «традиционной». То есть эта схема не возникла из научного исследования прошлого, а была унаследована новейшей историографией от древних летописцев. В ее основе лежала генеалогическая легенда: великие князья владимирские и московские вели начала своего рода от киевских князей. История одной из ветвей Рюриковичей была отождествлена летописцами с историей государства и, разумеется, с историей вообще; это и создало канву летописного повествования. Следуя за этой канвой, российские историки начинали свое повествование от образования Киевского государства, затем переносили внимание на Владимир, оттуда — на Москву. Так возникли большие «периоды» российской истории.

«Династическую» историю Грушевский небезосновательно считал устаревшей и ненаучной. «Рациональная» (то есть созданная на строго научных основаниях) история должна быть историей национальной и начинаться тогда, когда появляется соответствующий народ.

Данные языкознания и антропологии, как мы уже знаем, подсказывали Грушевскому, что украинский народ имеет право выводить свои начала от «древних исторических и даже доисторических» времен. Итак, украинская история должна быть «длиннее», чем принято считать[26]. О великорусском народе, наоборот, Грушевский не мог найти никаких данных, уходящих глубже XI–XII веков, когда происходила интенсивная колонизация Северо-Восточной Руси. Каким образом выходцы из Среднего Приднепровья (то есть «украинцы» в понимании Грушевского) превратились в совершенно новый народ («великорусский»), расселившись в Волго-Окском междуречье, Грушевский точнее не определил. Но его крайне сочувственные ссылки на сочинение Дмитрия Корсакова «Меря и Ростовское княжество» подсказывает, что образование великорусской народности ему представлялось сходным образом. По Корсакову, начало великороссам (включительно с их антропологическим типом и склонностью к авторитарным правлениям) было положено путем «метисации» с местными финно-угорскими племенами. Вот образчик этих научных рассуждений:

Итак, великороссы возникли половым путем, что и отличает их от украинцев. Подобные «хорошие начала» (по отзыву Грушевского) исследования этногенеза великороссов, «положенные книжкой Корсакова», были лишь вариацией расово окрашенных теорий, возникших и получивших популярность в польской (в особенности эмигрантской) литературе. С ними в середине XIX в. на страницах журнала «Основа» полемизировал Николай Костомаров (впрочем, не отрицая самих предпосылок подобных рассуждений, а только указывая на преувеличенность выводов[28]). Наибольшую известность приобрели идеи Франциска Духинского, человека едва ли в здравом уме, о неславянском и «неарийском» происхождении русских и принадлежности их к «туранскому» (монгольскому или финскому, что то же) племени. На Духинского Грушевский постеснялся ссылаться, но, случайно или нет, к подзаголовку одной из его книг (ср.: «Необходимость реформ в изложении истории народов арийско-европейских и туранских, особенно славян и московитов») апеллировал заголовок его статьи 1904 года.

Главный урок критики «традиционной» схемы истории России таков: если великороссы возникают только в XII в. и не в Киеве, это означает, что великорусская история оказывается неоправданно «длинной» и должна быть существенно сокращена. Киевский период следует отсоединить от нее и включить в историю украинскую. В упомянутой статье историк предлагал не только новую «схему» украинской, но и новую «схему» российской истории. Последняя оказывалась не более чем поздним ответвлением украинской.

В результате Грушевскому удалось полностью перегруппировать привычное до этого представление об истории Древней Руси. Славянская колонизация Восточной Европы, возникновение Киевского государства, его расцвет в XI–XII и падение в середине XIII века — все это были «периоды» украинской истории. После падения Киева его традиции перешли не к Владимиро-Суздальской Руси, а к Галицко-Волынскому государству, из него — в Великое княжество Литовское, которое уже напрямую соединялось с временами казацкими. Украинцы оказывались не только непосредственными создателями блестящей эпохи Киевской Руси, но и натуральными преемниками ее наследства. Стоит, однако, отметить, что, выстраивая «периоды» по-своему, Грушевский также оказался жертвой «традиционной схемы», а именно Галицко-Волынской летописи.

Средневековое летописание Восточной Европы представлено двумя главными ветвями традиции. Назовем их условно «Лаврентьевская» и «Ипатьевская» (по имени важнейших рукописей). Обе традиции имеют общий ствол: «Повесть временных лет», описывающую библейскую предысторию народов; древнейшее прошлое славянских племен и их расселение в Восточной Европе; происхождение княжеской династии и деяния первых князей; крещение Руси и историю потомков Владимира Святого и Ярослава Мудрого. «Повесть временных лет» доводит свое изложение до начала XII века, то есть до современных летописцу событий. (В некотором смысле «Повесть временных лет» была для Руси тем же, чем для украинцев стала «История» Грушевского, — национальной историей, снабдившей не имевший дотоле собственной истории народ версией его прошлого «с древнейших времен».) «Повесть временных лет» представляла собой «общее прошлое». С этим были согласны в различных частях Руси и потому клали ее в основание собственных летописных традиций. Но в XII веке традиция разветвляется. Летописцы Северо-Восточной Руси, совершенно естественно, уже больше интересуются подвигами собственных князей и происшествиями в собственных краях. Непосредственным продолжением «Повести временных лет» в «Лаврентьевской» традиции становится т. н. Суздальская летопись, доводящая свое изложение до начала XIII в. и затем без видимого перерыва перетекающая в изложение истории Северо-Восточной Руси послемонгольского времени. Эта традиция стала основанием для последующей «надстройки» в виде московских летописей XV и XVI веков. Таким образом — неустанным добавлением все новых известий к уже существующим — ткалась непрерывная нить рассказа российской истории, унаследованная в XVIII веке российской историографией. Это та схема, которую Грушевский называл «традиционной» и которую отвергал.

По-иному сложилось летописание на юге Руси. Здесь «Повесть временных лет» была продолжена в виде т. н. Киевской летописи, описывающей события XII века, а по ее окончании — прибавлением к первым двум частям Галицко-Волынской летописи, подхватывающей прерванное изложение и доводящей его до конца XIII столетия. «Ипатьевская» традиция, таким образом, состоит из трех «периодов», представленных «Повестью временных лет», Киевской летописью и Галицко-Волынской летописью.

История — это дисциплина, читающая «исторические источники». Для домонгольской Руси ими оказываются главным (а подчас и единственным) образом летописи. Читая их и следуя за их рассказом, историк по единственной колее («Повесть временных лет») доезжает до развилки и пересадочной станции. Теперь от его выбора зависит, пересесть ли в поезд «Лаврентьевской» традиции и отправиться далее в Москву и Петербург или взять билет на «Ипатьевский» поезд, отправляющийся через Галицко-Волынскую Русь в Литву.

Выбор, следовательно, состоит не в том, чтобы «традиционной», «династической» истории предпочесть «научную». Выбор оказывается между событийной канвой одной летописи и другой летописи. Эпистемологически ни один из них не предпочтительнее, оба традиционны. Критерий отбора — идеологический.

Грушевский, как мы уже знаем, избрал второй маршрут. На этом пути его, впрочем, ожидало несколько препятствий. Во-первых, ему предстояло объяснить, почему — если история непрерывна — нужно все-таки выйти из «киевского» поезда («Повесть временных лет» и Киевская летопись) и пересесть в «галицко-волынский», идущий в другом направлении. Почему на «киевском» поезде нельзя было доехать до Литвы? Вероятно, есть какая-то конечная станция, где всех просят выйти из вагонов? Во-вторых, почему — если настоящая история состоит в «культурном и экономическом процессе» — нужно, тем не менее, опираться на событийную канву Галицко-Волынской летописи, повествующей семейную сагу одной из княжеских династий?

На второй вопрос Грушевский так и не смог внятно ответить. Ясно, что это было просто вопросом удобства: написать историю без событий, да еще чтоб ее читали, невозможно. Но первый вопрос Грушевский себе задавал. Ответ он сформулировал еще в юношеской своей работе «Очерк истории Киевской земли» и с тех пор повторял его в каждой последующей.

В современной Грушевскому российской историографии — при всей разнице суждений о государственном развитии Руси — было принято считать, что «конечной станцией» киевской истории есть монгольское завоевание середины XIII века. Именно здесь всех попросили из вагонов. Монголы не просто установили новый режим собственного владычества в Восточной Европе, но несколькими военными походами физически уничтожили сердцевину государства — Южную Русь. Стержень, на который была нанизана сложная система политических, экономических, культурных, социальных отношений, был вынут, и вся громада рассыпалась на разного размера обломки. Судьба этих осколков — Владимирского княжения, Новгорода, Галицко-Волынской Руси, Полоцка и т. д. — была различной, большинство с течением времени утратило самостоятельность, и именно в различии исторических судеб просматривалось указание на начало какой-то другой истории. (Здесь неявной аналогией было падение Западной Римской империи и образование на ее территории варварских королевств.)

Грушевскому необходимо было преодолеть эту пропасть и утвердить, что послемонгольская история — не какая-то «новая», но все та же, прежняя история прежнего населения, неизменно проживающего на своих исконных местах с доисторических времен. Только часть истории этого народа оказалась отражена на страницах Галицко-Волынской летописи, потому что на западе сохранилась княжеская династия. Это не беда, ведь подлинная история невидима для княжеских летописцев. Монголы уничтожили князей и княжескую власть на остальной территории народа. Но это даже к лучшему: освободившись наконец из-под репрессивной власти князей, народ зажил гораздо сообразнее со своими потребностями и чаяниями — образовав демократические «автономные» общины с выборными предводителями. Не стало князей, не стало и источников. Именно отсутствие сведений об этих территориях в источниках (следим за мыслью Грушевского, проделывающей здесь salto mortale) и есть доказательством, что народ вернулся к естественной для него организации в виде общин. Истоки этой излюбленной идеи Грушевского столь же методологического характера («клейким веществом» истории есть непрерывное существование народа), сколько и идеологического свойства (Грушевский, помним, был человеком выраженных социалистических убеждений)[29]. Плохо ли, хорошо ли, но мост от киевской истории к послемонгольской был переброшен.

Снабженная славянской «предысторией» и периодом Киевской Руси украинская история, по мнению Грушевского, приобретала свое природное начало и нормальный континуитет. Национальная история по определению должна быть «длинной». Историк вполне осознавал связь между «длинной историей» и подъемом национального сознания. Готовя предисловие к новому, уже третьему, изданию «Истории Украины-Руси» в 1913 году, он отмечал:

По совпадению, десять лет исполнялось именно в 1923 году, когда Грушевский вел переговоры о возвращении на Украину, чтобы возглавить фактически все исторические учреждения ВУАН. Новый «киевский период» Грушевского, безусловно, способствовал тому, что люди, прежде «не имевшие случая», задумались над его схемой украинской истории. Даже развенчание и последующее осуждение Грушевского как «буржуазного» (которым он не был) и «националистического» (каковым он все же был) историка не нарушило уже устоявшегося образа украинской истории как «длинной» и «непрерывной». Все последующие «Истории Украины» начинались с «древнейших времен», а Киевскую Русь рассматривали как безусловную часть исторического опыта украинцев, даже при том, что формирование самих украинцев относили к значительно более позднему периоду.

С расстояния времени становится очевидным, что «длинная история» стала крупнейшим вкладом Грушевского в украинскую культуру и идеологию. Размышляя над этим, Джон Армстронг именно Грушевскому отводил почетное место «отца украинского национализма», отмечая, что

Со схемой Грушевского, следовательно, произошла метаморфоза, только частично предусмотренная ее создателем. «Увесте истину, и истина свободить вы», — поставил историк эпиграфом к первому тому. Эпоха «позитивного знания» верила, что «истина», «правда» достигается путем научного поиска. «Научная история» не может быть «неистинной». Чем более «по-научному» она устроена, тем ближе становится она к Истине. Это убеждение автор «Истории Украины-Руси» разделял со своими читателями, что и обеспечило, в конечном счете, успех. Однако Джон Армстронг заметил:

Ответ ученый находит в предположении, что научная история сама была частью наднационального интеллектуального мифа девятнадцатого века, мифа о науке и научности.

Сегодня едва ли кто-либо отважится писать украинскую историю в ее «короткой» версии. «Длинный» нарратив господствует в украинском историописании уже больше века и все еще считается единственно «научным» отчетом о прошлом. Однако предыдущие замечания подсказывают, что выбор между двумя версиями истории — «короткой» или «длинной» — идеологический, не «научный». Каковы бы ни были различия между ними, обе версии разделяют, по существу, одни и те же эпистемологические основания. Это — конкурирующие «национальные истории» (притом «короткая» версия даже последовательнее национальна). Вопреки всем усилиям, прилагавшимся в течение столетия к тому, чтобы примирить и согласовать их, «короткая» история Украины так и не была до конца ассимилирована в «длинном» нарративе. Все еще широко бытует убеждение, как в общественном сознании, так и в академической историографии, что именно «казацкий период» снабдил украинцев уникальным, не совпадающим ни с каким иным, историческим опытом. (В отличие от, скажем, «киевского», «литовского» или «польского» периодов, неизбежно превращающих значительные сегменты прошлого украинцев в «поле битвы» с версиями истории смежных народов.)

Начав с «Истории Украины-Руси» Грушевского, мы фактически начали «с конца» той истории, которую предстоит рассказать в этой книге. Это история того, как «Киевскую Русь» осваивала российская и украинская историческая мысль, как постепенно этот период находил себе место в конкурирующих версиях восточноевропейской истории.

Начать с конца полезно потому, что знание того, как все завершилось, помогает понять, что так было не всегда. Что в украинской исторической мысли могли быть — и действительно существовали — иные варианты решения этой проблемы. Порой они весьма отличались от того, который, в конечном счете, закрепился и стал считаться единственным и верным. Временами период Киевской Руси вообще не фигурировал среди осознанного прошлого украинцев. Тем обстоятельством, что сегодня мы находим его в каждом учебнике по украинской истории, мы обязаны смертному человеку, а не скрижалям завета. Свое нынешнее место «Киевская Русь» заняла в структуре украинской истории довольно поздно. С тех пор «спор о киевском наследии» кажется едва ли не главной темой для украинской историографии. Порой даже создается впечатление, что от того или иного решения этой проблемы зависит само существование украинской истории. Важно, однако, помнить, что история украинцев возникала и утверждалась как отдельная дисциплина без опоры на «Киевскую Русь». Длительное время она существовала и обходилась без «Руси», вполне удовлетворительно решая как свои специальные, так и традиционно навязываемые ей задания: формирование идентичности, воспитание патриотизма, придание прошлому осмысленности.

Когда в феврале 1818 года в продаже появились первые экземпляры «Истории государства Российского» Николая Карамзина, молодой литератор Александр Пушкин хворал. Он прочитал все восемь томов «в постеле с жадностью и со вниманием». Позже он так вспоминал эффект, произведенный «Историей» на публику:

Этот известный отклик приводят в доказательство сенсационного успеха, который Карамзин имел своей «Историей». Нас в нем интересует чрезвычайно удачно и вряд ли случайно — хотя, может быть, и не совсем осознанно — избранная метафора путешествия. В начале XIX века начитанный молодой человек не сомневается, что открытие — результат путешествия. Путешественники исследуют мир, а свои открытия описывают и публикуют в виде литературных отчетов. Мысль об открытии почти автоматически вызывает в воображении образ путешественника. Прикованный болезнью к постели, Пушкин читает карамзинскую «Историю» как заметки путешественника и вместе с автором путешествует по воображаемому пространству прошлого.

Связь между путешествиями и образом прошлого — это не только следствие метафоричности мышления. Она существовала в действительности, и, как мы попробуем показать, именно путешествия во многом определили, как сформируется и в каком образе сохранится в русском сознании прошлое Украины.

Люди путешествовали всегда и открывали мир путешествуя, хотя не всегда отправлялись в путь ради открытий. На протяжении веков покинуть долину, где родился, или выйти за городские стены человека заставляла не тяга узнать, что находится за горизонтом, а соображения меркантильные или благочестивые. Образы средневекового европейского путника, в общем, принадлежат к двум основным типам: купца, занятого так называемой «далекой торговлей», и пилигрима. К этим распространенным следует добавить еще один, но более редкий, разряд: миссионеров. Три разряда «путешественников» становятся и авторами первой «путевой литературы». Опыт богомольцев отображается во многочисленных «паломниках» — описаниях путешествий по святым местам (главным образом Святой земле) или к особенно чтимым реликвиям. Купцы (такие, как Марко Поло[34] или Афанасий Никитин) также иногда считают нужным записывать свои впечатления от увиденного, и почти обязательно предоставляет отчет о своей миссии среди восточных варваров какой-нибудь монах-францисканец или доминиканец (например, знаменитый Джованни дель Плано Карпини или Гильом де Рубрук). «Лучшие» тексты такого рода, как правило, содержат попутные описания стран и народов, встретившихся на пути, тамошних обычаев, внешнего вида и обычаев людей, кое-что из истории.

Новое время добавляют к этим привычным типам путников еще один образ — молодого человека, как правило, аристократического происхождения, путешествующего по Европе с целью завершения образования и воспитания. Густая сеть европейских университетов предлагает подобным искателям образования и нового знания все более широкие и разнообразные возможности, и все больше молодых людей отправляются в знаменитый университет, из него — в другой, где преподает знаменитый профессор, оттуда — еще в один, где культивируют новое учение, и т. д. От второй половины XVI–XVII века дошло значительное количество путевых дневников, «журналов», воспоминаний о путешествиях, написанных их участниками[35]. Постепенно формируется целый рынок подобного рода «путевой литературы», она становится коммерчески привлекательным товаром, появляются издатели (подобно Ричарду Хаклуту в Англии), которые делают такие издания своим преимущественным бизнесом.

Из этих образовательных странствований под конец XVII и в начале XVIII века возникает убеждение, что любое заграничное путешествие (не обязательно только ради учебы в университете) имеет образовательный смысл. Именно поездка, знакомство с другими странами, другими культурами обогащает молодого человека редкостным опытом, который иным путем добыть невозможно. Приобретение такого опыта венчает собой воспитание джентльмена. Вырисовываются и обычные маршруты подобных путешествий, получившие в английской литературе с начала XVIII века особое название — the Grand Tour. Кульминацией Большого тура эпоха классицизма делает Италию с ее древностями, с ее руинами Рима, с Колизеем и Форумом, стоя возле которых, можно прикоснуться к первоисточнику европейской культуры. Как писал в 1679 году Ричард Ласселз (которому, собственно говоря, и принадлежит термин the Grand Tour), никто не может понять написанное Ливием или Цезарем лучше человека, осуществившего Большой тур по Франции и Италии. Прочитанные дома классические тексты должны быть как бы оживлены среди аутентичного пейзажа. Еще лучше — получить возможность читать древних в окружении настоящих руин, и для многих путешествующих в XVIII веке именно это и будет главной прелестью Большого тура. Путевые заметки этого времени заполнены сведениями о посещенных местностях, почерпнутыми их авторами из других книг, не из собственного опыта. Описания мест, в которых действительно удалось побывать, здесь служат только естественной рамой, в которую помещена эрудиция, или приобретенная еще до поездки, или накопленная в хорошей библиотеке после возвращения. Причина понятна: большинство памятников античности в это время существовало лишь в виде упоминаний в классических текстах. Археологические раскопки еще не начинались, а знаменитые города, храмы и места крупных сражений все еще были погребены под толстым слоем земли. Путешественник мог узнать о Риме и его топографии, не выезжая из Англии, больше, чем на месте, и путешествие мало могло добавить к этому начальному знанию. Раскопки Геркуланума начались в 1738 году, руины Помпей стали подниматься из-под земли еще через десять лет.

Впрочем, большинство искателей аутентичной античности в XVIII веке ограничивались Италией, никогда не продвигаясь южнее Неаполя.

Рубеж XVII и XVIII века прибавляет к числу путешественников еще одну фигуру — натуралиста, человека, который путешествует по миру не ради спасения души, удовольствия или пользы, не ради образования, а с целью познания природы вещей.

После публикации в 1735 году великим Карлом Линнеем «Системы природы» дескриптивный аппарат естественных наук приобретает статус универсального средства познания мира. Появляется возможность систематизировать и классифицировать все немыслимое многообразие видимого мира, а значит, распределить на группы и установить связи родства между ними. Проблема остается только в одном — накоплении достаточного количества эмпирических данных, научном описании растительного и животного мира, геологических формаций и т. п. Линней создал собственную научную «империю», отправляя учеников и сотрудников в разные уголки мира — в обе Америки, Ближний Восток, Австралию[37]. С тех пор фигура ученого-натуралиста, путешествующего с гербариями и коллекциями минералов, постоянно записывающего и зарисовывающего что-то в свой дневник, становится настолько привычной, что впоследствии даст пищу пародийным литературным образам вроде жюльверновского Паганеля.

Путешественники XVIII, а во многом и XIX века не просто делают географические открытия, нанося на карту архипелаги и моря, до того совершенно неизвестные науке. Именно в это время европейские путешественники (а за ними, читая дневники их путешествий или воспоминания о путешествиях, и европейская публика) заново «открывают» огромные пространства в Старом Свете. Эти территории, преимущественно лежащие к востоку и югу от «Европы», в «философской географии» просвещения предстают как «найденные», только что описанные и отмеченные на карте, хотя некоторые из них были наследниками древних, а может, самых древних цивилизаций человечества. «Философская география», создателями которой были столько же действительные путешественники, сколько и «путешественники в креслах», никогда не оставлявшие уютных кабинетов, не просто фиксирует наличие других культур, традиций, верований, языков и т. д. за пределами Запада. Она, такая география, нагружает новооткрытые территории определенными смыслами, объясняет открытое и описанное для западной мысли, или, выражаясь более современно, «присваивает» их для Европы. Именно путешественники, как утверждает Ларри Вулф, во многом оказались ответственными за формирование в европейском воображении пространства, которое назовут «Восточной Европой» — пространства, застрявшего между азиатским прошлым и европейским будущим, между варварством и цивилизацией[38]. Подобное расположение — на географической карте, но одновременно и на шкале исторического прогресса — стало возможным благодаря тому, что более или менее одновременно Запад конструирует образ другого своего антипода — Ориент, с которым будет ассоциироваться культурная отсталость, социальная застылость, деспотизм политических режимов и т. п.[39]. Путешественники и все более популярная в Европе «путевая литература» становятся средством, с помощью которого на Западе распространяется и впоследствии закрепляется образ той или иной страны.

Классическим примером здесь может служить радикальная перемена, которую претерпела в европейском сознании Греция[40]. Вплоть до конца XVIII века Греция в «философской географии» Запада продолжает оставаться частью Леванта, ориентальной страной, малоотличимой от других регионов Восточного Средиземноморья, где господствовала Оттоманская Порта. Грецию еще не воспринимают как бесспорную родину европейской цивилизации, а в поисках античности предпочитают ограничиваться предлагаемыми Большим туром римскими имитациями в Италии.

В современных греках видят или поучительный пример того, как с течением времени и под чужеземным господством может деградировать до полного падения некогда великий народ, или в лучшем случае — «благородных дикарей», чей примитивный образ жизни соответствует дикости окружающей природы. Те из европейских путешественников, кто посещает Левант, не раз с удивлением и раздражением отметят неожиданный эффект: народ выглядит чужеродно на фоне античных руин и пейзажа, бывшего свидетелем взлета Афинской демократии. Эмоционально европейцы не чувствуют солидарности с христианами, оказавшимися под властью Порты.

В 1830 году Якоб Фаллмераер публикует свою теорию о том, что древнее эллинское население было вытеснено в результате нашествий славян, сейчас, собственно, и составляющих этническую основу современных греков[41]. Те, кто сейчас живет подле славных остатков античной цивилизации, имеют к ней такое же, а может, и меньшее отношение, что и приезжие европейцы. Действительно, чем еще можно объяснить непостижимый и вопиющий диссонанс между величием сохранившейся в руинах истории и убожеством населения?

Наполеоновские войны 1796–1815 годов сделали невозможным Великий континентальный тур во Францию и Италию. Война заставила искать новые маршруты, а военная удача Британии принесла симпатии Блистательной Порты к британским «туристам» (слово появляется именно в это время), впервые открыв возможность относительно безопасных путешествий в Грецию. С началом XIX века все большее количество европейцев отправляется в Грецию, которая быстро сменяет Италию в качестве эталона аутентичной античности. Европейские путешественники этого времени представляют собой довольно разношерстную толпу: аристократы в поисках свежих впечатлений и сексуальных приключений, дипломаты на государственной службе, ученые и художники на службе у первых двух. Практически все они считают, что стоит унести с собой на память не только воспоминания, но и частичку знаменитого места. В этом спорте коллекционирования, включавшем подкуп османских чиновников, откровенный грабеж, скрытую кражу, участвуют все: британцы, французы, немцы.

Европейцы считают, что имеют право выламывать статуи и демонтировать барельефы: ведь именно они являются настоящими потомками античной цивилизации и единственными, кто может оценить эстетическую и историческую ценность ее остатков. Османские власти и сами греки не проявляют интереса к руинам, ничего не знают об античном наследии земли, на которой живут. Греция начала XIX века представляется огромным брошенным владельцами музеем, где каждый желающий может пополнить свою коллекцию. Искатели артефактов нанесли древним сооружениям больший урон, чем все предыдущие века вместе взятые. Лорд Элгин, английский посланник в Константинополе, которому Британский музей обязан своей коллекцией скульптур из Парфенона, изначально подумывал демонтировать весь Эрехтейон, но удовлетворился лишь 120 тоннами скульптур, рельефов, надписей: тоннаж британских кораблей накладывал свои ограничения на археологический энтузиазм.

По мере накопления на Западе коллекций, новых раскопок и издания записок путешественников Греция постепенно превращалась в Элладу, в Европе возникала мода на эллинизм, а вслед за интеллектуальной модой люди начинали делать и политические выводы. Колыбель европейской цивилизации должна принадлежать к Европе, а не страдать под властью азиатской деспотии.

Существенную роль в укреплении такого убеждения сыграла и путевая литература. Именно в это время она переживает важные изменения. Достоинствами записок путешественников XVIII века считалось предоставить читателю как можно больше информации (пусть даже выписанной из чужих книг) о посещенных местностях. Хороший автор путевых заметок, советовал журнал Critical Review в 1789 году, должен ограничиваться наблюдениями (описаниями увиденного) и размышлениями (философскими, политическими, нравственными или эстетическими) над увиденным.

Образцовым путешественником для эпохи романтизма стал лорд Байрон, чьи поездки в Грецию (1810–1811, 1815), поэзия, ими вдохновленная, и в финале — смерть во время греческого восстания, во многом способствовали изменению европейского отношения к стране, окончательно переместив ее из Леванта на Запад в общественном мнении, а после подыскания соответствующей (разумеется, немецкой) династии — и в политической системе.

Романтизм внес в искусство путешествовать свою ноту. В конце XVIII и еще больше в XIX веке — по мере того, как «туризм» становится массовым и доступным явлением, — возникает «антитуристическая» установка, то есть критика такого способа путешествия, который предусматривает передвижение по проторенному маршруту, посещение устоявшегося набора достопримечательностей, любование рекомендованными видами[44].

Путешественник — в противовес «туристу» — должен искать не изведанные толпой пространства, его путевой опыт должен быть небанальным, редким, а в идеале — уникальным. Романтизм настаивает на индивидуальности переживаний и эмоций. Лучше отправиться туда, куда никому не придет в голову, и тогда, когда мало кто отважится на путешествие.

Когда Байрон отправлялся в первое греческое путешествие, это было против правил. Вскоре его товарищ по той экспедиции. Джон Кам Хобхаус посетует:

Почти все эти путешественники ведут путевые дневники, и, как отмечает Роберт Айзнер, создается впечатление, что все они были изданы.

Неизвестный журналист английского Eclectic Review иронизировал в 1824 году над изменениями, происшедшими с тех пор, когда для джентльмена европейский тур был пес plus ultra. Сегодня тот, кто не видел Нила или не путешествовал на верблюде через Сирийскую пустыню, не имеет права утверждать, будто видел мир[46].

Хорошо, если удается совершить путешествие, связанное с трудностями и опасностями. Впрочем, индивидуальные переживания — вот что важно прежде всего, и в этом смысле для путешественника начала XIX века сам маршрут становится менее важен, чем способность увидеть что-то редкое, испытать уникальные эмоции, отметить то, что тысячи путешественников перед тобой не заметили.

Восточную Европу в это время рассматривают как маршрут для небанальных путешествий, действительно тяжелых или только описанных так согласно конвенции жанра. В течение XVIII века Россия воспринимается на западе континента как «новая» страна — чистый лист, поле для философского экспериментирования[47], немало путешественников спешат «открыть» этот недавний приросток европейской цивилизации. Но, в отличие от Балкан под оттоманским правлением, пространства, которое может быть лишь пассивным объектом внимания европейского путешественника[48], ситуация с Россией несколько сложнее. Россия может быть населена полуварварскими народами без истории или с историей, не стоящей упоминания — убеждение, которое европеизированные российские элиты разделяют с западными наблюдателями, — но она одновременно и европейское государство, осознающее свое новое положение и миссию, налагаемую этим положением. Для просвещенной монархии приращивать знания о подвластных территориях и народах — дело чести. Для «полицейского государства», организованного на правильных и разумных началах, это — дело долга. Россия, следовательно, способна самостоятельно исследовать и описывать собственные территории. Ощущение того, что в России все время происходят географические открытия, поддерживалось не только снаряженными правительством в Сибирь или на Дальний Восток экспедициями. Россия постоянно «открывала» «новые территории» в самой Европе путем территориальных захватов в XVIII веке, с каждой новой войной увеличивающих «Европу» за счет «Ориента». В результате русско-турецких войн огромные земли вдоль северного побережья Черного моря, а также на Северном Кавказе были отторгнуты от Порты и ее сателлитов и присоединены к империи. Все, что предстает из азиатской мглы свету европейского взгляда, имеет статус «нового», его надо соответствующим образом описать, картографировать, найти ему настоящую историю.

Как всегда в России, инициатива принадлежала государственному аппарату, который становится спонсором исследовательских экспедиций. Первыми «путешественниками» оказываются армейские офицеры и инженеры. Они прокладывают маршруты и дороги, составляют карты, проводят переписи населения и даже — как в случае со знаменитым Тмутараканским камнем — при случае играют роль антиквариев и археологов. За ними следуют государственные чиновники, которые — по официальному поручению или по собственной инициативе — составляют «статистические описи» наместничеств, провинций, губерний.

Партикулярные люди присоединяются к этому движению достаточно поздно, лишь в самом конце XVIII века. Россияне заимствуют уже в готовом виде и сам институт путешествования, и литературный жанр «путевых заметок», со всеми конвенциями и условностями и того, и другого. Зато практически первые опубликованные в XVIII веке «записки путешественников» становятся заметным явлением как в литературе, так и в общественном сознании. Дебют жанра не назовешь удачным. В 1790 году чиновник Александр Радищев издает «Путешествие из Петербурга в Москву», стилизованный под заметки путешественника политический памфлет. Автора арестовывают и отправляют в ссылку. Следующая попытка была более удачной. Литератор Николай Карамзин, вернувшийся из зарубежной поездки через месяц после ареста Радищева, публикует свои впечатления под заглавием «Письма русского путешественника», книгу, от которой порой отсчитывают рождение новой русской прозы.

Какое отношение европейская мода на путешествия имеет к украинской истории, а также к проблеме соотношения российской и украинской историй? В позднейшей идеологии украинства закрепилось (так крепко, что сейчас воспринимается как почти аксиоматическое) убеждение, будто русские — российская наука, общественное мнение, официальные власти — всегда считали украинскую («южнорусскую») историю интегральной частью своей собственной, а потому и украинцев («малороссов») — составной частью «общерусской» народности. Такое убеждение, действительно очевидное в текстах середины и второй половины XIX века, Зенон Когут называет «парадигмой единства»[49]. Суть ее, говоря кратко, состоит в том, что истории обоих народов не рассматриваются как два отдельных типа исторического опыта, они непременно должны стоять в одном историческом потоке. Эта парадигма апеллирует к общему началу истории во времена Киевской Руси, а также к общей судьбе в новейшие времена, от середины XVII века. Промежуток между этими двумя эпохами воспринимается в рамках такой парадигмы как неестественное расторжение единой в сущности истории в результате совершенно внешних относительно нее причин. Если бы история была сугубо «народной», то есть если бы ее формировали исключительно органические начала «народной жизни», а в протекание не вмешивались элементы чужие («монгольское нашествие», «литовско-польское господство» и т. д.), эта история никогда бы и не разветвлялась на два рукава. Такое впечатление образованная публика Российской империи могла почерпнуть, например, из популярного и очень влиятельного в свое время «Курса русской истории» Василия Ключевского.

Сегодня, благодаря тому, что историографический взгляд фиксируется именно на подобных знаменитых нарративах второй половины XIX века, может казаться, что «парадигма единства» в русской мысли существовала всегда. На самом деле это не так. Был (правда, довольно краткий) промежуток времени, когда «окно возможностей» для украинской истории все еще оставалось открытым. Это время — конец XVIII и первые десятилетия XIX века, когда российская мысль еще не считала «Украину» неотъемлемой частью своей идентичности, а украинскую историю — подразделением великой российской истории. То было время, когда несколько вариантов сосуществования двух версий истории казались возможными, когда и русские, и украинцы могли рассказывать версии собственного прошлого, которые не пересекались и не конфликтовали.

Благодаря разделу Польши, русско-турецким и русско-шведским войнам европейские владения империи на начало XIX века стремительно меняют свои очертания. Россия поглощает территории и народы с чрезвычайно разнообразным культурным и историческим опытом: от «западных» шведов Финляндии до «азиатских» обломков ногайских и татарских орд Причерноморья. Между этими полюсами располагаются более «мягкие» переходные зоны: в русское подданство попадают русины-униаты, польская и полонизированная шляхта, еврейское население бывшей Речи Посполитой. Стремительность, с которой происходят эти изменения, опережает способность мысли совладать с этнической, религиозной, культурной, языковой пестротой нового населения, его специфическими правовыми традициями, остатками государственных институтов, традиционной классовой и имущественной структурой. Новые земли входят в состав империи с разными статусами и на разных основаниях, долго еще сохраняя свою индивидуальность. Похоже, некоторое время имперские власти и не стремятся (за некоторыми исключениями) во что бы то ни стало унифицировать способы управления новозавоеванными территориями и их народами и отношения к ним. Эксперименты продолжаются до самого конца XVIII века. По крайней мере очевидно, что идея разнообразия сама по себе не противоречит идее империи и кажется властям вполне приемлемой.[50]

Новоприсоединенные народы входят в состав империи с собственными версиями своей истории. В глазах империи легитимность этих нарративов довольно различна. За некоторыми из них стоит давняя традиция, и в этом случае совершенно ясно, что попыток ассимиляции такого исторического опыта, нетождественного русскому, не стоит даже предпринимать. Другие — как, например, историю Северного Причерноморья — кажется целесообразным и возможным переписать, стирая с них следы ориентального прошлого и извлекая из забвения или создавая заново «европейское» (античное) прошлое края. Ясно, что степень уважения к локальным историческим традициям зависит от дистанции — культурной, цивилизационной, которую «центр» испытывает к своим провинциям. Чем более «европейский» тип истории, тем большее уважение он вызывает. Важным, однако, является сам принцип толерантности по отношению к локальным нарративам и возможности сосуществования в едином государственном организме территорий со своими собственными способами объяснения прошлого.

Одним словом, «историческое пространство» Российской империи рубежа XVIII–XIX веков еще находится в стадии формирования. Оно не упорядочено согласно какому-нибудь единому принципу. Украина в «воображаемой географии» России обладает довольно двусмысленным статусом. «Малороссию» не назовешь «новым» достоянием. Эта территория принадлежит России с середины XVII века. Впрочем, до второй половины XVIII века Малороссия сохраняет квазигосударственное положение в имперской структуре, а также специфический социальный строй. Ликвидация реликтовых институтов автономии Малороссии — гетманата (1764), Запорожской Сечи (1775), полкового административного устройства (1782) — почти совпадает по времени с ликвидацией других государственных образований Восточной Европы — Крымского ханства и Речи Посполитой. Граница между собственно Россией и Малороссией разрушается более или менее тогда же, когда исчезают границы Польши и Крыма, отодвигаются границы Порты. Окончательное административное упорядочение Левобережной Украины (организация губерниального правления) происходит параллельно с переустройством на русский манер бывших территорий Крымского ханства и Речи Посполитой. Следовательно, Малороссия во мнении современников, а еще больше — в сознании следующего поколения вольно или невольно уподобляется этим новым, во многом незнакомым странам, отношение к которым, их народам и их историям еще только предстоит выработать.

Конечно, знакомство с Малороссией значительно ближе, чем, скажем, с Волынью (и вообще бывшими землями Польши на правом берегу Днепра). Но его не стоит переоценивать. Это знакомство армейских офицеров и немногочисленных чиновников, а не интеллектуалов, которые, собственно, формируют «воображаемую картографию». О Малороссии, как вскоре придется выяснить первым же путешественникам из России, знают немногие и очень поверхностно. Знают, что малороссы — народ православный, знают, что они потомки казаков. Знают, что история малороссов связана с давними и недавними войнами. Знают, что «натуральные» враги малороссов — татары и поляки. Но, например, в каком отношении стоят малороссы левого берега Днепра к православным, живущим «в бывшей Польше» (то есть на правом берегу), — не вполне понятно. Может ли некатолическое население бывшей Речи Посполитой иметь историю, отдельную от «польской»? Имеет ли эта история что-то общее с малороссийской? Подобного рода вопросы еще даже не начинают задавать. Словом, очертания того, что впоследствии станет «Украиной», еще неясно угадываются. «Украина» существует только в одной ипостаси — левобережной Малороссии. Эта небольшая территория двух губерний единственная имеет отчетливую историческую физиономию.

Задачей всего XIX века станет распространить этот образ «Малороссии» на гораздо большую территорию, «малорусифицировать» бывшую Речь Посполитую и Оттоманскую Порту, создав таким образом пространство, которое сегодня называют Украиной. Его еще только предстояло «вообразить» из разнородных элементов: «казацкой» Малороссии, «запорожской» и «татарской» Новороссии, «польских» Волыни и Подолья, австрийской Галиции. На рубеже XVIII–XIX веков мало кому пришло бы в голову, что все эти разнородные регионы имеют общую историю и заселены одним народом. Напротив, по все стороны «культурных границ» считают, что на этом пространстве произошли (и продолжают происходить) разные истории.

Решающее значение в том, что «Украина» все же возникнет — сначала в «воображаемой географии» интеллектуалов, а впоследствии и на географической карте — будут иметь путешествия по Украине. В свое время Бенедикт Андерсон предложил антропологическое понимание процесса формирования современных наций. Подобные коллективы людей, утверждал ученый, не существуют извечно и не могут быть «найдены» в готовом виде. Прежде чем стать реальностью, нации должны быть «созданы» в воображении. Процесс «воображения» наций, впрочем, не сводится лишь к кабинетному мечтанию нескольких теоретиков. Образ нации складывается постепенно в процессе непосредственного человеческого опыта. Такой опыт возникает как следствие серий однотипных и повторяющихся поездок, которые Андерсон называет «паломничествами». «Паломничества» могут принимать разнообразные формы: это и «образовательные паломничества», когда молодые люди из провинции отправляются «в центр», чтобы получить образование; «административные паломничества», когда, получив образование, те же люди отправляются из центра к «периферии», а по ходу успешной карьеры вновь перемещаются к «центру»; это, впрочем, и паломничества в строгом смысле, когда культ местного святого или особо чтимые реликвии приводят в движение толпы верующих. Участники «паломничеств» выносят из своего собственного опыта впечатление определенным образом очерченного пространства — его «центра», его «периферии», его «протяжности», с которым начинают идентифицировать себя.[51] Такое пространство начинает представляться в виде некой целостности, а люди внутри очерченного круга — единым народом.

Историографию, как правило, склонны воспринимать статично — как сумму опубликованных книг. С библиографической точки зрения этого, возможно, и достаточно. Научные идеи мигрируют из труда в труд. Но каким образом исторические идеи покидают страницы книг и «выходят в люди»? Почему одни из них пользуются успехом, а другие забываются еще прежде, чем тираж книги распродан? Каким образом происходит селекция научных идей в массовом сознании? Для объяснения того, как идеи, высказанные в книгах или статьях, становятся частью глубокого убеждения чрезвычайно большого круга людей, одного только перечня названий в хронологическом порядке публикации явно недостаточно. Формирование исторического сознания не может сводиться лишь к констатации, что та или иная мысль была опубликована. Тиражи книг в конце XVIII — начале XIX века скудны. Их пишут единичные чудаки, а читают лишь немногочисленные поклонники старины. А между тем общий образ истории разделяют люди, которые могли этих книг никогда в глаза не видеть. Более того, как существует и передается история во времена, когда не пишут или не издают больших исторических нарративов? Историческое сознание является суммой общих представлений о прошлом края, часто неточных или ошибочных, часто туманных. Оно является делом не столько знания, сколько убеждения. Объяснить формирование определенного образа истории, разделяемого немалым числом ничем не связанных между собой людей, только публикацией и чтением научных трактатов явно невозможно.

Историография должна быть снабжена антропологическим измерением. Представление о прошлом определенной территории возникает, формируется и закрепляется в процессе непосредственного человеческого опыта, чего-то вроде «паломничеств» Андерсона. Путешествия позволяют пережить пространство как целостность, почувствовать его протяжность. Контакты с местным населением формируют представление о народе, населяющем его, и одновременно создают стереотипы восприятия этого народа. Посещения памятников старины возбуждают историческое воображение, позволяя нарисовать в уме прошлое территории, охватить его в нескольких очевидных образах. Связь между тем, что и как увидит путешественник, с научной литературой неоднозначна. Прилежный путешественник подготовится к поездке: прочтет одну-две рекомендованные книги и, посещая действительные исторические места, будет «узнавать» в них вычитанный из книг образ. С другой стороны, кабинетный ученый может опираться на заметки путешественников, глядя на историю их глазами: ведь это очевидцы, которые действительно были и сами видели. В путешествиях, следовательно, реализуется сложная игра между воображаемым и действительным, между заранее известным и приобретенным опытом, между стереотипами и реальностями, между литературными конвенциями изображения и реализмом наблюдения. Путешествия, что немаловажно, подобны паломничествам: их осуществляют регулярно, для них вырисовываются однотипные маршруты. Идя след в след, путешественники рассматривают одни и те же руины, узнают одни и те же достопримечательности, любуются одними и теми же пейзажами. В таком многократно повторяющемся опыте закрепляются общие сведения о стране, ее населении, ее истории. Возникает суммарный образ, даже убеждение, что представляет собой край и что отличает его от соседних пространств.

То, в каком образе предстанет история Украины, во многом было обусловлено именно российскими путешественниками в Малороссию и шире — на «Юг» империи. Более того, развитие российско-украинского диалога в историографии будет обусловлено двумя открытиями, сделанными на территории Украины российскими путешественниками начала XIX века. Назовем их условно «открытием Малороссии» и «открытием киеворусских руин».

Путешествия на Юг довольно быстро приведут к открытию особого народа, который населяет Малороссию. Этот народ — и с этим будут соглашаться все без исключения путешественники — имеет свою характерную «народную» физиономию. Малороссы, как выяснится, практически всем отличаются от великороссов: языком, видом, песнями, обычаями, национальным характером, обликом их деревень и местечек. Преимущественно этот народ будет вызывать симпатию у путников, но даже те, чье ухо будет неприятно поражено азиатским варварством их песен, не смогут отрицать очевидный факт: малороссы представляют собой совершенно отдельный народ. Они, как вновь и вновь будут отмечать путники, являются казачьим «племенем», их прошлое — в казацких войнах против татар и турок, а важнейшее событие их истории — войны за православную веру против Польши. Для нас интересно, что поначалу не заметно попыток согласовать православие и славянскость малороссов с идеей некой более широкой «русской» народности, так же, как не заметно и попыток найти для малороссов историю, более глубокую, чем недавние казацкие войны.

Впрочем, среди российских путешественников — и чем дальше в XIX век, тем более — оказываются те, что отправляются на Юг с ясно определенной целью: найти и увидеть источники собственной истории и прикоснуться к ним. Таковыми — это знают еще до карамзинской «Истории» — являются времена Киевской Руси. В Петербурге и Москве не сомневаются, что на этих землях — в Киеве, Чернигове, Переяславе — зародилась российская история. Именно с Югом связаны ее лучшие страницы: отсюда киевские князья ходили на Константинополь, здесь было принято христианство, здесь шла героическая борьба с половцами, здесь — как знают с 1800 года — был создан высший образец русской поэзии — «Слово о полку Игореве». Без этих территорий и их истории для России остается, собственно, не так много: короткий взлет Владимиро-Суздальской Руси и бесконечная мгла татарского рабства.

Отправившись за истоками собственной истории, такие путешественники попутно совершают свое собственное «открытие малороссов». Для них оно, однако, становится неприятной неожиданностью и серьезной проблемой. Пространство Киевской Руси — это пространство идеальное, эпическое. В нем могут существовать благородные руины, древние святыни или даже призраки величественной истории, но нет места малороссам, казацкому народу. Пространство реальное между тем оказывается занятым малороссами, и в нем не остается места для великорусской истории. Более того, путешественники, которые ищут видимые и очевидные остатки киевских времен, разочаровываются: в Малороссии практически ничего не напоминает о ее великокняжеском прошлом. Тем не менее к услугам путешественников есть несколько устоявшихся техник: литературных приемов, которые позволяют описывать пейзаж так, будто он и является памятником истории; научных средств, как, например, составление «исторических карт», виртуально воспроизводящих давнюю историю; новых дисциплин, как археология, которая добывает из земли остатки прошлого. Все эти средства будут использоваться, чтобы оживить древнерусское прошлое Юга. Из-под Малороссии постепенно начала подниматься на поверхность Киевская Русь.

Совмещение на одной территории двух очень разных типов истории оказывается для российских путешественников неожиданным оптическим эффектом, во многом похожим на впечатление, с которым покидали Грецию европейские путешественники: застывшая в руинах история и народ, живущий вокруг них, не имеют между собой ничего общего.

Лишь постепенно, по мере «объездов» Юга и «узнавания» все большего количества черт собственного прошлого, возникает поначалу смутное, но дальше все более и более уверенное ощущение, что народность, живущая в местах, с которыми россияне связывают начало своей истории, государственности, культуры, духовности и т. д., народность, которая в буквальном смысле «владеет» крупнейшими святынями россиян, должна иметь нечто общее с великороссами. Такое родство не могло возникнуть в новейшие времена, когда малороссы жили под иностранным господством, а следовательно, должно уходить корнями в более древние — киево-русские времена. Россияне вообразят «южнорусский» народ — православный, славянский. Происхождение из киевских времен позволит «малороссам» покинуть свою колыбель — историческую Гетманщину-Малороссию, к которой они ранее были привязаны казацким происхождением. Образ, сформированный изначально исключительно для жителей Левобережья, будет распространен на все Приднепровье, впоследствии — Правобережье и будет мигрировать дальше на запад, Волынь, Подолье, Галицию. Все славяне присоединенных в разное время от Польши территорий, а также некоторые еще не присоединенные, относятся к «южнорусскому племени». Основанием для такой группировки была карта Киевской Руси, из которой каждый мог убедиться, что славянское население от Холма и Львова до Новгорода-Северского принадлежало некогда Киевской Руси. Этот «южнорусский» народ, возникающий в российской мысли, задаст «естественные» рамки и создаст возможность представить его как «украинский народ». Парадигма единства, следовательно, вырастает постепенно и в совместной работе россиян и украинцев.

Разные люди путешествовали по Малороссии на рубеже веков. Кто-то из них был примечательной личностью своего времени, имена других только и знают, что благодаря опубликованным «Путешествиям».[52] Одни (как князь Петр Шаликов — «Путешествие в Малороссию», 1803, «Другое путешествие в Малороссию», 1804; Владимир Измайлов — «Сентиментальное путешествие в южную Россию», 1800,1802; князь Иван Долгоруков — «Славны бубны за горами, или Путешествие мое кое-куда», 1810, и «Путешествие в Киев», 1817; Алексей Левшин — «Письма из Малороссии», около 1816 года) путешествуют, чтобы специально посмотреть Малороссию. Другие (как Павел Сумароков — «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1799 году», 1800; «Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду», 1803; Дмитрий Бантыш-Каменский — «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию», 1810; Андрей Глаголев — «Записки русского путешественника», 1823) лишь проезжают ее по пути к главной цели своих путешествий. В основном авторы «Путешествий» совершают их без определенной цели, просто чтобы увидеть мир. Попадаются среди них и люди ученые: академик Василий Зуев, например, специально исследует природные и хозяйственные условия страны («Путешественные записки Василья Зуева по пути из Санкт Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 годах»); врач Отто фон Гун, посещая Малороссию вместе с Алексеем Кирилловичем Разумовским, обустраивает больницы и аптеки в графских поместьях («Поверхностные замечания по дороге от Москвы до Малороссии», 1806); Александр Ермолаев в 1810 году осуществляет археологическую экспедицию в Тавриду и Тамань (куда так и не попадет).

Имели ли русские путешественники на Украине основания для того, чтобы назвать киево-русское прошлое частью наследия «малороссийской» истории? Пытались ли они насильно «экспроприировать» этот период в свою пользу или просто констатировали факт, вокруг которого в начале XIX века существовал консенсус? Отсутствие «протестаций» с украинской стороны, кажется, должно свидетельствовать в пользу мнения, что сами украинцы еще не видели ничего угрожающего в том, чтобы самое раннее прошлое их территории входило частью в историю великорусскую. Более того, украинские исторические синтезы начала XIX века развивают аналогичный российскому взгляд на вещи.

В течение XVIII века малороссийская история была структурирована таким образом, что в ней не находилось легитимного места для «Киевской Руси». Украинская история в это время мыслится как история «казацкая», а следовательно, насколько бы древними ни были корни «казацкого народа», такая история не может иметь ничего общего с «княжеской» историей Руси. Две схемы истории — великорусская и малороссийская — совершенно свободно «расходились», не конфликтуя между собой.

До начала XIX века украинская историческая мысль продемонстрировала два кардинально отличных способа отношения к «Киевской Руси». Первый явила историография XVII века, второй — писания следующего столетия.

Возникновение специфически украинского взгляда на прошлое, как правило, связывают с интеллектуальным движением, появившимся среди православных Речи Посполитой в начале XVII века. Под угрозой Брестской унии 1596 года, ликвидации иерархии, потери статуса, а в перспективе — полной потери своей религиозной идентичности, православные полемисты того времени пытаются определить границы своего сословия в категориях исторических. В то время как другие маркеры идентичности оказываются нечеткими или амбивалентными, история, общность происхождения и судьбы, становится эффективным средством консолидации. «Православный русский народ» — это не просто современная конфессиональная группа. Его обособленность от других сообществ Речи Посполитой, его своеобразие и уникальность определены длинной историей, начало которой положил выбор святым Владимиром восточного христианства еще в X веке. Времена Киевского государства, следовательно, становятся той самой ранней исторической эпохой, от которой православные ведут свою непрерывную биографию.

Такой взгляд присутствует уже в «Палинодии» Захарии Копистенского (1621 год). Новый толчок поиски киево-русского прошлого получили после открытия в 1620-х годах древнерусских летописей, в частности Хлебниковского списка Ипатьевской летописи, впервые снабдившей православных документальным подтверждением правильности их апелляций к киеворусскому прошлому. Настоящая, древняя летопись «Нестора» позволяла не просто объявлять «своими» заимствованные у «иностранных» авторов (преимущественно польских хроник XVI века — Кромера, Бельского, Стрийковского) факты киеворусской истории, но подтвердить это право собственности документом — собственной летописной традицией.

В 1626 году архимандритом Печерского монастыря стал Петр Могила. В 1633 году он был избран митрополитом Киевским и превратился де-факто в главу православных Речи Посполитой. С могилянской эпохой справедливо связывают наиболее интенсивные поиски киево-русского наследия. Православные русины заново — после нескольких веков полного безразличия и апатии — открывают для себя собственное прошлое в славных временах киевских князей. Могила спонсирует наиболее крупные «исторические» проекты XVII века. Изготавливаются копии «старой летописи Нестора», на ее основании создается новая, более соответствующая времени версия в виде так называемой Густинской летописи (середина 1630-х годов). Эта летопись, в которой большая часть отведена под события домонгольской истории Руси, впервые непрерывной нитью изложения соединила эпоху Киевской Руси с современностью (последняя дата — 1597 год).

Впрочем, для распространения и закрепления идеи киевской эпохи как части исторического опыта православных русинов Речи Посполитой больший вес имели два издания Печерской типографии. В 1635 году Сильвестр Косов издает польскоязычный «Патерикон» — переработку Печерского патерика, снабженную многочисленными историческими справками из древнерусских времен. В 1638 году Афанасий Кальнофойский в продолжение этого начинания публикует «Тератургиму» — труд, преимущественно описывавший чудеса давних и недавних печерских святых, но одновременно «топографизировавший» древнюю историю на современной карте Киева. Кальнофойский не только предоставлял сведения о святынях древнего города, в его книге читатель мог найти несколько планов современного Киева с изображением этих памятников. Общим результатом подобных усилий стало «оживление» киево-русской истории, ее актуализация. Из вереницы подзабытых сведений Киевская Русь превращалась в часть действительного опыта современников, ее остатки становились «видимыми» в сооружениях или руинах современного города. Тот, кто читал «Патерикон» или «Тератургиму», не только начинал чувствовать мистическую связь с подвигами древних киевских подвижников, но начинал узнавать места, где эти подвиги совершались.

В том же направлении шла и «археологическая» часть программы Могилы. В 1635 году он произвел «раскопки» на месте некогда знаменитой Десятинной церкви. Сама возможность распознать в нескольких разрушенных стенах (к которым сейчас лепилась невзрачная деревянная церковь святого Николая) величавый храм, который символизировал крещение Руси, стала возможной благодаря чтению найденных летописей. Оттуда же стало известно о захоронении здесь крестителя — святого Владимира. Во время раскопок был найден саркофаг, в котором, как полагали, содержались мощи святого Владимира. Часть их была перенесена в Успенскую церковь в Печерском монастыре, часть отослана — как считали — потомку крестителя, православному властителю Московского царства.

Могила не был литератором. Программу «топографизации» Киевской Руси, которую Кальнофойский выполнял пером, митрополит осуществлял восстановлением или реставрацией древнерусских памятников. Он восстановил (как мог и как сумел) Десятинную церковь (но, кажется, так и не завершил)[149], провел реставрацию Софийского собора, церкви Спаса на Берестове, Трехсвятительской церкви[150]. Следствием могилянской эпохи был своего рода «киево-русский ренессанс»: православные получили собственную историю, привязанную к реальному ландшафту города и его топографическим доминантам.

Исторические поиски первой половины XVII века часто интерпретируют как сознательные попытки сконструировать современную национальную идентичность, осуществляемые в ответ на вызовы времени. К такой интерпретации подталкивает опыт создания современных наций в XIX веке, в котором история играла одну из ключевых ролей. Если «могилянская эпоха» привела к аналогичному развитию, то более отчетливое ощущение национальной идентичности стало одним из побочных последствий программы, которая преследовала совсем иные цели. Для Могилы и людей вокруг митрополита важнее всего была идентичность конфессиональная, не этническая или национальная. Он жил в эпоху интенсивной «конфессионализации». Контрреформация, опытом которой во многом воспользовался митрополит, «дисциплинировала» верующих, воспитывая в них отчетливое ощущение своей принадлежности к точно определенной общине. Установление границ общины, педалирование барьеров между ней и окружением достигалось различными способами. Не последнюю роль в этом играла институционализация местных и общих праздников, культов святых, поклонения реликвиям и тому подобное. История — если в ней возникала потребность — имела подчиненное значение. То, что мы сегодня воспринимаем как исторические поиски национальных корней, в действительности было постижением благочестивых начал собственной веры и дисциплинизацией паствы.

Практически все древнерусские сооружения, восстановлением которых занимался Петр Могила, считались построенными во времена святого Владимира. Он не ошибся только в одном — наименее импозантном — случае с Десятинной церковью. В остальных идентификациях, например, построенной в конце XII века Трехсвятительской (Васильевской) церкви, митрополит мог руководствоваться сведениями из летописи о том, что Владимир построил какую-то церковь святого Василия на прежнем языческом капище сразу после крещения. В случае церкви Спаса на Берестове (XII век) киевских «археологов» XVII века подвел Мацей Стрийковский, утверждавший, будто первым возведенным Владимиром после крещения храмом была церковь Святых апостолов на Берестове. Но вот в заблуждении, будто Софийский собор был построен в 1011 году, митрополит не повинен, вопреки бытующему мнению. (Впервые эта идея возникает только во второй половине XVIII века, а «документально» закрепляется исправлением года в надписи на арках собора только при так называемой «Солнцевской» реставрации храма 1843–1853 годов[151].) Софийский собор составлял собой, конечно, отдельный разряд: он служил метонимией Киевской митрополии. Особенное к нему внимание Петра Могилы объясняется (кроме практических соображений — то был наиболее полно сохранившийся древнерусский храм Киева) тем, что летопись подсказывала митрополиту: закладка Ярославом Софийского собора была связана с основанием Киевской митрополии. В этом смысле София также принадлежала к числу «изначальных» явлений в истории церкви.

Из всей «Киевской Руси», следовательно, митрополита и людей вокруг него по-настоящему интересовал только ее небольшой сегмент — времена и обстоятельства крещения. Именно их хотели оживить сооружениями и о них хотели напомнить пастве киевские интеллектуалы середины XVII века.

Каковыми бы ни были первоначальные намерения, следствием могилянского возрождения истории стало твердое убеждение православных элит Речи Посполитой в том, что они являются потомками «славено-росского народа», крещенного по выбору святого Владимира, во главе с киевскими князьями сражавшегося против половцев и иных захватчиков и, наконец, павшего жертвой Батыя. Киево-русская история стала «нормальной» и, возможно, самой привлекательной страницей «русской» истории.

После 1654 года православные столкнулись с новым вызовом. Украина стала частью православного Московского царства. Ее элитам приходилось определять собственное место в совершенно новой конфигурации, а главное — попытаться легитимизировать свое положение как несомненно православного и «русского» народа. Подобный статус, как скоро выяснилось, не гарантировался им автоматически. Украинцев в Москве продолжали считать «литвинами», «Черкассами», и в чистоте их православия многие сомневались. Вещи, на утверждение которых пошло предыдущих полвека — православная идентичность и «русское» происхождение, — оказались под вопросом в глазах тех, от кого этого меньше всего ждали: единоверных московитов.

Большая часть усилий этого времени, следовательно, была направлена на преодоление образа «чужого», на утверждение концепции двух частей Руси — Великой и Малой, некогда единых, впоследствии разделенных неблагосклонной историей, а теперь снова объединенных вместе в едином православном царстве. Едва ли не единственной попыткой исторического синтеза этого времени — именно в ключе обозначенной концепции — оказался «Синопсис», впервые напечатанный лаврской типографией в 1674 году. Каковы бы ни были непосредственные мотивы его написания, историческая концепция «Синопсиса» нормализовала новое положение «Малой Руси» как части более широкого православного мира, уходящего корнями во времена Киевской Руси. Местонахождение Украины в составе Российского государства, согласно «Синопсису», оказывалось обусловленным самой историей: киево-русское прошлое малороссиян делало их российское подданство возвращением к естественному руслу истории.

«Синопсис» был последней попыткой написать украинскую историю с конфессиональной точки зрения и последним произведением, вышедшим из крута православного клира. Впереди была эпоха так называемого «казацкого летописания», авторы которого уже не имели социальной и интеллектуальной связи с могилянской эпохой.

Новых авторов беспокоили совсем другие проблемы. Религиозная идентичность и сохранение православного сообщества не представляли для «полковых канцеляристов» (как удачно называл их Грушевский) существенной проблемы. Во-первых, потому, что они не чувствовали угрозы с этой стороны, во-вторых, потому, что, созданные для совсем другого «адресата» — Речи Посполитой, в ситуации Российского государства они теряли роль идентификационных маркеров. Православная вера и русская история ничем не выделяли казацкие элиты Малороссии и не санкционировали их особого положения. Напротив, с этой точки зрения они скорее представляли угрозу. Кроме этих идеологических соображений, была и фактическая правда в переориентации взгляда. В отличие от клерикальных авторов, за которыми стояла длинная институциональная память церкви, военная бюрократия Гетманщины была новым классом и вполне осознавала свое недавнее происхождение. Собственную социальную «генеалогию» «полковые канцеляристы» вели от казацких войн XVII века и не чувствовали интимной связи с «древними временами». Особое положение казачьих элит в Малороссии и специальный ее статус в Российском государстве никак не могли быть легитимизированы апелляциями к временам святого Владимира или Ярослава. Их источником служила особая история — история казаков, с которой отождествят украинское прошлое казацкие летописи.

Попытки каким-то образом ассимилировать феномен казачества в историческом нарративе осуществлялись еще в XVII веке. Они, однако, не привели ни к каким определенным результатам.[152] Казацкое летописание отказалось от самой необходимости такой связи. Крупнейшие нарративы XVIII века — летописи Величко и Грабянки — фактически полностью порвали с тем типом понимания отечественной истории, который развивало предыдущее столетие. Киево-русское прошлое становится неактуальным для казацкого летописания и не включается в схему истории казачества.

Летопись Величко сохранилась в единственном списке. Она не была распространенным чтивом и вряд ли могла оказать влияние на массовое историческое сознание. За исключением отца и сына Полетик, о ней даже мало кто знал. Зато летопись Грабянки пользовалась чрезвычайной популярностью: известно около пятидесяти списков, преимущественно 1750-1760-х годов, но их продолжали копировать в течение всего XVIII века. Грабянка, как известно, был одним из авторов так называемого «хазарского мифа» происхождения казаков. Казаки, они же, согласно Грабянке, «народ Малороссийской страны», являются потомками одного из скифских племен, которое в древности известно было под именем аланы, или же хазары.[153] Начала «малороссийского народа» у Грабянки чрезвычайно древние, даже древнее Киевской Руси, но лежат преимущественно в степной истории. Знания Грабянки (как и любого в XVIII веке) о хазарах были более чем туманны, но интуитивно он определил, что крут народов, среди которых следует искать древнейшую историю «хазарского казацкого народа», — это мир евразийских кочевников: гуннов, аваров, печенегов, половцев, татар. История «хазар-малороссиян» и история Киевской Руси у Грабянки пересекаются один раз: хазары владели Киевом «и иними нѣкіими странами», собирали со славян дань; варяжские князья (Аскольд и Дир, Олег и Игорь) отбирали у них законные земли вокруг Киева, а Святослав Игоревич победил их и взял их «стольный град» Белую Вежу. Этим контакты малороссиян с Русью и ограничились. Весь эпизод занимает менее одной страницы в издании 1854 года.

У нас есть счастливая возможность узнать, как читали летопись Грабянки и какую науку из него извлекали образованные украинцы XVIII века. В1725 году Яков Маркович (дед автора описания Малороссии) записал в своем дневнике за і июня несколько событий: приезд «господ Гамалий», посещение «в лагере» Миклашевских, а также визит «до прилучан пп. Федора, Горленка и прочиих, где книжку писанную літописную о козаках взялисмо для прочитання». Книгой этой оказалась именно летопись Грабянки. После еще нескольких развлечений дня (кулачного боя между своими и гамалиевскими казаками) Маркович решил заглянуть в летопись. Вот на что он обратил внимание и вот с каким образом самой ранней украинской истории остался:

Между «во-вторых» и «в-третьих», то есть между временами, когда хазары собирали дань со славян, и «литовским завоеванием», именно там, где мы ожидали бы найти хотя бы упоминание о Киевской Руси, Маркович не отметил ничего существенного для украинского прошлого. И трудно его в этом винить: в летописи действительно нет никаких сведений из киево-русской истории.

Летопись Грабянки можно без преувеличения считать самым влиятельным историческим синтезом Украины XVIII века. Ее активную историографическую жизнь продолжила публикация текста Федором Туманским в 1793 году в журнале «Российский магазин». Впрочем, менее известные попытки украинской истории XVIII века, многочисленные рукописные «краткие летописи» или даже опубликованные в печати тексты также не включают события киевского прошлого в свое изложение. Украинская историография XVIII века твердо придерживается «казацкого мифа».[155]

XIX век унаследовал «казацкий» миф. Начиная с 1820-х годов восприятие украинской истории формировалось двумя большими синтезами — анонимной «Историей русов» и «Историей Малой России» Дмитрия Бантыша-Каменского. Обе появляются в активном обороте примерно в одно время — в начале 1820-х годов: Бантыш-Каменский публикует первое издание в 1822 году, первое документальное свидетельство об «Истории русов» датируется 1825 годом (хотя можно предполагать более раннюю дату создания[156]). Два произведения, как считают, представляют собой идеологические полюса: история анонима — автономистская и романтическая, история Бантыша-Каменского — официозная и «академическая». Нас, впрочем, кроме хронологического совпадения, интересует еще одна общая черта двух памятников: при том, что обе имеют «Русь» в заглавии, обе практически полностью игнорируют древнерусские времена.

Литературная судьба «Истории русов» — от ее сенсационного появления до 1840-х годов — была на удивление удачной. Псевдоэпиграф (приписанный Георгию Конисскому, архиепископу могилевскому) и, скорее всего, сознательная мистификация, этот текст упал на благодатную почву. Два поколения российских и украинских романтиков черпали в нем и сведения о прошлом Украины, и общий смысл украинской истории. Под ее влиянием в разное время находились Максимович, Гоголь, Маркевич, Костомаров, Кулиш, Шевченко, Рылеев, Пушкин, Срезневский, Погодин и другие.[157] Когда бы ни написали «Историю русов» и кто бы ни был ее автором, произведение оказалось чрезвычайно созвучным с тем пониманием исторической правды, которое культивировал романтизм. «История русов» является политическим памфлетом, который преподносит себя как историческую хронику, она наполнена апокрифическими документами и речами, описывает никогда не происходившие события. Долгое время текст считали достоверным источником, разочаровавшись в нем лишь с наступлением 1850-х годов. Новая эпоха как-то вдруг и ясно увидела в «Истории русов» все те «недостатки», которых так долго не замечали в ней поколения 1820-1840-х годов. Наблюдательные скептики еще тогда указали на ряд сомнительных сведений и утверждений произведения, что нисколько не помешало общей очарованности текстом. Романтизм искал в истории не документальной точности мелочных фактов (того, что поэт называл «тьмой мелких истин»), а высокой поэтической правды. Когда же «правда» расходилась с фактами, тем хуже для фактов: «нас возвышающий обман» был важнее. Романтизм вполне сознательно «обманывался» «Историей русов» и ее образом высокого, героического и победоносного прошлого казацкой Украины.

Читатель «Истории русов» выносил из нее впечатление об украинской истории едва ли не тождественное уроку Якова Марковича, извлеченному из чтения летописи Грабянки. Пролистав рукопись до конца, этот читатель вряд ли помнил, что где-то в самом ее начале речь шла о временах киевских князей. Если распределение объема, отведенного под ту или иную тему, должно свидетельствовать о степени ее приоритетности для автора, следует отметить, что Киевская Русь занимала далекие маргинесы на карте его исторического сознания. Из всех князей автор «Истории русов» знает (или считает целесообразным вспомнить) только святого Владимира, Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Из всех событий киевской истории он (автор) приводит лишь крещение Руси (Владимир), устройство в Киеве «училища» и «библиотеки» (Ярослав), а также получение от императора «царского» титула и короны (Мономах). Три князя и три события сопровождаются тройкой дат: 988 год (крещение), 1161 год (распад на отдельные княжения) и 1238 год — нашествие «Мунгальських Татар».

Весь этот рассказ занимает едва ли одну (!) страницу из 257 в издании 1846 года[158]. После монгольского нашествия автор «Истории русов» сразу же переходит к Гедимину и литовскому завоеванию.

Дмитрий Бантыш-Каменский был одним из наших «путешественников», речь о которых шла в предыдущей главе. Родственно связанный с Малороссией, младший Бантыш впервые увидел ее в 1808 году по пути в Сербию. Свои впечатления от поездки (между ними и заметки о Малороссии) молодой человек издал в 1810 году под названием «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию». В 1816 году Бантыш-Каменский был назначен в канцелярию малороссийского генерал-губернатора князя Николая Репнина. Вторая встреча со страной, где родился его отец, а также содействие генерал-губернатора побудили Бантыша-Каменского к написанию систематической истории края. Следствием длительной работы стало издание в 1822 году четырехтомной «Истории Малой России». Книгу хорошо приняли в самых различных кругах[159]. В отличие от «Истории русов», труд Бантыша-Каменского был написан «ученым способом», то есть ее автор пытался создать изложение истории, основанное на документах и источниках. «История Малой России» оказалась вполне успешной: в 1830 году вышло второе издание, а в 1838 — третье (еще одно издание появилось в 1903 году). Успех был обеспечен как тем фактом, что это была первая попытка подобного рода, так и довольно приличной подготовкой ее автора к историческим занятиям.

Если к «Истории Малой России» применить тот же критерий, что и выше к «Истории русов», то есть принять объем текста за показатель важности темы или эпохи, окажется, что оба произведения совпадают в оценке места Киевской Руси в истории Украины. В обеих «историях» три с половиной века киевской истории до нашествия монголов сильно уступают временам «литовского» господства и совершенно теряются на фоне подробного, неспешного и любовного изложения истории казачества. В издании 1903 года, повторяющем последнее прижизненное, Бантыш-Каменский отвел Киевской Руси лишь семь страниц из 492, то есть менее двух процентов объема[160]. По сравнению с половиной процента в «Истории русов» то был почти четырехкратный рост, но все же величина микроскопическая. Математик мог бы сказать, что такой величиной при вычислениях можно пренебречь.

Оглядываясь в воспоминаниях на Киев своего детства (в конце XVIII века), барон Филипп Вигель писал:

Киев считался кульминацией «малороссийского тура», без посещения древней русской столицы, без поклонения киевским святыням вряд ли можно было считать поездку сколько-нибудь удачной.

Российские путешественники находят в Малороссии два города, где безошибочно узнают собственную историю. Первым была Полтава, место знаменитой победы Петра Великого над Карлом. Россия, как все еще считают в начале века, родилась «с гением Петра». На поле Полтавской битвы путешественник мог почувствовать себя присутствующим при родовых схватках великой империи.

Это, впрочем, была «новая» Россия, европейская и просвещенная. Прикоснуться к источнику России «древней» путешественник ехал в Киев.

Поездка в Киев — безусловно, часть общей моды — имела, однако, и более глубокий смысл. Подъезжая к городу, путешественник начинал замечать вокруг себя толпу богомольцев, и чем ближе к Киеву, тем более многочисленную. Паломников путешествующий встречал везде: на почтовых станциях, в местечках и селах, на дорогах, вместе с толпой богомольцев путешественник переправлялся под Киевом через Днепр. Он становился частью массы странников и — вольно или невольно — начинал думать о себе как о паломнике к святым местам.

Киев был едва ли не крупнейшим центром паломничества в Российской империи. Его православные святыни и реликвии — Печерская лавра с мощами святых угодников в пещерах, Михайловский монастырь с мощами святой Варвары — ежегодно приводили в движение десятки тысяч паломников со всех концов государства (некоторые из путешественников считали, что в Киеве бывает до ста тысяч богомольцев). Пик киевского паломничества приходился на храмовый праздник Печерского монастыря — Успение Богородицы. Шли на богомолье в Киев, исполняя некогда взятый обет, в надежде получить от святых мощей исцеление или замолить грехи. Киев считался местом, где человек способен искупить преступление, и в начале XIX века некоторым провинившимся перед законом даже заменяли проживанием в Киеве уголовное наказание. Таким образом, например, оказался в городе один из первых киевских «археологов» Александр Анненков — за особо жестокое обращение с крестьянами; позже богомольем в Киеве заменили заключение убийце Михаила Лермонтова — Мартынову.

Значение Киева и паломничества в Киев для коллективного сознания украинцев очень точно передал Иван Переверзев, автор изданного в 1788 году «Топографического описания Харьковского наместничества»:

Привычная метафора для Киева в путевых дневниках XIX века, как и в воспоминаниях путешественников, — «российский Иерусалим».

Поклонение святым местам Киева было едва ли не главной целью посещения Киева царственными лицами, спорадических в течение XVIII века и все более частых в первой половине XIX века. В Киеве для «порфирородных богомольцев» разрабатывают, так сказать, стандартный маршрут: Печерская лавра с осмотром Успенской церкви, Софийский собор, Михайловский монастырь, Пещеры, Андреевская церковь. В начале XIX века такую «обзорную экскурсию» высочайших лиц будут называть «путем богомольца». Екатерина II, которая в течение трехмесячного пребывания в Киеве должна была пройти по маршруту не один раз, выстоять на многочисленных литургиях и выслушать не одну речь, едва сдерживала свое раздражение от «скучного Киева», но покорно выполняла надлежащие действия. Во времена Александра I и особенно Николая I императорская семья посещает Киев регулярно. Как понимали современники подобного рода активность, видно из названия брошюры, изданной по случаю визита в Киев в 1837 году великого князя Александра Николаевича: «Известие о посещении святых мест в Киеве благоверного государя наследника, цесаревича и великого князя Александра Николаевича». Подобного рода «описания» паломничеств составляют после каждого визита (даже митрополит Евгений Болховитинов станет автором одного из них).

Какими бы ни были мотивы путешественника в его путешествии по Малороссии, подъезжая к Киеву, он начинал воображать себя паломником, ощущать в душе религиозный восторг от скорого посещения православных святынь Киева. К религиозному чувству прибавлялись и переживания живописного пейзажа.

Как правило, путешественники подъезжали к Киеву с левого берега, и величественная картина «златоверхого города», открывавшаяся их взглядам, настраивала прямо на мистический лад:

Ни один из путешественников не упустил случая излить на страницах своего путевого журнала экзальтированные впечатления от созерцания «с вечностью спорящей твердыни России» (фон Гун), «священного города» (Глаголев). Князь Долгоруков въехал в 1810 году в Киев с противоположной стороны, но и он на обратной дороге «окинул глазами весь Киев еще раз в жизни. Нет ничего прекрасней сего зрелища; я от него был вне себя и не вмещал восторгов». Природа и Творец приходили на ум Лёвшину при первом же взгляде на Киев:

В 1832 году на пути к «Юго-Западному краю», где он должен был после польского восстания «обустраивать» учебные заведения, Киев посетил Иван Сбитнев. Его «путевые заметки» прекрасно передают то состояние полурелигиозного экстаза, полуантикварного увлечения, которое испытывал путешественник на подступах к Киеву:

Между тем, все больше столичных путешественников отправлялись в Киев не с богомольной целью, но с археологической. Конец XVIII века ознаменовался открытием классических древностей Северного Причерноморья. Вместе с новоприсоединенными ориентальными землями Оттоманской Порты и Крымского ханства Россия неожиданно стала обладательницей остатков античной цивилизации. Открытие руин греческих городов интриговало и возбуждало воображение антиквариев и ученых. Малороссия казалась естественной дорогой к классическим городам Причерноморья. Остатки античной Ольвии были открыты в имении Ильи Безбородко Парутино (Ильинское). Князь Долгоруков посетил их и осматривал, Юлиан Немцевич видел добытые там античные предметы у жителей Одессы[166]. Ермолаев и Бороздин осматривали привезенные из Парутино артефакты в другом имении графа вблизи Чернигова. Незадолго до этого ученый мир России переживал своего рода первую научную сенсацию: в 1793 году на Тамани, где, как полагали, находилась античная Фанагория, была найдена древнерусская надпись. Автор находки Павел Пустошкин доживал свой век «в счастливом климате Малороссии» отставным вице-адмиралом. Здесь, в Лубнах, его посещал в 1816 году и осматривал его коллекцию итальянских картин Лёвшин. Находка «Тмутараканского камня» оказалась необычайным открытием: она не только окончательно решала один из крупнейших споров историографии XVIII века (о местонахождении древнерусской Тмутаракани), но и обещала подобного рода находки русского присутствия в Причерноморье в будущем. Камень, правда, возбудил спор иного рода: некоторые его считали поддельным. Не удивительно, что первая археологическая экспедиция на Украину — Бороздина и Ермолаева в 1810 году — предполагала достичь Тамани и разыскать там более надежные остатки русского присутствия.

Секулярное открытие Киева, таким образом, происходило по следам религиозного паломничества, а первые путешественники в город были столько же благочестивыми паломниками к святым местам, сколько и туристами, заинтересованными в истории и исторических раритетах. В 1823 году Михаил Сперанский писал, собираясь ехать в Чернигов: «Может быть, оттуда, по близости взгляну я на Киев и святые его древности»[167]. Подчеркнуто «древности», но их соседство со «святостью» не случайно. Мода, паломничество и археологические поиски соединились в начале XIX века, чтобы привести к «открытию Киева» для русской публики.

«Открытие» в данном случае не является лишь метафорой. Несмотря на то, что Киев (вместе с остальной Малороссией) находится в составе Российского государства с середины XVII века, сведения о нем в российской публике до начала XIX века остаются очень, так сказать, теоретическими, литературными. Киев занимает чрезвычайно важное место в российской истории и, в общем, в сознании, но знания о реальном городе Киеве крайне ограниченны. Большинство начитанных путешественников считает Киев таким, каким он предстает на страницах летописи — величественной столицей. Уезжая в Киев, они ожидают найти видимые и очевидные следы древнего величия: соборы и дворцы или хотя бы впечатляющие остатки этих сооружений, благородные руины вроде Помпей или Геркуланума.

Екатерина II была первой «ученой» путешественницей в Киев. Она считала себя приличным историком, как раз перед поездкой написала собственную версию истории Киевской Руси и вообще знала о Киеве столько, сколько можно было знать в XVIII веке. Императрица готовилась к поездке тщательно. В 1785 году для нее была составлена краткая записка о киевских древностях, а в 1786 году (еще до начала странствий!) была издана книга под заглавием «Путешествие ея императорского величества в полуденный край России, предприемлемое в 1787 году», где излагалась история города и предоставлялось краткое описание его древностей и топографии. Об ожиданиях Екатерины от города, к сожалению, ничего не известно, но тон ее писем из Киева свидетельствует о разочаровании: древностей в Киеве нет, как нет и самого древнего города. В письмах к Павлу, к барону Гримму, другим адресатам императрица однообразно и почти теми же словами жалуется, что «ищет и не может найти» Киев:

То же императрица писала и к сыну:

С подобными ожиданиями найти остатки исторического города подъезжал к Киеву граф Сегюр, вместе с другими посланниками сопровождавший императрицу в южном путешествии:

Граф также обманулся в своих ожиданиях. После экскурсии по городу («когда мы осмотрели эту древнюю столицу с ее окрестностями») на вопрос Екатерины о впечатлении, которое производит Киев, граф ответил: «Киев представляет собою воспоминание и надежды великого города». Этот афоризм очень удачно передает, чем Киев был и как его видели путешественники: современный город ничего не значил; его представляли в прежнем блеске и могуществе, надеясь на их восстановление. Киев был только в прошлом и будущем. Поиски руин не были неуместными в Киеве. Контраст между необычным образом города в летописях и хрониках и действительным его плачевным состоянием небольшого городка всегда сопровождал Киев. В литературе польского ренессанса это способствовало возникновению топоса руин как особой приметы Киева. Руины в одном образе объясняли то, чем некогда был Киев и что случилось с ним впоследствии. Не все, кто писал в XVI–XVII веках о руинах Киева, действительно бывали в городе. Те же, кто был, видели руин вполне достаточно. Рисунки ван Вестерфельда 1651 года свидетельствуют о том, что в городе оставалось еще немало развалин, довольно впечатляющих размеров. Начнись мода на малороссийский тур столетием раньше, и путешественники вдоволь насладились бы загадочными и меланхолическими руинами. Видимые остатки древнерусских построек начали стремительно исчезать из киевского ландшафта на рубеже XVII–XVIII веков. Жители рассматривали места древних построек как своего рода каменоломни, где добывали строительный материал. Наступившее относительно мирное время, материальное упрочение православной церкви способствовали новому строительству в городе. Стены древнерусских церквей и соборов во второй половине XVII — начале XVIII века разбирали на ремонт и обновление других зданий так тщательно, что порой выбирали даже камень из фундаментных рвов. «Восстановление» и «реставрация» киевских святынь, начатые Могилой и продолженные его преемниками, разрушили больше остатков древней Руси, чем все предыдущие века вместе взятые. Относительно больше повезло Золотым воротам: в течение всего времени они служили въездом в Киев, но и они постепенно пришли в упадок, угрожали обвалом, и их останки в 1750 году были засыпаны землей.[171] К середине XVIII века уже ничто во внешнем облике Киева не напоминало о старине. Когда в 1760 году во исполнение сенатского указа предписано было составить «Описание» города, его автор констатировал:

Со второй половины XVIII века путешественник уже не мог любоваться романтическими руинами Киева. Подъезжая к древней столице, он еще не знает этого и ожидает откровения от прикосновения к глубочайшей древности и чрезвычайной святости. Разочарование наступает довольно быстро. В 1804 году Киев посетил знаменитый московский митрополит Платон. Он также вел дневник путешествия, который вышел в свет в 1813 году. Митрополит, конечно, был прежде всего благочестивым богомолом, но — в духе времени — соединял паломничество с археологической экскурсией. Он посещал все религиозные святыни Киева, но, человек начитанный и интересующийся историей, всякий раз записывал исторические о них сведения, а также собственные впечатления и выводы. Платону показывали места и останки древней истории. На Аскольдовой могиле, где пролилась первая кровь древнерусской истории и по традиции княгиня Ольга построила церковь святого Николая, Платон видел «малую каменную церковь, уже к ветхости склонную, однако ж строения не старинного»[172]. Место, впрочем, было живописное, и митрополит дал себя убедить. В самом Киеве ему демонстрировали Золотые ворота и церковь святого Георгия. О воротах ему говорили, что «на них стоял ангел позлащен, что было и ныне есть герб киевский». Ворота, которые осматривал ученый митрополит, скорее всего были новые, построенные после 1750 года[173]. Под горами Платону показывали место «Крещатик» с колодцем и говорили, что именно здесь Владимир крестил своих сыновей.[174] Павильон над источником был построен в 1802 году (в 1804 году здесь был сооружен памятник крещению; фон Гун сухо заметил: «Архитектура и вкус в сем монументе не пленяют глаз»). Киев разочаровывал митрополита:

Общий вывод митрополита был пессимистичный: в Москве можно найти больше «древностей»:

Даже самая большая «древность» Киева Десятинная церковь своим скромным видом навевала сомнения. Из летописи митрополит знал, что Владимир возвел удивительную постройку. То же, что видел Платон, заставляло думать: а об этой ли, собственно, идет речь? Десятинная церковь

По иронии, единственной настоящей древностью Киева митрополит признал церковь Спаса на Берестове. Это он определил по «аль фреско» и греческим надписям.[178] И вид церкви, и росписи, и надпись — родом из времен Петра Могилы. Совершенно такое же впечатление «новизны» произвел Киев и на другого богомольного туриста — князя Долгорукова. Через шесть лет после митрополита Платона его проводили по тому же маршруту, показывали те же преимущественно вымышленные свидетельства древней истории. «Ветхая» церковь на Аскольдовой могиле была уже снесена, и на ее месте князь видел «круглый храм каменный с куполом в новом вкусе», а потому и сомневался, здесь ли действительно была могила Аскольда[179]. Десятинную церковь князь также осматривал и

От Десятинной церкви князь отправился осматривать другое здание якобы Владимировых времен — Трехсвятительскую церковь, построенную на холме, где прежде стояли Перун с остальными языческими идолами:

Митрополит Платон именно в этом и сомневался: Нестор пишет, что Перун стоял на холме, а здесь ни одного холма нет: «Сходственно ли сие с истиною, утверждать не можем». Если митрополит Платон сравнивал древность Киева с Москвой, то князь Долгоруков сравнивал с Новгородом. Но сравнение также было не в пользу древней столицы Руси:

Наиболее подготовленный из всех ранних путешественников распознавать «древности» Ермолаев был в Киеве в том же 1810 году, что и князь Долгоруков. Он также разделил общее впечатление о городе. Об Успенском соборе археолог заметил:

София показалась несколько лучше:

Совсем депрессивное впечатление произвели на Ермолаева Десятинная и Трехсвятительская (Васильевская) церкви:

Еще решительнее высказался в 1817 году князь Долгоруков:

В эпоху, когда киевская археология еще даже не начиналась, церкви действительно представляют собой практически единственные «древности», доступные созерцанию. Разочарование русских путешественников в их виде можно понять: если Киев — древняя столица России, от его древности интуитивно ожидается схожесть с великорусскими древними городами — Новгородом, Москвой, Владимиром. В Киеве же все главные сооружения перестроены в манере, которую позже назовут «украинским барокко». Стиль этот явно не вяжется с образом «российской» истории и «византийской» Киевской Руси. Это подчас приводило к курьезным умозаключениям. Глаголев, размышляя в 1823 году над тем, на что похож вид киевских церквей, попытается «одревнить» его причудливым образом. Этот архитектурный стиль, как он будет утверждать,

Если не разочаровывали церкви, разочаровывал вид современного Киева, от которого почему-то тоже ожидали соответствующей возрастной грации и благородства. Тот же Сбитнев, оставивший вдохновенные строки о своих предчувствиях встречи с Киевом в 1832 году, записал:

Причиной были все те же привычные киевские беды: татары и поляки:

За семь лет до Сбитнева в Киеве побывал Александр Грибоедов. В письмах из Киева он восхищался «древностями», воображал исторические сцены, но, как сам сознавался, «едва заметил настоящее поколение»:

В Киеве, как справедливо отмечал князь Долгоруков, «только воображение придает ценность и месту, и храму». Воображение же позволяло Грибоедову говорить о «святости развалин», которых он, конечно же, не мог видеть. Такое же богатое воображение заставило фон Гуна в 1806 году записать:

Путешественники скорее «предчувствовали» древности Киева, готовы были эмоционально пережить прикосновение к ним, «распознать» их в любой черте старого города, даже если видимых и осязаемых остатков найти не удавалось[187]. Подобное душевное состояние искателей древностей прекрасно передает письмо графа Румянцева после первого посещения древней столицы Руси:

Руины путешественники видели только в своем воображении, а их отсутствие компенсировали особым вниманием к природе, ландшафту, описания которых главным образом и занимают страницы их дневников. Если изменились город, вид его святынь и язык его жителей, то хотя бы природа осталась незыблемой и была свидетелем начал истории. Те же горы, та же река были в Киеве во времена, когда сюда пришел апостол Андрей, они же видели прибытия первых варяжских князей, крещение киевлян в Почайне, строительство Ярославом великого города, и, в определенном смысле, именно киевская природа становится памятником истории, доказательством того, что история произошла.

Румянцев принадлежал к тем людям рубежа веков, кто в молодости (1770-е годы) совершил свой собственный «большой тур». В Петербурге братья Румянцевы познакомились с бароном Мельхиором Гриммом (тем самым, которому Екатерина жаловалась на отсутствие в Киеве древностей). Гримм взял на себя труд отвезти братьев в Голландию для обучения в Лейденском университете. Оттуда Румянцевы отправились в Париж, а из Франции — через Швейцарию (где в Женеве познакомились с Вольтером) — в Италию[189]. Можно даже предполагать, что спонсируемое графом «Общество истории и древностей российских» было устроено на манер знаменитого «Общества дилетантов». У Румянцева, таким образом, было с чем сравнивать древности. Он видел «настоящий», эталонный образец и пытался найти нечто подобное в Киеве. Граф инициировал и оплачивал великие географические экспедиции (как, например, корабль под красноречивым названием «Рюрик» под командованием капитана Коцебу, 1815–1818 годы), а также серии меньших «археологических» экспедиций (Строева, Калайдовича). В последние годы своей жизни, несмотря на плохое здоровье, Румянцев и сам предпринимает ряд поездок для осмотра древностей (на Кавказ и в Крым, 1823 год; в Новгород, Москву и Киев; Воскресенский монастырь, Волок, Городище, Старицу, Ржев, 1822 год). Граф, кроме того, был одним из крупнейших коллекционеров исторических раритетов, позже составивших основу Румянцевского музеума.

С 1815 года Румянцев переписывается с едва ли не единственным в то время знатоком киевских древностей Максимом Берлинским[190]. Киевский антикварий присылает графу описания документов и материалов к киевской истории «главным образом […] за время владычества Польши», но Румянцева интересует совершенно другое: он просит «сыскать что-либо, относящееся до времен Киева первобытных». В ответ на присланный Берлинским план Киева с «прелюбопытным истолкованием тех мест, урочищ и духовных зданий, о которых упоминают наши древнейшие летописи» граф намечает целую программу археологических исследований:

Румянцев надеется на отыскание древних рукописей: может, пергаментной летописи Нестора (ибо, действительно, где же ей и сохраниться в первозданности, если не в Киеве?), древних грамот, оригиналов Печерского патерика, возможно, Румянцев надеется на отыскание древних рукописей: может, пергаментной летописи Нестора (ибо, действительно, где же ей и сохраниться в первозданности, если не в Киеве?), древних грамот, оригиналов Печерского патерика, возможно, Русской правды, древних списков митрополитов, синодиков, например, Китаевской пустыни, где должны были молиться за своего основателя Андрея Боголюбского[191]. Эта переписка демонстрирует не только тогдашние довольно поверхностные знания о киевской истории, но, главным образом, то, насколько завышенными были ожидания российских антиквариев от киевских древностей. Как и каждый европеец, Румянцев полагает, что туземцы просто забыли свою историю. Их прошлое гораздо лучше известно специалистам в столицах, и стоит только подтолкнуть нерадивых аборигенов к энергичной работе, как чрезвычайной древности раритеты будут найдены.

Преувеличенные ожидания рано или поздно перерастают в разочарование. После очередной поездки в Киев в 1821 году Румянцев писал Алексею Малиновскому о своих неприятных впечатлениях от увиденного:

После 1820-х годов старинные развалины в Киеве начали появляться вновь, но уже в результате сознательных попыток их разыскать. Незаменимой стала новая дисциплина археологии, то есть исследование остатков старины на западный манер — путем раскопок. В 1822 году Киевским митрополитом становится Евгений (Болховитинов), человек ученый, историк и антикварий. Вокруг него вскоре организовался кружок любителей древностей, и в 1823 году они осуществили первую попытку археологических раскопок в Киеве — «разрытие» Десятинной церкви[193]. Место раскопок было выбрано не случайно. Кроме того, что Десятинная церковь была своего рода памятником крещения Руси, именно в это время вокруг ее локализации велись дискуссии. Киевские любители древностей знали, что здесь митрополит Петр Могила нашел мощи святого Владимира (голова князя была одной из важных святынь Успенского собора Печерского монастыря). Раскопки должны были не только обнаружить окончательно и определенно место и план бывшей церкви, но и найти новые мощи святого князя. В 1824 году обе задачи были выполнены. План церкви был обнаружен (и было доказано, что в древности она намного превышала видимые в XIX веке размеры, что снимало проблему локализации), а также были найдены саркофаг с останками человека, который объявили саркофагом Владимира, и еще один, который считали «гробом» Изяслава[194]^.

Одним из неутомимых участников раскопок Десятинной церкви был Кондратий Лохвицкий, как он называл себя, «чиновник пятого класса», любитель старины, чудак и мистик. Он станет самым энергичным археологом Киева следующего десятилетия. Как и все «первые» археологи того или иного объекта, Лохвицкий находился в наивной убежденности, что под землей он найдет материальные останки всех событий, описанных в письменных памятниках. История, как были уверены ранние археологи, будто застыла под землей. Стоит только снять слой земли, и артефакты совпадут с письменной историей до мелочей. Лохвицкий, собственно, и находил все то, что искал: он обнаружил остатки креста святого Андрея, могилу князя Дира, первую христианскую церковь святого Ильи, остатки городских ворот времен княгини Ольги, церковь святой Ирины, ему принадлежат раскопки Золотых ворот. Большинство его находок были фикцией — результатом фантазий, наивной попыткой связать нечто найденное под землей с летописными сообщениями. Но по крайней мере в двух случаях — раскопок Ирининской церкви (1833) и Золотых ворот (1832–1833) — Лохвицкий «угадал» правильно[195]. Особый успех имели раскопки из-под позднейших завалов Золотых ворот. Именно в это время в Киеве находился государь (который вообще интересовался Киевом и его древностями). Николай Павлович «прошел между открытых стен» ворот, и, наверное, это произвело на него впечатление: Лохвицкий впоследствии получил государственную стипендию, а также субсидию на дальнейшие раскопки[196].

Раскопки в Киеве 1820-1830-х годов, вопреки всей их наивности и любительстве, а также вопреки тому, что Лохвицкий, например, больше разрушал, чем исследовал, имели одно важное следствие: они показали, что под землей есть руины древнего города, что эти руины могут быть «раскрыты» и явлены взорам любопытствующих.

Археология в первые десятилетия XIX века включала в себя множество разных вещей. Одной из важных ее ипостасей было установление древней топографии города с последующим картографированием ее. С конца XVIII века этим занимался киевлянин Берлинский, в начале XIX века из Петербурга уже снаряжают специальные экспедиции с этой же целью (Бороздина и Ермолаева). Создание «исторических планов», нанесение древностей на карту современного города, становится излюбленным занятием. Ученые разыскивают старые и забытые названия местностей, рек, урочищ, известные им из летописей и документов. Отождествляют с ними те или иные местности, порой даже переименовывают их так, чтобы восстановить «более правильные» исторические названия. Специально снаряженные художники делают зарисовки любых остатков древностей — мозаик, фресок, археологических курьезов. Архитекторы составляют планы церквей, их разрезы, а порой даже реконструкции древнего вида. Все это создает корпус документации, в совокупности своей «оживляет» старую историю, делает ее «видимой», тактильно ощутимой.

Хватает и старых методов. С тех пор как в Киеве появился Михаил Максимович, город становится ареной постоянных «археологических паломничеств». Знакомых ученых, заезжих знаменитостей, литераторов Максимович водит экскурсиями по городу, с уверенностью эксперта указывая им невидимые места великих событий древности. Он называет им исторические урочища, имена летописных гор и тому подобное. Главным образом в памяти таких экскурсантов (а среди них — Гоголь, Погодин, Жуковский с цесаревичем, Александр Тургенев) остается живописный пейзаж с образом не тронутой временем, почти дикой природы Киева. Любование природой заменяет созерцания руин и полностью удовлетворяет поэтически настроенным натурам ощущение истории. По иронии, местом, которое производило впечатление на искателей киевских древностей, был холм Андреевской церкви. Как вспоминал Максимович, именно здесь Жуковский вглядывался в днепровские дали, угадывая в мареве «Ольгин град» Вышгород, а Гоголь — в обратном направлении — созерцал «древние» урочища Кожемяки и Кудрявец[197]. Переживание прошлого возле новопостроенной церкви оказывается особенно острым и интенсивным: пространство, которое открывается с Андреевской горы, предоставляет уникальную возможность размещать исторические миражи по собственному усмотрению.

Если испытываемые путешественниками эмоции были неподдельными, пейзаж, вызывавший их, едва ли можно было назвать подлинным, древним. На протяжении веков он существенно изменялся. Известно, например, что две из центральных киевских гор — Замковая и Уздыхальница — неоднократно в XVI и XVII веках «раскапывались», их уровень понижался для того, чтобы внутренности существовавшего тогда замка не просматривались с окрестных возвышений. Русло Днепра, в древности отделенное от города островами, в результате произведенных в начале XVIII века работ переместилось прямо к подножию киевских гор и практически уничтожило древнюю реку Почайну, на которой, собственно, и стоял Киев летописных времен.

Следствием миниатюрных киевских паломничеств — религиозных, антикварных, пейзажных — становится постижение истории. Древнерусский Киев, словно Атлантида, начинает подниматься из-под земли, затмевая собой для многих неприглядное, бедное и неупорядоченное польско-еврейское местечко окраины империи, с его церквями «в новом вкусе».

Открытие киевских древностей, очевидно, вело к новому восприятию города и его истории. Из «российского Иерусалима» Киев постепенно приобретал репутацию «славянских Помпей» (хотя сама метафора не будет заявлена вплоть до начала следующего века).

Чью, однако, историю воскрешали из небытия киевские антикварии? Для многих из них этот вопрос даже не стоял. Они «жили» полностью в давнем прошлом, мало интересуясь его идеологической связью с современностью. Российские путешественники, разумеется, открывали в городе именно свою, российскую, историю. Современный Киев — часть Малороссии — ничего не весил, его старались не замечать. Древний же Киев не имел ничего общего с малороссийской историей. Так, похоже, думали и те, кто писал историю украинцев. Для них киевские развалины тоже были останками исторического бытия другого народа, чем-то вроде греческих городов Причерноморья или скифских курганов украинской степи. Вместе с тем для людей, подобных Максимовичу, «местных патриотов», совмещение киево-русских древностей с малороссийской территорией подсказывало какую-то связь с ними. Малороссия покоится на остатках древней Руси. Церкви в стиле украинского барокко — перестроенные древнерусские храмы. Не означает ли все это, что малороссы «родом» из Киевской Руси? Не означает ли это, что российская и малороссийская истории имеют общее начало и долгое совместное продолжение? Не означает ли это, наконец, что история украинцев неразрывно связана с историей великороссов?

Два «открытия» начала XIX века — открытие Малороссии и Киева — поставят перед российской, а несколько позже и перед украинской мыслью ряд вопросов о началах, протяжности и соотношении двух историй.

Знаменитое высказывание «В России две беды — дураки да дороги» чаще всего приписывают Николаю Гоголю. Скорее всего, безосновательно. Автор «Мертвых душ», самого знаменитого из фиктивных тревелогов, и человек, на глаз определяющий, доедет ли то или иное колесо до Казани, кажется, должен был сказать что-то подобное[198]. Гораздо больше причин верить иной версии: фразу якобы в сердцах сказал император Николай I по прочтении книги маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». Этот известный памфлет, представлявший Россию в самом невыгодном свете, действительно, стал результатом путешествия и имитировал жанр путевых писем. Неизвестно, усматривал ли Николай какую-нибудь связь между плохими дорогами и умственными способностями передвигающихся по ним (а де Кюстина считал скорее негодяем, чем дураком). Но непоседливому, постоянно и без видимой цели меняющему города и веси путешественнику и вправду легко было заслужить репутацию человека неосновательного, даже пустяшного. Среди наших путешественников в Малороссию, притом что действительно глубокие умы среди них не встречаются, совершенно праздных людей, как кажется, не было.

Но было бы ошибкой считать, что только путешественники размышляли над историей посещаемого ими края. Не менее колоритные персонажи в это время жили в своих малороссийских поместьях, мимо которых — по большей части не подозревая о существовании их владельцев и умственном движении, происходящем в их среде, — проезжают путешественники из столиц. А между тем люди основательные, глубоко привязанные к своей родине и ее традициям, эти люди тоже задумывались над собственной историей. Их побудительные мотивы, конечно, были совершенно иными. Для них Малороссия была домом, фамильным достоянием, а ее прошлое — почти семейной историей. Они считали себя патриотами своего края.

Эта книга — о том, как представляли историю Украины в начале XIX века. Представлениями об истории занимается дисциплина историографии. Обычно она имеет дело с опубликованными произведениями, желательно классикой жанра, так что распространение идей оказывается представлено в виде хронологически организованной вереницы названий. Книги, как с несомненностью доказывает такая историография, читают друг друга, спорят между собой или соглашаются. Но как читают их и что выносят из чтения люди, не потрудившиеся написать следующую книгу-в-ответ, остается неясным. Считается, что книги каким-то образом неизбежно находят дорогу к широкому кругу читателей, тем самым формируя историческое сознание больших масс людей. Каналы, посредством которых рафинированная идея спускается с научных высот к более низким уровням информированности, чтобы стать убеждением и клише, редко становятся предметом изучения.

Впрочем, если тираж книги оказался велик или она выдержала несколько переизданий, мы вправе предположить, что ее идеи оказались влиятельны или, по крайней мере, не прошли не замеченными широкой публикой. Но как быть с периодами, не произведшими на свет больших исторических синтезов или даже исторической литературы в общепринятом смысле? Должны ли мы предположить, что живущие в такие времена люди не интересовались историей и даже не осознавали собственного прошлого?

Именно такова украинская ситуация первых двух десятилетий XIX века: за все это время не вышло ни одной книги по истории Малороссии. Подобные периоды практически закрыты для историографического исследования и поэтому считаются несущественными. Ничего важного в историческом сознании в это время не происходило, «тишина бысть», как сказал бы древнерусский летописец.

Положение, впрочем, можно несколько поправить, если отказаться от идеи, что ряд книг на библиотечной полке и есть движение исторической мысли, а длина полки означает ее интенсивность. Книги — только ископаемые окаменелости мысли. Историография должна приобрести антропологическое измерение: формирование исторического сознания происходит также и путем повторяемых человеческих действий, в ходе которых возникает и закрепляется общее некоторой группе представление о прошлом.

Один из примеров — путешествия в Малороссию и Киев — рассмотрен в предыдущих главах. В настоящей главе речь пойдет об аналогичной (и параллельной) деятельности в самой Малороссии. Это — движение малороссийской шляхты, пытающейся утвердить свои коллективные права в рядах имперского дворянства. Эта история растянулась на многие десятилетия. Нас будут интересовать ее финальные главы, пришедшиеся на начало XIX века. В ходе этого процесса возник оживленный обмен мнениями о прошлом малороссийской шляхты и ее территории, составлялись, распространялись и коллективно обсуждались различные исторические записки и мнения, посылаемые затем в виде ходатайств перед имперскими властями. В результате впервые в украинской истории была сформирована общая для большого числа людей согласованная версия прошлого.

Ликвидация автономии, а затем отмена административных структур Гетманщины и введение прямого имперского управления превратили украинскую шляхту в представителей имперского сословия дворян[199]. Вскоре власти столкнулись с рядом проблем: число тех, кто в Малороссии претендовал на благородное звание, было необычайно высоко; традиционные привилегии, связанные со шляхетством, оказывались не вполне совместимы с теми, которыми пользовались русские дворяне; и, что тревожило больше всего, было не так легко определить, кто в Малороссии имел право на допуск во дворянство. В результате процесс интеграции украинской шляхты в дворянское сословие империи, начавшийся в конце XVIII века, растянулся на несколько десятилетий и к началу века XIX все еще не был завершен к обоюдному удовлетворению сторон.

С 1782 года в Малороссии вместо прежней полковой администрации учреждаются губернии. Учреждение губерниального строя предполагало, что внутри территории существует (словами современного рескрипта) «дворянство, вотчины и поместья в тех губерниях имеющее»[200]. Таким классом земельных собственников в Малороссии было шляхетство (вернее, люди, полагавшие себя шляхтой). К ним отныне и переходило в значительной степени внутреннее управление территории, они получали допуск к избранию во все должности, право на которые давала принадлежность к дворянству, обретали другие права и привилегии, которыми в великороссийских губерниях пользовалось родовое дворянство.

Впрочем, предстояло еще оформить надлежащим порядком полученные права: выправить от губернских собраний дворянские грамоты и дождаться внесения Герольдией имени в какой-либо из разрядов родословной книги. Первые двадцать лет малороссийская шляхта проделывала все это без особых препятствий. В польских гербовниках Несецкого или Папроцкого разыскивалась созвучная фамилия, срисовывался «наследственный» герб и вместе со свидетельствами родственников или приятелей (а в Малороссии каждый был либо приятелем, либо родственником) о давности шляхетства предоставлялся в Герольдмейстерскую контору. В самом лучшем случае, у людей были свидетельства, что их предки служили в серьезных чинах при Гетманщине, что, по общему мнению, несомненно давало право на дворянство. Власти были поначалу снисходительны, особенных доказательств шляхетства не требовали, понимая: войны и пожары истребили родовые документы воинственных казаков. К тому же не существовало никакого общего законодательства, регламентирующего «конвертацию» шляхетства в дворянство, и правила были всякий раз сообразуемы с обстоятельствами.

Однако в 1802 году положение решительно изменилось. Герольдия стала подвергать сомнению не только достоверность предъявленных гербов, но и само благородное происхождение их обладателей. Новые, более строгие правила требовали положительных и несомненных доказательств: документов на владения, патентов на российские офицерские звания, иных свидетельств древности рода. Перерисованного из Несецкого герба было уже недостаточно, и к 1804 году Герольдия забраковала 441 представленный герб[201]. Главный аргумент шляхты — их и их предков служба в украинских чинах — также был подвергнут сомнению. Отныне, даже подтвержденная документами, такая служба не гарантировала признания дворянства.

Неожиданный поворот дел вызвал панику в малороссийском обществе. Участие в выборных дворянских органах самоуправления — лестное и почетное — еще можно было потерять. Но непризнание дворянства влекло за собой гораздо более серьезные последствия: оно закрывало дорогу к военной и гражданской службе, детям — не позволяло поступать в кадетский корпус. И, самое главное, ставило под сомнение владение землей и крестьянами, грозило переходом в податное сословие. Помещик должен был доказывать, что отличается от своих крепостных.

Малороссийское общество почувствовало, что ему нанесено оскорбление.

Казацкая военная элита, ставшая после Хмельниччины де-факто привилегированным классом страны, пережила удивительную трансформацию в Московском царстве и затем в Российской империи. Войны и времена нестабильности открывали поистине головокружительные возможности для социального продвижения. Военные командиры, происходившие из социально и этнически разнородной среды, но в большинстве своем люди достаточно скромного племени, продвигаясь в чинах и обогащаясь по пути, вскоре начали считать себя знатью, во всем похожей на только что ликвидированную польскую шляхту. Они перенимали соответствующие манеры, образ жизни, даже некоторое подобие групповой идеологии. Московское правительство молчаливо признало за военной бюрократией Гетманщины право быть и считаться правящим классом, подтверждая это земельными пожалованиями, соболями, русскими чинами и другими отличиями. При всех превратностях отношений казачества с российским правительством, оно было достаточно последовательно: круто наказывая немногих, возвышало всех. К концу XVIII века потомки корчмарей, поповичей и разбойников, теперь — образованные в европейских университетах землевладельцы, уже ощущали себя традиционной аристократией края.

Источником своего положения они по праву считали службу, военную и гражданскую, в Гетманщине, и практически каждый, занимавший в ней сколько-нибудь видный уряд, считал себя приобщенным к благородному сословию. Почти полуторастолетняя автономия Гетманщины и снисходительность центральных властей привели к взрывоподобному росту числа шляхты. Количество претендующих на дворянство в Малороссии изумляло не только правительство, но и самих украинцев. Неизвестный автор «Замечаний до Малой России принадлежащих» (начало 1800-х годов) писал в раздражении:

Хотя эта цифра — 100 тысяч — вероятно, брошена в риторическом преувеличении, логика автора очевидна: только чудесными явлениями можно было бы объяснить то обстоятельство, что две крошечные малороссийские губернии произвели на свет число людей шляхетского достоинства, сопоставимое с остальной империей:

Каково бы ни было качество подобных подсчетов[204], за ними все же угадываются беспрецедентные скорость и размах превращения бывших бунтовщиков и гультяев в «благородную рыцарскую нацию».

Правительство пыталось внести в этот стихийный процесс упорядоченность и правила. Современниками и унаследовавшей их мнение последующей историографией подобные действия Сената и Герольдии были восприняты как специально антиукраинская политика. Это, действительно, был поворот, но нужно сказать, что аналогичным образом власти действовали и относительно других территорий, где претендующие на шляхетство не соответствовали имперским критериям. Так, в западных губерниях, доставшихся России после разделов Польши (Правобережная Украина и Белоруссия), тоже оказалось огромное число людей, называвших себя шляхтой, но не служивших в достаточных чинах или не имевших вовсе земельной собственности. Их статус также оказался сомнителен, и правительственные решения по ним выносились еще в 1840-х годах, много позже того, как «малороссийский вопрос» считался урегулированным[205].

Правда, в отличие от польской шляхты западных губерний, малороссийская шляхта полагала, что вправе рассчитывать на особое к себе отношение: в конце концов, казаки добровольно присоединились к Московскому государству, были единоверны и на протяжении более чем столетия верно служили российским монархам во всех войнах и на всех битвах. Кровью своих предков и собственным усердием они заслужили особое положение в империи. Холодное и бюрократически безучастное отношение правительства, не делавшего различий между ними и польской шляхтой, а только требовавшего исполнения неких формальных критериев, возбуждало чувство досады и обиды.

Василий Полетика выразил это так:

Изменение в правительственной политике привело малороссийское общество к неприятному открытию: то, что здесь считали источником привилегий и статуса, чем так дорожили — «малороссийские чины» — на деле оказывалось помехой. Правительство не понимало (или делало вид, что не понимает) сущности казацких чинов, настаивало на том, что в Табели о рангах они не поименованы, а следовательно, как соотносить с ней гетманские «ранги», затруднялось. А ведь к началу XIX в. все иные способы достижения дворянства уже были преимущественно истощены: гербы, подлинные и подложные, представлены, документы, какие ни есть, предъявлены. Оставался, в сущности, только один аргумент: утверждение, что предки служили в «малороссийских чинах», дающих право на дворянство. Сенат, однако, настаивал, что только те, кто выслужил надлежащий русский чин (военный или гражданский), могут претендовать законно.

Украинское общество почувствовало, что «национальные чины», а с ними и вся «нация», «достоинство предков» и даже «память национальных героев» были оскорблены подобным отношением. Оскорбление было нанесено всем, а значит, и каждому в отдельности. Ищущему дворянства или уже получившему оное. Все общество пришло в возбуждение. Негодование было всеобщим. Началась интенсивная переписка «между патриотами сего края». Люди обменивались мнениями, обсуждали положение на уездных и губернских дворянских собраниях, писали петиции, составляли меморандумы.

Тем не менее, все ощущали, что юридически их позиция слаба и безусловных аргументов, в сущности, нет.

Выход был найден в том, чтобы переместить дискуссию из области административных и юридических доказательств в область исторической аргументации. Право на дворянство проистекает не из индивидуальных заслуг (древности рода или выслуженного чина), но из коллективных привилегий всего сословия. Украинская шляхта представляет собой традиционный правящий класс территории, чье происхождение и права ведут свое начало из «дороссийских» времен Речи Посполитой и привилегий, дарованных тогда польскими монархами казакам за их военную службу. Поскольку Россия приняла под свою протекцию территорию вместе с ее наследственным военным классом и пользовалась его «рыцарскими» услугами, она тем самым признавала, что во всех отношениях трактовала его как дворянство и должна теперь утвердить это положение.

Начали собирать исторические документы: польские дипломы, договоры между царями и гетманами, грамоты на земельные пожалования от русского правительства, гетманские универсалы, исторические хроники и летописи, а также и любые другие материалы, могущие продемонстрировать древность корпоративных прав «рыцарской казацкой нации». Еще важнее для нашей темы: начали составлять исторические записки и трактаты, распространять их среди знакомых и приятелей, публично обсуждать на дворянских собраниях, ходатайствовать ими перед властями. Лица, компетентные в истории, вошли в переписку между собой с целью обмена материалами, суждениями и предложениями. Вскорости образовалась сеть, внутри которой вырабатывались и обсуждались различные версии прошлого края. Все без исключения лица, занятые этой деятельностью, действовали бескорыстно: их собственное дворянство было вне подозрений, а побудительными мотивами стали нужды «милой отчизны» и право называться ее верными сыновьями. Как писал в письме к полтавскому губернскому маршалу Михаилу Милорадовичу Тимофей Калинский, «беспристрастное к отечеству поревнование, а паче унижение наших отечественных чинов, то и безгласного поощряет быть гласным, а потому и заставляет пророческим и апостольским духом говорить правду»[207].

Наши знания об этой среде, а также вышедших из нее текстах мало продвинулись со времен известной работы Дмитрия Миллера[208]. Ценным дополнением к его очерку является книга Владимира Свербигуза, в приложениях издавшего некоторые известные и неопубликованные «записки», а также диссертация Леонтия Дячука[209]. К сожалению, сохранившиеся и опубликованные тексты записок — лишь верхушка айсберга, конечные продукты интенсивной деятельности. Утрачена значительная часть материалов, могущая документировать скрытый от глаз процесс выработки мнений, их обсуждения и согласования. Уже Миллер в 1890-х годах сетовал на утрату некогда богатых частных собраний малороссийского дворянства. Впрочем, даже то немногое, что уцелело к концу XIX века, позволило ему воссоздать историю противостояния украинского дворянства и правительства с достаточной достоверностью.

Попытаемся кратко набросать общий контур событий.

Новые положения Герольдия огласила в 1805 году: украинские чины сотенных и полковых старшин не должны признаваться основанием для предоставления дворянства. Но новое направление в Малороссии уже угадывали задолго до этого. Еще в 1804 году черниговский генеральный судья Роман Маркович составил и подал генерал-губернатору князю Александру Куракину свою записку под названием «Замечания о правах малороссийского дворянства»[210]. Эта частная инициатива не возымела действия, и в следующем 1805 году Тимофей Калинский представил на суд дворянского собрания Черниговской губернии «мнение о малороссийских чинах и о их преимуществе». В январе 1806 года черниговское дворянство собралось для выборов. Зачитывались официальные указы и в ответ — записки, подготовленные «патриотами». После обсуждения было решено обратиться к генерал-губернатору князю Куракину с просьбой ходатайствовать перед властями. Предводитель дворянства составил петицию (очевидно, основанную на ранее подготовленной записке Марковича). Как полагал Миллер, эта петиция не осталась единственной в своем роде. В последующие годы черниговское дворянство, вероятно, составило еще несколько подобных. Была избрана особая комиссия для составления новой версии, и в 1809 году князю Куракину направлена еще одна петиция дворян Черниговской губернии.

Между тем дворянство другой малороссийской губернии, Полтавской, также высказало свое мнение. Обсуждение вопроса началось еще в бытность (1802–1805) губернским маршалом С. М. Кочубея (автора нескольких меморандумов об Украине[211], но, разумеется, прежде всего известного как издатель знаменитой «Энеиды» Ивана Котляревского), продолжалось во время каденции М. Милорадовича, но только во время предводительства Василия Чарныша (1809–1812) полтавское дворянство, наконец, сформулировало свою позицию. Главными действующими лицами здесь были Василий Полетика, Адриан Чепа, Тимофей Калинский, Милорадович и Чарныш. Их коллективными усилиями было составлено несколько записок.

Став губернским предводителем, Милорадович начал подыскивать компетентных людей в Полтавской губернии и за ее пределами. Он обратился к знакомцу, Роману Марковичу, уже писавшему на интересовавшую всех тему. Через него Милорадович познакомился с Калинским, пославшим собственную записку о малороссийских чинах и согласившимся собирать для Милорадовича исторические материалы. Калинский вступил с Милорадовичем в переписку (одна из копий носит название «Переписка между патриотами сего края для общей пользы») и, наконец, в 1808 году составил расширенную версию своей записки. В том же году роменский уездный предводитель Василий Полетика пишет собственную записку[212].

После избрания в 1809 году губернским маршалом задачу подготовить новый меморандум взял на себя Василий Чарныш. Он также обратился к «патриотам» за содействием. Как отмечает Миллер, первый вариант записки распространялся между заинтересованными лицами для исправления и дополнения. Прежде чем попасть к генерал-губернатору, записка долго ходила по рукам. Адриан Чепа, известный местный антикварий, получил копию и снабдил записку обширным историческим комментарием[213]. Ее затем направили Василию Полетике, одобрившему работу Чепы и пославшему ему собственную записку на ту же тему. Вся эта деятельность вызвала интенсивную переписку между Чепой, Чарнышом и Полетикой[214]. Эта переписка сохранилась только фрагментарно. Из случайных ремарок узнаем, что в ней участвовали также Аркадий Ригельман (сын известного историка) и Максим Берлинский, историк Малороссии и исследователь киевских древностей. Материалы к записке, а также собственные варианты документа присылают Василий Ломиковский и Василий Капнист (поэт). Подает собственную записку и Федор Туманский, издатель и любитель старины[215].

В 1809 году вопрос наконец должен был рассматриваться в Санкт-Петербурге. Записка Чарныша была подана императору, поручившему министру юстиции рассмотреть ее и принять решение. Это возбудило большие надежды в Малороссии и привело к очередному всплеску корреспонденции между «патриотами». Увы, их надежды не оправдались и ничего положительного добиться от властей не удалось. Вскоре правительство оказалось занято иными проблемами, затем разразилась война 1812 года, и до 1819 года вопрос так и не был разрешен. Осенью 1819 года полтавский губернский съезд решил обратиться к правительству с новым меморандумом. На этот раз «патриоты» нашли пособника в лице лояльно настроенного генерал-губернатора князя Николая Репнина. Он направил записку дворянства в Петербург, снабдив ее собственным сочувственным предуведомлением. Дело не двинулось. В 1827 году Репнин вновь решительно обращается к властям в Петербурге, разъясняя особенности малороссийских чинов как следствия отличного исторического опыта Малороссии. Его вмешательство привело к неожиданным последствиям: Сенат поручил министру внутренних дел произвести самостоятельное расследование в вопросе о малороссийских чинах. Некто из министерства прочитал опубликованную «Краткую летопись Малой России с 1506 по 1776 год» Василия Рубана (1777), «Историю Малороссии» Дмитрия Бантыша-Каменского и некоторые другие исторические трактаты, а также материалы, предоставленные Репниным[216]. Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы положительно решить дело.

Вопрос рассматривали в Петербурге в 1828,1832 и 1834 годах и окончательно разрешили только в 1835 году.

Даже этот весьма беглый обзор свидетельствует о впечатляющих масштабах, которых достигла сеть «патриотов». Люди, проживавшие в различных концах Малороссии и никогде прежде не встречавшиеся лично, начали искать знакомства, вступать в переписку, обмениваться «мнениями», книгами и рукописями. Вдруг выяснилось, что некоторые лица уже давно, десятилетиями, собирают исторические материалы о прошлом Украины и хорошо знают историю края. Прежде они жили в относительной неизвестности, практически ничего не публиковали (да и негде было), рассматривая собственную деятельность как сугубо частное дело. Теперь — благодаря своим знаниям — они оказались в центре чрезвычайно важной общественной дискуссии, едва ли не лидерами всего движения. Они понимали — и декларировали — свою деятельность как патриотический долг, работу для «общего блага». История из коллекционирования и увлечения переместилась в центр общественного внимания, стала инструментом в борьбе за коллективные права. Даже если у нас остается впечатление, что круг «патриотов» был узок, следует помнить, что их «меморандумы» и «мнения» обсуждались на многолюдных собраниях дворянства, доводились до сведения местных властей. Даже в Петербурге вынуждены были заняться изучением украинской истории.

Для нашей темы, разумеется, наибольший интерес представляет содержание документов, подготовленных в процессе борьбы за дворянство, и образ украинской истории, развитый в них. Нужно сразу же сознаться: это не шедевры исторического письма. Причиной тому, в какой-то мере, ограниченные ресурсы, которыми располагали их авторы — местные собиратели раритетов и любители старины, но не историки, профессионально обученные ремеслу. С другой стороны, сам жанр, в котором вынуждены были работать «патриоты», накладывал существенные ограничения. Их «записки» не были предназначены для исторического чтения. То были официальные position papers, составленные для имперской бюрократии в соответствии с определенными конвенциями. Их задача состояла в том, чтобы донести юридическую позицию, а не предоставить увлекательный отчет о прошлом. «Патриоты» старались быть как можно прагматичнее в формулировании аргументов. Они обсуждали различные правовые документы, изданные имперскими властями в течение XVIII века, их дефекты, прецеденты, ими установленные. Однако, учитывая, что общей стратегией «патриотов» было представить всех, служивших во времена Гетманщины в украинских чинах, как единое сословие, сформировавшееся еще до присоединения к России, без истории было не обойтись.

И в самом деле, история оказывалась если не единственным, то самым действенным оружием. Не в последнюю очередь потому, что историю Украины в Петербурге знали очень плохо, и «патриоты» здесь выбирали поле сражения по собственному усмотрению. Все их записки составлены согласно общему образцу. Они все апеллируют к истокам казачества и привилегиям, полученным от польских королей и подтвержденных московскими царями, когда Богдан Хмельницкий с Войском Запорожским переходил под протекцию России. Они напоминали положения Зборовского трактата с Польшей и последующие «статьи», представленные гетманами и утвержденные царями. Они перечисляли войны, в которых царское правительство прибегало к помощи казаков, и битвы, где те «рыцарски» служили своим суверенам.

Оставаясь по видимости в рамках правового разговора, «патриоты» сумели наполнить его до краев историей, доказываю щей главное положение: польские короли создали казаков как рыцарский военный класс, признавая его шляхтой и обращаясь с ним как с шляхтой. То, разумеется, было по меньшей мере преувеличением.

Тем не менее, Калинский утверждал, что в Малороссии было большое число казаков, чье происхождение восходит к польским шляхетским родам, а Зборовский договор устанавливал, что все казаки, чьи имена были включены в реестр, должны пользоваться правами шляхетства. Во времена Речи Посполитой представители мелкопоместной шляхты были известны как земьяне, а под властью гетманов они стали именоваться казаками. Казаков, следовательно, никак нельзя трактовать как простых солдат, они все — благородного звания, независимо от чинов:

Но если такова степень благородности рядовых казаков, то старшина, конечно же, должна быть приравнена к аристократии, а гетманы были равны князьям. Гетман не просто генерал-фельдмаршал, но

как бы какой владетельный принц, и имя гетманов как существует, то более тысячи лет будет: гетманы Дулеб и Вятко на свои имена целые области имели и к короне ближе других были.

Калинский здесь ссылался на известный летописный рассказ о расселении восточных славян, но в передаче «Синопсиса», где действительно утверждается, будто первые славянские князья имели подле себя гетманов, из которых Радим дал название племени радимичей, Вятко — вятичей, а Дулеб — дулебов. Обладая такой древностью, малороссийские чины не только ни в чем не уступают российским, но очевидно превосходят их.

Похожего мнения держался и Роман Маркович, ведь казацкие старшины к военной власти присоединяли и судебную, следственно, обладали несомненно большим ее объемом, чем просто офицеры. Да к тому же происходило все это

Адриан Чепа также начинает свою «Записку о преимуществах малороссийских чинов» с краткого изложения прошлого Украины:

Он далее утверждает:

Чепа затем детально перечисляет войны и кампании (против татар, турок, поляков, персов, шведов и др.), в которых казаки сражались и приносили жертвы государям. Те, в ответ, признавали их отдельным сословием, приветствовали их рыцарские услуги. Это ли не доказательство коллективного права на дворянство?

Автором, наиболее склонным к историческим аргументам, был Василий Полетика. Предрасположенность оказалась наследственной: он был сыном Григория Андреевича Полетики, великого собирателя исторических материалов, среди них и большого числа летописей, чьим собранием пользовался великий Август Шлецер. «Записка о начале, происхождении и достоинстве малороссийского дворянства» Василия Полетики представляет собой довольно эрудированное обсуждение украинской истории, несколько приспособленное для нужд момента.

Полетика начинает свою записку с утверждения, что несправедливое решение Герольдии вообще проистекает исключительно от незнания украинской истории, заблуждения правительства относительно характера ее общества. Малороссия пользовалась особыми правами, привилегиями и свободами, которые были ее историческим наследием, полученным во времена польского владычества (подробно перечислены привилегии, выданные польскими королями). Признание этих прав и свобод было главным условием приема казаками московской протекции (следует длинный список подтверждений, изданных после 1654 года).

«Сказавши о таковом праве малороссийских чиновников на благородное достоинство, надобно сказать как о начале оного, так и доказать то с ясностью, что оно им неотъемлемо принадлежит и, следовательно, хотя слегка коснуться малороссийской истории»[221]. Древнейшая история у Полетики довольно своеобразна. Малороссийская история начинается после «владения татарского», когда бывшие княжества киевское, черниговское и переяславское, составлявшие собою Малую Россию, перешли под власть Великого княжества Литовского, частью добровольно, частью будучи завоеваны. «С того самого времени Малая Россия осталась при великом княжестве литовском на тех самых правах и привилегиях, которые имели жители оного княжества»[222]. Эти права подтвердил на специально для того созванном сейме и завоевавший Малую Россию польский король Казимир, а затем — Владислав Ягелло, когда заключалась уния между Польшей и Литвой. Все последующие польские короли уважали и подтверждали права, а при заключении Люблинской унии выдана была даже особая привилегия, где подробно перечислены все права края. С этого времени русское дворянство было представлено в обоих сословиях, правивших республикой: среди сенаторов и среди шляхты.

Со всеми теми правами малороссийский народ и принял протекцию российских царей. То был добровольный союз, подтверждаемый каждым последующим царем. С того времени малороссы были верны престолу, оказывая героические услуги во всех походах против татар, турок, персов, поляков и шведов. Щедрость сердца и мужественный дух передавались из поколения в поколение и стали наследственными чертами малороссов.

Конечно, «патриоты» делали фактические ошибки и даже сознательно извращали доказательства в свою пользу. Им, кроме того, необходимо было писать сжато, и, следовательно, их истории — не более чем наброски общих контуров. Но нам в этих произведениях важны не точность и достоверность, не детализация исторического рассказа, а общий образ истории, который они были в состоянии навязать весьма широким слоям публики. Сходство между записками, иногда доходящее до буквального, не удивительно и не случайно: то был результат интенсивного согласования версий истории, происходившего между 1804 и 1809 годами. История Украины, вышедшая из-под пера «патриотов», оказывалась «короткой» историей: Малороссия была страной, возникшей после монгольского завоевания и развившей особенности своего быта во времена литовского и польского владычества. Малороссийский народ ведет свое происхождение от шляхты польских времен, превратившейся в казаков после присоединения к Московскому государству. Основное внимание в этой истории сосредоточено на войнах казаков против различных врагов в XVII веке и большей части века XVIII. Малороссияне рыцарственны, благородны, верны.

Будучи выстроенным, образ малороссийской истории оказался влиятельным и устойчивым. Меморандумы и «замечания», составленные в конце 1820-х годов, по существу, воспроизводят тот же набор идей. Даже записка, написанная и представленная в 1827 году малороссийским генерал-губернатором Репниным, кажется цитатой из более ранних, объясняя привилегии малороссийского дворянства все тем же уникальным историческим опытом страны[223].

Разумеется, авторы меморандумов излагали ровно столько истории, сколько было полезно для убеждения правительства. Но их начитанность в истории была более глубокой, а ее понимание изобиловало оттенками, не всегда уместными в официальных бумагах.

Некоторые из этих «патриотов» пробовали свои силы в составлении больших произведений на историческую тему. Если эти усилия и приносили какие-то осязаемые плоды, а не были только намерениями, они погибли бесследно. Но из случайных замечаний мы узнаем, что, например, Василий Полетика готовил какую-то историю Малороссии[224]. Полагают, что она либо осталась незавершенной, либо пропала. Адриан Чепа также намекал, что его собирательство исторических раритетов должно послужить основанием для истории, либо им самим написанной, либо кем-то другим по его материалам[225].

Вся эта деятельность преследовала одну цель: добиться признания и быть принятыми. Вопреки намерениям участников, она привела к противоположному результату: укрепляя легитимность своего собственного, отличного от российского, исторического нарратива, «патриоты» только способствовали убеждению в том, что Украина страна иная, с иным народом и непохожим прошлым. Краткий период их «историографических разысканий» важен не только тем, что создал канон понимания малороссийской истории в самой Малороссии, но и тем, что впервые экспортировал этот канон за ее пределы, в имперский центр, сделав его в какой-то мере официальным пониманием истории края.

Если исторические разыскания «патриотов» все же кажутся лишь незначительным примечанием к украинской исторической мысли, следует помнить, что, вероятно, именно из этого умственного движения возникла загадочная «История русов», мистификация и псевдоэпиграф, оказавший чрезвычайно глубокое впечатление на историческое воображение российской публики. Первые документальные сведения о ней происходят из 1820-х годов, а первая рукопись, по сообщениям, была обнаружена в 1828 году[226]. Работы, посвященные поискам авторства «Истории русов», могут составить целую библиотеку. Кажется, в двух малороссийских губерниях не осталось ни одного человека, умевшего читать и писать, которого бы не прочили в ее создатели. Многим проницательным исследователям всегда казалось, что «История русов» выглядит несколько чужеродно в контексте 1820-х годов и, должно быть, возникла ранее. Некоторые (Горленко, Лазаревский) даже предлагали приписать ее одному из наших «патриотов», Василию Полетике. Недавно гипотеза о более раннем происхождении получила дополнительную аргументацию в работе Сергея Плохия[227].

Кто бы ни был истинным автором «Истории русов», заманчиво думать, что она выросла из дискуссий о малороссийском дворянстве. Если это так, то перед нами тот редкостный случай, когда можно наблюдать действие потайных пружин историографии: от изначального внешнего импульса к формированию среды знатоков прошлого, огранке и шлифовке идеи и, наконец, к знаменитому тексту.

По понятным причинам «патриоты» идентифицировали себя с «короткой» версией украинской истории, которая вскоре ляжет в основание романтического видения украинского прошлого и окажется в наибольшей степени ответственна за «национальное пробуждение» XIX века. В ней было все, что так ценил романтизм: героика, жертвенность, благородство духа, кровавые битвы, жестокие притеснения и путь к свободе. Нельзя сказать, что без «короткой» казацкой истории возникновение украинского национализма в XIX веке было невозможно. Вероятно, национальные «будители» нашли бы какие-то иные исторические символы и мифы, хотя и сомнительно, чтоб они оказались бы столь эффектными. «Короткая» история оказалась идеально приспособлена для конвертации в национальный миф. Она почти безупречно выполняла задачи, возлагаемые на национальную историю. Ни одна версия, предложенная впоследствии, не смогла составить ей достойную конкуренцию.

Спор между Михаилом Петровичем Погодиным и Михаилом Александровичем Максимовичем о судьбе средневекового Приднепровья[228] случился так давно — в середине позапрошлого уже столетия, что сегодня мало кто ведает о действительных его причинах; еще меньше обращаются ныне к первоначальной аргументации ученых[229], помня лишь общее впечатление, внушенное позднейшими комментаторами. При этом в «историографической памяти» Украины эта полемика и поныне числится среди важнейших вех, отмечающих становление самостоятельной исторической мысли, а Максимович представляется былинным витязем, который в одиночку отстоял право украинцев[230] считать Киевскую Русь частью собственной истории. Как и с любым событием, которое по тем или иным причинам становится весьма важным для потомков, полемика Погодина и Максимовича уже почти целиком превратилась в миф, вовсе утратив свои реальные очертания. Трансформации этого научно-публицистического спора в героический эпизод, память о котором следует всемерно почитать, немало способствовал и его внешний формат. Ибо взору потомков он стал представляться открытым поединком, из которого, по мнению сторонников Максимовича, украинский ученый вышел безусловным победителем. То была своего рода историографическая битва Давида с Голиафом. Ведь параллели, и в самом деле, напрашиваются сами собой: если Максимович — частное лицо, уединившийся на своем хуторе, знаток прошлого, то Погодин — знаменитость, профессор Московского университета и академик; украинец против россиянина; неофициальная украинская культура vs официозная имперская история. Эти оппозиции прочитываются даже слишком легко.

В российской историографии эта полемика, судя по всему, не оставила сколь-нибудь серьезного следа[231]. Совсем по-другому дело обстоит в украинском лагере[232]. Обмен посланиями между старыми приятелями превратился на страницах учебников в первое публичное столкновение двух соперничающих версий украинской истории, и исходная битва оказалась выиграна украинцами на чужом — историческом — поле боя. Сегодня помнят: если великоросс Погодин отрицал какую бы то ни было языковую или этническую связь современных ему украинцев с Киевской Русью, то украинец Максимович энергично отстаивал понимание ее как составной части украинской истории. Исходя из этого, в позиции Погодина склонны усматривать элементарный рецидив великодержавности, а в аргументах Максимовича — украинский патриотизм. Поскольку вполне очерченные и знакомые идеологические позиции распознать гораздо легче, чем вдаваться в действительную суть спора, то принято считать, что Максимович отстаивал понимание украинской истории как независимой, близкое к тому, которое легло в основу позднейшей схемы М. С. Грушевского (о начале непрерывной истории по сути Украины прямо с докиевских времен, от антов[233]). Однако, как мы постараемся показать, такое расхожее представление не просто далеко от истины, а прямо противоположно тому, что, собственно, имело место в действительности.

Из-за того, что переписка (и сопутствующие полемические тексты) оказались прочитаны неверно[234], стоит обратиться к ним заново. Для нас это давнее столкновение важно и показательно тем, что наглядно демонстрирует, насколько проблематичной представлялась «Киевская Русь» еще в середине XIX века, каким серьезным вызовом она была для только рождающихся тогда национальных историографий и, наконец, сколь неожиданными оказались российские и украинские ответы на этот вызов.

В 1856 году Погодин опубликовал написанную в виде послания Измаилу Срезневскому статью[235]. В ней ученый предлагал, как ему казалось, удовлетворительную разгадку тому историческому парадоксу, который в середине XIX века — после «открытия Украины»! — уже нельзя было не принимать во внимание. Парадокс этот, коротко говоря, состоял в том, что древнейшие события российской истории разворачивались главным образом на юге Руси (близ Киева, Чернигова, Переяслава) — там, где историки поколения Погодина уже определенно помещали украинцев. При этом малороссы по всем признакам представляли для них отдельный народ, который свои традиции — историческую, фольклорную, языковую — никак не связывал с Киевской Русью. И это не казалось заблуждением: видные филологи того времени, в частности Срезневский (как признанный знаток русского и украинского наследия), также утверждали, что в текстах древнерусских памятников признаков современного украинского языка не обнаруживается. Собственные наблюдения Погодина убедили его в том, что древнерусская княжеская традиция не принадлежит малороссийской истории, что украинский фольклор не сохранил, например, былин, где главными персонажами были бы деятели домонгольского киевского периода, напротив — украинские думы повествуют прежде всего о недавней истории казачества.

Как быть с этим очевидным противоречием? Что же на самом деле случилось? Ведь что-то должно было произойти, чтобы Киевская Русь изменилась бы столь неузнаваемо и превратилась в Украину. Так называемая «погодинская теория», которая стала результатом вышеозначенных раздумий над историческими судьбами народов Восточной Европы, оспаривалась впоследствии каждым новым поколением украинских историков. В конечном счете в ней стали видеть лишь наивную в научном плане, но идеологически опасную диверсию против украинской истории. Попробуем, однако, разобраться в логике рассуждений российского исследователя.

История, как уже мыслил ее Погодин (поскольку его взгляды формировались под влиянием немецкой философии, особенно Шеллинга и отчасти Гегеля), в значительной мере является творением «народного духа», ее облик определяет народ. Истории тем и различаются, что принадлежат разным народам. И если историк видит перед собой две разных истории, значит, и создали их два различных народа. Поэтому последовательный ученый должен додумать эту идею до конца и обнаружить в прошлом такие перемены этнического состава, которые и привели к наблюдаемому ныне положению дел.

Способ разрешения проблемы, предлагаемый Погодиным, состоял в допущении, что в древние времена территория Южной Руси была заселена великороссами. Именно они заложили на этих землях начало истории, которая позднее найдет свое продолжение в истории владимиро-суздальской, а еще позднее — московской. Великороссы же и создали (еще оставаясь на юге) ту культуру и литературу, непосредственными наследниками которой станет затем Северная Русь и, в конечном итоге, Великороссия. Этим «южным» по происхождению великороссам принадлежит и тот тип государственной традиции (княжеской), из которой вырастет Московское великое княжество, а впоследствии и царство Московское.

Такое «перемещение» истории и всевозможных феноменов прошлого можно объяснить только миграцией — массовой, почти поголовной — той народности, которая, покидая края своего первоначального проживания, унесла с собой все, что ей принадлежало: язык, письменность и литературу, фольклор, политические традиции и институты. Лишь один период восточноевропейской истории мог стать эпохой подобного библейского исхода — монгольское завоевание середины XIII столетия. Монголо-татары, устроив на юге Руси разгром чрезвычайных масштабов, спалив дотла и разрушив ее главные города, уничтожив физически или забрав в плен значительную часть населения и установив суровый карательный режим, принудили уцелевших жителей юга массово переселяться в более безопасные районы Северной Руси. Ведь там все-таки сохранилась власть князей, в лесах при случае можно было переждать очередные набеги, на севере оказались восстановлены (или не в такой степени понесли урон) города. Известия о «Руськой земле» (то есть Киеве, Чернигове, Переяславе) надолго исчезают со страниц русских летописей, начиная с середины XIII века, и такое отсутствие информации должно было свидетельствовать о прекращении исторического процесса на этой территории.

Опустевшие в послемонгольские времена земли, по мысли Погодина, были заселены новым народом — выходцами из менее пострадавших от монголо-татар западных земель («с Карпат»). Этот новый этнос, заняв бывшую территорию великороссов, стал творцом иной истории, украинской, которая, следовательно, не имеет непосредственной преемственной связи с событиями периода Киевской Руси:

Следовательно, возникновение новой народности — казацкой — Погодин объяснял приблизительно так же, как двумя поколениями позднее станет описывать происхождение великороссов Михаил Грушевский, — а именно смешением, метисацией. Погодин набрасывал свою теорию широкими мазками, не вдаваясь в детали и допуская оговорки, однако главные ее положения сам считал «достоверными»:

Статья Погодина была написана еще в 1851 году, за пять лет до ее публикации. Именно обстоятельства периода, когда зарождались идеи Погодина, обуславливали и общую реакцию на выступление историка, в частности отзыв Максимовича. Отклик этот был принципиально отличным от той интерпретации «длинной» украинской истории, которую впоследствии полемически обнародует Грушевский и которая потом задним числом закрепится за Максимовичем[238]. Именно появившийся почти полвека спустя обзор Грушевского, для которого любая «укороченная» история Украины была «ненаучной», обозначил положительных и отрицательных персонажей дискуссии и превратил Погодина в антиукраинца, а Максимовича — в защитника украинского дела. Грушевский писал в эпоху национализма и едва ли правильно понимал (даже если и пытался) мотивы и аргументацию как Погодина, так и Максимовича. Для Грушевского оказалось достаточно обозначить позиции: в то время как Погодин отрицал киево-русское прошлое украинцев, Максимович на нем настаивал.

По каким соображениям делал это московский профессор и почему оппонировал ему малороссийский ученый, Грушевского не интересовало.

Между тем роли спорщиков стоило бы поменять на противоположные. Именно позиция Погодина была, как выясняется, проукраинской, тогда как его оппонент Максимович защищал право малороссов на наследие Киевской Руси, принципиально не выделяя украинскую историю как самостоятельную. Погодин писал свою статью после российского «открытия Украины». Великорусские путешественники уже не раз посещали Малороссию и опубликовали целый ряд соответствующих путевых заметок. К тому времени был описан общий характер малороссов, изданы сборники народных песен и дум, с энтузиазмом прочитаны малороссийские повести Гоголя. Уже оставила свой след в российской мысли ходившая в списках анонимная «История русов», и в 1846 году, за пять лет до написания статьи Погодина, ее наконец опубликовали в Москве. Словом, великорусская публика уже была вполне осведомлена, что малороссы представляют собой отдельный и вполне любезный, покладистый народ.

Конец 1840-х — начало 1850-х годов приходится, как известно, на эпоху Николая I и воспринимается как время реакции во всех без исключения сторонах культурной и общественной жизни. Эта эпоха была, однако, гораздо более сложной; и по отношению к украинцам государство порой демонстрировало весьма значительную толерантность.

Члены Кирилло-мефодиевского общества, сурово наказанные властями, воспринимались как потенциально опасные вовсе не из-за украинофильских мотивов своих трудов, а из-за славянофильской идеи будущей конфедерации народов, которая подрывала и внешнеполитический статус-кво, и легитомность европейских монархий[239]. С 1833 года, правда, существовала официальная формула «православие, самодержавие, народность», но даже она оставляла для «народности» еще довольно широкие границы толкования, при условии неукоснительного соблюдения первых двух принципов[240]. Иногда с Уваровым ошибочно связывают рождение официального российского национализма, который будто бы отрицал право других славянских народов империи претендовать на свою отдельную культуру и историю[241].

В действительности такие попытки «национализации» империи станут характерными, скорее, для эпохи императора Александра III.

(Укажем в скобках, что языковой вопрос в то время еще не связывался с имперской лояльностью[242]. Сам Сергей Семенович Уваров, творец формулы «официальной народности», например, по отзыву Ивана Снегирёва (1832), «по-немецки говорил хорошо, а в русском затруднялся»[243]; другой знаменитый патриот того времени, фактически организовавший и финансировавший все изучение российских древностей — граф Н. П. Румянцев, как позднее вспоминал Елпидифор Барсов, был человеком «французского воспитания, не вполне владел русским языком и даже писал с ошибками»[244].)

Империя, которой управлял Николай I, оставалась в значительной мере династическим государством, где связь между различными ее частями обуславливалась не единством нации, а лояльностью подданных и исторической последовательностью присоединения провинций. Соответственно, в 1830-1840-е годы еще не сложилось представления о единой имперской истории, которая не допускала бы локальных исторических нарративов или исключала бы их возникновение. Напротив, создание таких историй считалось делом вполне верноподданническим и патриотическим. Никакой угрозы в них еще не видят: первое издание «Истории Малой Руси» Дмитрия Бантыш-Каменского читают великие княжны, а новое издание книги автору было позволено (1830) посвятить самому императору.

Польское восстание 1830 года лишь способствовало благосклонному отношению властей к каким-либо историческим сочинениям, которые «отвоевывали» бы территорию Юго-Западной Руси, освобождая ее из-под власти польской истории в минувшем и от польского влияния в настоящем. Украинцев в этом деле рассматривают как очевидных союзников, и правительство финансирует целый ряд научных, просветительских, общественных и издательских институций, в том числе таких, которые призваны содействовать поискам местных древностей, изучению истории края и в целом — должны выявлять русский облик края и исторические права на него русской истории.

Погодин пишет свою статью в 1851 году, а публикует в 1856-м уже при новом императоре, начало царствования которого ознаменовалось существенной либерализацией. С другой стороны, пишет он и до Валуевского циркуляра 1863 года, и до Эмского указа 1876 года, жестко ограничивших и права украинского языка, и деятельность местных патриотов. Но пока Малороссия легитимно признана как нечто своеобразное и должна иметь свою историю (в рамках империи), подобно тому, как свою историю имеют Польша и Финляндия. В этом смысле очень характерно звучит высказывание члена Главного управления по делам печати цензора Муханова, который в 1861 году специально отмечал по поводу малороссийской истории:

Погодин — славянофил. Для него отрицать существование малороссов и их истории невозможно; наоборот, он считает, что малороссийский народ «носит все признаки самобытного племени». Такое убеждение было присуще и прочим славянофилам во времена создания погодинской статьи. Так, например, Юрий Самарин написал в 1850 году в Киеве в своем дневнике:

История и политика в это время еще не воспринимаются как нечто единое. Можно последовательно утверждать отдельность своей или чужой истории и не делать из этого никаких политических выводов на будущее. В 1845 году Погодин утверждал, что между великороссами и украинцами существует значительная разница с этнической точки зрения:

Следовательно, он был готов идти, достаточно далеко, возможно даже дальше самих украинцев, в признании малороссов народом, отдельным от россиян. Но если они существуют, то должны обладать и своей историей. Проблемой для Погодина остаются ее истоки. Когда начинается малороссийская история, если она отлична от великорусской? Ведь ясно, что не в Киевской Руси, поскольку место тут уже занято. Значит, начинается она тогда, когда малороссы появляются как заметная этническая или историческая группа. К чему бы ни обращался российский историк, везде он мог найти лишь единственную версию ответа: во времена после монголо-татарского нашествия.

При том же Погодин был вправе рассчитывать и, вероятно, действительно рассчитывал на сочувственный прием среди малороссов. Это ведь они не связывали свой фольклор, язык, а также свою историческую память с эпохой Киевской Руси. Это ведь они с начала XVIII в. создавали все новые и новые исторические произведения, где история Украины была отождествлена с историей «казацкого народа», а этническое происхождение этого последнего выводилось из степных хазар. Практически все опубликованные к тому времени истории Малороссии строились вокруг «казацкого мифа», а принадлежность к «рыцарскому сословию» казаков еще в 1810-1820-х годах была для малороссийской шляхты главным аргументом в обосновании своего особого положения среди российского дворянства[247].

Погодин немного опоздал. Его взгляды могли бы полностью разделить украинские историки предыдущего поколения, для которых прошлое Малороссии существовало только как прошлое казацкое. Он не заметил, а может, и не знал, что в самой Малороссии постепенно начинают присваивать древнее прошлое этого края (и времена Киевской Руси особенно) как часть исторического опыта украинцев. В этом заключался один из парадоксальных уроков официального поощрения занятий местной историей, древностями и фольклором после подавления польского восстания. К концу 1850-х — началу 1860-х годов образованные люди с украинским самосознанием начали ощущать себя хозяевами уже не только своей территории, но и всей той истории, которая разворачивалась на ней на протяжении минувших веков.

Как ответил Максимович на «теорию» Погодина? В поисках доказательств своей гипотезы московский историк имел неосторожность ступить на поле филологии, где Максимович — даром что по образованию был ботаником — считал себя специалистом. Погодин допускал, что церковнославянский язык, на котором были написаны все памятники Киевской Руси, был языком не только книг, но и живой речи, на которой говорили на Руси в древности. Эту речь он считал наиболее близкой к русскому языку, который решительно отделял от языка украинского. В результате у московского историка выходило, что киевские памятники, написанные церковнославянским языком, принадлежали великороссам.

Именно эти положения стали предметом критического разбора в «Филологических письмах» Максимовича Погодину, опубликованных в славянофильском журнале «Русская беседа» в 1856 году. Максимович довольно спокойно разъяснял Погодину, что церковнославянский язык, по мнению Йозефа Добровского, Ернея Копитара и Осипа Бодянского (общего их хорошего знакомого по Московскому университету), принадлежал к группе южнославянских языков, и если когда-либо был языком живой речи, то только у славян на Балканах. Однако утверждение существенной разницы между великорусским и малорусским языками вызвало у Максимовича весьма эмоциональную реакцию:

Правда, сам Срезневский, как стало известно Максимовичу из статьи Погодина, склонялся к мысли, что до монголо-татарского нашествия на всей Руси существовал один общий язык, а южнорусские особенности возникли позже. Это, по мнению Максимовича, также было неверно, но все же лучше полного разделения русского и украинского языков:

Очевидно, что Максимович был готов идти на уступки, но лишь в одном направлении — сближения двух народов. В последующих письмах Максимович стремился продемонстрировать Погодину, что украинский фольклор все-таки сохранил память о временах Владимира Святославича, а летописи содержат спорадические вкрапления «южнорусской» живой речи, и, наконец, сам этот «южнорусский» (малороссийский) язык уже существовал в Киевской Руси. Все это для Максимовича должно было означать не раздельность историй двух народов, чьи языки сформировались так рано, а напротив — неразрывное единство их общей истории. То, что малороссы уже существовали до монголо-татарского нашествия, означало для Максимовича лишнее доказательство принципиальной невозможности разделения истории, которая сплела судьбы двух народов с самых давних времен.

Погодин, разумеется, отвечал на это письмами, которые публиковал на страницах той же «Русской беседы», и дважды ему возражал в своих посланиях Максимович. Наконец, вероятно, утомившись от спора и стремясь положить ему конец («пора нам прекратить наш спор в „Русской беседе“ хоть перемирием»), Максимович в 1857 году опубликовал последнее письмо Погодину, которое назвал «О мнимом запустении Украины в нашествие Батыево и населении ее новопришлым народом». В нем Максимович стремился подвергнуть тщательному пересмотру «историческую» часть доводов Погодина о запустении Приднепровья и предполагаемом переселении оттуда народа на север. Одновременно, по мысли Максимовича, ему удалось доказать, что никакого упадка земель и переселения не было. Аргументы Погодина были не слишком убедительными, так что с первой частью своей задачи Максимович справился весьма удовлетворительно. Неоспоримых данных о массовой миграции жителей юга Руси в письменных источниках, и в самом деле, не сохранилось, а те немногие, что можно обнаружить, допускают и иные трактовки. Труднее было со второй частью, ибо никаких следов процветания южнорусских земель уже после нашествия в сохранившихся памятниках тоже нет. Вместо доказательств Максимович впадал в патетику:

Вообще же форма, в которой протекала полемика — переписка, — была выбрана очень удачно, однако уровень дискуссии с современной точки зрения представляется весьма дилетантским, и это касается как общих идей, так и конкретных доказательств, которые были призваны эти идеи подкрепить[251]. Ученые, например, всерьез обсуждали, можно ли установить, к чьей именно истории отсылают те или иные летописные свидетельства, основываясь на своем понимании «национального характера» россиян и малороссов (так, Погодин был убежден в этом и относил древнерусских князей к чистейшему типу «великорусского характера»; Максимович же здесь сомневался, но только потому, что «это знание еще такое неопределенное»).

Впрочем, для нашей цели в общем неважно, кто из спорящих имел прав больше или же оба в равной степени ошибались. Нас интересует в первую очередь логика самой аргументации. С каких позиций и почему каждый из них упорно защищал свою точку зрения, так и не признав, хотя бы частично, правоту оппонента?

Аргументы Погодина могли быть наивными или недостаточно доказательными. Но все же общая логика была на его стороне: монголо-татары действительно разрушили и Киев, и Чернигов, и Переяслав. В середине XIII века произошла катастрофа чрезвычайных масштабов, навсегда изменившая ход восточноевропейской истории. То, что когда-то представляло собой центр жизни, где сходились все интересы Руси, самые ее развитые земли, надолго исчезает со страниц летописей, а по сути, так никогда и не возрождается в своих прежних демографических, экономических и политических показателях. Доказывать противоположное — что ничего подобного не было, набеги случались и до и после середины XIII века, а поляне с северянами как обитали по своим селам, так и дожили до XIX столетия — так же невозможно, как и засвидетельствовать факты всеобщей и быстрой миграции населения на север. В чем же тогда суть полемики двух историков? И действительно ли вся эта дискуссия была посвящена лишь середине XIII века? Едва ли столько эмоций вкладывалось бы в академический спор о событиях шестивековой давности. В центре рассматриваемого столкновения была современность. Какой будет украинская история? Что такое украинская история? Когда она начинается? Может ли она существовать как история самостоятельная?

На последний вопрос Погодин отвечал утвердительно, Максимович же давал отрицательный ответ — и не только споря с Погодиным. Невозможность самостоятельной, отдельной украинской истории была его давним убеждением. Он целиком разделял господствующую схему исторического развития Руси-России-Российской империи. Еще в 1837 году он говорил:

Следовательно, Максимович был глубоко и искренне убежден в верности парадигмы «общерусского единства», и любые попытки это единство разорвать, пусть даже и в далеком прошлом, не на шутку задевали его. Позиция Погодина, в противовес этому, выглядит «более украинской». Для Погодина представлялось очевидным, что малороссы обладают как своим собственным этническим обликом в настоящем, так и своей историей, отдельной от российской — еще в недавнем прошлом. Это была «казацкая» история (степная, ориентальная), и ее связь с византийским наследием и образами Киевской Руси выглядела для него достаточно сомнительной. Вместе с тем эта нетождественная российской история разворачивалась именно на тех землях, где обретало свои истоки российское прошлое. Проблема для Погодина состояла в том, чтобы понять, как эта перемена произошла, и зафиксировать тот хронологический промежуток, когда она случилась. Но вообще говоря, он стремился указать на самостоятельные «начала» украинской истории.

Разумеется, не стоит предаваться иллюзиям: Погодин вовсе не ставил перед собой каких-либо украинских патриотических целей, и даже история собственно украинская интересовала его во вторую очередь. Его главная задача состояла в разъединении двух историй, которые он считал отдельными, хотя они к тому времени усилиями многих авторов были уже так тесно переплетены между собой, что это сбивало с толку. Теория Погодина была своеобразной реакцией на парадигму «общерусского единства», которая именно в этот период возникает и утверждается в исторической мысли империи.

Погодин, как не без сарказма напоминал ему Максимович, вынужден был ради новой теории отказаться от своих прежних взглядов. Ведь еще в первой половине 1840-х годов Погодин утверждал, что уже в домонгольский период живые говоры Руси разделялись так же, как и ныне: на (велико)русский, белорусский и малорусский языки. Но под влиянием лингвистов, а также, возможно, домысливая свою «систему» до конца, он отказался от этих идей, поскольку они непременно разбили бы единое наследие Киевской Руси на три отдельных национальных истории.

Тут важным (и, возможно, ключевым) становится «открытие народа», происшедшее буквально на глазах у поколения Погодина. «Народ» стали считать своего рода натуральным носителем любой истории. Не существует истории без соответствующего ей своего «народа», и потому — всякая история «народна», национальна. Тогда уже в значительной мере состоялось российское «открытие Малороссии», и Погодин вовсе не походя пользуется такими клише, как «народный характер» малороссов или их «наибольшая певучесть/напевность» среди всех прочих славян. Открытие Малороссии совместило на одной территории и «казацкий народ», и давние руины Киевской Руси, на которых он слагал уже свои новые песни о запорожцах.

Ход мысли Погодина, таким образом, заключался в следующем: российская история — история великорусского народа. Если эта история начинается далеко на юге, а потом оттуда перемещается на север, это должно означать, что когда-то на юге жил носитель и творец, обладатель этой истории — народ великорусский. Если же со времени «ухода» российской истории с юга там начинает твориться какая-то иная история (малороссийская, украинская, казацкая), значит, на место прежнего пришел другой народ, ответственный за эту новую историю.

Эти выводы (и неважно, верны они или нет) были вполне последовательными. Интересно другое: почему, делая Киев и Переяслав частью великорусской национальной истории, Погодин так легко оставляет этническим украинцам «Карпаты»? Ведь на этих землях также складывалась древнерусская история. Там тоже правили князья (все без исключения «русские по характеру», по мнению Погодина), велось летописание (и все «великорусским» языком), также строили церкви в византийском стиле и, быть может, даже сказывали былины про Владимира Красное Солнышко. А меж тем ни малейшей привязанности к этим территориям московский историк не высказывает, называя их довольно мифично — «Карпаты», объединяя под этим словом и Галицию, и Волынь, и Подолье и именуя тамошних жителей «карпатцами». Явным образом для Погодина (все-таки человека поколения 1830-1840-х годов) Правобережная Украина не совсем сочетается с идеей русской истории. Не потому ли, что на его «философской карте» (проекцией которой для древних времен оказалось разделение Руси на два этнических массива) эти территории, лишь поколением ранее отобранные от Речи Посполитой, все еще числятся «за поляками»? «Русский характер» Юго-Западного края все еще не вполне вырисовался и не совсем утвердился в представлениях тогдашней российской публики. Власти империи в 1840-х годах предпринимают лишь первые шаги в этом направлении[253]. Территории Правобережья — Погодинские «Карпаты» — еще не полностью «свои», эмоциональной связи с ними великороссы еще не успели выработать и ощутить.

Похоже, и Максимович до известной степени разделяет это противопоставление Левобережья Правобережью, когда отдельно упоминает «народ украинский» и «народ волынский и Галицкий», хотя для него они скорее являются региональными разновидностями одной общности. В другом же месте он различает разговорные языки Малороссии и «Червоной Руси», которые, по его мнению, не ближе друг к другу в лингвистическом отношении, чем «наречия» великорусское и белорусское. Тем не менее, он эмоционально откликается на саму гипотезу о переселении «карпатцев» на Левобережье. Стоит отметить, что сам Максимович — левобережный малороссийский помещик. Не совсем понятна нервная реакция Грушевского (через два поколения после Максимовича) на идеи Погодина и их «новое издание» А. И. Соболевским. Грушевский не только связан с Правобережной Украиной жизнью и карьерой: свой резко отрицательный обзор старой и новой полемики по этому вопросу он пишет в галицком Львове (где стал профессором после окончания Киевского университета). Для собственной схемы Грушевского такое переселение не должно было играть существенную роль, поскольку он считал украинскими и Галицию, и Волынь. Более того, по его мысли, центр («нерв») украинской истории переместился из Приднепровья именно в Галицко-Волынское княжество как раз к тому времени, когда Погодин станет переселять оттуда «новый» народ на прежние киевские земли. Так что для Грушевского это должно было бы стать своего рода «внутриукраинской» миграцией. Такие миграции — как и запустение Надднепрянщины — он бестрепетно допускал в более позднее время, но для середины XIII века делал малообъяснимое исключение.

Как считает Алексей Миллер, переписка между Погодиным и Максимовичем была едва ли не «первым разделом Руси»:

Это верно, но лишь отчасти. В рассматриваемой нами полемике удивляет обратное соотношение ролей участников спора. Как правило, зачинателем и активным агентом подобного рода «переделов истории» выступает, так сказать, «слабая» сторона, и обычный сценарий заключается в заявлении претензий на тот или иной сегмент чужого исторического нарратива, который можно или целесообразно отделить и «национализировать» в свою пользу. Сверхзадачей такой реконкисты, отвоевания «отнятого» некогда минувшего является создание своей версии истории, независимой от господствующего нарратива. Именно «слабая» сторона воспринимает идеи общего прошлого как угрозу своей идентичности, тогда как имперские нарративы в целом стремятся к инклюзивному варианту представлений о минувшем. Соответственно, и желание отделиться обычно проявляют сообщества, находящиеся под угрозой — а доминирующие группы по большей части рассматривают свою позицию как объект нападения, скорее отвечая на уже брошенный вызов, чем начиная дискуссию по своему почину.

Судя же по распределению ролей в нашей полемике, где и инициатива, и энергия были явно на стороне Погодина, именно за ним следует закрепить роль «национализатора» истории. Его идеи отражают первые шаги к превращению истории государства Российского в национальную историю (велико)русского народа. Позднейшим интерпретаторам казалось, будто Погодин нападал на украинскую историю. На самом же деле его явно заботило иное: он сам стремился освободиться от традиционного имперского понимания истории. Немного ранее похожую попытку обозначить границы «национальной» истории россиян предпринял Николай Полевой, с близким Погодину ходом мыслей и схожим результатом. Этого, вероятно, не понял Максимович, приняв все за чистую монету и начав выписывать в ответах Погодину цитаты из летописей, отыскивать редкие примеры словоупотреблений и так далее — как будто бы речь шла просто о споре двух любителей древностей. По общему мнению, исторические представления Максимовича так и остались домодерными. Этничность, язык, история все еще существуют для него отдельно, в разных ящиках письменного стола, вовсе не обязательно складываясь в то неразрывное единство, которое придадут этим «трем китам» нации позднейшие идеологи национализма. После «национализации» истории такую форму исторического сознания, которая одновременно утверждала бы древность своего народа и при этом не признавала возможности его отдельной истории, уже довольно трудно себе представить. Погодин начинал догадываться, что всякая история «народна». А Максимович так никогда об этом и не узнал.

До украинской «национализации» древнерусской истории оставалось еще несколько десятилетий. Путь к ней не был ни прямым, ни самоочевидным. В начале 1860-х годов в статьях, опубликованных в петербургском журнале «Основа», Николай Костомаров формулировал идею «двух русских народностей» и соответствующий принцип «федеративного устройства» Руси. Статьи Костомарова, написанные в форме исторических исследований преимущественно о временах Киевской Руси, критиковали и хвалили тогда за иное — за скрытые политические подтексты, которые в 1860 году представлялись достаточно радикальными[255]. Но в плане постижения прошлого высказанные в них мысли и идеи были попыткой одновременно и мыслить украинскую историю как самостоятельную, и не порывать окончательно с тезисом о единстве двух народов.

Когда в 1882 году видный филолог (и человек весьма правых взглядов, в будущем — член Союза русского народа) Алексей Иванович Соболевский прочитал на заседании Исторического общества Нестора-летописца реферат «Как говорили в Киеве в XIV и XV веках», где попытался пересмотреть часть исторических представлений Погодина, ситуация была совершенно иной. Ни власти, ни сами украинцы уже не рассматривали занятия историей как невинное любительство, вроде собирания древностей, или проявления благонамеренного местного патриотизма. Актуальные подтексты и импликации при обращении даже к далекому прошлому теперь специально акцентировались и весьма ясно прочитывались — и не только в ученых собраниях. (Примечательно, что двадцатью годами ранее при обсуждении известного Валуевского циркуляра о запрещении письменного употребления украинского языка министр народного просвещения А. В. Головнин проводил — в прежнем духе — параллель между Малороссией и Финляндией, но в 1863 году для министра внутренних дел Валуева это было уже свидетельством против малороссов[256].) Киевское академическое сообщество восприняло выступление Соболевского как выпад и угрозу для новообретенной исторической идентичности. Десятилетия, прошедшие со времени спора Погодина с Максимовичем, создали новую атмосферу, в которой сам факт громкого публичного обращения к данному вопросу звучал даже бестактно. Профессор Киевского университета историк Владимир Антонович и его единомышленники полагали, что, не предъявляя прямо украинских претензий на наследие Киевской Руси и публикуя «областные» исследования, они де-факто присваивают домонгольскую историю и создают впечатление ее непрерывного продолжения от древнейших времен до сегодняшнего дня. Ход времени и целый ряд «малых» дел должны были содействовать публичному признанию идеи, что вся история юга империи так или иначе является историей Украины (эластичность терминологии, по которой «южнорусское» могло быть и нейтрально-географическим, и национально-украинским определением, этому только способствовала). Но ставить вопрос прямо означало давать на него недвусмысленный ответ — а именно этого, похоже, местные патриоты и пытались избежать. Киевские «украинцы» чувствовали политическую небезопасность и недостаточную академичность своего ответа. Киевские «россияне», похоже, не спешили ставить коллег в неудобное положение. В этой ситуации выступление Соболевского было чем-то неприличным, нарушением негласной договоренности. В том же стиле решили и противостоять этому посягательству[257]. Реферат Соболевского, а также полемику с ним опубликовали, судя по всему, без большой охоты (в сокращенных версиях в «Чтениях в Историческом обществе Нестора-летописца»[258]), а главной отповедью фактически стала статья Антоновича «Киев, его судьба и значение с XIV по XVI столетие»[259], помещенная чуть раньше в первом выпуске новооснованного журнала «Киевская старина».

Автор этой работы не спорил открыто с теми, кто придерживался мнения, будто наследие Киевской Руси считается частью «великорусской истории», а малороссийская история может претендовать исключительно на казацкое прошлое. Антонович вообще не ставил в статье каких-либо «теоретических» вопросов о длительности истории Украины по сравнению с историей ее соседей. Он просто и «наивно» описывал в хронологическом порядке все события, происшедшие в городе и с городом от княжеских времен до периода Речи Посполитой. И все же само течение рассказа оставляло впечатление непрерывности, а тот факт, что Антонович довел свое изложение лишь до второй половины XVI века, позволило предположить и дальнейшее направление истории Киева — через разные периоды существования Великого княжества Литовского до времен казацких.

Антонович, несомненно, мыслил уже в национальных категориях. Но позиция Максимовича в старом споре казалась ему более близкой. Возможно, он не понимал мотивов Максимовича или не слишком над ними задумывался. Но общее умонастроение к тому времени уже побуждало исследователей конструировать «длинную» историю украинцев. Чтобы быть конкурентоспособной, эта «длинная» история должна быть по крайней мере сопоставимой по протяженности с историей российской. Стратегии тут были разными и довольно изощренными. Так, Антонович давал своим ученикам темы исследований по древнерусской истории, но неизменно в «региональном» формате, о прошлом какой-нибудь из южнорусских земель[260]. И в своей совокупности они рано или поздно должны были произвести впечатление о существовании какой-то отдельной «южнорусской» истории, вначале как самостоятельной области исследования, а потом — и как отдельного прошлого. Кроме того, все эти работы, за очень малым исключением, по своим хронологическим рамкам выходили за роковой рубеж середины XIII века (которым традиционно заканчивалось изучение Киевской Руси) и включали в себя события XIV столетия[261].

Михаил Грушевский уже не чувствовал ограничений, стеснявших мировоззрение его учителя. У него украинская история, которой всецело принадлежало Киевское государство, не только была сопоставима с историей великорусской, но даже значительно превышала ее по протяженности. Великороссы, по мнению Грушевского, появились в результате славянской колонизации Волжско-Окского междуречья путем смешения с тамошними финно-угорскими обитателями. Произошло это на протяжении нескольких десятилетий на рубеже веков — с конца XI до начала XII столетия; следовательно, раньше этого времени говорить о национальной истории великороссов бессмысленно.

И тут стоит напомнить про идею, которую отстаивал — как раз по отношению к украинцам — Погодин: смешение рас как фактор рождения новой народности. Схема Грушевского, таким образом, была схемой Погодина «наизнанку».

В свое время Жюль Мишле считал, что из европейских стран лишь Франция имеет «полную» историю, поскольку располагает необходимой глубиной, начинаясь непосредственно от римских времен. Истории Италии как целостному процессу, по мнению Мишле, недостает нескольких последних столетий, а истории Англии — начала. Следовательно, в XIX веке «полнота» в смысле длительности представлялась необходимым условием написания национальной истории. «Короткая» история проигрывала соревнование еще до его начала. Свой «Рим» украинская история могла получить, лишь предъявив права на Киевскую Русь. Любопытный парадокс состоит в том, что украинские историки сделали это с помощью идей Максимовича, впервые высказанных ради опровержения тезиса о существовании отдельной национальной истории украинцев.

Critical Review, журнал 57

Eclectic Review, журнал 59

master narrative 12

авары 145

Австралия 53

Австро-Венгерская империя 18 Азия 18

Азов, крепость 98

Айзнер, Роберт 59

Академия наук 33,34

Акрополь 59

Александр III, император 216

Александр I, император 155

Александр Николаевич, великий князь 155, 156

Алексей Михайлович, царь 84

Альта, р. 87, 88, 90–92

Амазонка, р. 16

Америка 49, 53, 105

Англия 51, 52, 57, 59, 235

Андерсон, Бенедикт 16, 66, 68

Андрей, апостол 169

     крест св. Андрея 173

Андрей Боголюбский, князь 171

Андрей Юрьевич, князь 171

Андрияшев, Александр 234

Анненков, Александр 154

Антонович, Владимир 24, 232-234

     «Киев, его судьба и значение с XIV по XVI столетие» 233

Антоновский, Михаил 118, 119, 121

Апостол, Даниил 98

Армстронг, Джон 43, 44

Артур, легендарный король 16

Аскольд, легендарный князь 145, 164

Аттика, п-ов 59

Аустерлиц, г. 17

Афины, г. 59

Багалей, Дмитрий 234

Байрон, Джордж 58,59

Балканы, п-ов 18,6о, 222

Балта, г. 126,127

Бантыш-Каменский, Дмитрий 72, 147, 149, 150, 194, 218

     «История Малой России»147, 149, 194, 218

     «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию» 72,149

Барсов, Елпидифор 217

Батурин, г. 86, 99, 100

Батуринские статьи 91

Батый, хан 93, 142

Безбородко, Илья 93, 114, 157

Бекетов, Владимир 219

Белая Вежа, г. 145

Белгород, г. 80

Белозерск, г. 83

Белоруссия 129,187

Белоцерковка, с. 98

Белоцерковский полк 98

Бельского хроника 138

Беркхофер, Роберт 12

Берлинский, Максим 170, 173, 193

Бовуа, Даниэль 228

Богуслав, г. 126

Бодянский, Осип 221

Болгария 130,131

«Большой тур» (путешествия в Европу) 51, 52, 55, 72

Боплан, Гийом Левассер де «Описание Украины» 77

Борзна, г. 86

Борис, князь 90,91

Борисовка, с. 90

Бороздин, Константин 83,95, 158, 173

Браун, Эдвард 53

Брестская уния 1596 года 138

Британский музей 57

Брюховецкий, Иван 90, 91

Буковина 208

Бутович, Григорий 90,91

Бюффон, Жорж-Луи Леклерк де 119

Валуев, Петр 232

Валуевский циркуляр 1863 года 218, 232

Варвара, св. 154

Варшавское восстание (1944) 17

варяги 216

Васильков, г. 124, 126

Великобритания 56

Величко летопись 144

Венгрия 131

Венелин, Луца 130, 131

Вестерфельд, Авраам ван 161

Вигель, Филипп 74, 125, 153

Винкельман, Иоганн 106

Владимир, г. 35, 79, 162, 166

Владимир Мономах, князь 90,

Владимиро-Суздальское княжество 38

Владимир Святославич, князь 38, 89, 91, 131, 140–142, 144, 148, 157, 163, 166, 168, 222, 227

     мощи 172

     саркофаг 172

Владимирская губерния 92

Владимирское княжение 41

Владислав II Ягелло, польский король 199

война 1812 года 193

Войско Запорожское 195

Волга, р. 155

Волго-Окское междуречье 36, 235

Вологда, г. 83

Волок, г. 170

Волынская губерния 217

Волынь 65, 66, 71, 126, 127, 132, 213, 224, 228, 229

Вольтер 22, 101, 169

Ворскла, р. 89

Воскресенский монастырь 170

Восток

     Ближний 53

     Дальний 60

Вторая мировая война 17

Вулф, Ларри 54

Вышгород, г. 174

вятичи 197

Вятка, г. 83

Галиция 24, 66, 71, 131, 155, 208, 213, 228, 229

Галицко-Волынская летопись 38-41

Галицко-Волынское княжество 38, 39, 41, 229

Галич, г. 224

Гамалии, семья 145

Гегель, Георг 18, 212

Гедимин, князь 149, 223

Георги, Иоганн Готлиб 118,119,121

     «Описание всех обитающих в Российском государстве народов» 119,121

Гердер, Иоганн 22

Геркуланум, г. 52,159

Германия 18,119

германцы 130

Герольдмейстерская контора 183,186,191,198

Гетманщина 71, 75, 99, 114, 123, 126, 132, 144, 182–185, 195

Гильденштедт, Иоганн 77

Главное управление по делам печати 218, 219

Глаголев, Андрей 72, 75, 84–86, 102, 104, 126–128, 155, 156, 166

     «Записки русского путешественника» 72

Глеб, князь 90

Глухов, г. 82,114

Гнедич, Николай 21

Гоголь, Николай 98, 116, 147, 174, 179, 215

     «Взгляд на составление Малороссии» 116

     «Мертвые души» 179

Голландия 169

Головнин, Александр 232

Голтва, р. 89

Голубовский, Петр 234

Гомер 96

Горленко, Василий 202

Городище, г. 170

Готическое общество 22

Грабянка, Григорий 145

     летопись Грабянки 144–146, 148

греки 56, 57, 97, 106

Греция 55–59, 70, 74, 96, 105, 106, 133

     филэллинизм 57

Грибоедов, Александр 167,168

Гримм, Мельхиор 159,169

Грушевский, Михаил 12–15,17, 24-28, 30–45, 143, 208, 210, 213–215, 229, 234, 235

     возвращение на Украину в 1923 г. 42

     «История Украины-Руси» 12, 25,26,34,38,42–45,208

     «Очерк истории Киевской земли» 40

     схема Грушевского 12–18, 25, 33, 35

гунны 130,145

Гун, Отто фон 72,77,89,117,123, 156,163,168

     «Поверхностные замечания по дороге от Москвы до Малороссии» 72

Густинская летопись 139

гэльский язык 107

Дарвин, Чарльз 29, 30

Дашкевич, Николай 234

Десна, р. 93, 123

Джеймс Стюарт, шотландский король 107

Дикое поле 127

Дир, легендарный князь 145

Днепр, р. 65, 75, 120, 125, 132, 154, 166, 167, 175

Добровский, Йозеф 221

Долгорукая, Наталья (игуменья Нектария)79

Долгоруков, Иван 72, 79, 80, 82, 83, 85, 91, 93, 96, 99, 100, 103-105, 109, 110, 126, 156, 157, 162, 164–166, 168

     «Путешествие в Киев» 72

     «Славны бубны за горами, или Путешествие мое кое-куда» 72

Долгоруков, Юрий Алексеевич 90

Долобское, оз. 95

Дон, р. 155

Дорошенко, Петр 100

Дубно, г. 127

дулебы 197

Духинский, Франциск 37

Дячук, Леонтий 190

Евгений (Болховитинов), митрополит 156,172

Еводия, панегирик 91

евреи 124,126

Европа

     Восточная 38, 40, 54, 60, 64, 211

     восточноевропейское летописание 38

     династические и национальные государства 18

     интерес к народу 22

     ментальное картографирование 54

     мода на античность 57

     мода на путешествия 51, 54, 55

     открытие народа 107, 110

     расширение территории понятия 60, 72

     становление национальных историй 14, 15

Екатерина II, императрица 159, 160, 169

     «Путешествие ея императорского величества в полуденный край России, предприемлемое в 1787 году» 159

Екатеринославская губерния 97

Ермолаев, Александр 72, 83, 89, 92, 94, 95, 97, 158, 165, 174

Желиборский, Арсений 91

Женева, г. 169

Житомир, г. 84

Жуковский, Василий 174

«Журнал Министерства народного просвещения» 116

«Замечания до Малой России принадлежащие», анонимный трактат 185

Замойская академия 91

Западная Римская империя 41

Зборовский договор 195, 196

Златополь, г. 127

Золотча, р. 95

Зуев, Василий

     «Путешественные записки Василья Зуева по пути из Санкт Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 годах» 72

Иванов, Петр 234

Игорь, князь 145

Иерусалим, г. 155,175

Измайлов, Владимир 72,77,133

     «Сентиментальное путешествие в южную Россию» 72

Израиль 17

Ипатьевская летопись 38,39,138

Искра, Иван (полковник) 98

Историческое общество Нестора-летописца 231

«История русов» 147, 148, 149, 150, 201, 202, 215

Италия 51, 52, 55, 56, 59, 72, 73, 119, 133, 168, 169, 235

Кавказ 170

     Северный 60

казаки 65, 75, 111, 144, 145, 183, 195, 196, 200, 220

казацкое летописание 143,144

Казимир IV Ягеллон, польський король 120,199

Калайдович, Константин 170

«Калевала», эпос 23

 Калиновский, Григорий 122

     «Описание свадебных украинских простонародных обрядов в Малой России…» 122

Калинский, Тимофей 189, 191, 192, 196, 197

     «Переписка между патриотами сего края для общей пользы» 192

Кальнофойский, Афанасий 139, 140

     «Тератургима» 139

Канев, г. 125

Капнист, Василий (поэт) 97,193 

Карамзин, Николай 33, 49, 61, 129,130

     «История государства Российского» 26, 49, 50, 69, 130

     «Письма русского путешественника» 61

Карл XII, шведский король 100, 153

Карпаты 109,213,227,228

Киев, г. 3, 33, 37, 38, 69, 75, 78, 79, 84, 85, 91–93, 97, 124–126, 131, 139, 142, 145, 148, 153–176, 181, 211, 213, 214, 217, 219, 224, 225, 227, 234

     Андреевская гора 175

     Андреевская церковь 155, 174

     Аскольдова могила 162,164

     Братский монастырь 157

     Георгиевская церковь 162

     Десятинная церковь 139, 140,141,163,164,165,166, 172

     Замковая гора 175

     Золотые ворота 161,162,173

     Ильинская церковь 173

     Ирининская церковь 173

     Китаевская пустынь 171

     Кожемяки, урочище 174

     Крещатик 167

     Кудрявец, урочище 174

     Михайловский монастырь 154,155,157

     могила Дира 173

     Николаевский собор 157

     Никольский монастырь 164

     Ольгин град 174

     Печерский монастырь 171

     святого Николая, церковь 140,162

     Святых апостолов на Берестове, церковь 141

     Софийский собор 140, 141, 142, 155, 157, 163, 165, 168

     Солнцевская реставрация 142

     Спаса на Берестове, собор 140, 141, 164

     Трехсвятительская (Васильевская) церковь 140, 141, 164, 165

     Уздыхальница, гора 175

Киевская археографическая комиссия 90,131

Киевская губерния 126, 217

Киевская летопись 39,40

Киевская митрополия 142

Киевская Русь 12, 33, 34, 38, 42, 43, 45, 62, 69, 70, 71, 87, 107, 132, 137, 139, 140, 142, 143, 145, 146, 148–150, 159, 166, 176, 208, 210-213, 215, 220–223, 226, 227, 231-235

     борьба историографий 11

     метисация населения 36

     монголо-татарское нашествие 40, 200, 212, 220, 222, 223

«Киевская старина», журнал 233

Киевский университет св. Владимира 24, 229, 232

Киевский учебный округ 131

Кирилло-мефодиевское общество 215

Ключевский, Василий 33,44,62

     Курс русской истории 62

Когут, Зенон 62

Козицкий, Григорий

     «Краткие географические, политические и исторические известия о Малой России» 122

Колизей 51

Колумб, Христофор 49

Конисский, Григорий 147

Константин Багрянородный, визант. император 92

Константинополь, г. 57, 69

Контрреформация 141

Копистенский, Захария 138

     «Палинодия» 138

Копитар, Ерней 221

Королевский Медицинский коллегиум (Англия) 53

Королевское общество (Англия) 53

Корсаков, Дмитрий 36, 37

     «Меря и Ростовское княжество» 36

Корсунь, г. 103,126

Косов, Сильвестр «Патерикон» 139

Костомаров, Николай 37, 147, 231

Котляревский, Александр 208

Котляревский, Иван 192

     «Энеида»192

Коцебу, капитан 170

Коцюбинский, Михаил 109

     «Тени забытых предков» 109

Кочубей, Василий (полковник) 98

Кочубей, Семен 191

Кременчуг, г. 125

крещение Руси 38, 140, 148, 172

Кромера хроника 138

Крым 65, 75, 79, 80, 124, 125, 170

Крымский, Агатангел 233 

Крымское ханство 64, 65, 157

Кулиш, Пантелеймон 147

     Хмельниччина 219

Кунерсдорф, битва 99

Купер, Фенимор 105

Куракин, Алексей 191

     «Замечания о правах малороссийского дворянства» 191

курганы 84, 85, 86, 87, 88, 89, 93, 100, 127, 176

Курляндия 83

Курск, г. 74,79, 80

Лаврентьевская летопись 38,39

Лавровский, Петр 208

Лазаревский, Александр 115, 116, 119, 121, 202

Ламанский, Владимир 34

Ласселз, Ричард 52

Левант, регион 55, 58, 125

Левек, Пьер 101

Лёвшин, Алексей 72, 77, 78, 87-92, 96, 98, 99,  101, 102, 106, 110–112, 116, 117, 123, 156, 158

     «Письма из Малороссии» 72

Лейденский университет 169

Ленрот, Элиас 23

Лермонтов, Михаил 154

летописи казацкие 144

«Летопись Малой России» 101

Ливен, Карл 217

Ливий Тит, древнеримский историк 52

Линней, Карл 53, 116

     «Система природы» 53

Линниченко, Иван 235

Липцы, с. 8о

Литва (см. также Литовское великое княжество) 39, 40, 123, 187, 199

Литовское великое княжество (см. также Литва) 38, 199, 234

Лобанов-Ростовский, Яков 83

Лодомерия 155

Ломиковский, Василий 193

Лондон, г. 121

Лохвицкий, Кондратий 172,173

     раскопки Лохвицкого 173

Лубны, г. 89,158

Лукьянов, священник 124

Лыбедь, р. 95

Львов, г. 71, 91, 127, 128, 208, 229

Львовский университет 24

Люблинская уния 199

Любомирские, род 127

Ляскоронский, Владимир 235

магдебургское право 110

Мазепа, Иван 80, 81, 100, 111

Максимович, Михаил 147,174, 176, 208–210, 214, 215, 221–226, 228–231, 234, 235

     «Филологические письма» 221

Макферсон, Джеймс 108

Малиновский, Алексей 171

Малороссийская коллегия 122

Малороссия 64–66, 68-72, 74-80, 82, 83, 87, 93–95, 97, 99-104, 107, 109, 110, 114–117, 119-125, 132, 133, 144, 149, 153, 156–159, 175, 17б, 179–183, 185, 191, 193, 194, 196, 198, 200, 201, 208, 215, 218–221, 227, 228, 232

     ликвидация автономии 64

Маркевич, Алексей 147

Маркович, Роман 191, 192, 197

Маркович, Яков 114–122, 124, 191

     «Замечания по случаю поездок моих по Малороссии в 1798 году» 115, 122

     «Записки о Малороссии, ее жителях и произведениях» 114, 115, 116, 120

Маркович, Яков (генеральный подскарбий, дед Я. Марковича) 114, 145, 146, 148

Марко Поло 50

Мартос, Алексей 133

Мартынов, Николай 154

Мгарский монастырь 98

меря 36

Миклашевские, род 145

Миллер, Алексей 229

Миллер, Дмитрий 190–192

Милорадович, Михаил (губернский предводитель) 93, 189, 192

     «Переписка между патриотами сего края для общей пользы» 192

Милюков, Павел 34

Митридат, понтийский царь 158

Мишле, Жюль 235

Могила, Петр 138–142, 161, 164, 172

Могилянская академия 75

молдаване 127

Молчановский, Никандр 234

монголо-татары 40, 41, 86, 149, 212, 213

Монтегю, Мэри Вортли 96

мордва 36 

Москва, г. 35, 39, 69, 79, 90, 114, 142, 160, 163, 166, 170, 215

Московский университет 209, 217, 222

Московское великое княжество 33, 212

     летописи XV и XVI веков 39

Московское царство 140, 142, 184, 212

Мотонис, Николай

     «Краткие географические, политические и исторические известия о Малой России» 122

Мстислав Владимирович, черниговский князь 92,93

Муханов, цензор 218, 219

Мышковский, директор гимназии 217

Мюллер, Макс 30

наполеоновские войны 1796–1815 годов 56

национальная история

     функции и конструкция 17

нация

     исторические 18, 19

     неисторические 18, 19

эволюция понятия в XIX в. 28

Неаполь, г. 52

Нева, р. 166

Нежин, г. 83

Нежинская гимназия 130

Нектария, игуменья (Наталья Долгорукая) 79

Немцевич, Юлиан 126, 127, 157, 158

немцы 127

Несецкого гербовник 183

Нестор, летописец 77, 92, 95, 96, 120, 127, 138, 139, 165, 170

Нидерланды 18

Никитин, Афанасий 50

Николаев, г. 127, 158

Николай I, император 155, 173, 179, 215, 216

Нил, р. 16, 59

Новая Гвинея 104

Новгород, г. 41, 165, 166, 170

Новгород-Северская гимназия 94

Новгород-Северский, г. 71, 94

Новоград-Волынский, г. 127

Новомиргород 127

Новороссия, исторический регион 66, 208

Обуховка, с. 97

Общество дилетантов 169

Общество истории и древностей российских 169

Одесса, г. 75, 79, 125–127, 158

Олег, князь 145

Оленин, Алексей 83

Ольвия, г. 157

Ольга, княгиня 162,  168, 173

Орлай, Иван 130

Османская империя (см. также Оттоманская Порта, Турция) 18

«Основа», журнал 37, 231

Оссиан, легендарный поэт

108 Острог, г. 127

Оттоманская Порта 55, 56, 61, 65, 66, 125, 157

Павел I, император 80, 159

Паганель, герой Жюля Верна 53

Пантикапей, г. 158

Папроцкого гербовник 183

Париж, г. 169

Парутино (Ильинское), с. 157, 158

Парфенон 57

Пассек, Вадим 86, 87, 103, 124

Патерикон 139

пекинский человек 16

Переверзев, Иван 154

     «Топографическое описание Харьковского наместничества» 154

Перемышль, г. 128

Переяслав, г. 33, 69, 82, 87–92, 95, 211, 213, 225, 227

Переяславль Залесский 92

Переяславская рада 90

Переяславские статьи 91

Переяславское княжество 87

персы 198,199

Перун 164–166

Петербург, г. 39, 61, 69, 94, 95, 114, 122, 131, 169, 173, 193, 194, 195, 225

     Казанский собор 166

Петр I, император 84, 100, 101, 153, 165

печенеги 145

Печерская лавра 138, 154, 155, 157, 165, 168, 172

     Печерская типография 139

     Успенский собор 140,155, 165

Печерский патерик 139, 170

Пирей, г. 59

Плано Карпини, Джованни дель 50

Платон, митрополит 85, 162, 163, 164, 165

Плохий, Сергей 202

Повесть временных лет 38, 39, 40

Погодин, Михаил 147, 174, 207-215, 218–232, 235

     «О мнимом запустении Украины в нашествие Батыево и населении ее новопришлым народом» 223

Подолье 66, 71, 124, 126, 127, 132, 213, 228

Подольская губерния 217

Полевой, Николай 230

Полетика, Василий 187, 192, 193, 198, 199, 201, 202

     «Записка о начале, происхождении и достоинстве малороссийского дворянства» 198

Полетика, Григорий 198

Полетики, Григорий (отец) и Василий (сын) 144

половецкие бабы 96, 97

половцы 96,142,145

Полоцк, г. 41

Полтава, г. 78, 83, 153

Полтавская битва 153

Полтавская губерния 96, 116, 124, 191, 192

польское восстание 1830–1831 годов 131,218

Польша 65, 69, 71, 75, 84, 101, 124–127, 131, 132, 167, 170, 185, 187, 195, 199, 218

     разделы 63, 127

поляки 23, 26, 65, 98, 101, 126, 128, 132, 167, 185, 198, 199, 228

Помпеи, г. 52, 159, 175

Потоцкие, род 127

Поуп, Александр 96

Почайна, р. 169

Пратт, Мэри Луиз 113

Предславино, с. 95

Причерноморье 63, 64, 157, 176

Просвещение, эпоха 22, 125

Пруссия 18

Псёл, р. 89

Пуссен, Николя 119

Пустошкин, Павел 158

Пушкин, Александр 49, 133, 147

Пятковка, с. 127

Радивилов, г. 126

радимичи 197

Радищев, Александр 61

     «Путешествие из Петербурга в Москву» 61

Разумовские, род 99

Разумовский, Алексей Кириллович 72

Разумовский, Кирилл 99

Раскин, Джон 116

революция 1905 года 34

Редедя 92

Репнин, Николай 149, 193, 194, 200

Речь Посполитая (см. также Польша) 20, 63–66, 75, 127, 138, 139, 142, 143, 189, 196, 228, 233

Ржев, г. 170

Ржевуский, граф 217

Ригельман, Аркадий 193

Ридезель, Иоганн фон 106

Рим, г. 51, 52, 74, 168

Рогнеда, сестра кн. Владимира 95

Романтизм 58, 108, 120, 148

     «открытие народа» 20, 22

Российская империя (см. также Россия) 18, 23, 62, 64, 130, 154, 184, 186

Российский магазин, журнал 146

Россия (см. также Российская империя) 11, 22,49, 60, 61, 63–65, 69, 74, 78, 81, 83, 86, 87, 93, 94, 101, 115, 119, 125, 126, 128–131, 143, 153–158, 167, 179, 187, 189, 195, 216, 219, 225

Рубан, Василий 77, 115, 122, 194

     «Краткая летопись Малой России с 1506 по 1776 год» 194

     «Краткое описание Малой России» 77, 122

Рубрук, Гильом де 50

Румелия, регион 131

Румянцев-Задунайский, Петр 122

Румянцев, Николай 99, 129, 168–171, 217

Румянцевский музей 170 Румянцевы, братья 169

«Русская беседа», журнал 221, 223

Русская правда, кодекс 171

русские концепции этногенеза 37

русско-турецкие войны 63

русско-шведские войны 63

русско-японская война 34

Руссо, Жан-Жак 22, 101, 102, 110

Русь

     Владимиро-Суздальская 70

     Северная 212, 213, 222

     Северо-Восточная 36,39

     Червоная 228

     Юго-Западная 218

     Южная 40, 212, 222

Рылеев, Кондратий 147

Рюрик, корабль 170

Рюриковичи, династия 34

Рязань, г. 92

Самарин, Юрий 219

Самчевский, Иосиф 94

Сбитнев, Иван 157, 167

Свербигуз, Владимир 190

Cвирговский, Иван 98

Святополк, князь 87, 90, 91, 95

Святослав Игоревич, князь 145

«Северный вестник», журнал 130

Сегюр, Луи Филипп де 160

Cедан, г. 17

Сейм, р. 123

Селицкий, зять Долгорукова 103

Сенат 186, 188, 193

Сербия 149 сербы 23, 127

Сибирь 60, 86

Синопсис 143,197

Сирийская пустыня 59

Скотт, Вальтер 108

славяне 36, 37, 130

«Слово о полку Игореве» 69

Смела, г. 127

Снегирёв, Иван 217

Собанская, Северина (урожд. Потоцкая) 127

Соболевский, Алексей 229, 231, 232, 233

     «Как говорили в Киеве в XIV и XV веках» 231

Соловьев, Владимир 216

Соловьев, Сергей 33

Сондерс, Дэвид 130

Cоюз русского народа 231

Сперанский, Михаил 158

Средиземноморье Восточное 55

Срезневский, Измаил 147, 211, 222

Станислав Август, польский король 125

Старая Ладога, г. 83

Старица, г. 170

Cтепенная книга 77, 92

Стефан Баторий, польский король 120, 197

Стороженко, губернский предводитель 93

Стрийковский, Мацей 141

     хроника Стрийковского 138

Строев, Павел 170

Стрыжень, р. 94

Суздальская летопись 39

Сула, р. 89

Сумароков, Павел 72,74,77,80, 84, 85, 103,105

     «Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду» 72

     «Путешествие по всему Крыму и Бессарабии в 1799 году» 72

Табель о рангах 188

Таврия 72, 75, 79

Тамань, п-ов 72, 158

татары 65, 69, 101, 145, 167, 198, 199, 213, 214, 223, 224

Ташань, с. 99

Тимковский, Илья 88

Тифлис, г. 24

Тихвин, г. 83

Тмутараканский камень 61, 158

Тмутаракань 158

Трощинский, Дмитрий 114

Троя, г. 96

Трубеж, р. 87, 88,92

Тугоркан, князь 95

Тулиголов, с. 82

Туманский, Федор 146, 193

Тургенев, Александр 174

турки 58, 69, 198, 199

Уваров, Сергей 216, 217

     «самодержавие, православие, народность» 216

Украина 11, 12, 15, 42, 44, 50, 63–66, 68, 69, 72, 74, 75, 76, 80–83, 86, 87, 105, 108, 115, 116, 119, 121–124, 126-128, 130, 131, 133, 137, 142, 143, 146–149, 158, 180, 191, 194, 195, 197, 201, 208, 210, 211, 214, 215, 220, 223, 224, 232, 233

     Левобережье 65, 71, 75, 84, 89, 96, 125, 132, 186, 228, 229

     Надднепрянщина 229

     Правобережье 71, 84, 124-129, 131, 132, 187, 228, 229

     Приднепровье 36, 71, 207, 214, 223, 229

     Слобожанщина 28, 87, 124, 208

украинское барокко 176

Умань, г. 127

Фаллмераер, Якоб 55

Фанагория, г. 158

Фастов, г. 124

Финляндия 22, 23, 63, 218, 232

финно-угорские племена 36

финны 37

Форель, Клод 21, 23

Форум, древнеримский 51

франки 130

Франция 18, 52, 56, 57, 59, 119, 169, 235

     старый режим 18

Фрибе, Вильгельм 117

хазарский миф 145

хазары 145, 146

Хаклут, Ричард 51

Харьков, г. 80, 124

Харьковский коллегиум 82

Харьковский университет 88

Хлебниковский список 138

Хмельницкий, Богдан 80, 81, 98, 100, 195

Хмельницкий, Юрий 91

Хмельницкого восстание 184

Хобсбаум, Эрик 29

Хобхаус, Джон Кам 59

Ходаковский, Зориан 128, 129, 130

Холм, г. 71

Хорол, г. 96

Хорол, р. 89

Цезарь, Гай Юлий 52

Чарноцкий, Адам 20, 128

Чарныш, Василий 192, 193

Чарторыйский, Адам 129

Чацкий, Тадеуш 217

Чепа, Адриан 115, 192, 193, 197, 198, 201

     «Записка о преимуществах малороссийских чинов» 197

черкесы 101

Чернигов, г. 33, 69, 80, 85, 92, 93, 94, 158, 163, 211, 213, 225

     Спасский собор 92

Черниговская губерния 110, 191

Черное море 60

«Чтения в Историческом обществе Нестора-летописца» 233

Шаликов, Петр 71,76,77

     «Другое путешествие в Малороссию» 72

     «Путешествие в Малороссию» 72

шведы 63, 198, 199

Швейцария 119, 169

Шевченко, Тарас 90, 95, 133, 147

«Живописная Украина» 133

Шеллинг, Фридрих 212

Шерер, Жан-Бенуа 101, 117

Шикеев, Захар 90

Шишков, Александр 130

Шлецер, Август 198

шляхта 110, 181, 182, 183, 185, 187, 196, 199, 200, 220

Шотландия 107,108

     Горная 107

     Равнинная 107,108

     уния 1707 г. 107

     хайлендеризация 108

шотландцы 23

Элгин, лорд 57

Эллада 57

эллинизм 57

Эмский указ 1876 года 218

Эрехтейон 57

Юго-Западный край 132, 157, 228

яванский человек 16

Ягич, Ватрослав 224

Яготин, г. 100

якобиты 107

Ярославль, г. 83

Ярослав Мудрый, князь 38, 90, 120, 142,  144,148, 165, 169

В оформлении обложки использована акварель Тараса Шевченко (1814-1861) «Аскольдова могила» (1846, Национальний музей Тараса Шевченко, Киев).

Титульные страницы.

Михаил Сажин (до 1818–1885). «Щекавица — место, где похоронен князь Олег» (акварель, конец 1840-х годов, Национальный художественный музей Украины). Фрагменты.

Шмуцтитулы.

Глава 1. Этьен Паннемакер (1847–1900). «Руины Десятинной церкви». Гравюра с рисунка неизвестного художника начала XIX века (1884).

Глава 2. Доминик Пьер де ля Флиз (1787–1861). «Вид на Киево-Печерскую лавру» (Из альбома «Этнографические описания крестьян Киевской губернии, а в особенности состоящих в Государственных имуще- ствах, и разные местные исторические памятники, древности и рисунки», 1854).

Глава 3. Леонтий Тарасевич (? — ок. 1703). «Нестор-Летописец». Иллюстрация к книге «Патерик Печерский» (медерит, 1702).

Глава 4. Тарас Шевченко (1814–1861). «Церковь Всех святых в Киево- Печерской Лавре» (сепия, 1846, Национальный музей Тараса Шевченко).

Глава 5. Василий Тимм (1820–1895). «Вход в галерею, ведущую к Дальним киевским пещерам» (цветная литография, 1859).

Глава 6. Михаил Сажин (до 1818–1885). «Вид университета из Ботанического сада» (акварель, 1846, Национальный музей Тараса Шевченко).

Указатель. Генри Фюзели (1741–1825) «Художник, приведенный в отчаяние величием обломков древности» (1778–1779, сепия, акварель, Кунстхаус, Цюрих).

Роберт Беркхофер называет подобного рода нарративы «великими историями» (the great stories). Среди функций, которые выполняют «великие истории», он выделяет: 1) служить своего рода средством для встраивания «частичных» историй в более широкий контекст для того, чтобы выяснить их значение, или найти их смысл, или, в конце концов, чтобы извлечь из них уроки; 2) предлагать этот же более широкий контекст и общие рамки, в которых творилась бы национальная история; 3) утверждать единство исторического процесса и единственного возможного способа его отображения (см.: Berkhofer Jr., Robert F. Beyond the Great Story. History as Text and Discourse. — Cambridge, MA, and London, 1998. — P. 40–41).

См.: Plokhy, Serhii. Revisiting the «Golden Age»: Mykhailo Hrushevsky and the Early History of the Ukrainian Cossacks // Hrushevsky, Mykhailo. History of Ukraine-Rus. — Vol. 7: The Cossack Age to 16251 Tr. by Bohdan Struminsky, ed. by Serhii Plokhy and Frank Sysyn. — Edmonton and Toronto, 1999. — P. XXVIII. C тех пор, как была написана настоящая работа, увидела свет специальная книга о Грушевском и его истории (Plokhy, Serhii. Unmaking Imperial Russia: Mykhailo Hrushevsky and the Writing of Ukrainian History. — Toronto, Buffalo: University of Toronto Press, 2005) и даже появился ее украинский перевод (Плохій, Сергій. Великий переділ: Незвичайна історія Михайла Грушевського / Пер. М. Климчука. — К.: Критика, 2011).

Общий очерк теорий наций и возникновения национализмов, с особым вниманием к Украине, см.: Касьянов, Георгій. Теорії нації та націоналізму. — К.: Либідь, 1999.

Anderson, Benedict. Imagined Communities. Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. — London and New York, 1991. — P. 205. Цит. по русскому пер.: Андерсон, Бенедикт. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма / Пер. В. Г. Николаева. — М., 2001. — С. 223. (Укр. пер.: Андерсон, Бенедикт. Уявлені спільноти. Міркування щодо походження й поширення націоналізму / Пер. В. Морозова. — К.: Критика, 2001.)

Plokhy, Serhii. Revisiting the «Golden Age»… — P. XIX.

Обсуждение проблемы «неисторических» наций с особенным вниманием к Украине см.: Rudnytsky, Ivan L. Observations on the Problem of «Historical» and «Non-Historical» Nations // Rudnytsky, Ivan L. Modern Ukrainian History. — Edmonton, 1987. — P. 37–48.

Burke, Peter. Popular Culture in Early Modern Europe. — New York, Cambridge et al. — P. 5.

Saunders, David. The Ukrainian Impact on Russian Culture. 1750–1850. — Edmonton, 1985. — P. 164. [Русский перевод этой книги готовится к печати: Сондерс, Дэвид. Украинское влияние на Российскую империю (1750–1850). — К.: Laurus, 2013.]

Ibidem. — Р. 9.

Ibidem. — Р. 10.

Подробнее см.: Грабович, Григорій. Слідами національних містифікацій // Критика. — 2001. — № 6. — С. 14–23.

Burke, Peter. Op. cit. — P. 12.

Ibidem.

Грушевський, Михайло. Історія України-Руси. — К., 1913. — Т. I. — С. 1.

Там же. — С. 6.

Там же.

Hobsbawm, Eric. Nations and Nationalism since 1790. — Cambridge, 1990.

Cм.: Alter, Stephen G. Darwinism and the Linguistic Image: Language, Race, and Natural Theology in the Nineteenth Century. — Baltimore and London, 1999.

Грушевський, Михайло. Історія України-Руси. — Т. I. — С. 17.

Там же. — С. 17.

Там же. — С. 19.

Там же. — С. 8.

Грушевський, Михайло. Звичайна схема «руської» історії та справа раціонального укладу історії східного слов’янства // Статьи по славяноведению. І. — СПб., 1904. В этом сборнике были опубликованы еще две статьи Грушевского, все на украинском языке. Такая терпимость — вопреки тому, что редактором выступал академик Владимир Иванович Ламанский, крайне отрицательно относившийся к украинству, — объяснялась и общей либеральностью Императорской Академии наук, и, главным образом, тем обстоятельством, что сборники готовились в ожидании предстоящего Съезда славистов. Съезд так и не состоялся (помешала сначала Японская война, затем революция 1905 года).

Милюков, Павел. Главные течения русской исторической мысли. — М., 1897.

Plokhy, Serhii. Revisiting the «Golden Age». — P. XXVIII–XXIX.

Обе статьи Грушевского, помещенные вслед за «Традиционной схемой», били все в ту же точку. Они представляют собой обзор археологических и «этнографических» данных о расселении и ранней истории восточных славян под специфическим углом зрения — распределения летописных «племен» на великорусские, украинские и белорусские. При всей наукообразности изложения, вывод, предложенный Грушевским, подкупающе прост: «Исходя из современного распределения этих народностей [русских, украинцев и белорусов. — Л. Г.], самая простая мысль, приходящая в голову, — что, исключив исторически известные нам колонизационные перемены, современное распределение соответствует древнему — то есть что каждая народность сложилась из тех восточнославянских племен, которые мы видим на ее территории в началах исторической жизни восточного славянства» (Грушевський, Михайло. Спірні питання староруської етнографії /І Сборник по славяноведению. — С. 307). Поразительно здесь не только обстоятельство, что выводом оказывается «самая простая» из «приходящих в голову» мыслей, но и то, что достигается он при помощи восхитительно циклического аргумента: «исходя из современного распределения» получаем современное же распределение народов. Это называется «предвосхищение оснований», логический грех, весьма часто совершаемый историками: за предпосылки принимается то, что только следует доказать. Было бы ошибкой изображать археологические изыскания Грушевского в виде сплошной карикатуры. Третья из его статей — «Этнографические категории и культурно-археологические типы в современных исследованиях Восточной Европы» — занята обзором этнических интерпретаций археологических культур дославянского времени. Здесь, освобожденный от идеологии, Грушевский высказывает на удивление свежие суждения, предвосхищая на много десятилетий теоретические дебаты в археологии: о недопустимости непосредственных этнических отождествлений археологических культур с известными из письменных источников народами, о безусловной суверенности археологического знания, наконец, о том, что в археологической культуре имеем дело не с этнической общностью, но только с культурной.

Корсаков, Дмитрий. Меря и Ростовское княжество. Очерки из истории Ростово-Суздальской Руси. — Казань, 1872. — С. 60–61.

Ср.: «Финского элемента вошло в великорусскую народность не столько, чтоб даже физиологически назвать великоруссов более финнами, чем славянами. […] По всем […] данным мы не можем назвать великоруссов, даже с физиологической стороны, не-славянами; а о духовной и говорить нечего. […] Предприимчивость, склонность к практической деятельности, скудость фантазии, удобоподвижность — вовсе не качества мордвы, черемисов, чувашей и вообще тюрко-финских и всех финских племен. С этим согласится всякий […]» (Костомаров, Николай. Ответ на выходки газеты (краковской) «Czas» и журнала «Revue contemporaine» Ц Основа. Южно-русский литературно-ученый вестник. — 1861 (январь). — СПб., 1861. — С. 127, 129).

Об этой идее Грушевского, ее истоках и месте в общей конструкции украинской истории подробнее см.: Толочко, Олексій. Михайло Грушевський та Мацей Стрийковський // Україна крізь віки. Збірник наукових праць на пошану академіка НАН України, професора Валерія Смолія. — К., 2010. — С. 811–822.

Грушевський, Михайло. Історія України-Руси. — Т. I. — С. 3–4. О непосредственной рецепции схемы Грушевского в украинских и внеукраинских кругах см.: Sysyn, Frank Е. Introduction to the «History of Ukraine-Rus» // Hrushevsky, Mykhailo. History of Ukraine-Rus. — Vol. 1: From Prehistory to the Eleventh Century / Tr. Marta Skorupsky, ed. Andrzej Poppe and Frank E. Sysyn. — Edmonton and Toronto, 1997. — P. XXXV–XXXVII.

Armstrong, John A. Myth and History in the Evolution of Ukrainian Consciousness // Ukraine and Russia in their Historical Encounter. — Edmonton, 1992. — C. 128.

Ibidem. — Р. 129.

Пушкин А. С. Карамзин // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в десяти томах. — Т. VIII. — Л., 1978. — С. 40.

Даже если Марко Поло никогда не достиг Китая (в чем, действительно, существуют сомнения, см.: Wood, Frances. Did Marco Polo Go To China? — London, 1995), примечательно, что такое путешествие и его описание приписывается купцу, каковым Поло несомненно был.

О европейских путешествиях XVI–XVII веков см.: Mączak, Antoni. Odkrywanie Europy. Podroze w czasach renesansu і baroku. — Warszawa, 1998.

Ibidem. — S. 8.

Біленький, Сергій. Мандрувати й описувати: биті шляхи культури під імперським оком. — Критика, 2001. — № 6. — С. 24–28.

Wolff, Larry. Inventing Eastern Europe. The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. — Stanford, CA, 1994. (Рус. пер.: Вульф, Ларри. Изобретая Восточную Европу. Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. — М.: Новое литературное обозрение, 2003; укр. пер.: Вулф, Ларі. Винайдення Східної Европи. Mana цивілізації у свідомості епохи Просвітництва. — К.: Критика, 2009.)

Said, Edward. Orientalism. — New York, 1994. (Рус. пер.: Саид, Эдвард. Ориентализм. Западные концепции Востока. — М.: Русский мир, 2006; укр. пер.: Саїд, Едвард. Орієнталізм / Пер. з англ. В. Шовкун. — К.: Основи, 2001.)

Eisner, Robert. Travelers to an Antique Land. The History and Literature of Travel to Greece. — Ann Arbor, MI, 1993.

Ibidem. — Р. 119.

Ibidem. — Р. 135.

Ibidem. — Р. 82.

См.: Біленький, Сергій. Мандрувати й описувати: биті шляхи культури під імперським оком…

Eisner, Robert. Travelers to an Antique Land. — P. 90.

Ibidem.

Malia, Martin. Russia under the Western Eye. From the Bronze Horseman to Lenin Mausoleum. — Cambridge, MA, 1998.

Todorova, Maria. Imagining Balkans. — New York, 1997.

Kohut, Zenon. Origins of the Unity Paradigm: Ukraine and the Construction of Russian National History (1620–1860) // Eighteenth-Century Studies. — 2001 (Fall). — Vol. 35, no. 1. — P. 70–76.

См. подробнее: Каппелер, Андреас. Россия — многонациональная империя. Возникновение. История. Распад / Пер. с нем. — М., 2000. Укр. пер.: Каппелер, Андреас. Росія як поліетнічна імперія: виникнення, історія, розпад. — Львів: Вид-во УКУ, 2005. - 360 с.

Anderson, Benedict. Imagined Communities… — P. 53–58.

Общий обзор путевой литературы в России см.: Schoenle, Andreas. Authenticity and Fiction in the Russian Literary Journey, 1790–1840. — Cambridge, MA, and London, 2000. Обзор содержания некоторых путевых записок о Малороссии см.: Синицкий, Леонтий. Малороссия по рассказам путешественников конца прошлого и начала нынешнего столетия // Киевская старина. — 1892. — № 2. — С. 226–259.

См.: Біленький, Сергій. Мандрувати й описувати…

Другой герой нашей книги, Филипп Вигель, близко знавший Павла Сумарокова, отзывался о нем и его произведениях нелестно: Непомерная спесь г. Сумарокова превосходила всякое описание. […] Он один видел в себе государственного человека и литературного гения; никто даже в шутку его в том не уверял. Вероятно, у него был двойник, и их взаимное удивление, обожание утешало его в мнимой несправедливости людей. Нельзя думать, чтобы творения его дошли до потомства; библиоманам было бы однако же не худо их сохранять: они могут служить образцами дурного слога, дурного вкуса, наглости, самохвальства и самой грубой неблагопристойности. Стараясь спасти их от забвения […], спешу назвать известнейшие: «Досуги крымского судьи», «Прогулка заграницу» […]. (Записки Ф. Ф. Вигеля. — 1891. — Ч. І. — С. 133).

Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — СПб., 1803. — Ч. і. — С. 33–34.

Записки русского путешественника А. Глаголева с 1823 по 1827 год. Часть і: Россия, Австрия. — СПб., 1837. — С. 50.

Путешествие в Малороссию, изданное П. Шаликовым. — М., 1803.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — X., 1816. — С. І.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 1–2.

О нем см.: Дмитриев М. А. Князь Иван Михайлович Долгорукой и его сочинения. — Изд. 2-е, испр. и доп. — М., 1863.

Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами или путешествие мое кое-куда 1810 года. — М., 1870. — С. 35.

Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 39–40. Судя по всему, сравнительные преимущества украинского климата оказались самым сильным впечатлением тогда еще наследника Павла Петровича от Чернигова и Малороссии, как можно судить по ответному письму Екатерины II: «Что Вы мне говорите о различии климата весьма очевидно, ибо когда в Украйне Вы нашли деревья зелеными и в плодах, у нас уже не было даже сухих листьев» (письмо от 22 октября 1781 года), см.: Сборник Русского исторического общества. — Т. 9. — СПб., 1872. — С. 74–75.

Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 45.

Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 46.

Там же. — С. 64.

Там же. — С. 48.

Путешествие в Киев в 1817 году, соч. кн. Ивана Михайловича Долгорукого // Чтения в Обществе истории и древностей Российских при Московском университете. — 1870. — Кн. 2. — С. 67.

Путешествие в Киев в 1817 году… — С. 55.

Документи першої історико-археологічної експедиції в Україну // Київська старовина. — 1998. — № 3. — С. 179. Вот Сумароков о том же: «Итак, сей край, лишившийся своих жителей разными случаями, оставался в запустении около 400 лет, то есть до времен царя Алексея Михайловича» (Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 47).

Записки русского путешественника А. Глаголева. — С. 105.

Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 52.

Московский митрополит Платон, путешествуя в Киев в 1804 году, отметил необычайно большое скопление курганов около Чернигова и так определил их происхождение: […] Усмотрели множество около города курганов, сколько нигде почти не видели. Как по истории известно, что при Чернигове было браней и битв несметное число, то и почли, по вероятности, что сии курганы не иное что, как могилы побиенных на разных битвах и тут погребенных, и сии остались памятники несчастия человеческого рода (Путешествие высокопреосвященного Платона, митрополита московского, в Киев и по другим российским городам в 1804 г. Ц Снегирев, Иван. Жизнь московского митрополита Платона. — М., 1890. — Изд. 4. — Ч. І. — С. 1124). Глаголев, доктор словесности, предпринял целое разыскание о курганах. Он считал их преимущественно братскими могилами, так как ему говаривали, будто их называют «Татарскими могилами». Простой народ, по его утверждениям, «просто приписывает эти насыпи каким-то богатырям». Глаголев сомневался в мудрости народа. Он раздумывал: «Не были ли они почетным местом для ханских шатров или для их знамен и сигналов, и не назывались ли прежде по-русски „шоломена“?» Другая возможность, приходившая ему в голову: «Не служили ли курганы монголам или Нагайским татарам указателями пути во всех здешних местах, не имевших прежде никакого населения?» Какие-то сведения он собрал устно: «Старожилы уверяют, что они, распахивая курганы, находили в них иногда военные орудия», что заставляло Глаголева сетовать на отсутствие интереса к курганам со стороны «наших археологов». Само слово «курган» он считал персидского происхождения (Записки русского путешественника А. Глаголева. — С. 42–43).

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 22.

Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 37.

Путевые записки Вадима. — М., 1834. — С. 54–55, 57, 61. Вопреки названию, книга Вадима Пассека представляет собой псевдо-тревелог, хотя и написана на основании реальных впечатлений. Надо отметить еще, что Пассек различает «Украину» (Слободскую часть, в которой его семья владела поместьями) от «Малороссии». История Малороссии гораздо менее «степная» и больше связана с Киевской Русью, чем «украинская».

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Левшиным. — С. 42.

Там же. — С. 43.

В такое состояние переяславская крепость, очевидно, пришла после отмены полкового строя. Илья Тимковский, профессор Харьковского университета, вспоминая свое детство в Переяславе в 1780-х годах, описывает город так: «Город обведен был высоким полковым валом с тремя сквозными башнями, по трем выездам, и заключался крепостию на стечении Трубежа и Альты» (см.: Записки Ильи Федоровича Тимковского. «Мое определение в службу», сказание в трех частях // Русский архив. — М., 1874. — Т. 12. — Тетрадь 6. — Стб. 1401). То, что в 1816 году казалось Лёвшину руинами седой древности, оказывается, тридцать лет назад было все еще в абсолютно рабочем состоянии. Древние валы и курганы, действительно, начиная с XVI в. рассматривали как своеобразные месторождения селитры. Технология состояла в вываривании земли в больших казанах: селитра оседала на их дне, а переработанную землю высыпали поблизости в виде буртов или валов. Они-то и производили на путешественников впечатление специально построенных оборонительных сооружений в степи (см.: Федоровський, Олександр. Майдани Харківщини та майданові теорії // Записки Всеукраїнського археологічного комітету ВУАН. — К., 1930. — Т. І. — С. 61–90). Академик Василий Зуев точно подметил «рукотворность» такого пейзажа: «Вокруг села находилось множество курганов, о которых однако мне ничего достопамятного не сказано. По множеству их в здешней стране я уже научился, что не всякие курганы надобно признавать за старинные могилы: ибо малороссияне, пользуясь способностью земли к рождению селитры, выбирают обыкновенно один курган для заведения селитроварни, а после взрывая, вываривая далее наделают столько новых курганов, сколько древних покойников здесь и не кочевывало» (Путешественные записки Василья Зуева от С. Петербурга до Херсона в 1781 и 1782 году / Под г. текста, вступ, статья и комментарии М. Э. Кавуна. — Днепропетровск, 2011 (репр. изд.). — С. 99). Часто следы промысла напоминали «бугры на образ некоего обнесенного валом редута» (Там же. — С. 202).

Поверхностные замечания по дороге от Москвы до Малороссии О. фон Гуна, в трех частях. — М., 1806. — С. 91.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 23.

Этот крест сохранился. Он, правда, не стоит на своем изначальном месте, но перенесен в церковь с. Борисовка, где почитается чудесным. Уже в 1845 году его исследовал Тарас Шевченко, совершая по заданию Киевской археографической комиссии свою археологическую экскурсию, и разобрал на нем надпись (Шевченко, Тарас. Зібрання творів у 6 т. — К., 2003. — Т. 5. — С. 216). Лёвшин не поинтересовался личностью протопопа, а меж тем это был примечательный деятель середины XVII в. На следующий год после установки креста, в 1665 году, он находился в свите гетмана Ивана Брюховецкого во время посольства в Москву. Здесь с протопопом произошел неприятный случай: во время званого обеда у князя Юрия Алексеевича Долгорукова на него с ножом напал генеральный писарь Захар Шикеев, «лаял, называл брехом и замахивался ножом, хотел зарезать»; когда у него отобрали нож, «так он стал замахиваться вилками» (Соловьев, Сергей. История России с древнейших времен. — СПб., 1896. — Т. 11. — С. 146). Григорий Бутович был среди участников Переяславской рады 1654 года; рады, избравшей на гетманство Юрия Хмельницкого в 1659 году и подписавшей «Переяславские статьи»; а в 1666 году в числе других засвидетельствовал «Батуринские статьи» гетмана Брюховецкого. Протопопа Григория Бутовича отождествляют со студентом Замойской академии, издавшим во Львове в 1642 году панегирик «Еводия» в честь львовского епископа Арсения Желиборского.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Левшиным. — С. 50.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 65–66.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 69.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 136.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 34.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 37.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 41.

Можем оценить справедливость этих впечатлений россиян. В 1823 году в Чернигов приехал Иосиф Самчевский, будущий инспектор Новгород-Северской гимназии. Родом из-под Новгорода-Северского, он, впрочем, тоже может считаться одним из наших путешественников, ведь он приехал в Чернигов из Санкт-Петербурга после длительного обучения в духовной академии. Позднее он так описывал свое первое впечатление о городе: «Когда мы подъезжали к Чернигову, он издали показался нам порядочным городом; но когда мы въехали в самый город, нам представилось какое-то углубление в виде луга, по которому протекал ничтожный ручеек, называемый Стрыжень, и над этим Стрыжнем возвышался плохой мост. […] Долго мы еще не могли привыкнуть к неприглядному Чернигову и часто, выходя за город, с курганов тоскливо смотрели на петербургский тракт, по которому мне сильно хотелось возвратиться в незабвенный для меня Петербург» (см.: Воспоминания Иосифа Самчевского (1800–1886 гг.)//Киевская старина. — 1894. — № І. — С. 22).

На то же отсутствие всяких знаний о прошлом у жителей Переяслава сетовал позже Тарас Шевченко, путешествующий «с археологической» целью: «Переяслов и окрестности его были б чрезвычайно интересны своими укреплениями и курганами, но о них сохранились только названия и почти никаких преданий в народе» (Шевченко, Тарас. Зібрання творів убт. — К., 2003.-Т. 5.-С. 215).

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 15.

Eisner, Robert. Travelers to an Antique Land… — P. 66.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 14–15.

Там же. — С. 25–26.

Там же. — С. 30.

Там же. — С. 36.

Там же. — С. 37.

Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 113.

Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 319–320.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 63.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 58–59.

Там же. — С. 69–70.

Записки русского путешественника. — С. 72. Подобные же мотивы развивает и Вадим Пассек (как кажется, парафразируя путешествие Сумарокова, хотя и не ссылаясь на него), размышляя о национальном характере малороссов: Взгляните на самую почву Малороссии: она, сказал я, тучна и немного надобно труда для богатой жатвы. В северных губерниях напротив: там человек с тройным трудом получает от земли менее, нежели его южный собрат. Самая необходимость заставляет его рассчитывать, выгадывать каждый шаг, каждый час. […] Не таков малороссиянин: он всем обеспечен за малый труд и не столь скоро поставляет его за цель жизни, и он, одаренный утонченнейшими произведениями природы, готов искать других наслаждений (Путевые записки Вадима. — С. 118–119).

Долгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 242–243. Через семь лет князь был еще более категоричен: «Я уверен, что всякое животное имеет также свои увеселения. Один Малороссиянин и скот его, вол, работают, когда не спят, и спят, когда не работают».

Записки русского путешественника. — С. 74.

олгоруков, Иван. Славны бубны за горами… — С. 59. Редактор княжеского дневника Осип Бодянский в этом месте не стерпел; слова «также скотен» он прокомментировал от имени украинцев: «Не меньше, впрочем, и Великорусса, живущего нередко в слишком близком соседстве со своей скотиной».

Досуги крымского судьи или второе путешествие в Тавриду Павла Сумарокова. — С. 63–64.

Eisner, Robert. Travelers to an Antique Land… — P. 77–78.

Ibidem. - P. 78.

См.: Clyde, Robert. From Rebel to Hero. The Image of the Highlander. 1745–1830. — Edinburgh, 1995.

Cm.: Trevor Roper, Hugh. The Invention of Tradition: The Highland Tradition of Scotland//The Invention of Tradition/Ed. E. Hobsbawm and Terence Ranger. — Cambridge, 1999. — P. 15–42 (укр. пер.: Винайдення традиції / За ред. Ерика Гобсбаума і Теренса Рейнджера / Пер. з англ. М. Климчука. — 2-ге вид. — К.: Ніка-Центр, 2011). Нельзя сказать, что поиски этнографически «чистого» типа благородного дикаря закончились в XIX веке. В меру того, как Украина все более индустриализировалась и «народ» все чаще начинал носить одежды фабричного производства, образы надднепрянские, пусть даже народные, теряли привлекательность. Украинские интеллигенты, наверное, начиная с Михаила Коцюбинского, направляют взгляд на Карпаты в поисках чего-то более экзотического — типа украинца, не инфицированного машинной цивилизацией. Искусственный этнографизм Коцюбинского в повести «Тени забытых предков» был призван сконструировать «украинского хайлендера» — верховинца-гуцула — как архетипное воплощение украинской «народности», иконографический образ украинца.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 26–27.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 63.

Там же. — С. 65–66.

Об изобретении украинофилами 1860-х — 1870-х годов «национального костюма» (в двух вариантах — псевдонародном и псевдоказацком) и демонстративном ношении этого костюма см.: Єкельчик, Сергій. Українофіли. Світ українських патріотів другої половини XIX ст. — К.: КІС, 2010. — С. 19–50. Как отмечает исследователь, успех такого костюма среди собственно народа был сомнительным: переодетых барчуков крестьяне принимали за правительственных агентов либо думали, что за угнетения крестьян царь наказал помещиков тем, что обязал носить простую одежду. Если создание «народного» варианта национального костюма хотя бы частично могло апеллировать к действительному положению вещей, то «казацкий» костюм был уже делом чистой фантазии. Не удивительно, что именно этот вариант, в конечном счете, выиграл соревнование: в течение XX в. эмблематическим «национальным костюмом» украинцев, как он был представлен различными псевдофольклорными танцевальными и хоровыми коллективами, стал «казацкий» костюм, который был воспринят как народный.

116 Pratt, Mary Louise. Imperial Eyes. Travel Writing and Transculturation. — London and New York, 1997; Біленький, Сергій. Подорожувати й описувати… — С. 15.

Биографические данные о Марковиче, а также обзор его творчества можно найти в: Лазаревский, Александр. Прежние изыскатели Малорусской старины. // Киевская старина. — 1894. — № 12. — С. 351–387.

Там же. — С. 373.

Это особенно бросается в глаза при сравнении с предыдущим подобным «описанием» Малороссии, опубликованным в 1773 году Василием Рубаном. Здесь, в согласии с пространным заглавием, обнаружим только сухие статистические сведения о географии, народонаселении, административном разделении страны, краткую историческую справку о территории, описание украинских чинов и т. п. (см.: Краткие географические, политические и исторические известия о Малой России с приобщением Украинских трактов и известий о почтах, також списка духовных и светских тамо находящихся ныне чинов, числе народа и прочая. Из разных мест собраны и изданы в свет Василием Рубаном. — СПб., 1773) — Никаких «философских» обобщений о народном характере, влиянии климата или исторического предназначения в труде Рубана не найдем.

Скорее, нет: уже во времена Лазаревского книжка представляла собой настоящую библиографическую редкость.

Впрочем, «Записки» Марковича были безусловно известны, например, Гоголю, задумывавшему в начале 1830-х годов написание многотомной истории Украины. В 1834 году он опубликовал в «Журнале Министерства народного просвещения» 1-ю главу 1-й книги 1-го тома предполагаемого труда под названием «Отрывок из истории Малороссии» (в собраниях сочинений публикуется как «Взгляд на составление Малороссии»), где заметно влияние Марковича.

Здесь и далее цит. по: Лазаревский, Александр. Прежние изыскатели Малорусской старины.

Там же. — С. 365.

Там же. — С. 368.

Там же. — С. 368. Приведенная похвала языку вводится оговоркой «не смотря на то» (испорченности древнего «словенского» языка иностранными влияниями). Эта дихотомия была заимствована у Михаила Антоновского, дополнявшего украинским материалом русский перевод (1799 год) книги Иоганна Георги. Но примечательна разница: у Антоновского противопоставляется народный язык правильному русскому языку образованных классов малороссиян. Маркович же изящество речи делает неотъемлемой характеристикой именно народного, украинского языка. Ср.: «Наречие, свойственное Малороссианам, есть смесь наречий Славенского, или удержанного издревле, и Польского, и произношение оного наречия, с некоторыми особенными словами. […] Впрочем, Дворянство и Учившиеся, всякого состояния, люди Малороссийские имеют правильный, мягкий, приятный и очищенный выговор Российского языка, а равно и знают искусство изъясниться на письме и на словах во всей блистательной красоте, силе и обилии языка Российского» (Описание всех обитающих в Российском государстве народов и их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, вероисповеданий и прочих достопамятностей. — Ч. 4: О народах монгольских, об армянах, грузинах, индийцах, немцах, поляках и о владычествующих россиянах, с описанием всех именований Козаков, так же история о Малой России и купно о Курландии и Литве. — СПб., 1799. — С. 344).

Лазаревский, Александр. Прежние изыскатели Малорусской старины… — С. 368–369. Ср. у Антоновского: Малороссияне «имеют отменно нежные и гибкие голоса к музыке гортанной так, что мало или и вовсе почти не различествуют в сем даровании природы от Италиянцов» (Описание всех обитающих в Российском государстве народов и их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, вероисповеданий и прочих достопамятностей. — Ч. 4. — С. 345).

Об М. И. Антоновском см.: Словарь русских писателей XVIII века. — Под ред. А. М. Панченко. — Вып. І. — М., 1988.

Лазаревский указывает на обширные выписки из четвертой книги этого издания в рукописных материалах Марковича. Маркович при этом осведомлен об авторстве Антоновского, никак не означенном в публикации и ставшем известным только из собственных позднейших признаний Антоновского (Лазаревский А. Прежние изыскатели Малорусской старины. — С. 374).

См., напр.: Кравченко, Володимир. Нариси з української історіографії епохи національного відродження (друга половина XVIII — середина XIX ст.). — X., 1996. — С. 90–93.

Эта почти хлестаковская выходка — исчерпывающее описание объемом 98 страниц в осьмушку — достигла цели. Маркович попал в «иконостас», и в последующих обзорах украинской историографии о его опусе говорят уже только в возвышенных тонах. Как всегда бывает в подобных случаях, саму книгу не перечитывают. Из работы в работу кочуют утверждения, будто она представляет собой энциклопедию известий об Украине, ее природе, населении, языке и поэзии. См. последний образчик: Сарбей, Віталій. Праця Я. Марковича «Записки о Малороссии, ее жителях и произведениях» // Український історичний журнал. — 1999. — № 1. — С. 56–68, где и предыдущая литература. Судя по ссылкам, автор специальной статьи о «Записках о Малороссии» даже не считал нужным прочесть книжку Марковича. Автор сравнивал собственную мифологию Марковича с мифологией других авторов.

О нем см.: Мотонис Николай Николаевич // Словарь русских писателей XVIII века // Под ред. А. М. Панченко. — Вып. 2. — М., 1999.

О нем см.: Козицкий Григорий Васильевич Ц Словарь русских писателей XVIII века / Под ред. А. М. Панченко. — Вып. 2. — М., 1999.

См.: Кравченко, Володимир. Нариси з української історіографії… — С. 41–42.

Краткая летопись Малыя России с 1506 по 1776 год, с изъявлением настоящего образца тамошнего правления и с приобщением списка прежде бывших Гетманов, Генеральных Старшин, Полковников и Иерархов; також землеописания с показанием городов, рек, монастырей, церквей, числа людей, известий о почтах и других нужных сведений, издана Васильем Григорьевичем Рубаном. — СПб., 1777.

Кравченко, Володимир. Нариси з української історіографії

Путешествие в святую землю священника Иоанна Лукьянова Ц Русский архив. — 1863. — Т. і. — С. 14–15.

См.: Брикнер, Александр. Путешествие императрицы Екатерины II в полуденный край России в 1787 году И Журнал Министерства народного просвещения. — 4.152. —1872 (июль). — С. 1–51; Вульф, Ларри. Изобретая Восточную Европу. Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. — С. 199–209. См. также популярный очерк о путешествии Екатерины: Кінг, Чарльз. Історія Чорного моря / Пер. з англ. М. Климчука. — К.: Ніка-Центр, 2011. — С. 183 («Клеопатра їде на південь»).

Именно с такими ожиданиями отправился из Киева в 1799 году Филипп Вигель и был немало удивлен: Проезжая […] через Богуслав, Корсунь, я не мог надивиться тому, что везде вижу православные церкви, везде слышу малороссийское наречие и только изредка встречаю поляков. Невежество мое, которое, впрочем, разделял я со всеми жителями внутренней России, заставляло меня думать, что все находящееся за старою нашею границей есть и было всегда настоящая Польша (Записки Ф. Ф. Вигеля. — Ч. І. — 1891. — С. 119).

И тем более нет никаких причин видеть на Правобережье что-то кроме польскости у путешествующих здесь поляков. Поэт и общественный деятель Юлиан Немцевич, предпринявший два путешествия по, как мы сегодня определили бы, Украине (первое на Волынь в 1816 году, второе на Волынь, Подолье «аж до Одессы» в 1818 году), во всю почти дорогу — «аж до Балты» — не покидал пределов польского пространства. Простился он с ним только перед самой Балтой, в Пятковке, «имении их милости пани Северины Собанской, урожденной Потоцкой» и дальше уже тужил по «давней польской гостеприимности». Но и приехав в Балту, он отметил, что когда-то именно здесь «была граница Польского королевства». За ней Немцевич вступил в «Дикое поле», которое ему, совершенно так же, как русским путешественникам, продвигавшимся с противоположного направления, навеяло размышления о тысячелетней первозданности. Также приметил он высокие курганы, но сомневался, чтобы все из них могли быть «могилами». Во все путешествие «по Украине» ни один пункт не навеял Немцевичу иных, чем только из прошлого Речи Посполитой, исторических ассоциаций. Не заметил он, разумеется, и «народа» — ни «украинского», ни тем более «малороссийского» (см.: Juliana Ursyna Niemcewicza Podróze historyczne po ziemiech polskich między rokiem 1811 a 1828 odbyte. — Petersburg, 1858). «Украина» все же мелькает на страницах путевого дневника. Вспоминает о ней Немцевич («богатая Украина наша — Подолье и Волынь») почему-то в Одессе и размышляя о разделах Польши. «Малороссиян» Немцевич обнаружил только около Николаева, таких же колонистов, как сербы, немцы и молдаване. Вне пределов «Польши» Немцевич был недолго, по пути от Одессы до Николаева. За Новомиргородом, в местечке Златополь, он опять узнал родные края: начиналась «старая Польша», все сразу стало приятно меняться, а, главным образом, пейзаж становился мил и привлекателен. Дальше все пошло привычным чередом: каждому местечку, как прежде на Подолье, указывался его прежний польский владелец (Смела — Любомирских, Умань — Потоцких и т. д.).

Записки русского путешественника. — С. 146.

Записки русского путешественника. — С. 149.

Здесь и ниже мое изложение основано на: Saunders D. The Ukrainian Impact on Russian Culture. 1750–1850. — Edmonton, 1985. — P. 189–199.

Ibidem. — Р. 224.

См. подробнее: Ibidem. — Р. 224–230.

Ibidem. — Р. 227.

Ibidem. — Р. 227.

Журба, Олег. Київська археографічна комісія. 1843–1921. Нарис історії і діяльності. — К., 1993. — С. 132 (приложение і).

Кравченко, Володимир. Нариси з української історіографії. — С. 47.

См.: Денис Ёлишн, Глеб Ивакин. Церковь Рождества Богородицы Десятинная митрополита Петра Могилы (история, археология, изобразительные источники) // Ruthenica IX (2011). — С. 74–109.

Об археологических и реставрационных усилиях Петра Могилы см.: Голубев, Степан. Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники. Опыт церковно-исторического исследования. — Т. 2. — К., 1889. — С. 403–463.

См. подробнее: Толочко, Олексій. Так званий «напис Петра Могили» у Софії Київській та дата заснування собору Ц Український історичний журнал. — 2010. - № 5. — С. 4–25.

См.: Plokhy, Serhii. The Cossacks and Religion in Early Modern Ukraine. — Oxford, 2001. — P. 100–145. (Укр. пер.: Плохій, Сергій. Наливайкова віра: козаки та релігія в ранньомодерній Україні. — К.: Критика, 2005.)

Hryhorij Hrabianka’s The Great War of Bohdan Xmel’nyc’kyj [Harvard Library of Early Ukrainian Literature. Texts, vol. IX]. — Cambridge, MA, 1990. — P. 300–307.

Дневник генерального подскарбия Якова Марковича (1717–1767 гг.) / Под ред. Ал. Лазаревского. — Ч. 1 (1717–1725 гг.). — К., 1893. — С. 241.

Кравченко, Володимир. Нариси з української історіографії. — С. 62–127.

Там же. — С. 128.

Подробнее об «Истории русов» см.: там же. — С. 128–200. Plokhy, Serhii. The Cossack Myth: History and Nationhood in the Age of Empires. — Cambridge University Press, 2012.

История русов или Малой России, сочинение Георгия Конисского, архиепископа Белорусского. — М., 1846 (отдельный оттиск из «Чтений в Обществе истории и древностей российских»).

Подробнее об «Истории русов» см.: Кравченко, Володимир. Нариси з української історіографії. — С. 209–244.

Бантыш-Каменский, Дмитрий. История Малой России от водворения славян в сей стране до уничтожения Гетманства. — СПб., К., Харьков, 1903.

161 Записки Ф. Ф. Вигеля. — Ч. 1. — С. 36.

Описи Харківського намісництва кінця XVIII століття. — К., 1991. — С. 18. Об этом же писал в 1823 году Глаголев: «Благочестие и набожность, которой русский народ велик и могущественен, принадлежит к отличительным чертам его. Прошло тысячелетие, и, несмотря на пленение Батыево и Польское, он не забыл своего Иерусалима, которым воссиял свет откровения в России».

Письма русского путешественника. — С. 79–80.

Письма из Малороссии, писанные Алексеем Лёвшиным. — С. 85–86.

Записки Ивана Матвеевича Сбитнева // Киевская старина. — 1887. — № 2. — С. 305.

Немцевич, кроме того, обнаружил в Николаеве что-то вроде музея, где помещались найденные в Пантикапее скульптуры, а сопровождавший его офицер утверждал, что занимался там раскопками и даже будто бы открыл гробницу царя Митридата (Juliana Ursyna Niemcewicza Podróże historyczne. — C. 327).

Иконников, Владимир. Киев в 1654–1855 гг. — К., 1904. — С. 127 (отдельный оттиск из «Киевской старины»).

Русский архив. — 1878. — Кн. 3. — С. 131.

Русская старина. — Т. 8. — 1873 (ноябрь). — С. 671–672.

Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II (1785–1789). — СПб., 1865. — С. 153.

Сапожников Д. К истории Золотых ворот // Киевская старина. — 1886. — № 5. С. 163–168.

Путешествие высокопреосвященного Платона. — С. 132.

Впрочем, и эти ворота были демонтированы в 1799 году. Но их путали с древними; князю Долгорукову, например, говорили, что «недавно разломаны ворота, так называемые Золотые, как и во Владимире, для употребления материалов с большею пользою в другом месте» (Долгоруков И. М. Славны бубны за горами… — С. 260).

Митрополит сомневался в этом: «По нынешнему положению погрузиться тут почти невозможно, разве что он тогда или был более, или яко купель из сей воды на сем месте была ископана; однако предание сие древнее нельзя не уважать» (Путешествие высокопреосвященного Платона. — С. 138).

Путешествие высокопреосвященного Платона. — С. 134–135.

Там же. — С. 135.

Там же. — С. 136.

Там же. — С. 135.

«Говорят, что на самом этом месте Оскольдова была могила: живых и достоверных знаков нет, одно уверяет предание или общая сказка. Но кто знает истину? Что Оскольд кости свои оставил в Киеве, это верно, но тут ли, где Никольский монастырь, позволено усомниться, может быть и полверсты выше или ниже». (Долгоруков И. М. Славны бубны за горами… — С. 282).

Долгоруков И. М. Славны бубны за горами… — С. 282.

Там же. — С. 283.

Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 126.

Письма русского путешественника. — С. 84.

Записки Ивана Матвеевича Сбитнева. — С. 305–306.

Там же. — С. 306.

Письмо В. Ф. Одоевскому ю июня 1825 т. // Грибоедов А. С. Сочинения. — М., 1988. — С. 515.

Князь Долгоруков в 1817 году так выразил свое отношение к киевским древностям: «В Киеве каждый шаг ознаменован древностью достопамятной; каждый шаг может доставить страницу летописцу; но отдаление веков прошедших, когда Киев был громок своею славою, уподобляет все о нем предания баснословной повести» (Путешествие в Киев в 1817 году. — С. 126).

Цит. по: Saunders D. Ukrainian Impact on Russian Culture. — P. 205.

См.: Иконников В. С. Опыт русской историографии. — Т. 1. — Кн. 1. — К., 1891. — С. 136.

Фрагменты переписки опубликованы Иконниковым, см.: Иконников В. С. Опыт русской историографии. — Т. 1. — Кн. 1. — С. 185–191.

Разумеется, еще одно недоразумение. В сочиненной в конце XVI в. подложной грамоте, якобы выданной Андреем Юрьевичем Печерскому монастырю, утверждалось, что его имя — «Китай» (о ней см.: Затилюк, Ярослав. Грамота Андрія Боголюбського Києво-Печерському монастирю // Ruthenica VIII (2009). — С. 215–235). Отсюда позже возникло убеждение, будто принадлежащая Печерскому монастырю Китаевская пустынь основана князем.

Переписка государственного канцлера графа Н. П. Румянцева с московскими учеными // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. — Кн. 1. — М., 1882. — С. 191–192.

Ананьева, Тетяна. Десятинна церква: коло витоків археологічних досліджень (1820-1830-ті рр.) // Церква Богородиці Десятинна в Києві. До 100-ліття освячення. — К., 1996. — С. 15–23.

Ананьева Т. Десятинна церква: коло витоків археологічних досліджень… — С. 20–21.

Впрочем, в случае с фундаментами и остатками стен раскопанной Лохвицким церкви древнерусского времени, провозглашенной Лохвицким Ирининской, дискуссии ведутся до сих пор.

Об археологических изысканиях Лохвицкого см.: Ананьева Т. «Журналы и дела» Кондрата Лохвицкого: Testis classicus в мифологическом пространстве // Киевский альбом. — Вып. 3. — К., 2004.

Письма о Киеве, соч. М. А. Максимовича. — М., 1869. — С. 56–58.

В «Мертвых душах» слово «дорога» в значении «проезжего пути» употреблено больше 8о раз, и ни разу в откровенно порицательном смысле. Худшее, что Гоголь может сказать о дороге, что она «скучна» или «ухабиста». Но любое путешествие («дорога») несет в себе «странное, и манящее, и несущее, и чудесное», даже «спасительное».

Общий очерк см.: Kohut, Zenon. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorbtion of the Hetmanate, 1760S-1830S. — Cambridge, MA, 1988 (укр. пер.: Когут, Зенон. Російський централізм і українська автономія: Ліквідація Гетьманщини, 1760–1830. — К.: Основи, 1996).

Миллер, Дмитрий. Очерки из истории юридического быта старой Малороссии. Превращение казацкой старшины в дворянство // Киевская старина. — 1897. — № 2. — С. 188.

Свербигуз, Володимир. Старосвітське панство. — Варшава, 1999. — С. 166.

Замечания до Малой России принадлежащие // ЧОИДР. — 1848. — Кн. 1. — С. 166; Материалы отечественные. — С. 19–20. Это произведение, написанное, судя по всему, в разгар борьбы за шляхетство, обычно считают голосом «не патриота» именно в силу критического пафоса автора. На самом деле, весьма компетентный наблюдатель, он говорил о вещах, о которых не принято было вспоминать: например, о коррупции, раскрывая, между прочим, некоторые из приемов достижения дворянства:

Пафос «Замечаний», действительно, шел вразрез с общим умонастроением «патриотов», но только потому, что их автор отстаивал точку зрения аристократии, тех, кто желал бы ограничить доступ к дворянству и сохранить безусловное преимущество известных фамилий Гетманщины, чьи предки занимали выдающиеся позиции в казацкой администрации.

Замечания до Малой России принадлежащие. — С. 20.

Оценку реального числа шляхетства см.: Миллер, Дмитрий. Очерки из юридического быта Малороссии // Киевская старина. — 1897. — № 4. — С. 25–27; Когут, Зенон. Російський централізм і українська автономія: Ліквідація Гетьманщини, 1760–1830. — К., 1996. — Гл. 7. Численность дворянства в Российской империи на рубеже XVIII–XIX веков см.: Кабузан В. М., Троицкий С. М. Изменения в численности, удельном весе и размещении дворянства в России в 1782–1858 гг. // История СССР. — 1971. — № 4. — С. 162–164. На 1816 год в Левобережной Украине числилось 31301 дворян.

См.: Свербигуз, Володимир. Старосвітське панство. — С. 199–207. В присоединенных от Польши губерниях правительство, действительно, столкнулось с ситуацией необычной. На 1816 год в Литве, Белоруссии и Правобережной Украине числилось вдвое больше дворян (286 830), чем во всей остальной империи (142 396) (см.: Кабузан В. М., Троицкий С. М. Изменения в численности, удельном весе и размещении дворянства в России. — С. 162–164).

Миллер, Дмитрий. Очерки из истории юридического быта старой Малороссии. Превращение казацкой старшины в дворянство // Киевская старина. — 1897. — № 4. — С. 11.

Там же.

Миллер, Дмитрий. Очерки из истории юридического быта старой Малороссии. Превращение казацкой старшины в дворянство // Киевская старина. — 1897. — № 1. — С. 1–31; № 2. — С. 188–220; № 3. — С. 351–374; № 4. — С. 1–47.

Точнее, результаты посильного изучения оказались отрицательными. Как справедливо отметил О. И. Журба, «интеллектуальные ландшафты Украины того времени представлены достаточно односторонне, в основном под углом зрения их [патриотов-активистов] „ответственности“ за судьбу украинского проекта второй половины XIX начала XX веков», а реальные черты малороссийских деятелей оказываются уже почти неразличимы под густым лаком национальной мифологии (см.: Журба О. И. Региональное имперское историописание второй половины XVIII первой половины XIX веков в плену «украинского национального возрождения» (в печати)).

Свербигуз, Володимир. Старосвітське панство. — С. 157–163,177-197; Дячук, Леонтій. Історико-правові записки українського дворянства (кінця XVIII — поч. XIX ст.) як пам’ятки історичної думки: Дис. … канд. іст. наук: 07.00.06. Київський національний ун-т ім. Тараса Шевченка. — К., 2001 (последняя осталась мне недоступной).

Фрагменты опубликованы: Миллер, Дмитрий. Очерки из истории юридического быта старой Малороссии // Киевская старина. — 1897. — № 4. — С. 14–16; Свербигуз, Володимир. Старосвітське панство. — С. 177–178.

Опубликованы: Галь Б., Швидько Г. «Мысли о крае сем…» (С. М. Кочубей і його записки про Малоросію) // Схід-Захід. — № 6. — Харків, 2004. — С. 109–130.

Опубликована под названием «Записка о малороссийском дворянстве маршала роменского повета Василия Полетики» в: Киевская старина. — 1893. — № 1, приложения.

Опубликована под названием «Записка о малороссийских чинах Адриана Ивановича Чепы (1809)» в: Киевская старина. — 1897. — № 4.

См.: Горленко В. П. Из истории южно-русского общества начала XIX века (письма В. И. Чарныша, А. И. Чепы, В. Г. Полетики и заметки к ним) // Киевская старина. — 1893. — № 1. — С. 41–76.

Свербигуз В. Старосвітське панство. — С. 171.

Миллер, Дмитрий. Очерки из истории юридического быта старой Малороссии. — С. 45–46.

Цит. по: там же. — С. 20.

Там же. — С. 15–16.

Записка о малороссийских чинах Адриана Ивановича Чепы (1809). — С. 15.

Записка о малороссийских чинах Адриана Ивановича Чепы (1809). — С. 17.

Записка о малороссийском дворянстве маршала роменского повета Василия Полетики. — С. 5.

Там же.

Миллер, Дмитрий. Очерки из истории юридического быта старой Малороссии. — № 4. — С. 42–44.

См. письмо Полетики 1809 года к Чепе: Киевская старина. — 1893. — № 1. — С. 52–53.

См. его письмо к Полетике: Киевская старина. — 1890. — № 5. С. 368.

Лазаревский А. Отрывки из семейного архива Полетик // Киевская старина. — 1891. — № 4. — С. 113; Горленко, Василий. Из истории южно-русского общества… — С. 61.

Plokhy, Serhii. «Ukraine or Little Russia?» // Ukraine and Russia: Representations of the Past. — Toronto, 2008. — P. 49–65.

Погодин, Михаил. Записка о древнем языке русском М. П. Погодина (Письмо к И. И. Срезневскому) // ИОРЯС. — Т. V. — Вып. 2. — СПб., 1856. — С. 70–92. То же под назв.: «О древнем языке русском» // Москвитянин. — 1856. — Т. I. — № 1. — С. 113–139. То же под назв.: «О древнем русском языке» в кн.: Исторические чтения о языке и словесности. 1856 и 1857. — СПб., 1857. — С. 1–40; Максимович М. А. Филологические письма к М. П. Погодину// Русская беседа. — 1856. — Т. III. — Кн. 3. — Отд. И. — С. 78–139. Погодин М. Ответ на филологические письма М. А. Максимовича // Москвитянин. — 1856. — Т. IV. — № 13–16. — С. 26–43. То же: Русская беседа. — 1856. — Т. III. — Кн. 3. — Отд. И. — С. 78–139; Максимович М. А. Ответные письма М. П. Погодину // Русская беседа. — 1857. — Т. 11. — Кн. 6. — Отд. V. — С. 80–104; Погодин М. Ответ на два последние письма М. А. Максимовича // Москвитянин. — 1856. — Т. IV. — № 13–16. — С. 339–350 (Русская беседа. — 1857. — Т. III. — Кн. 7. — Отд. V. — С. 97–107); Максимович М. А. Критические замечания, относящиеся к истории Малороссии. I. О мнимом запустении Украины в нашествие Батыево и населении ее новопришлым народом (Письмо к М. П. Погодину) // Русская беседа. — 1857. — Т. IV. — 4.1. — Кн. 8. — Отд. III. — С. 22–35. Максимович вернулся к возражениям московскому историку также в связи с выступлениями П. Лавровского: Максимович М. А. Новые письма к М. П. Погодину. О старобытности малороссийского наречия // День. — 1863. — № 8. — С. 10, 15,16.

Уже тогда эта полемика обратила на себя внимание прессы и академических кругов: 1) Сын Отечества. — 1856. — № 15. — С. 56–62; 2) Максимович М. А. Филологические письма к М. П. Погодину // Русская беседа. — 1856. — Т. III. — Кн. 3. — Отд. И. —С. 78-139; 3) [Давыдов И. И.] Записка председательствующего о занятиях Второго отделения Академии в истекшем 1856 г. // ИОРЯС. — Т. VI. — Вып. 1. — СПб., 1857. — С. 1–18; 4) Н. Н. Спор между М. П. Погодиным и М. А. Максимовичем о древнем русском языке // Санкт-Петербургские ведомости. — 1857. — № 204; 5) Отечественные записки. — 1859 (сентябрь). — Т. CXXVI. — С. 23. Особенно стоит отметить соображения двух весьма авторитетных в будущем славистов: Александра Александровича Котляревского (1837–1881), сторонника идей Максимовича, и Петра Алексеевича Лавровского (1827–1886), который поддержал Погодина: Лавровский П. Ответ на письма г. Максимовича к г. Погодину о наречии малорусском // Основа. — 1861 (август). — С. 14–40; Котляревский А. Наука о русской старине и народности за истекший год // Московские ведомости. — 1862. — № 103; Котляревский А. Были ли малоруссы исконными обитателями Полянской земли или пришли из-за Карпат в XIV в.? // Основа. — 1862 (октябрь). — С. 1–12 (разд. паг.); Котляревский А. Об изучении древней русской письменности // Филологические записки. — 1879. — Вып. IV–VI; 1880. — Вып. IV–VI. Котляревский был также редактором собрания сочинений Максимовича, где были републикованы его письма Погодину: Максимович М. Собрание сочинений. — Том 1–3. — К., 1876–1880.

Далее в тексте этнонимы «Украина», «украинский» и «украинец» применительно к середине XIX века (и даже к более ранним временам) мы станем употреблять как тождественные «Малороссии», «малороссийскому» и т. д., допуская некоторое нарушение историко-географической точности и сознательный терминологический анахронизм. Ведь общепринятыми представления об Украине, ее границах и составе (применительно и к Галиции, Буковине и Слобожанщине с Новороссией) становятся только с первых десятилетий XX века. Характерно в этом смысле название главного исторического труда М. Грушевского «История Украины-Руси», первый том которого вышел в 1898 году во Львове. См.: Каппелер, Андреас. Мазепинцы, малороссы, хохлы: украинцы в этнической иерархии Российской империи // Россия — Украина: история взаимоотношений / Под ред. А. Миллера. — М., 1997. — С. 125–144; Котенко А. Л., Мартынюк О. В., Миллер А. И. «Малоросс»: эволюция понятия до Первой мировой войны // Новое литературное обозрение. — 2011. — № 108. — С. 9–27.

Эти идеи Погодина позднее оспаривали его авторитетные современники: Соловьев С. М. История Российская с древнейших времен. — М., 1960. — Кн. 2, 3, 4. — С. 189; Бестужев-Рюмин В. Н. Русская история. — СПб., 1872. — Т. 1. — С. 278. Этот сюжет обстоятельно изложен в 15 томе обширной биографии Погодина: Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина. — Кн. XV. — СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1900. — С. 366–392.

См. очень разные по уровню и содержательности изложения недавние работы: Кравченко, Володимир. Нариси з української історіографії епохи Відродження (друга половина XVIII–XIX ст.). — X., 1996; Колесник І.І. Українська історіографія (XVIII — початок XX ст.). — К., 2000; Калакура Я. С. Українська історіографія. Курс лекцій. — К., 2004.

Первая публикация: ГрушевськийМ. С. Звичайна схема «руської» історії й справа раціонального укладу історії східного слов’янства // Статьи по славяноведению / Под ред. академика В. И. Ламанского. — СПб., 1904. — С. 298–304.

См., однако, краткие, но содержательные замечания Алексея Миллера (Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). — СПб., 2000).

Она была опубликована одновременно и в академических «Известиях», и в славянофильском журнале. См. примеч. 2.

Погодин М. П. Записка о древнем языке русском М. П. Погодина (Письмо к И. И. Срезневскому) // ИОРЯС. — Т. V. — Вып. 2. — СПб., 1856. — СПб. 70–92.

Там же. — СПб. 83.

Такой обзор Грушевский сделал специальным приложением к первому тому «Истории Украины-Руси», см.: Грушевський М. С. Історія України-Руси. — Киев, 1913. — Т. 1. — С. 551–556. При этом сюжету «запустения» Приднепровья историк уделил много места еще в своем «медальном сочинении», так что можно рассматривать его взгляды как продолжение идей его учителя В. Б. Антоновича (см.: Грушевский М. С. Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия. — Киев, 1891. — С. 427–443).

Как становится ясным из циркуляра, разосланного тогда самим С. С. Уваровым (см.: Saunders, David. The Ukrainian Impact on Russian Culture. 1750–1850. — Edmonton, 1985. — P. 233–234). См., впрочем, противоположную интерпретацию официальной позиции: Миллер А. И. «Украинский вопрос»… — С. 56–58. [Обе эти книги готовятся к печати в рамках серии «Золотые ворота». — Ред.]

Следует оговорить, что обычное понимание «народности» в этой формуле как национального (русского) характера государства, еще усугубляющееся в англоязычных работах переводом понятия как nationality, скорее всего неверно. «Народность» в формуле Уварова выражала почти мистическую идею особой природы самодержавной власти в России, осуществляемой в единении с народом и с народного согласия. Именно в таком смысле было интерпретировано начальное событие российской государственности — призвание варягов, означающее, что в самом своем истоке самодержавие стало добровольным выбором народа. Несколько позднее интересующего нас времени подобная идеология была положена в основание празднования 1000-летия России (1862).

Вот характерное наблюдение, сделанное С. М. Соловьевым: «[Уваров] внушил ему мысль, что он, Николай, творец какого-то нового образования, основанного на новых началах, и придумал эти начала, т. е. слова: православие, самодержавие и народность; православие — будучи безбожником, не веруя в Христа даже и по-протестантски; самодержавие — будучи либералом; народность — не прочтя в свою жизнь ни одной русской книги, писавши постоянно по-французски или по-немецки».

Еще либеральнее смотрели власти на языковой вопрос в предыдущее царствование Александра I. Во время торжественного открытия киевской гимназии (январь 1812 г.) было произнесено четыре речи. Визитатор училищ Киевской, Волынской и Подольской губерний граф Чацкий говорил по-польски, по-польски же произносили речи граф Ржевуский и предводитель уездного дворянства, и только четвертая речь была произнесена по-русски директором гимназии Мышковским (см.: Иконников В. С. Киев в 1654–1855 гг. // Киевская старина. — 1904. — № 10. — С. 52).

Иван Михайлович Снегирёв и дневник его воспоминаний. — СПб., 1871. — С. 112. Одна из первых инициатив Уварова на посту министра народного просвещения состояла в организации при Дерптском университете ежемесячного издания «Dorpater Jahrbücher für Literatur, Statistik und Kunst besonders Russlands». Предшественник Уварова князь Ливен, который, возможно, также мог испытывать проблемы с русским языком, так закончил свою речь перед профессорами Московского университета в 1828 году: «Я русский и вы русские!»

Переписка государственного канцлера графа Н. П. Румянцева с московскими учеными, с предисл., примеч. и указат. Е. В. Барсова // ЧОИДР. — Кн. 1. — М., 1882. — С. ІІ.

Цит. по: Миллер А. И. «Украинский вопрос»… — С. 64. Разъяснения Муханова были вызваны сомнениями цензора Владимира Бекетова по поводу «Хмельниччины» Пантелеймона Кулиша. Бекетов обратился в Главное управление по делам печати с вопросом: «Может ли вообще быть допущена история Малороссии, в чем как бы высказывается самостоятельность этого края?» — и получил приведенный выше ответ.

Из дневника, веденного Ю. Ф. Самариным в Киеве, в 1850 году // Русский Архив. — 1877. — № 6. — С. 232.

См. подробнее: Tolochko, Oleksiy. Fellows and Travelers: Thinking about Ukrainian History in the Early Nineteenth Century // A Laboratory of Transnational History. Ukraine and Recent Ukrainian Historiography / Ed. Georgiy Kasianov and Philipp Ther. — Budapest and New York: Central European University Press, 2008. — P. 149–168.

Максимович М. А. Филологические письма к М. П. Погодину // Русская беседа. — 1856. — Т. III. — Кн. 3. — Отд. И. — С. 78–139.

Там же. — С. 85.

Максимович М. А. Критические замечания, относящиеся к истории Малороссии. I. О мнимом запустении Украины в нашествие Батыево и населении ее новопришлым народом (Письмо к М. П. Погодину) // Русская беседа. — 1857. — Т. IV. - 4.1. — Кн. 8. — Отд. III.

251 На это с языковедческой стороны указывал позднее такой признанный знаток предмета, как Ватрослав Ягич. См.: Ягич И. В. История славянской филологии. — СПб., 1910. — С. 492.

Максимович М. А. Об участии и значении Киева в общей жизни России. Речь в торжественном собрании Императорского университета св. Владимира, бывшем по случаю раздачи медалей студентам… 2 октября 1837 г., произнесенная проф. русской словесности Михаилом Максимовичем. Киев, 1837.

После восстания 1830–1831 годов правительство начинает предпринимать энергичные меры (в частности, ликвидируя польскую систему образования и заменяя ее сетью российских учреждений), направленные на подрыв польского самосознания этого края. Однако, как указывает Даниэль Бовуа, успех этих решительных и внешне эффективных мер в 1840-е годы был еще довольно сомнительным и лишь частично способствовал интеграции поляков в российское общество (см.: Бовуа Д. Гордиев узел Российской империи: Власть, шляха и народ на Правобережной Украине (1793–1914). — М.: НЛО, 2011. — С. 471–489). Все это на Правобережной Украине касалось отношений между поляками и русской администрацией. Украинцы в этой картине никак не фигурируют.

Миллер А. И. «Украинский вопрос»… — С. 71.

Костомаров Н. Начало Руси // Современник. — 1860. — Т. LXXIX. — № 1. — С. 5–32; Он же. Две русские народности // Основа. — 1861. — № 3. — С. 33–80; Он же. Правда москвичам о Руси // Основа. — 1861. — № 10. — С. 1–15; 1862. — № 1. — С. 58–62 и др.

Миллер А. И. «Украинский вопрос»… — С. 117.

Довольно запоздалым было выступление против Соболевского на страницах «Киевской старины» в 1898–1899 годах востоковеда и весьма пылкого украинского патриота Агатангела Крымского (он продолжил полемику и в ряде своих работ начала XX в.): Крымский А. Филология и погодинская гипотеза. Дает ли филология малейшие основания поддерживать гипотезу г. Погодина и г. Соболевского о галицко-волынском происхождении малорусов. — К., 1904 (отд. оттиск).

Соболевский А. И. Как говорили в Киеве в XIV и XV вв. // Чтения в Историческом Обществе им. Нестора-Летописца. — 1888. — Кн. 2. — С. 215 и далее (см. также его книгу: Соболевский А. И. Очерки по истории русского языка. — К., 1884).

Антонович В. Б. Киев, его судьба и значение с XIV по XVI ст. (1362–1569) И Киевская старина. — 1882. — Т. 1. — С. 48; Антонович В. Б. Монографии по истории Западной и Юго-Западной России. — К., 1885.

Толочко О. П. Дві не зовсім академічні дискусії (І. А. Лінниченко, Д. І. Багалій, М. С. Грушевський) // Український археографічний щорічник. Нова серія. — Київ, 1993. — Вип. 2. — С. 92–103.

Это были монографии Николая Дашкевича (1852–1908) «Болоховская земля и ее значение в русской истории» (1876), Никандра Молчановского (1852–1906) «Очерк известий о Подольской земле до 1434 года» (1885); близкие по темам работы Александра Андрияшева (1863–1939) «Очерк истории Волыни до конца XV столетия» (1887) и Петра Иванова «Исторические судьбы Волынской земли до конца XV столетия» (1895), исследование Петра Голубовского (1857–1907) «История Северской земли до половины XIV ст.» (1881); уже упомянутая книга Михаила Грушевского «Очерк истории Киевской земли от смерти Ярослава до конца XIV столетия» (1891), труды оппонентов Грушевского — Дмитрия Багалея (1857–1932) «История Северской земли до половины XIV столетия» (1882) и Ивана Линниченко (1857–1926) «Черты из истории сословий Юго-Западной (Галичской) Руси XIV–XV ст.» (1894), Владимира Ляскоронского (1859–1928) «История Переяславльской земли с древнейших времен до конца XIII ст.» (1897,1903) и др.