Я хотел бы выразить признательность моей семье и моим коллегам из Британского психоаналитического общества и Тэвистокской клиники за их помощь и поддержку. Варианты рукописи читали и комментировали Майкл Фельдман, Рональд Бриттон, Ханна Сигал, Присцилла Рот, Бетти Джозеф и моя жена Дебора Стайнер, и комментарии эти были бесценными. Важнейшую роль сыграла Элизабет Спиллиус – как редактор, коллега и друг. Особая благодарность – моим пациентам, как тем, чей материал представлен в этой книге, так и тем, кто помогал развитию и прояснению моих идей.

Можно лишь восхищаться поразительной эмпатией, тонким пониманием, впечатляющим терпением и живительной искренностью, которые мы встречаем на этих страницах. Однако внимательное чтение работы Джона Стайнера вызывает не только восторг – оно способно значительно усовершенствовать умения и навыки как аналитика, так и психотерапевта. Особенно ценен интерпретативный подход Стайнера к преодолению неизбежно возникающих болезненных и разочаровывающих этапов в терапевтической работе с пациентами, страдающими от глубоких нарушений. С этой задачей мы, профессионалы в области психического здоровья, вынуждены вновь и вновь сталкиваться на протяжении всей своей карьеры.

Стайнер убедительно описывает подгруппу этих плохо поддающихся лечению пациентов как людей, неспособных выносить боль параноидно-шизоидной либо депрессивной позиции. Как следствие, они спасаются бегством из мира реальных отношений; они выстраивают психические убежища, в которых чувствуют себя защищенными, хотя все еще испытывают боль. Кажется, что они даже способны перверсивным образом обретать в этих укрытиях нарциссическое и мазохистическое удовлетворение. Этого они достигают, возводя патологические организации защит и фантазийных объектных отношений, в которых в качестве строительного материала используют в огромных объемах проективную идентификацию, идеализацию, серьезное искажение чувства реальности и смиренную покорность (ради ощущения безопасности) той самой организации, которую они создали в своем внутреннем мире. Отсюда понятно, что вмешательство терапевта они ощущают как угрозу безопасности и ограничение возможности получать удовольствие и потому противостоят тому самому человеку, к которому обратились за помощью.

Чаще всего эти пациенты прячутся от болезненных помех на пути переживания скорби, которую испытывают, когда разлучаются со своими примитивно воспринимаемыми внутренними объектами. Стайнер рассказывает много нового о переживании опустошения, часто сопровождающем скорбь об «утрате» объектов, с которыми человек психически разлучается. Столь же поучительна рисуемая им картина разных видов контрпереноса, который неизбежно провоцируется, когда аналитик или терапевт чувствует, что его заманили в странный, амбивалентный мир бессознательной фантазии; это означает, что практически неизбежными становятся нечувствительность аналитика и различные формы сговора между ним и пациентом. Но контрперенос может быть очень полезен, если научиться понимать его и управлять им.

Стайнер демонстрирует все это и в комментариях к ярким, подробно описанным клиническим примерам, и в блестящем заключительном очерке об эффектах различных способов построения интерпретаций. То, как именно мы обращаемся к таким пациентам, особенно в ситуации болезненного тупика, может серьезно сказаться на эффективности лечения. Эти клинические примеры и рассуждения автора иллюстрируют тончайшую аналитическую работу, которая только возможна на сегодняшний день. Они могут помочь нам в обдумывании своей собственной стратегии в тяжелые периоды работы с пациентами любого рода, а не только из выделенной автором подгруппы.

Идеи Стайнера основаны на обширном знании психоаналитической литературы, и в этом отношении его претензии трогательно умеренны. Он опирается на Фрейда и на других великих первопроходцев психоанализа, особенно на тех, кто как-то связан с кляйнианской мыслью (и немало на нее повлиял), – среди них Герберт Розенфельд, Уилфред Бион, Ханна Сигал и Бетти Джозеф. Однако его эрудиция простирается и дальше, что идет на пользу тем читателям, кто не относит себя к числу кляйнианских терапевтов или аналитиков – они найдут необходимое теоретическое основание для понимания клинических примеров и их обсуждения.

Поскольку многие из нас, аналитиков и психотерапевтов, сталкиваются с патологическими организациями, психоаналитическому распознанию и пониманию которых посвятил себя Джон Стайнер, его книга «Психические убежища», безусловно, станет настольной для каждого клинициста. Вспоминая фразу, которую он столь удачно использовал в захватывающих главах, посвященных драмам Софокла, можно сказать: никто из нас не может «закрыть глаза» на работу столь высокого качества.

Рой Шафер

Темы, обсуждаемые в этой книге, возникли в результате моих упорных размышлений над практическими затруднениями, возникающими в анализе тяжелых пациентов. Как и многих современных аналитиков, меня особенно занимали две проблемы: во-первых, как установить содержательный контакт с пациентом, и, во-вторых, что делать с анализом, который зациклился, стал статичным и непродуктивным. Опыт работы с такими пациентами оформился в следующее наблюдение: они используют разнообразные механизмы для создания душевных состояний, ограждающих их от тревоги и боли. Они укрываются от контакта с аналитиком в этих состояниях, которые зачастую переживаются пространственно, как будто это места, где пациент может спрятаться. Я называю эти состояния психическими убежищами, укрытиями, приютами, прибежищами, пристанищами, и эта книга посвящена тому, как они функционируют. Если состояния замкнутости в себе длятся достаточно долго, они становятся серьезной помехой для развития и существует весьма высокая вероятность «застревания» анализа. Такие клинические ситуации поднимают вопросы о технике аналитика, в том числе его способности к пониманию, а также о психопатологии пациента и выборе защит, и все это будет рассмотрено в нижеследующих главах.

В 1 главе я предлагаю очерк теории психических укрытий и формулирую центральную идею, что эти укрытия отражают деятельность патологических организаций личности. Эти организации я представляю себе и как группировку защит, и как высоко структурированную, многосвязную систему объектных отношений. Хотя эта глава больше посвящена теории, я ориентируюсь в первую очередь на клиническую ситуацию и стремлюсь понять пациента и аналитика в процессе их взаимодействия в аналитическом кабинете. Ведь теория важна и интересна не только сама по себе – она также должна быть клинически полезной. Поскольку у аналитика всегда есть теория, независимо от того, придерживается он[1] ее сознательно или нет, на мой взгляд, лучше иметь осознанную теорию, чем неосознанный предрассудок. Однако важно подчеркнуть, что разрабатываемые мной теоретические описания должны обеспечить только базовую ориентировку и не предназначены для того, чтобы их использовали в качестве формул в рабочем кабинете аналитика. В этом я согласен с Бионом (Bion, 1970): главная задача аналитика заключается в том, чтобы предоставить себя пациенту и открыть свой ум для его сообщений, минимально в них вмешиваясь. Теория, подобно «памяти и желанию», может заполнить разум аналитика и не оставить достаточно места для проекций пациента. Однако правильный теоретический подход, когда простые и ясные теории используются при размышлении над клиническим материалом между сеансами, в написании работ и в дискуссиях с коллегами, – по сути, он облегчает отступление теории на задний план, когда аналитик находится один на один с пациентом.

Во 2 главе я более подробно описываю психические убежища и использую клинический материал для иллюстрации того, как они функционируют и действуют в качестве укрытия как от параноидно-шизоидных, так и от депрессивных тревог.

В главе 3 предлагается обзор параноидно-шизоидной и депрессивной позиций и тревог, характерных для каждой из них. Я ввожу новые подразделы в эту классификацию, чтобы прояснить те пункты, в которых пациент испытывает специфическое напряжение, а потому склонен прибегнуть к защите со стороны патологической организации личности.

В главе 4 этот обзор распространяется на нарциссические объектные отношения и исследования, посвященные патологическим организациям личности. Хотя обзор по большей части сосредоточен на работах авторов-кляйнианцев, важно признать, что многие аналитики не кляйнианского направления проделали существенную работу в этой и родственных ей областях, иногда используя схожие идеи, но другую терминологию. Не претендуя на полный охват этих работ, в 4 главе я кратко обсуждаю лишь некоторую их часть.

В главе 5 описывается, как происходит возвращение частей самости, утраченных в результате проективной идентификации. Обратимость проективной идентификации и восстановление частей самости, утраченных посредством этого механизма, играют центральную роль при рассмотрении попыток пациента отдалиться от убежища. В этой главе приводится нормальная последовательность событий, составляющих процесс скорби, и описывается модель, согласно которой в процессе скорби происходит воссоединение частей самости.

В главе 6 обсуждаются психотические организации. Потребность пациента-психотика реставрировать свое Эго вызывается отчаянной ситуацией, является следствием внутренней катастрофы, в которой его собственная психика подверглась нападению. Здесь объясняется, каким образом патологические организации личности служат своего рода заплаткой на поврежденном Эго.

Глава 7 иллюстрирует, каким образом вводится в действие патологическая организация, когда пациент чувствует себя пострадавшим, обиженным, но не может выразить свое желание мести. В такой ситуации патологическая организация может действовать как защита от преследования и фрагментации, но в то же время она может начать ограждать пациента от депрессивной боли и вины и не допускать переживание утраты. Если пациент способен выйти из психического убежища, чтобы соприкоснуться с психической реальностью, он, вероятно, должен быть способен распознать в себе достаточное количество добрых чувств, чтобы почувствовать сожаление и раскаяние. Если это происходит, становится возможным переживание скорби, и проекции могут быть отведены от объекта и возвращены самости. Пациент чувствует, что теперь его могут простить, и он в свою очередь способен прощать, так что могут быть предприняты определенные шаги к репарации.

В главе 8 обсуждаются перверсивные аспекты психических убежищ и изучается особый, специфичный для них тип отношений с реальностью. Я предполагаю, что с реальностью обращаются здесь одновременно и принимая, и не признавая ее – нечто подобное описывал Фрейд в своем исследовании фетишизма (Freud, 1927).

В 9 главе я продолжаю это обсуждение, показывая, как перверсивные объектные отношения, в том числе перверсивные отношения между частями самости, способствуют укреплению власти патологических организаций над личностью.

В 10 главе я рассматриваю великие трагедии Софокла, посвященные Эдипу, которые оказали столь глубокое влияние на психоанализ. Я использую этот материал для исследования двух типов психического убежища. В трагедии «Царь Эдип» я выделяю перверсивные механизмы, в частности тот, который я называю «закрыванием глаз», потому что он позволяет одновременно и признавать истину, и отвергать ее, т. е. знать и не знать в одно и то же время. В пьесе «Эдип в Колоне» наблюдается более радикальный разрыв с реальностью, который я называю «бегством от истины к всемогуществу», и это служит примером психотического типа убежища.

Наконец в главе 11 обсуждаются некоторые технические проблемы, которые создают в анализе пациенты, находящиеся во власти патологической организации личности. Здесь я считаю полезным проводить различие между «потребностью в понимании» и «потребностью быть понятым». Соответственно интерпретации переноса можно схематически разделить на центрированные на пациенте и центрированные на аналитике. Я обсуждаю сильные и слабые стороны обоих типов интерпретаций и прихожу к выводу, что иногда для пациентов с выраженной склонностью замыкаться в психических убежищах центрированные на пациенте интерпретации могут быть слишком вторгающимися и преследующими. В таких случаях переход к интерпретациям, центрированным на аналитике, может помочь аналитику понять, что происходит, и иногда – избежать тупика.

Психическое убежище предоставляет пациенту область относительного покоя и защиты от напряжения, когда значимый контакт с аналитиком переживается как угроза. Нетрудно понять потребность во временном отступлении такого рода, но в анализе пациентов, использующих психическое убежище привычно, чрезмерно и по всякому поводу, возникают серьезные технические проблемы. В некоторых случаях пациенты (в частности, психотические и пограничные пациенты) практикуют более или менее постоянное пребывание в убежище и это препятствует их дальнейшему развитию и росту.

В своей клинической практике я наблюдал множество форм такого типа отступления и в результате – развивающуюся неспособность поддерживать контакт с аналитиком. Отстраненное шизоидное чувство превосходства проявляется у одного пациента как холодная снисходительность, а у другого – как насмешливое пренебрежение моей работой. Некоторые пациенты отчетливо реагируют на возникновение тревоги, и их бегство, по-видимому, указывает на то, что аналитик затронул болезненную тему, которой следует сторониться. Вероятно, наибольшие затруднения представляет убежище такого типа, когда выстраивается мнимый контакт и аналитика побуждают действовать поверхностным, нечестным или перверсивным образом. Иногда эти реакции можно считать результатом неловкого или слишком настойчивого поведения аналитика, но часто случается так, что даже тщательный анализ приводит к утрате контакта с пациентом. Пациент скрывается за мощной системой защит, что служат ему броней или укрытием, и время от времени мы можем наблюдать, как с великой осторожностью, словно улитка из раковины, пациент показывается из своего укрытия и прячется туда снова, если контакт вызывает боль или тревогу.

Понятно, что препятствия в поддержании контакта и препятствия на пути прогресса и развития взаимосвязаны, что и те и другие возникают вследствие развертывания защитной организации особого типа, с помощью которой пациент стремится избежать невыносимой тревоги. Я называю такие системы защит «патологическими организациями личности» и использую этот термин для обозначения группы защитных систем, характеризующихся чрезвычайной стойкостью и помогающих пациенту избежать тревоги, уклоняясь от контакта с другими людьми и с реальностью. Этот подход привел меня к подробному изучению того, как функционируют защиты, в частности, как они взаимодействуют, формируя сложные и сплоченные защитные системы.

Аналитик наблюдает психические убежища как такие душевные состояния пациента, в которых тот «застрял» и пребывает в изоляции, вне досягаемости. Отсюда можно заключить, что эти состояния являются следствием действия мощной системы защит. Восприятие убежища пациентом отражается в данных им описаниях, а также в бессознательной фантазии: сновидениях, воспоминаниях и рассказах из повседневной жизни, что дает нам выразительный и театрализованный образ бессознательного переживания убежища. Обычно оно представляется в виде дома, пещеры, крепости, необитаемого острова или другого подобного места, выглядящего как зона относительной безопасности. Кроме того, оно может принимать межличностную форму, как правило – организации объектов или частичных объектов, которая готова предоставить защиту. Это может быть образ коммерческой организации, школы-интерната, религиозной секты, тоталитарного правительства или мафиозной банды. В описании зачастую явственно видны элементы тиранического или перверсивного характера, но иногда пациент идеализирует эту организацию и восхищается ею.

Обычно на протяжении некоторого периода времени наблюдаются различные репрезентации убежища, что помогает выстроить картину защитной организации пациента. Ниже я попытаюсь показать, что иногда полезно представлять эту патологическую организацию как совокупность объектных отношений, защит и фантазий, что формирует пограничную позицию, схожую с описанными Мелани Кляйн (Klein, 1952) параноидно-шизоидной и депрессивной позициями, но отличающуюся от них.

Обеспечиваемое убежищем облегчение достигается ценой изоляции, застоя и отступления, и некоторые пациенты находят такое состояние тягостным и жалуются на него. Однако другие принимают эту ситуацию покорно, с облегчением, а временами с пренебрежением или с триумфом, так что все отчаяние, связанное с неспособностью поддерживать контакт, выпадает на долю аналитика. Иногда, когда пациент распознает фатальный характер ситуации, убежище ощущается как мучительное место, но гораздо чаще оно представляется как место приятное и даже идеальное. Идеализируется ли укрытие или же переживается как неотступное мучение, в любом случае пациент старается остаться в нем, предпочитая его другим, еще худшим состояниям, альтернативы которым он не видит. У большинства пациентов наблюдается определенное движение, когда они со всеми предосторожностями показываются из убежища лишь для того, чтобы снова вернуться туда, как только возникают какие-то проблемы. В некоторых случаях в эти периоды выхода из убежища возможно истинное развитие, и такие пациенты способны постепенно снижать свою склонность спасаться бегством.

У других пациентов периоды отступления более продолжительны, а все достигнутое за время выхода из убежища носит преходящий характер, так что пациент возвращается в предшествующее состояние с негативной терапевтической реакцией. Обычно устанавливается некоторое равновесие, когда пациент пользуется убежищем для того, чтобы оставаться относительно свободным от тревоги, но расплачивается за это почти полной остановкой в развитии. Ситуация осложняется тем, что частью защитной организации становится аналитик, который иногда вовлекается в эту ситуацию столь искусно, что не отдает себе отчет в том, что пациент превратил анализ в убежище. Зачастую аналитик испытывает сильное давление и фрустрация может приводить его в отчаяние или подталкивать к попыткам (обычно бесполезным) преодолеть то, что он воспринимает как упорные защиты пациента.

На практике мы обнаруживаем все возможные степени зависимости от убежища: от полностью «застрявших» пациентов до тех, кто пользуется убежищем лишь иногда и по своему усмотрению. Масштабность и охват убежища также могут варьировать, и некоторые пациенты способны развивать и поддерживать адекватные отношения в отдельных областях своей жизни, в других же аспектах оставаясь «застрявшими». Хочу подчеркнуть, что перемен можно добиться даже в анализе чрезвычайно «застрявших» пациентов. Если аналитик способен упорно работать и выдерживать оказываемое на него давление, он и пациент могут постепенно обрести некий инсайт в отношении того, как действует патологическая защитная организация, и ослабить интенсивность и масштаб ее действия.

Одной из особенностей психического убежища, особенно ярко проявляющейся у пациентов-психотиков, пациентов в пограничных состояниях и склонных к перверсиям пациентов, является то, что, уклоняясь от контакта с аналитиком, пациент в то же время уклоняется и от контакта с реальностью. Таким образом, убежище оказывается областью психики, где можно укрыться от столкновения с реальностью, где фантазия и всемогущество могут существовать беспрепятственно, где все дозволено. Именно благодаря этой особенности убежище зачастую столь притягательно для пациента и обычно включает в себя использование психотических и перверсивных механизмов.

Поражает мощь системы защит, с которой приходится встречаться в подобных случаях «застрявшего» анализа. Иногда эти защиты столь успешно ограждают пациента от тревоги, что пока в действие системы ничто не вмешивается, у него не возникает никаких затруднений. Другие пациенты остаются в убежище, несмотря на причиняемое им очевидное страдание, которое может быть хроническим и устойчивым или мазохистическим и привычным. Однако в любом случае пациент страшится возможных перемен и на попытки вывести его из убежища может реагировать еще более радикальным уходом.

Эти ситуации весьма интересны с точки зрения теории, но меня больше заботит клиническая практика, и потому основное внимание я обращаю на то, как функционируют защитные организации в ходе конкретных сеансов анализа конкретных пациентов. Важно признать, что аналитик ни при каких условиях не может оставаться отстраненным наблюдателем, поскольку он всегда в большей или меньшей степени вовлечен в разыгрывания переноса (Sandler, 1976; Sandler and Sandler, 1978; Joseph, 1989). Применяя эту идею к области патологических организаций, я старался отмечать, как пациент использует аналитика для создания укрытия, в которое он может отступать. Более всего я старался скрупулезно следовать ситуации, складывающейся на сеансе, и описывать то, как пациент предпринимает некоторые движения, чтобы выйти из укрытия лишь для того, чтобы снова в него отступить, когда он сталкивается с тревогами, которые не в силах или не намерен переносить.

Высокоорганизованный характер этого процесса поразил меня и привел к использованию термина «патологическая организация» для описания внутренней конфигурации защит. Сама клиническая картина оказалась знакомой для большинства практикующих аналитиков; она описана в различных терминах многими авторами, к работам которых я обращусь ниже. Наиболее ранними примерами являются исследования нарциссического сопротивления Абрахама (Abraham, 1919, 1924) и работа Райха (Reich, 1933), посвященная «броне характера». О высокоорганизованной системе защит говорила Ривьер (Riviere, 1936), а у Розенфельда (Rosenfeld, 1964, 1971a) мы встречаем описание деструктивного нарциссизма. Сигал (Segal, 1972), О’Шонесси (O’Shaughnessy, 1981), Ризенберг-Малкольм (Riesenberg-Mal-colm, 1981) и Джозеф (Joseph, 1982, 1983) также описывали пациентов, захваченных мощными защитными системами. Эти и подобные им работы посвящены пациентам, находящимся в особых ситуациях, которые мы можем рассматривать в связи с теми предельными препятствиями изменению, о которых писал Фрейд в работе «Анализ конечный и бесконечный» (Freud, 1937). Фрейд связывал эти глубочайшие препятствия изменению с действием инстинкта смерти, и, на мой взгляд, патологические организации играют особую роль в универсальной проблеме примитивной деструктивности. Она затрагивает человека на самом глубоком уровне, каковы бы ни были причины ее возникновения, внешние или внутренние. Травматический опыт насилия или пренебрежения со стороны окружения приводит к интернализации жестоких нарушенных объектов, которые в то же время служат удобными вместилищами для проекции собственной деструктивности индивида.

Нам не обязательно разрешать спорные вопросы относительно инстинкта смерти для того, чтобы признать, что в структуре личности человека мы часто встречаем такие элементы, которые направляют его к смерти и саморазрушению и могут угрожать его целостности, если должным образом не контейнируются. На мой взгляд, защитные организации выполняют задачу связывания примитивной деструктивности, ее нейтрализации и контроля независимо от ее источника, и это является универсальной чертой структуры защит человека. Более того, у некоторых пациентов, чьи связанные с деструктивностью проблемы особо выражены, защитная организация начинает доминировать в психике, и в таких случаях ее способ действия легче всего оценить. Сделав это хотя бы однажды, будет гораздо легче распознать подобное или более мягкое действие защитной организации у невротиков или нормальных людей.

Неясно, всегда ли будут успешны такие методы совладания с деструктивностью. Определенно, что наблюдаемые нами формы защитной организации стремятся функционировать как своего рода компромисс и они являются выражением деструктивности в той же степени, сколько и защитой от нее. Вследствие этого компромисса они всегда патологичны, несмотря на то, что могут служить цели адаптации и предоставляют человеку уголок, где он чувствует облегчение и обретает временную защищенность. Патологические организации оглупляют личность, мешают контакту с реальностью и становятся преградой личностному росту и развитию. У нормальных индивидов они начинают действовать, когда тревога превышает порог переносимости, и сходят на нет по завершении кризиса. Тем не менее, в любой момент они готовы снова включиться, вывести пациента из зоны контакта и затормозить анализ, если аналитическая работа приближается к пределу того, что человек способен выдержать. В личности пациентов с более значительными нарушениями защитные организации превалируют, и человек оказывается в большей или меньшей степени захваченным ими.

Различение психотических и непсихотических частей личности, предложенное Бионом (Bion, 1957), помогает нам отличать типы патологической организации, возникающие у пациентов с серьезными нарушениями, от тех, что наблюдаются у нормальных пациентов и невротиков, что обсуждается в главе 6, где описывается психотическая организация. В личности пациентов-психотиков и пограничных пациентов защитная организация доминирует; она используется для «корректировки» поврежденных частей Эго и в результате оказывается неотъемлемым компонентом психотической части личности. Непсихотическая личность менее склонна к деструктивным нападениям на собственную психику, и поскольку ситуация не столь безнадежна, возможно чередование проективных и интроективных процессов. Несмотря на эти различия, существует множество общих элементов патологических организаций личности для разных типов пациентов, и именно эти элементы выходят на передний план, когда пациент испытывает давление. Если аналитик пытается помочь пациенту совладать с проблемами на пределе его возможностей, даже у тех пациентов, которые обычно справляются относительно неплохо, возникают области, где они испытывают затруднения, и в таком случае пациенты склонны спасаться в убежищах, к которым редко обращаются в обычных обстоятельствах.

Даже у нормальных пациентов и невротиков убежище, нередко представленное как пространство, возникшее естественным образом или обеспеченное окружением, можно считать результатом действия мощных систем защит. Подчас пациенты отдают себе отчет в том, как они создают убежище, и даже способны определить, каким образом убежище служит им защитой. Однако обычно описание в терминах защит представляет точку зрения аналитика и составляет часть его теоретического подхода. Я обнаружил, что внимательное исследование объектных отношений, возникающих при переносе, особенно полезно для выявления некоторых базовых механизмов, задействованных в работе патологической организации. Чтобы детально понимать их структуру, необходимо разбираться в действии примитивных механизмов защиты, в частности проективной идентификации, которая занимает столь важное место в современном кляйнианском психоанализе. Мы будем обсуждать эти механизмы позже, а пока достаточно признать, что проективная идентификация приводит к объектным отношениям нарциссического типа, подобным тем, что были описаны Фрейдом в его работе о Леонардо (Freud, 1910). При наиболее явной форме проективной идентификации часть самости отщепляется и проецируется в объект, приписывается объекту, а тот факт, что она принадлежит самости, отрицается. Возникающие в результате объектные отношения устанавливаются не с человеком, воспринимаемым как отдельная личность, а с самостью, спроецированной в другого, – при том, что к ней относятся как к другому человеку. Это позиция мифологического Нарцисса, влюбившегося в незнакомого юношу, которого он с собой сознательно не связывал. Также это верно в случае Леонардо, который проецировал свою инфантильную самость в учеников и заботился о них так, как хотел бы, чтобы о нем заботилась его мать (Freud, 1910).

Объектные отношения нарциссического типа, основанные на проективной идентификации, определенно являются центральным аспектом патологических организаций, но сами по себе они не дают достаточного объяснения той грандиозной мощи и сопротивлению переменам, которые эти отношения демонстрируют. Более того, сама по себе проективная идентификация не является патологическим механизмом и действительно формирует основу всякой эмпатической коммуникации. Мы проецируем в других для того, чтобы лучше понять, каково это быть в их шкуре, и неспособность или нежелание это делать влияет на объектные отношения на очень глубоком уровне. Однако для нормального психического функционирования важно уметь использовать проективную идентификацию гибким и обратимым образом, т. е. быть способным отказываться от проекций, наблюдать других людей и взаимодействовать с ними с позиции, прочно базирующейся на своей собственной идентичности.

Во многих патологических состояниях такая обратимость заблокирована и пациент не способен возвратить себе части своей самости, утраченные при проективной идентификации, в результате чего он теряет контакт с теми аспектами своей личности, которые постоянно пребывают в объектах, с которыми они идентифицированы. Любое качество, включая интеллект, сердечность, мужественность, агрессию и так далее, может таким образом быть спроецировано и отчуждено, и когда обратимость не срабатывает, это приводит к истощению Эго, более не имеющего доступа к утраченным частям самости. В то же время искажается объект, которому атрибутируются отщепленные и отрицаемые части самости.

Исследование патологических организаций, изложенное в данной книге, привело меня к выводу о еще большей сложности их структуры. Защитная ситуация только что описанного типа может возникать в результате нормального расщепления, в ходе которого объект воспринимается как хороший или плохой и человек пытается с помощью хорошего защититься от плохого. Как подчеркивала сама Кляйн (Klein, 1952), понятно, что такое расщепление объекта всегда сопровождается соответствующим расщеплением в Эго, и хорошая часть самости, установившая отношения с хорошим объектом, удерживается отдельно от плохой части самости, установившей отношение с плохим объектом. Если это расщепление успешно поддерживается, хорошее и плохое настолько изолируются друг от друга, что между ними вообще не происходит никаких взаимодействий, но если оно оказывается под угрозой разрушения, человек может попытаться сохранить равновесие, обратившись к защите хорошего объекта и хороших частей самости от плохого объекта и плохих частей самости. Если и с помощью этих мер не удается поддержать равновесие, человек может прибегнуть к еще более радикальным средствам.

Например, может происходить патологическое расщепление с фрагментацией самости и объекта и их выталкивание в более жесткой и примитивной форме проективной идентификации (Bion, 1957). Затем могут развиваться собирающие эти фрагменты патологические организации, а результат снова может оставлять впечатление защищенного хорошего объекта, изолированного от плохих объектов. Однако на этот раз то, что кажется относительно простым расщеплением на хорошее и плохое, фактически является результатом расщепления личности на несколько элементов, спроецированных в объекты и затем собранных заново таким образом, что это имитирует контейнирующую функцию объекта. Патологическая организация может преподносить себя в качестве хорошего объекта, защищающего индивида от деструктивных атак, но фактически ее структура состоит из хороших и плохих элементов, полученных из самости и объектов, в которые осуществлялось проецирование, использованных в качестве строительных блоков возникшей в результате чрезвычайно сложной организации. Я считаю, что самость, зависимая от превалирующей организации, также может иметь сложную структуру и может оказаться не такой уж невинной жертвой, какой выглядит на первый взгляд. Необходимо понять не только каковы строительные блоки организации, но и то, каким образом они собираются и удерживаются вместе, поскольку зависимая часть самости, а также аналитик, могут оказаться втянутыми и включенными в тиранические и жестокие объектные отношения, охраняющие систему от всякого на нее воздействия.

В последующих главах я попытаюсь показать, как в патологических организациях личности проективная идентификация не ограничивается единичным объектом, а охватывает группы объектов, между которыми также устанавливаются отношения. Эти объекты, на самом деле чаще всего частичные объекты, сконструированы из опыта взаимодействия с людьми, присутствовавшими в раннем окружении пациента. Фантастические фигуры внутреннего мира пациента иногда основаны на его реальном опыте, полученном во взаимодействии с плохими объектами, а иногда оказываются искажениями и неверными интерпретациями раннего опыта. Травма и депривация в истории пациента оказывают сильное воздействие на создание патологических организаций личности, хотя не всегда возможно разобраться в соотношении внешних и внутренних факторов. В ситуации анализа – здесь и сейчас – становится очевидным, что объекты, независимо от того, выбираются ли они пациентом из ранее предоставленного окружением или создаются им самим, используются в особых защитных целях, в частности для связывания деструктивных элементов личности.

Я уже говорил о том, что главной функцией патологических организаций личности является контейнирование и нейтрализация этих примитивных деструктивных импульсов, и для того, чтобы с ними справиться, пациент отбирает деструктивные объекты, в которые он может спроецировать деструктивные части самости. Как описано у Розенфельда (Rosenfeld, 1971a), Мельтцера (Meltzer, 1968) и других, эти объекты часто собраны в «банду», единство которой достигается жестокими и насильственными мерами. Эти мощно структурированные группы индивидуумов представлены во внутреннем мире пациента на бессознательном уровне и проявляются во снах как межличностный вариант убежища. Безопасное место обеспечивается группой, которая предлагает защиту как от преследования, так и от вины до тех пор, пока пациент не оспаривает господство банды. Результатом этих операций становится создание сложной сети объектных отношений, где каждый объект контейнирует отщепленные части самости, а единство группы достигается сложным, специфичным для каждой конкретной организации образом. Патологическая организация «контейнирует» тревогу, предлагая себя в качестве защитника, и делает она это перверсивным образом, сильно отличающимся от нормального контейнирования, которое происходит, например, как описывал Бион, между здоровой матерью и ее ребенком (Bion, 1962a, 1963).

Такая формулировка иллюстрирует степень возможной персонификации патологической организации. Частично это результат ее развития в раннем детстве, когда многие явления природы воспринимаются ребенком как результат человеческих действий. Персонификация до некоторой степени является также результатом того, что внутренний мир пациента остается населенным объектами, находящимися во взаимоотношениях друг с другом, а также и с субъектом. Никакое прибежище не является надежным, пока оно не одобрено и не защищено также и социальной группой, которой оно принадлежит. Иногда оказывается возможным получить информацию о более глубоких фантазиях, в которых психические убежища предстают полостями объектов или частичных объектов. Это могут быть фантазии об укрытии в матке, анусе или груди матери, которые иногда воспринимаются как желанные, но запретные места.

Одним из важнейших последствий такой структуры является то, что индивиду чрезвычайно сложно отважиться на конфронтацию с этими объектами и отречься от их методов и целей. В результате блокируется обратимость проективной идентификации. Далее я покажу, что эта обратимость устанавливается благодаря успешной работе скорби. Процесс возвращения частей самости, утраченных при проективной идентификации, включает в себя встречу с реальностью того, что принадлежит объекту и что принадлежит самости, и наиболее отчетливым образом это происходит в переживании утраты. Именно благодаря процессу скорби обретаются утраченные части самости, и для достижения этого может потребоваться значительная работа. Таким образом, истинной интернализации объекта можно достичь только путем отказа от него как объекта внешнего. Затем он может интернализо-ваться как отделенный от самости, и в этом состоянии с ним можно идентифицироваться гибким и обратимым образом. Развитие символической функции способствует этому процессу и позволяет индивиду идентифицировать себя с некоторыми аспектами объекта, а не с его конкретной целостностью.

Когда контейнирование обеспечивается не единичным объектом, а организацией объектов, очень трудно добить-с я обратимости проективной и дентификации. Невозможно отпустить от себя какой-либо единичный объект, скорбеть о нем и, далее, отвести от него проекции, поскольку он не функционирует отдельно, а соединяется с остальными членами организации мощными связями. Эти связи безжалостно поддерживаются, а главной целью является сохранение организации в неприкосновенности. Фактически, в такой ситуации индивидуумы часто воспринимаются в неразрывной связи друг с другом, а для контейнирования важна его обеспеченность группой объектов, рассматриваемых как единый объект – а именно как организация.

Отведение проекций от одного из объектов означает, что в области отношений этого объекта должна произойти встреча с реальностью, затем то, что принадлежит объекту, должно быть дифференцировано от того, что принадлежит самости, – для того, чтобы стало возможным отделение проекции от объекта и возвращение ее самости. Это может оказаться затруднительным даже если защиты действуют порознь, но если объектные отношения составляют часть сложной организации, эта задача становится исключительно сложной. Пациент ощущает себя втянутым во всемогущую организацию, выйти из которой он не в состоянии. Если аналитик признает это всемогущество, он вряд ли попытается противостоять организации или бороться с ней напрямую. Подобное признание, на мой взгляд, помогает как аналитику, так и пациенту примириться с фактом всемогущества, не поддаваясь ему, но и не вступая в агрессивное противостояние. Если удается признать его как жизненный факт, составляющий реальность внутреннего мира пациента, становится возможным постепенно приблизиться к его пониманию и в результате – ослабить его власть над личностью.

Я уже указывал на то, как патологические организации личности могут приводить к «застреванию» в анализе, когда пациент может закрыться от контакта до такой степени, что аналитику становится сложно поддерживать с ним связь. С другими пациентами сходная ситуация возникает не столько из-за отсутствия контакта, движения и развития, сколько вследствие того, что всякое развитие, реально достигнутое, тотчас же и иногда полностью обращается вспять. Как только это установлено, зачастую становится возможным увидеть подобные, но менее выраженные движения даже у большинства явно «застрявших» пациентов. В результате мы можем дать более подробное описание ситуации, следуя за пациентом, совершающим пробные, иногда почти незаметные движения навстречу аналитику и вновь прячущимся в убежище при столкновении с тревогой. Как только пациент начинает выходить из-под защиты организации, при наличии и доступности убежища как источника облегчения тревоги и боли, бегство в него оказывается очень удобным, и иногда контакт вызывает такой страх, что отступление следует незамедлительно. Тем не менее, если этот момент контакта регистрируется и интерпретируется аналитиком, пациент может обрести понимание своего страха контакта, почувствовать поддержку аналитика и в результате начать постепенно укреплять свою способность переносить этот страх.

Если пациент чувствует, что аналитик понимает природу тревог, с которыми он сталкивается, выходя из убежища, скорее всего, он будет чувствовать поддержку и предпримет дальнейшие шаги, ослабляющие его зависимость от патологической организации личности. Существует важное различие между тревогами параноидно-шизоидной и депрессивной позиций, как они описаны Кляйн (Klein, 1946, 1952), и патологические организации личности призваны защищать пациента от обоих этих наборов тревог (Steiner, 1979, 1987). Данный подход предполагает, что важно не только описать психические механизмы, действующие в каждый конкретный момент, но и обсудить их функцию, т. е. установить не только то, что происходит, но и почему это происходит – в нашем случае надо попытаться понять, каких именно последствий своего выхода из убежища боится пациент. Если уделять внимание мельчайшим движениям, пациент сможет отметить преходящий и на короткое время допустимый «вкус» тревоги, возникающей, когда он выходит из убежища, а аналитик сможет это явление – уже фиксируемое наблюдением – проинтерпретировать. Появляется возможность установить и исследовать функцию защиты. Некоторые пациенты зависят от организации, защищающей их от примитивных состояний фрагментации и преследования, и они боятся, что не выдержат этих состояний крайней тревоги, если покинут убежище. Другие же способны достичь более высокой степени интеграции, но не в состоянии выносить депрессивную боль и вину, возникающие при укреплении контакта с внутренней и внешней реальностью. И в том, и в другом случае стремление к контакту с аналитиком может привести к быстрому возвращению в убежище и попыткам восстановить удерживаемое ранее равновесие.

Мелани Кляйн (Klein, 1952) описывала параноидно-шизоидную и депрессивную позиции в терминах совокупности защит и модели соответствующих тревог и других эмоций. Каждая позиция характеризуется также типичными психическими структурами и типичными формами объектных отношений, как внутренних, так и внешних. Именно по отношению к этим позициям мы можем легче всего понять феномен убежища, которое действительно можно рассматривать как особую позицию, со свойственной ей совокупностью тревог, моделью защит, типичными объектными отношениями и характерной структурой. Ранее я обозначал ее как «пограничную позицию», поскольку она находится на границе двух основных позиций (Steiner, 1987, 1990a).

Введение терминологии позиций может дезориентировать при предположении их связи с соответствующими типами клинических расстройств. Кляйн была вынуждена подчеркивать, что параноидно-шизоидная позиция никоим образом не предполагает параноидный психоз, а депрессивная позиция – заболевание депрессивного характера. Точно так же термин «пограничная позиция» относится не только к пограничным пациентам, хотя именно у них мы во всей красе наблюдаем психические убежища, они проявляются и у психотиков, с одной стороны, а также у невротиков и здоровых людей, находящихся под воздействием стресса, – с другой. Сама Кляйн время от времени говорила о маниакальной и обсессивной позициях (Klein, 1946), и эти более организованные защитные состояния имеют много общих черт с психическими убежищами. Бесспорно, что у всех пациентов проявляются не только две основных позиции, но и пограничная позиция тоже, и представление о позициях способно помочь аналитику разобраться, в каком состоянии находится пациент в данный конкретный момент.

Пациент может перемещаться в убежище на пограничную позицию, где он находится под защитой патологической организации, с одной из двух основных позиций. Этой темы мы еще коснемся далее по ходу изложения материала, которое будет опираться на треугольную равновесную диаграмму, иллюстрирующую тот факт, что, выходя из убежища, пациент может столкнуться с тревогами, исходящими из любой основной позиции.

При «застревании» анализа в лучшем случае лишь очень слабые движения можно наблюдать в этом равновесии; пациент прочно обосновывается в убежище под защитой патологической организации и очень редко из него выходит, чтобы столкнуться с депрессивными или параноидно-шизоидными тревогами. В ситуациях меньшего «застревания», когда пациенты все же достаточно серьезно больны (это могут быть даже психотики), становятся различимы более заметные движения и происходят сдвиги, вследствие которых пациенту приходится хотя бы временно противостоять тревогам. Тогда утрата равновесия может приводить к возникновению сильной тревоги и немедленному возвращению пациента в убежище, однако она же дает шанс продвинуться в аналитическом развитии.

Некоторые примеры патологической организации личности демонстрируют тот поразительный факт, что человек не отказывается от этой организации, даже когда достигнуто некоторое развитие и необходимость в ней уже не столь безусловна. Выглядит это так, как будто пациент привык к пребыванию в убежище и даже зависим от него, получая некое перверсивное удовлетворение. Часть личности пациента, поддерживающая контакт с реальностью, часто соблазняется при помощи подкупа и угроз, а вся патологическая организация сохраняет цельность благодаря образованию перверсивных связей между ее компонентами. В самом деле, перверсивно функционирующие психические механизмы играют центральную роль в патологических организациях, особенно в укреплении единства организации и поддержании ее неизменной структуры.

Для убежищ характерен особый тип отношений с реальностью, играющий важную роль в предупреждении перехода к депрессивной позиции, который необходим для процесса развития. В исследовании фетишизма Фрейд описал (Freud, 1927), как пациент устанавливает специфическое отношение к реальности, при котором она и не принимается, и не отвергается полностью, так что одновременно сосуществуют и разными способами согласовываются противоречащие друг другу взгляды на реальность. На мой взгляд, в таком типе отношения к реальности отражен центральный аспект перверсивной установки. Это важно при сексуальных перверсиях, когда некоторые основные «факты жизни», такие как различие между полами или поколениями, одновременно и признаются, и отвергаются, но это имеет и более общее приложение к любому аспекту реальности, который трудно принять. В частности, это очень заметно в трудной задаче столкновения с реальностью старения и смерти, по отношению к которым часто формируется подобная перверсивная установка. Перверсивное псевдопринятие реальности является одним из тех факторов, которые придают убежищам такую привлекательность для пациента, который может поддерживать достаточный уровень контакта с реальностью, чтобы казаться «нормальным», и в то же время избегать наиболее болезненных ее аспектов.

Второй аспект перверсии мы обнаруживаем, исследуя объектные отношения, на которых строится патологическая организация. Скрепляющие организацию воедино связи часто носят садомазохистский характер и приводят к жестокой тирании, при которой объекты и сам пациент беспощадно контролируются и запугиваются. Иногда садизм очевиден, но часто тирания идеализирована и привлекает пациента, так что становится зависимым от нее и нередко получает мазохистское удовлетворение в этом процессе.

Только проделав длительную и мучительную работу, пациент начинает чувствовать, что он способен сказать «нет» влекущей тяге перверсии, когда ему доступны альтернативные источники помощи. Тогда он может ощутить себя не столь втянутым в патологическую организацию и почувствовать, что нуждается в ее защите только в те моменты, когда испытывает особо сильный стресс. Зависимость ослабевает, и у пациента хватает сил добиться большей независимости и обратиться к психической реальности. Даже когда это возможно лишь частично, скорбь и переживание утраты приводят к частичному восстановлению частей самости, и зависимость от организации ослабевает еще более. Тем не менее у пациента всегда сохраняется та часть личности, где он может скрыться, когда реальность становится невыносимой. Если становится ясным, чему служит область, где допускаются перверсивные отношения и перверсивное мышление, то пациент может иногда принимать эти методы, не идеализируя их. В этом случае предоставляемая убежищем защита понимается как временное облегчение тревоги, но не как обеспечение реальной безопасности или возможности развития. Как и другие элементы внутреннего мира, убежище может теперь восприниматься более реалистично, и пациент может его принять.

Этот предварительный набросок будет расширен в следующих главах. Понятно, что психическое убежище можно

концептуально рассматривать по-разному. Во-первых, можно воспринимать его в пространственном смысле как безопасную область, куда пациент спасается бегством; во-вторых, эту область можно считать зависимой от действия патологической организации личности. Саму эту организацию можно рассматривать как высокоструктурированную систему защит, а также как плотно организованную сеть объектных отношений. Также может оказаться полезным соотнесение укрытия с параноидно-шизоидной и депрессивной позициями; тогда мы можем считать, что убежище функционирует как третья позиция, куда пациент может ретироваться от тревог, связанных с любой из двух основных позиций. И наконец, перверсивный характер укрытия можно рассматривать с точки зрения отношений пациента с реальностью, с одной стороны, и в терминах объектных отношений садомазохистского типа – с другой.

Пациенты, оказавшиеся в ловушке психического убежища, представляют для аналитика серьезную техническую проблему. Он должен бороться, чтобы совладать с пациентом, находящимся вне зоны контакта, и с анализом, который на протяжении длительного времени, кажется, ни к чему не приводит. Кроме того, он должен бороться с собственной склонностью встраиваться в патологическую организацию и вступать с ней в сговор, с одной стороны, и скрываться в своем собственном защитном убежище, с другой. Если аналитик начинает лучше понимать эти процессы, он способен лучше разобраться в ситуации пациента и быть более доступным в те моменты, когда пациент выходит из убежища ради установления контакта.

Для иллюстрации функционирования психических убежищ в процессе анализа я привожу здесь клинический материал пациентки (госпожи А.), чей анализ то развивался, то «застревал». Одной из главных технических проблем работы с этой пациенткой было ее молчание, которое часто продолжалось большую часть сеанса и даже несколько сеансов кряду. Несмотря на это, были периоды, когда она чувствовала себя более свободно и была в состоянии сообщать мне сновидения и другой материал, помогая мне лучше понять, что она испытывала в периоды «застревания». Как в повседневной жизни, так и на сеансах она могла устанавливать временный контакт, который обеспечивал достижение некоторого прогресса, но зачастую этот контакт резко и жестко обрывался.

Я покажу, каким образом оказалось возможным наблюдать отступление пациентки в укрытие, где она была относительно свободна от тревоги, но ее развитие было минимальным. Отступление защищало пациентку от контакта, и история ее жизни свидетельствовала, что это происходило уже на протяжении многих лет. Незадолго до начала анализа распалась защитная организация, на которой было основано ее убежище. В результате пациентку стала охватывать паника и чувство преследования, что побудило ее к началу лечения. В ходе анализа она использовала процесс лечения и отношения с аналитиком для воссоздания своего убежища. Это избавило ее от паники, но привело к восстановлению ригидной защитной организации.

Молчанием, по-видимому, были отмечены те периоды, когда пациентка укрывалась от контакта. Долгое время такое положение идеализировалось, и с этой позицией силы пациентка могла высмеивать и порочить анализ. Она успешно проецировала в меня желание установить контакт и затем наблюдала за моими колебаниями в выборе подходящей реакции. Мне казалось неправильным сохранять молчание, но попытки установить с ней связь оказывались, как правило, безуспешными. Если я проявлял терпение, то иногда добивался временного контакта и мог следовать за пациенткой, не теряя с ней связи, но, как только что-то складывалось неблагополучно, она резко ретировалась.

Хотя отступление в укрытие как будто обрывало контакт с аналитиком, при более тщательном рассмотрении этих моментов выяснилось, что фактически оно вело к установлению взаимодействия другого типа, ничуть не менее интенсивного. Этот патологический тип контакта включал в себя интенсивное садомазохистическое взаимодействие между пациенткой и аналитиком, характерное для пациентки в периоды ее пребывания в убежище. Хотя это состояние доставляло ей множество страданий и даже вызывало чувство преследования, укрытие служило защитой от «реального контакта», который заставил бы ее соприкоснуться с психической реальностью.

Сны и рассказы пациентки о своей фантазийной жизни предоставляли мне информацию о природе убежища, куда она скрывалась, и указывали на его защитную функцию. Иногда оказывалось возможным отследить происходящие в ходе сеанса изменения и связать их с образами из сновидений и с другим предоставляемым ею материалом. Так мне удалось получить представление об изменяющемся характере тревоги, с которой она сталкивалась. В ходе почти всего анализа, особенно вначале, это была тревога, относящаяся к панике, фрагментации, деперсонализации и преследованию. Однако позже появились намеки на то, что пациентка страшилась также депрессивной боли. Таким образом, убежище позволяло ей избегать контакта с чувствами утраты, вины и другими тревогами, связанными с депрессивной позицией.

Иногда возникало впечатление, что пациентка пользовалась убежищем не только для защиты от тревоги и боли. Взаимодействие часто носило перверсивный оттенок, и тогда в нем явственно начинала проступать жестокость. Бегство в укрытие также носило характер зависимости, как будто пациентка получала при этом некое удовлетворение, и всякий достигнутый прогресс держался в секрете, чтобы ее приверженность укрытию оставалась оправданной.

Зачастую пациентку было сложно понять, и нелегко было определить природу ее тревоги или узнать, хорошо или плохо я работаю – особенно в те периоды, когда она пыталась установить контакт, а затем резко отступала, как будто я ее шокировал или причинил ей боль.

Когда патологическая организация личности распадается и перестает эффективно функционировать, пациент впадает в состояние тревоги и паники. Пациент сам может обозначать его как состояние «распада», и нередко именно оно служит мотивом обращения за лечением. Зачастую тревога оказывается невыносимой, и пациент в отчаянии может обратиться к анализу для того, чтобы восстановить равновесие, существовавшее до распада, и с его помощью создать убежище, сходное с тем, что защищало его ранее. Может потребоваться значительная аналитическая работа для того, чтобы пациент снова рискнул выйти из убежища и попытался установить контакт с аналитиком и психической реальностью. Однако есть пациенты, которые достигают такого состояния раньше, а некоторые даже обращаются за лечением потому, что чувствуют себя «застрявшими» в убежище и пытаются вырваться на свободу. Со временем или благодаря аналитической работе они чувствуют себя более сильными и могут почувствовать вкус к тем удовольствиям, что предоставляет реальность. Выходя из-под защиты убежища, пациенты сталкиваются с различными типами тревог, а если эти переживания становятся невыносимыми, могут снова скрыться в убежище.

В данной главе я рассматриваю различные типы ситуаций, в которые попадает выходящий из психического убежища пациент, с точки зрения возникающих у него видов тревоги. Эти ситуации можно классифицировать по-разному, но эффективнее всего, как мне представляется, опираться на проведенное Мелани Кляйн различение двух основных групп тревог и защит – параноидно-шизоидной и депрессивной позиций. Вначале я вкратце опишу идеи Кляйн, а затем выскажу предположение, что проведенная с того времени работа позволяет нам уточнить эти концепции и вычленить отдельные фазы каждой из этих позиций. Так мы приходим к непрерывному спектру душевных состояний в рамках этих позиций, где каждое состояние находится в динамическом равновесии с соседним. Следовательно, у нас появляется возможность описать ситуации, с наибольшей вероятностью влекущие за собой отступление пациента в психическое убежище.

Две основные позиции

Вероятно, наиболее значимое различие между двумя основными позициями состоит в увеличении интеграции, приводящей к ощущению целостности как для самости, так и для объектных отношений, по мере перехода пациента от параноидно-шизоидной к депрессивной позиции. Параллельно с этим происходит сдвиг от озабоченности, в первую очередь, выживанием самости к пониманию зависимости от объекта и последующему интересу к состоянию объекта. Однако эти позиции можно сравнивать практически в каждом измерении психической жизни, в частности, в терминах характерных тревог, защит, психических структур и типов объектных отношений. Более того, они характеризуются такими особенностями, как тип мышления, чувствования или фантазирования, так что каждую из них можно считать «душевной установкой, констелляцией фантазий и отношений к объектам, объединенных с характерными тревогами и защитами» (Joseph, 1983).

Параноидно-шизоидная позиция

На параноидно-шизоидной позиции (Klein, 1946; Segal, 1964) примитивные по природе тревоги угрожают незрелому Эго и приводят к мобилизации примитивных защит. Кляйн полагала, что угроза исходит от внутренних источников деструктивности, основанных на инстинкте смерти и что они проецируются в объект, создавая прототип враждебного объектного отношения. Ребенок ненавидит плохой объект и боится его ненависти, в результате чего развивается ситуация преследования. Параллельно проецируются примитивные источники любви, основанные на инстинкте жизни, создавая прототип любовных объектных отношений.

На параноидно-шизоидной позиции эти два типа объектных отношений держатся на максимально возможном удалении друг от друга, что достигается расщеплением объекта, который воспринимается как необычайно хороший или как чрезвычайно плохой. Состояния преследования и идеализации обычно чередуются, и, если наличествует одно из них, другое, как правило, где-то неподалеку, отщепленное и спроецированное. Подобно объекту, расщепляется также и Эго, и плохая самость максимально изолирована от хорошей.

На параноидно-шизоидной позиции основными защитами являются расщепление, проективная идентификация и идеализация, структура Эго отражает расщепление на хорошую и плохую самости в отношениях с хорошими и плохими объектами, и объектные отношения расщепляются подобным же образом. Эго слабо интегрировано во времени, так что, когда хороший объект утрачивается, воспоминание о нем не сохраняется. Более того, утрата хорошего объекта переживается как присутствие плохого объекта, и ситуация идеализации заменяется ситуацией преследования. Сходная картина присутствует и в пространственном измерении, когда самость и объекты воспринимаются как набор отдельных частей тела, таких как грудь, лицо или руки, и они еще не интегрированы в целостный образ человека.

Параноидно-шизоидные защиты оказывают также сильное влияние на процессы мышления и символизации. Проективная идентификация приводит к путанице между самостью и объектом, и в результате возникает путаница между символом и символизируемым (Segal, 1957). Конкретное мышление, развивающееся в результате нарушения символизации, приводит к росту тревоги и ригидности.

Депрессивная позиция

Депрессивная позиция (Klein, 1935, 1940; Segal, 1964) представляет собой важное достижение в развитии. В этой позиции объекты начинают восприниматься в своей целостности и амбивалентные импульсы направляются на первичный объект. Ребенок признает, что фрустрирующая грудь и грудь, приносящая удовлетворение, – одно и то же, и результатом такой интеграции во времени становится переживание амбивалентности – т. е. как любви, так и ненависти к одному и тому же объекту. Эти изменения являются следствием возросшей способности к интеграции опыта и приводят к сдвигу от первичной заботы о выживании самости к заинтересованности объектом, от которого индивид зависит. В результате возникают чувства утраты и вины, выливающиеся в конечном итоге в последовательность переживаний, известных нам как скорбь. Последствия включают развитие символической функции и возникновение репаративных способностей, что возможно, когда ничто уже не вынуждает мышление оставаться конкретным.

Равновесие P/S ↔ D

Хотя параноидно-шизоидная позиция предшествует депрессивной и более примитивна с точки зрения развития, Кляйн предпочла фрейдовской идее стадий развития термин «позиции», поскольку он подчеркивает динамическое взаимоотношение между ними (Klein, 1935; Joseph, 1983; Segal, 1983). Между этими позициями происходит постоянное движение, так что доминирование какой-либо из них никогда не бывает полным и постоянным. Именно за этими колебаниями мы и следуем в лечении, когда наблюдаем периоды интеграции, приводящие к функционированию депрессивной позиции, или периоды дезинтеграции и фрагментации, завершающиеся параноидно-шизоидным состоянием. Подобные колебания совершаются в ходе анализа на протяжении месяцев и лет, но их можно различить также и в тонкой структуре отдельно взятой сессии, в моментальных изменениях. Если пациент делает значительные успехи, наблюдается постепенный сдвиг к депрессивной позиции, а если положение ухудшается, мы видим возврат к параноидно-шизоидному функционированию, как это происходит при негативных терапевтических реакциях. Эти наблюдения заставили Биона (Bion, 1963) предположить, что между этими двумя позициями поддерживается равновесие наподобие химического, и он предложил обозначать его, как принято в химии: P/S ** D. Таким образом подчеркивается его динамическая природа, и внимание фиксируется на факторах, которые приводят к сдвигу в том или ином направлении.

Убежище добавляет к диаграмме этого базового равновесия третью позицию, что позволяет нам следовать за сдвигами между двумя основными позициями и между каждой из них и убежищем. Хотя последнее отчетливо отличается от двух базовых позиций, по отношению к ним оно действительно функционирует как позиция. Так же как параноидно-шизоидную и депрессивную позиции, убежище можно рассматривать как совокупность тревог, защит и объектных отношений, но его структура отмечена ригидностью, сообщаемой патологическими организациями личности. Сама Кляйн (Klein, 1935, 1940) одно время размышляла над другими позициями и описывала маниакальную позицию и обсессивную позицию, функционирующие как защитные организации. Аналогия между убежищем и позицией помогает аналитику запоминать, как может меняться душевное состояние пациента, сдвигаясь иногда по основанию треугольника, как предвидел Бион в своем обозначении равновесия P/S ** D, а иногда обращаясь к убежищу, если тревоги в любой из основных позиций становятся чрезмерными.

Когда анализ «застревает», можно различить в лучшем случае лишь очень слабое колебание в этом равновесии; пациент прочно закрепляется в убежище под защитой патологической организации и крайне редко из него выходит, сталкиваясь в результате либо с депрессивными, либо с параноидно-шизоидными тревогами. В ситуациях меньшего «застревания» – при этом пациент может быть весьма болен, это может быть даже пациент-психотик – можно различить больше движения и возникают сдвиги, в ходе которых он, по крайней мере, временно противостоит тревогам.

Контраст между двумя основными позициями впечатляюще прост и ясен и доказал свою исключительную полезность в анализе. На практике, однако, мы обнаруживаем защиты, развернутые более сложным образом, и более глубокое понимание психических механизмов приводит нас к выделению различных уровней организации в рамках каждой из основных позиций, как параноидно-шизоидной, так и депрессивной.

Дифференциация внутри параноидно-шизоидной позиции

Схематически можно разделить параноидно-шизоидную позицию на две фазы: одну, включающую в себя патологическую фрагментацию, как она описана Бионом (Bion, 1957), и другую, более похожую на то, что исходно описывала Кляйн (Segal, 1964), в которой преобладает нормальное расщепление.

Можно считать, что эти две разновидности параноидно-шизоидной позиции также находятся в равновесии, как изображено ниже:

Нормальное расщепление

Мелани Кляйн подчеркивала значимость нормального расщепления в здоровом развитии (Klein, 1946; Segal, 1964). Маленький ребенок с еще незрелой психикой вынужден организовывать свой хаотический опыт, и примитивное структурирование Эго обеспечивается расщеплением на плохое и хорошее. В этом отражается процесс интеграции, позволяющий развивать хорошее отношение к хорошему объекту путем отщепления деструктивных импульсов, направляемых на плохие объекты. Расщепление такого типа мы может наблюдать в терапевтической практике или непосредственно у детей как чередование состояний идеализации и преследования. Если все идет нормально, Эго укрепляется до такой степени, что становится способным выносить амбивалентность и расщепление может быть уменьшено для перехода в депрессивную позицию. Периоды интеграции, которые на этой стадии соотносятся с хорошими объектам, можно считать предшественниками депрессивной позиции – несмотря на то, что они являются идеализацией, а потому искажением реальности.

Патологическая фрагментация

Хотя нормальное расщепление способно по большей части эффективно справляться с психической угрозой, возникающей перед индивидом, зачастую оно не может одолеть всю тревогу даже у относительно здоровых индивидов и на сцену выходят защиты, чье действие более интенсивно и более разрушительно. Подобная ситуация возникает, например, когда тревога преследования становится чрезмерной, так что индивид может чувствовать, что само его существование оказывается под угрозой. Эта угроза может парадоксальным образом приводить к дальнейшей защитной фрагментации, включающей в себя расщепление на все более мелкие части и насильственное проецирование фрагментов. Бион (Bion, 1957) описывал, как это приводит к созданию причудливых объектов, усиливающих состояние преследования переживаниями безумного характера.

Результатом становится интенсивный страх и ощущение хаоса и спутанности, что наблюдается в состояниях деперсонализации и дереализации, когда пациент описывает свое переживание раздробленности на мелкие части или атаки странных ощущений, иногда в форме галлюцинаций. Человек все же может переносить эти периоды крайней тревоги, если нормальное расщепление позволит выжить хорошим переживаниям. Однако если такое расщепление разрушается, тревога может захватить личность целиком, что может привести к невыносимому состоянию с катастрофическими последствиями. Подобное разрушение угрожает нормальному расщеплению, в частности, в случае откровенной зависти, поскольку в этом случае деструктивные атаки направляются на хорошие объекты, и удерживать всю деструкцию отщепленной оказывается невозможно. В результате может развиваться состояние спутанности, зачастую с совершенно непереносимыми для индивида проявлениями (Klein, 1957; Rosenfeld, 1950).

Наиболее вероятно развертывание патологических организаций для совладания с тревогами, возникающими в фазе патологической фрагментации. Детальное расщепление, фрагментация и катастрофическая тревога, в которой самость ощущается расколотой и распадающейся на части, могут оказаться настолько невыносимыми, что возникает потребность в защитных организациях для создания какого-то порядка из этого хаоса. В этих отчаянных состояниях облегчение могут приносить даже всемогущие организации с психотическими характеристиками. Те, кто работает в психиатрии, наверняка вспомнят яркие примеры такого рода среди пациентов, поступивших в больницу в предпсихотическом состоянии. Можно наблюдать пациентов с «расположенностью к бреду» («delusional mood»), когда крайняя тревога сопровождается деперсонализацией и ощущением неопределенного ужаса; иногда эти пациенты как будто действительно получают существенное облегчение, когда смутный ужас обретает выход в фиксированном систематизированном бреде. Некоторые пациенты действительно успокаиваются и ободряются, когда тревога и преследование оказываются ограниченными областью системы бреда, находящейся под контролем психотической организации.

Пациент А.

Сначала я представлю некоторый клинический материал, почерпнутый из консультационного интервью с пациентом, находящимся на параноидно-шизоидном уровне, где превалирующими страхами были страхи фрагментации и преследования.

С самого начала интервью пациент был очень раздражен. Его жена перенесла несколько психологических срывов и нуждалась в госпитализации, и социальный работник принимала моего пациента и его жену вдвоем, как пару. Социальный работник договорилась об индивидуальном лечении для его жены, после чего мой пациент пришел в ярость и добился для себя направления в Тэвистокскую клинику. Он мог рассказать о себе лишь очень немногое, и когда я указал на это, он возмутился, заявив, что неуместно ожидать успешного общения от пациента с проблемами в общении. После нескольких безрезультатных попыток установить с ним контакт, я попросил его рассказать какой-нибудь сон.

Он описал сон, в котором встретился с другом, и тот предложил подвезти его домой на мотоцикле. Они проехали через весь Лондон и остановились у реки, тогда как его дом находился в совсем другой части города. Во сне пациент рассердился и сказал, что быстрее было бы добраться домой пешком.

Я интерпретировал это как ощущение, возникшее у пациента на сеансе, когда я направлял его куда угодно, но только не туда, куда он сам хотел. Я предположил, что ему это надоело, и поинтересовался, зачем вообще ко мне пришел. На это он заметил: «Очень разумно».

Затем я попросил его описать ранние воспоминания, и он весьма смутно упомянул несколько из них, а когда я попросил остановиться на деталях, он вспомнил случай из раннего детства, когда ему дали попить из стеклянного стакана. Он откусил край этого стакана, так что его рот наполнился стеклом. Он полагал, что до этого пользовался гибкими пластиковыми чашками. Я связал это воспоминание с его гневом на сеансе и его страхом, что все вокруг него разламывается. Я интерпретировал это так, что он боится, что я не смогу быть гибким, как пластиковая чашка, но вдруг «сломаюсь», как его жена. После этого он оказался способен признать свое насильственное поведение и сознался, что ударил жену и крушил дома мебель. Но работать с ним и после этого было невозможно, поскольку «быть гибким», видимо, означало стать абсолютно податливым и позволить ему диктовать ход сеанса и всего лечения.

Опираясь всего лишь на короткую беседу во время консультационного интервью, невозможно сколь-либо детально описать защитную организацию этого пациента, но его высокомерное и требовательное поведение на сеансе предполагает организацию, властвующую над своими объектами путем угроз и запугивания. Когда у жены пациента произошел срыв, эта организация не только не пошла на уступки и не подстроилась под запросы пациента, но также угрожала распадом или срывом, и именно это привело его на консультацию. Я думаю, эта организация была ему жизненно необходима, потому что он чувствовал, что его высокомерный и требовательный характер являлся средством спасения от внутреннего хаоса и смятения. Возможно, он не знал, как справиться с болезнью жены, потому что она слишком живо напоминала ему его собственную болезнь и всякое ослабление его сердитого всемогущества угрожало наступлением хаоса и спутанности.

Пациент Б.

У 25-летнего художника стали возникать иррациональные страхи по поводу того, что в водопроводе образуется течь, система центрального отопления разрушится, телефон отключат и так далее. Он с огромным нетерпением ждал начала анализа и сразу же пришел в состояние радостного возбуждения, уверившись, что стал моим «звездным» пациентом, и спрашивал, пишу ли я о нем книгу. Однако очень быстро он почувствовал себя в ловушке и стал настаивать на поддержании дистанции, устраивая в анализе перерывы, что создавало атмосферу, провоцирующую меня на заботу о нем и на удержании его в анализе. Степень его клаустро-агорафобических симптомов проявилась в ходе его поездки в Италию, где он проводил отпуск. В его случае (из-за страны происхождения) требовалась виза, он знал об этом, но просто не позаботился ее получить. Когда иммиграционные служащие в Риме сказали ему, что он должен вернуться в Лондон, он устроил такую сцену с криками и слезами, что они уступили и позволили ему въехать в страну. Однако потом он начал бояться, что ему не позволят выехать, поскольку служащие увидят, что в паспорте у него нет нужного штампа. Поэтому он ухитрился уговорить своих друзей отвезти его во Францию, границу которой пересек в багажнике их автомобиля. Там он получил визу, вернулся в Италию уже легальным образом и продолжил отпуск.

Было очевидно, что он регулярно прерывал контакт со мной, чтобы поддерживать мое беспокойство и интерес к нему; это особенно отчетливо проявилось, когда он поехал в отпуск в Советский Союз. На этот раз он обнаружил, что в его визе указана неправильная дата отъезда, и просто взял ручку и эту дату исправил. Он благополучно возвратился и вскоре увидел следующий сон.

Он находится в московской гостинице со своим гомосексуальным другом и собирается заняться с ним мастурбацией. Однако две женщины, их гиды, отказываются покинуть комнату. Они очень горды своей работой, гостиницей и даже заказали в номер превосходный ужин. Пациент жалуется на это, поскольку чувствует себя в ловушке, ему не позволяют даже пойти в ресторан, и он начинает подозревать гидов в связях с КГБ.

Паника, постоянно охватывавшая этого пациента, чаще всего возникала тогда, когда ситуация выходила у него из-под контроля. Его защитная организация была попыткой справиться с хаотической тревогой с помощью методов всемогущества, когда он втискивался в свои объекты, а затем ощущал приступ клаустрофобии и вынужден был, ощущая сильную тревогу, спасаться бегством. Его сон о Советском Союзе, по-видимому, содержал репрезентацию хорошего объекта в форме двух женщин-гидов, возможно, представлявших анализ, которые подали превосходный ужин, но его основной реакцией на них было чувство преследования, он жаловался, что его лишили свободы и не позволяют пойти в ресторан. Гиды своим присутствием мешали его гомосексуальной активности, и я думаю, именно в этом направлении и начал действовать анализ. Хотя пациент как будто ценил то, что предлагал ему анализ, он не мог подвергать себя риску утратить защиту патологических организаций личности. Прогресс и особенно значимый контакт приводили к бурным негативным терапевтическим реакциям, связанным с возвратом к промискуитетной гомосексуальности.

Оба эти пациента оказывались перед угрозой возникновения тревоги, когда патологическая организация распадалась и не способна была обеспечить адекватное убежище. Именно распад патологической организации толкал пациентов к началу лечения, которое, как они надеялись, должно было помочь им восстановить существовавшее ранее равновесие. Хотя убежище мешало их развитию и создавало для них серьезнейшие проблемы, оно, по-видимому, действительно защищало их от параноидно-шизоидной фрагментации и всякий выход из убежища ради контакта с аналитиком наталкивался на сопротивление.

Дифференциация внутри депрессивной позиции

Расщепление не ограничено параноидно-шизоидной позицией (Klein, 1935), к нему обращаются снова, когда хороший объект интернализуется как целостный объект и направленные на него амбивалентные импульсы приводят к депрессивным состояниям, в которых объект ощущается как поврежденный, умирающий или мертвый и «бросает тень на Эго» (Freud, 1917). Попытки достичь обладания хорошим объектом и сберечь его являются частью депрессивной позиции и приводят к возобновлению расщепления, на этот раз ради предотвращения утраты хорошего объекта и защиты его от атак.

Целью этой фазы депрессивной позиции является отрицание реальности утраты объекта, и это душевное состояние сходно с состоянием человека, пережившего утрату, на ранних стадиях процесса скорби. Здесь оно оказывается нормальной стадией, которую необходимо пройти, прежде чем наступит последующее переживание признания утраты.

В этом отрицании развертывается такой важный механизм, как проективная идентификация особого типа, которая приводит к обладанию объектом путем идентификации с ним. Сам Фрейд полагал (Freud, 1941), что понятие «обладать объектом» возникает позже, чем более примитивное: «быть объектом». Он писал: «Пример: грудь. „Грудь – это часть меня, я – это грудь“. Только позже: „Я обладаю грудью“ – то есть, „я не грудь“». Более того, в этом коротком примечании он добавляет, что после утраты «обладание» снова возвращается к «бытию».

Критический момент в депрессивной позиции наступает при необходимости ослабить контроль над объектом. Если депрессивную позицию следует проработать, предшествовавшая тенденция, нацеленная на обладание объектом и отрицание реальности, должна быть направлена в противоположном направлении, и объекту нужно позволить обрести независимость. В бессознательной фантазии это означает, что человек вынужден столкнуться со своей неспособностью защитить объект. В его психической реальности присутствует осознание внутренней катастрофы, вызванной его садизмом, а также понимание того, что его любви и репаративных желаний недостаточно для того, чтобы уберечь его объект, которому следует позволить умереть, хотя это и принесет опустошенность, отчаяние и вину. Кляйн (Klein, 1935) излагает это следующим образом:

«Здесь мы видим одну из тех ситуаций, которые я описывала выше как базовые для „утраты любимого объекта“; а именно ситуацию, когда Эго полностью идентифицируется со своими хорошими интернализованными объектами и в то же самое время начинает осознавать свою неспособность защитить и оберечь их от интернализованных преследующих объектов и Оно. Эта тревога психологически оправдана».

Эти процессы включают в себя острый конфликт, который мы ассоциируем с работой скорби и который вызывает тревогу и душевную боль.

Таким образом, в депрессивной позиции можно увидеть внутренние градации, в частности в отношении вопроса о том, существует ли страх и отрицание утраты или же утрата признается и проделывается работа скорби. Я воспользовался этим различением, чтобы разделить депрессивную позицию на фазу страха утраты объекта и фазу переживания утраты объекта следующим образом:

Скорбь

Подробно и ярко описав процесс скорби, Фрейд (Freud, 1917) подчеркнул, что острую болезненность работе скорби придает именно необходимость выдержать реальность утраты. В этом процессе каждое воспоминание, связанное с утраченным, всплывает вновь и вновь и подвергается проверке реальностью, пока постепенно утрата не будет признана в полном объеме.

«Проверка реальностью показала, что любимого объекта больше не существует, и теперь требуется отвлечь все либидо от связей с этим объектом» (Freud, 1917, р. 245). И далее: «По каждому отдельному воспоминанию и по каждой ситуации ожидания, свидетельствующим о том, что либидо привязано к утраченному объекту, реальность выносит свой вердикт: объект больше не существует, а Эго, словно поставленное перед вопросом, хочет ли оно разделить эту участь, благодаря сумме нарциссических удовлетворений решает „остаться в живых“ и расторгнуть свою связь с пропавшим объектом»[4] (Freud, 1917, р. 255).

Если этот процесс протекает успешно, он ведет к признанию утраты и вытекающему отсюда психологическому обогащению скорбящего. Когда ход процесса скорби описывается достаточно подробно, то в нем можно заметить две стадии, соответствующие тем двум фазам депрессивной позиции, которые я вкратце обрисовал выше.

Сначала, на ранних фазах скорби, пациент пытается отрицать утрату, стремясь к обладанию объектом и его сохранению, и одним из способов сделать это, как мы видели, является идентификация с объектом. Скорбящий отказывается от всех интересов, за исключением тех, что связаны с утраченным человеком, и такое сужение внимания служит задаче отрицания раздельности и доказательства того, что судьбы субъекта и объекта неразрывно переплетены. В результате идентификации с объектом скорбящий верит, что, если умрет объект, ему придется умереть вместе с ним, и, наоборот, если скорбящему надлежит выжить, то и реальность утраты объекта должна отрицаться.

Эта ситуация зачастую представляет некий парадокс, поскольку скорбящий так или иначе вынужден позволить объекту удалиться, даже будучи уверенным, что он сам не переживет эту утрату. Работа скорби включает в себя столкновение с этим парадоксом и связанным с ним отчаянием. Если он проработан успешно, это приводит к достижению раздельности самости и объекта, поскольку именно в процессе скорби проективная идентификация обращается и части самости, ранее приписываемые объекту, возвращаются в Эго (Steiner, 1990a). Таким образом развивается более реалистичное видение объекта, уже не искаженное проекциями самости, и Эго обогащается теми вновь обретенными частями самости, которые ранее им не признавались.

Кляйн (Klein, 1940) ярко описала этот процесс у пациентки, которую она называет госпожа А. Эта пациентка потеряла сына и после его смерти принялась сортировать свои письма, оставляя те, что были получены от него, и выбрасывая все остальные. Кляйн предполагает, что бессознательно пациентка пыталась возродить сына и обеспечить ему безопасность, выбрасывая то, что она воспринимала как плохие объекты и плохие чувства. Вначале она плакала мало и слезы не приносили ей того облегчения, которое стали приносить впоследствии. Она чувствовала себя оцепеневшей и закрытой, и ей перестали сниться сны, как будто она пыталась отрицать реальность своей фактической утраты и боялась, что сны заставят ее с этой реальностью соприкоснуться.

Затем она увидела во сне мать и сына. Мать была одета в черное платье, и пациентка знала, что сын этой женщины умер или умирает.

Этот сон заставил пациентку соприкоснуться с реальностью не только ощущения утраты, но и с целым рядом других чувств, которые были спровоцированы сновидением, в том числе с чувством соперничества с ее сыном, который, видимо, символизировал также ее брата, утраченного в детстве, и другими примитивными чувствами, которые необходимо было проработать.

Позднее она увидела второй сон, в котором летала вместе со своим сыном, и тут он исчез. Она почувствовала: это значит, что он умер, утонул. Она чувствовала, что тоже должна утонуть, но затем совершила усилие и ушла от опасности, вернувшись к жизни.

Эти ассоциации показали, что она решила, что не умрет вместе с сыном, а выживет. Во сне она чувствовала, что быть живой хорошо, а мертвой – плохо, и это значит, что она приняла свою утрату. Она горевала и чувствовала вину, но это сопровождалось меньшей паникой, поскольку существовавшая ранее убежденность в собственной неизбежной смерти была утрачена[5].

Итак, мы видим, что способность признать реальность утраты, приводящая к различению самости и объектов, является решающим моментом и определяет, будет ли достигнуто нормальное завершение процесса скорби. Сюда входит задача ослабления контроля над объектом, и это значит, что предшествовавшая тенденция, нацеленная на обладание объектом и отрицание реальности, должна смениться на противоположную. В бессознательной фантазии это означает, что человек вынужден столкнуться со своей неспособностью защитить объект. В его психической реальности присутствует осознание внутренней катастрофы, вызванной его садизмом, а также понимание того, что его любви и репаративных желаний недостаточно для того, чтобы уберечь объект, которому следует позволить умереть, хотя это и принесет опустошенность, отчаяние и вину. Эти процессы сопровождаются душевной болью и душевным конфликтом высокой интенсивности, что является частью успешного выполнения функции скорби.

Пациент В.

Я вкратце упомяну еще одного пациента, который проходил долгий и постоянно застревающий анализ, в котором превалировала его убежденность в том, что ему обязательно надо стать врачом. На деле он не смог поступить в медицинский институт и после нескольких попыток изучить стоматологию вынужден был смириться с должностью больничного администратора, которую ненавидел. Сеанс за сеансом посвящались его потраченной впустую жизни и все слабеющей надежде на то, что обучение на вечерних курсах приведет его к поступлению в медицинский институт если не в этой стране, то за рубежом.

Я неоднократно связывал его потребность стать врачом с его убежденностью в том, что в его внутреннем мире содержится умирающий объект, который ему надлежит лечить и сохранять, и что он не может смириться со своей неспособностью делать это. Он не мог признать невозможность и непосильность этой задачи, а также не мог отдаться ходу своей жизни и позволить объекту умереть. Он очень боялся, что не сможет справиться с будущей смертью своих родителей, а также собственного старения и смерти. Почему-то он был уверен, что если сможет стать врачом, то это сделает его неуязвимым перед болезнями.

Когда ему было четырнадцать, у его бабушки началась тяжелая, неизлечимая болезнь – ее состояние постоянно ухудшалось, постепенно ее парализовало и, наконец, она умерла. Мой пациент был не в состоянии наблюдать за этим, а особенно за тем, с какой любовью ухаживал за своей женой его дедушка. Когда врач сообщил семье печальную новость, пациент в панике выбежал из дома. На протяжении нескольких лет я слышал различные упоминания об этом трагическом опыте и однажды интерпретировал это так, что его желание стать врачом было всемогущим желанием обратить эту смерть, что он верил, что даже сейчас он может поддерживать жизнь своей бабушки и делает это внутри себя с помощью фантазии о том, что, став доктором, он ее вылечит. Непродолжительное время он прислушивался к моим словам, которые, казалось, его тронули, но через несколько минут пояснил, что его желание стать врачом возникло не тогда, а несколькими годами раньше, когда в возрасте пяти лет он перенес операцию по удалению миндалин. Он описал свою панику при наложении маски для анестезии, и у меня не осталось сомнения, что он испугался, решив, что умирает. Таким образом, желание стать врачом было связано с желанием сохранить жизнь как себе самому, так и своим объектам, и эти желания переплелись столь неразрывно, что он не мог допустить мысли о том, что выживет, если его объект умрет. Задача скорби не была выполнена, и идея отказа от стремления стать доктором была для него равнозначна отказу от желания жить.

По-видимому, этот пациент застрял в первой фазе депрессивной позиции и патологическая организация личности функционировала преимущественно как защита от утраты. Он был убежден, что профессия врача не только убережет от болезни и смерти его объекты, но защитит также и его самого. Из-за конкретности своих идентификаций он не мог допустить, что, позволив объекту умереть, он будет в состоянии выжить сам. Именно этого допущения достигла госпожа А. в своей скорби, и оно в корне изменило ее ситуацию, позволив ей перейти от фазы страха утраты к фазе переживания утраты. Мой пациент оказался неспособным к такому изменению и потому не смог совершить работу скорби и перейти ко второй фазе депрессивной позиции.

Пациент Г.

У других пациентов признаки готовности пережить утрату становились заметными уже в начале нашего контакта. Именно так обстояло дело со студентом, которого психиатр направил к психотерапевту после стационара, где тот находился в связи с депрессией и навязчивыми суицидальными мыслями. Постепенно он стал чувствовать себя лучше и вернулся домой, но не мог решить, следует ли ему продолжать обучение. Он пришел на консультацию, явно охваченный тревогой, и через несколько секунд пришел в ярость, поскольку я молчал. Когда я спросил, не желает ли он начать, он скорчил гримасу и отрезал «Нет!». Сначала я счел, что он выглядит как психотик, поскольку губы его дрожали от гнева и он с большим трудом контролировал себя. Через несколько минут он поднялся и прошелся по комнате, рассматривая мои книги и картины, потом остановился, взял в руки рисунок, изображающий двух мужчин, играющих в карты и спросил: «Как вы думаете, в какую игру они играют?» Я интерпретировал это так, что он чувствует, что мы с ним играем в игру, и хочет знать, что происходит. Он слегка успокоился и снова сел. Затем он сказал, что чувствует, что я применяю технику, навязанную мне Тэвистокской клиникой, и ожидаю, что он с ней смирится. Я интерпретировал это так, что он видит во мне нечто вроде робота, механически исполняющего то, что приказано, и он согласился.

Когда я попросил его рассказать сновидение, он описал то, которое видел, когда ему было пятнадцать лет, и оно все еще сохранялось в его памяти во всех деталях. В этом сне он стоял посреди совершенно разрушенного города. Вокруг него были груды щебня и искореженного металла, а также лужицы воды, в которых искрилось отражение радуги.

Я интерпретировал это так, что он почувствовал бы нечто вроде триумфа, если бы смог разрушить меня и сделать из меня робота, что означало для него, что я просто груда искореженного металла и во мне нет ничего человеческого. Он признал, что настроение сна было экстатическим, и я предположил, что триумф и экзальтация были способом отрицания отчаяния и разорения. Он ощутимо успокоился, и, поработав еще, мы смогли связать катастрофу во сне с тем случаем, когда в возрасте пятнадцати лет он вернулся домой и узнал, что его родители собираются разводиться.

Этот пациент осознавал неспособность сохранить свои объекты, и в его внутреннем мире царило опустошение и отчаяние, он был населен поврежденными и разрушенными объектами, придававшими ему безрадостный вид разрушенного города. Это наполняло пациента отчаянием и виной такой интенсивности, выдержать которую он не мог, и потому привел в действие организацию, использовавшую для его ограждения маниакальные и другие защиты. Однако если эти чувства контейнировались в интервью, он был способен установить контакт со своей депрессией и с аналитиком.

В этой главе я развивал идею континуума между параноидно-шизоидной и депрессивной позициями, чтобы включить подфазы каждой из них в диаграмму равновесия, как это изображено ниже:

Имеется в виду, что каждая подфаза находится в состоянии равновесия с теми, которые находятся с обеих сторон от нее, и таким образом можно попытаться отследить движение между ними. Диаграмму равновесия можно расширить и включить в нее психическое убежище:

Диаграммы такого типа предназначены для помощи аналитику в его размышлениях о пациенте, но не для использования их на сеансе. Тем не менее, иногда оказывается возможным наблюдать движение в душевной организации пациента, будь то в ходе сеанса или на протяжении недель, месяцев или нескольких лет анализа. Пациент может выходить из убежища лишь для того, чтобы снова вернуться под его защиту, но при этом он будет сталкиваться с разными тревогами. У пациентов с сильными нарушениями по большей части будет происходить движение между убежищем и состояниями патологической фрагментации. В процессе развития пациент будет сталкиваться с другими, менее пугающими тревогами, но потребность в укрытии может все же остаться, если душевная боль станет невыносимой из-за страха утраты или переживания утраты.

В этой главе дан обзор ряда предшествовавших работ по психическим убежищам и патологическим организациям личности. Литература по этой теме столь обширна, и саму тему рассматривают со столь многих точек зрения, что попытаться дать исчерпывающий обзор не в моих силах. В основном я ограничусь теми авторами, которые повлияли на меня лично. Подход, которому я следовал, восходит к замечаниям Фрейда о препятствиях прогрессу анализа, наиболее четко выраженным в его работе «Конечный и бесконечный анализ» (Freud, 1937). Фрейд связывал эти препятствия с действием инстинкта смерти, который, по его мнению, устанавливает последний предел успеху борьбы человека с примитивными деструктивными силами. Эти силы, служащие помехой его способности к любви и созиданию, угрожают человеку извне и изнутри, и признание их реальности может оказаться столь затруднительным, что ему придется воздвигать всемогущественные защиты. Именно эти защиты, борющиеся с примитивными деструктивными элементами в личности, создают в анализе наибольшие проблемы и становятся видимыми в патологических организациях личности. Наиболее важные из них позднее стали относить к проективной идентификации, – но неявно они подразумевались уже в ранних исследованиях нарциссизма и нарциссических объектных отношений. Изучение нарциссизма началось опять-таки с Фрейда (Freud, 1910, 1914), было продолжено Абрахамом (Abraham, 1919, 1924) в его исследовании нарциссического сопротивления и далее Райхом (Reich, 1933) в его работе по анализу характера и при обосновании им представления о «броне характера». Все это привело к исследованиям Мелани Кляйн и ее последователей, среди которых особенно влиятельными стали Бион, Розенфельд, Сигал и Джозеф.

Важно признать, что кляйнианский подход является лишь одним из многих, которыми руководствуются аналитики, изучающие эту и связанные с ней области психической жизни. Например, препятствия прогрессу и контакту часто изучаются в контексте тематики «расстройства характера» и «сопротивления характера». Иногда исследуются различные диагностические типы структуры характера, и в этой области важная работа была проделана Кернбергом (Kernberg, 1967, 1975, 1976, 1979, 1983), который подробно описал и отделил друг от друга группы нарциссических и пограничных пациентов. Для каждой из них он предписал особые стратегии лечения, в том числе значительно отступающие от классической психоаналитической техники. Кернберг полагает, что возможно описать особые типы организации личности и классифицировать пациентов соответствующим образом. В своей работе он подчеркивает различия в типах патологической организации личности, тогда как я стремлюсь определить общие для всех них черты.

Многие другие авторы описывали расстройства характера с разных точек зрения, например: Нюнберг (Nunberg, 1956), Лёвальд (Leowald, 1962, 1978), Гительсон (Gitelson, 1963), Лёвенстайн (Loewenstein, 1967), Джиоваччини (Giovacchini, 1975, 1984) и Купер (Cooper, 1986). Лэкс (Lax, 1989) выполнил обзор некоторых из этих работ, где препятствия прогрессу в анализе связываются с защитами характера.

Исследование стадий развития и влияния на них фиксаций и регрессий – другой подход, широко используемый при изучении проблемы состояний застревания и пациентов, находящихся вне зоны контакта. В работах Балинта (Balint, 1968) и Винникотта (Winnicott, 1958, 1965, 1971) делается акцент на регрессиях к состояниям психики, в которых развитие протекает медленно или вовсе отсутствует. Кроме того, Винникотт исследовал ситуацию, когда настоящий контакт с пациентом затруднен развитием «ложной самости» (Winnicott, 1960), при определении которой использовалось данное Дойч (Deutsch, 1942) описание «как если бы» личности. Особенно важны в изучении психических убежищ работы Винникотта по переходным объектам и переходным пространствам (Winnicott, 1953, 1971). Между переходными пространствами и психическими убежищами существует много общего, но есть также и важные различия. В частности, Винникотт придает переходной области особую значимость, которая заключается в том, что эта область является местом культурного и личностного развития. С моей точки зрения, это область бегства от реальности, где не происходит никакого истинного развития. На мой взгляд, убежище часто служит местом отдыха и способствует облегчению тревоги и боли, но истинный прогресс возможен только в том случае, если пациент выходит из него.

Многие авторы устанавливают связи с исследованиями детского развития, и эта область психоаналитической науки находится под сильным влиянием работ Маргарет Малер (Mahler, Pine and Bergman, 1975; Lax, Bach and Burland, 1980). Особенно значимо здесь исследование «сепарации – индивидуации», где Малер сосредоточивается на сепарационной тревоге и развитии чувства отдельности у младенцев и маленьких детей. Несколько иной подход, также соотносящий патологии развития с психическими структурами и организациями, использует Фонаги. Он вводит важное понятие «теории души», описывающее развитие у ребенка способности рассматривать свои объекты как реальных людей с их собственными душевными состояниями. Фонаги (Fonagy, 1991) обсуждает эту идею в связи патологией одного пограничного пациента, получившего травму в детстве, и вместе с Мораном (Fonagy and Moran, 1991) описывает процессы развития, ответственные за различные виды сбоев в развитии, приводящих к пограничной патологии.

Подробный обзор этих и многих других работ на данную тему уведет меня слишком далеко от главной цели этой книги. Полагаю также, что не имеет практического смысла детально рассматривать здесь ряд базовых понятий, сформулированных в работах Кляйн и ее последователей. В частности, я предполагаю, что читатель в некоторой степени знаком с понятиями «проективная идентификация» (Klein, 1946; Rosenfeld, 1971b; Feldman, 1992; Spillius, 1988a, 1988b) и «контейнирование» (Bion, 1959, 1962a, 1963; Britton, 1992), необходимыми для полного понимания патологических организаций личности.

В предыдущих главах я описал, как функция убежища – а именно предотвращение контакта с болью и тревогой – соотносится с его структурой и как эта структура, в свою очередь, зависит от сложного набора взаимосвязанных объектных отношений, которые интернализуются как устойчивая черта личности человека. Стабильностью и ригидностью такие структуры обязаны тому, что проективная идентификация используется здесь более или менее необратимым образом. Части самости отщепляются и проецируются в объекты, где они обитают постоянно, оставаясь недоступными для самости. Объекты, контейнирующие эти элементы самости, обладают особой конкретностью (Segal, 1957) и составляют те строительные блоки, из которых собирается убежище. В частности, они оказываются спаянными в нарциссическую группу и образуют патологическую организацию личности. В этом процессе из-за недоступности отщепленных элементов Эго ослабевает и из-за своей слабости становится более зависимым от такой организации.

Результат используемой подобным образом проективной идентификации заметно отличается от нормальной ситуации,

Некоторые части данной главы основаны на материале, ранее опубликованном в статье «Цели психоанализа» (Steiner, 1989a). где она разворачивается гибко и обратимо. В данной главе я представлю некоторый клинический материал, иллюстрирующий, как вследствие такого процесса части личности могут оказаться почти совершенно недоступными. После этого я хочу обсудить ряд факторов, обусловливающих подобную стабильность патологической организации, блокирующих обратимость проективной идентификации и в конечном итоге – препятствующих возвращению утраченных частей самости. Здесь потребуется подробное обсуждение процесса скорби, который, на мой взгляд, играет важную роль в восстановлении утраченных таким образом частей самости. Если пациент способен справляться с утратой с помощью скорби, в процессе ее он может вновь обрести утраченные части самости; если же он не способен скорбеть, проективная идентификация остается необратимой и утраченная часть самости остается заключенной в объекте, куда она была спроецирована. Я покажу, что факторы, мешающие скорби, одновременно мешают и возвращению спроецированных элементов.

Психотические организации отражают экстремальный характер переживаний, с которыми вынужден бороться пациент-психотик. Им свойственна интенсивная тревога, требующая радикальных мер, поэтому для создания убежища, организованного психотическим образом для противостояния реальности, мобилизуются всемогущественные силы. Психотические организации редко бывают совершенно успешными или стабильными, и тревоги, угрожающие человеку, когда организация начинает разваливаться, обычно хорошо заметны. Катастрофический характер такой тревоги лежит в основе отчаянной зависимости от организации, утрата которой означает возвращение неконтролируемой паники, связанной с переживаниями фрагментации и дезинтеграции самости пациента и его мира.

Подобные экстремальные состояния возникают в тот момент, когда обычные защитные меры терпят неудачу под давлением внутренних или внешних факторов. Психотический характер опыта определяется тем, что на саму психику предпринимаются деструктивные нападения, и создается фундаментальное нарушение отношений между самостью и внешним миром. Сам Фрейд (Freud, 1911a, 1924) считал, что психоз является следствием внутренней катастрофы, приводящей к появлению разрыва в отношениях между Эго и реальностью. Придерживаясь этого взгляда, Бион (Bion, 1957, 1962a) предполагает, что психотик, пытаясь освободиться от переживания реальности, которую он ненавидит и которой боится, нападает на воспринимающее Эго, т. е. на ту часть своей психики, которая занята восприятием реальности. Далее он описывает, как такое нападение приводит к фрагментации как Эго, так и объектов. Частицы объекта, каждая из которых контейнирует спроецированные элементы Эго, составляют то, что Бион называет «причудливыми объектами» – объектами, порождающими атмосферу повсеместного преследования и страха, подобную «безымянному ужасу».

Необходимость избавиться от такого состояния неотложна, и ощущение тревоги и смятения столь сильно, что психотическая организация, основанная на всемогущественных силах бреда, может оказаться единственным способом создания порядка и избавления от повсеместной тревоги. Пациент может понимать, что созданное таким образом убежище безумно, но, тем не менее, чувствовать, что это лучше, чем катастрофическая тревога, которую он переживает вне этого убежища. В других случаях пациент идеализирует бредовый мир, чтобы принять его в качестве убежища от психотических испытаний дезинтеграции и аннигиляции. Истинные интеграция и безопасность ощущаются невозможными, и, несмотря на свое бредовое основание, убежище обеспечивает стабильность, пока не затронута психотическая организация.

Уже давно признается, что долговременные характеристики бредового психоза имеют восстановительный характер и появляются вслед за внутренней катастрофой. Например, и Фрейд, и Бион подчеркивали, что многие симптомы психоза обусловлены попытками пациента восстановить свое поврежденное Эго и воссоздать разрушенный мир. Так, в случае Шрёбера Фрейд утверждает:

«Конец света представляет собой проекцию этой внутренней катастрофы; его субъективный мир погиб после того, как он лишил его своей любви. <…> И параноик создает его заново, пусть и не прекраснее прежнего, но, по крайней мере, такой, что он снова может в нем жить. Он создает его благодаря работе своего бреда. То, что мы считаем продуктом болезни, бредовым образованием, в действительности представляет собой попытку исцеления, реконструкцию» (Freud, 1911a, р. 70).

Впоследствии он уточнил, что: «Некоторые курсы анализа показали нам, что бред оказывается своего рода заплатой на том месте, где сначала возник разрыв в отношении Эго к внешнему миру» (Freud, 1924, р. 151).

Бион также подчеркивает, что пациент-психотик стремится реставрировать свой поврежденный мир и чувствует себя вынужденным держаться за объекты, контейнирующие части самости, и возвращать их назад в попытке восстановления Эго. Описав создание причудливых объектов посредством проективной идентификации, он говорит:

«Если он хочет вернуть назад любой из этих объектов, пытаясь восстановить Эго, и в анализе чувствует себя принужденным совершить такую попытку, он должен возвращать их назад посредством проективной идентификации в обратном направлении и по тому же маршруту, по которому они были исторгнуты» (Bion, 1957, р. 51).

Эти попытки реставрировать Эго основаны на всемогущей бредовой реставрации, устранении ущерба, причиненного как Эго, так и объектам. Чаще всего создается сложная бредовая система, устраняющая тревогу путем внесения произвольного и зачастую жестокого порядка в ранее хаотическое состояние. Иногда пациент как будто бы верит, что разрыв между Эго и реальностью является результатом нападения на его психику и что именно так в ней образовалась «прореха», через которую будет вываливаться все его психическое содержимое, оставляя в итоге лишь пустую оболочку. Тогда, чтобы закрыть эту «прореху», на помощь призывается психотическая организация, которая накладывает «заплату», и пациент таким образом ощущает свою большую целостность и меньшую угрозу дезинтеграции.

Хотя параноидный бред может сам по себе выглядеть пугающим, зачастую вызывает удивление, как пациент в смутном и неопределенном состоянии преследования, с тяжелой тревогой и деперсонализацией может на самом деле успокоиться, когда его тревоги организуются в бредовую систему. То, что возникло как безымянный и смутный ужас, конвертируется в четкий бред преследования с очевидным облегчением (Berner, 1991; Sims, 1988).

Психотическая организация защищает пациента от страхов психотической фрагментации и на некоторое время может приводить к равновесию, в котором пациент способен удержаться, хотя и ценой тяжелой недееспособности. Однако такое равновесие почти никогда не бывает устойчивым, и пациенту всегда угрожает распад психотической организации и возвращение невыносимой тревоги. В самом деле, зачастую именно когда это равновесие нарушается, пациент обращается за лечением, которое, как он надеется, восстановит психотическую организацию, и для достижения этого он может вовлекать аналитика в сотрудничество с психотическими силами.

Хотя отдельные детали в структуре психотических организаций могут варьировать, ее существенные характеристики сходны с теми, которые присущи патологическим организациям в целом. Фрагменты самости и внутренних объектов спроецированы в объекты, которые, в свою очередь, смонтированы в мощную организацию. Из-за высокой степени фрагментации, интенсивности насилия и мощи деструктивности и ненависти организация вынуждена незрело полагаться на всемогущественные механизмы. Поэтому здравые части личности подавлены и вынуждены участвовать в психозе.

Важная разновидность психического убежища – то, где у пациента преобладают чувства обиды и недовольства, и в данной главе я буду рассматривать, как такие укрытия действуют в качестве защиты от тревоги и вины. Такие пациенты чувствуют себя обиженными и оскорбленными, но не способны активно выражать свою жажду мести, открыто атакуя объекты, причинившие им зло. Некоторых пациентов сдерживает страх возмездия, но в тех случаях, которые я буду описывать, их торможение, похоже, связано со страхом, что месть будет чрезмерной и потребует такого воздаяния, что пациент не сможет выдержать тревогу и вину, порожденные признанием того, что он хотел сделать и в своей фантазии уже сделал.

Первый пациент, г-н Д., не мог признать свою ненависть ко мне, и открытые нападки были замещены выражением вежливого почтения. Он использовал всемогущественные маниакальные механизмы и осуществлял свою месть косвенно, неутомимо и безжалостно замещая свои объекты чем-то новым и лучшим. В своем анализе он добивался этого, игнорируя мои интерпретации и постоянно оставляя меня без внимания, так что я чувствовал, что меня отвергают и используют. Он словно мстил, обращая ситуацию, когда относился ко мне в точности так, как, по его ощущениям, относились к нему самому в его повседневной жизни и в анализе. Он объединился со всемогущей организацией, которая ограждала его от вины, втягивая в маниакальное душевное состояние – находясь в нем, не нужно было учитывать состояние объектов, и любой ущерб можно было аннулировать с таким всемогуществом, что о вине не могло быть и речи.

Второй пациент, г-н Е., был не столь маниакален, и в его убежище преобладала пассивность, выражавшаяся в том, что он проецировал ответственность в свои объекты и ожидал, что они признают себя достойными порицания. Это привело пациента к мазохистическому состоянию, которое поддерживало хроническое страдание, когда он чувствовал себя обиженным, но вынужденным терпеть преследование и содействовать ему. Иногда он понимал, что его объекты повреждены ненавистью, но обычно убеждал себя, что он ни в чем не виноват. Ощущая хроническое недовольство, он был способен испытывать чувство собственной справедливости и правоты.

У обоих пациентов проблемы проявлялись при попытке выйти из убежища и соприкоснуться со своей психической реальностью. Как только они начинали улавливать состояние, в котором находились объекты в их бессознательной фантазии, они приходили в ужас и над ними нависали тревога и вина. У г-на Д. такие моменты контакта, как правило, вызывали панику, которая обычно ассоциировалась с тем временем, когда он находился в глубокой депрессии. Он относился к возможности ее рецидива с таким ужасом, что малейший контакт с депрессивными чувствами обращал его в бегство под опеку патологической организации. Мне казалось, что ужасающее состояние его объектов бессознательно ощущалось им как результат мщения, жестоко и беспощадно отыгранного от его имени этой организацией, а также как результат его способа отрицать всякую ответственность за ненависть к своим объектам и пренебрежение ими, скрываясь в убежище. Здесь патологическая организация личности служила ограждением от вины, но ее действия также и порождали вину.

Г-н Е. не так боялся своей депрессии и иногда мог позволить себе контакт с ощущением утраты – в тех случаях, когда он отвлекался от обиды и пассивности и был способен нападать на свои объекты более открыто и активно. Такие нападения оказывались возможными благодаря его более прочной вере в то, что его способность любить выдержит выражение ненависти. Эта способность порождала чувства ответственности, сожаления и раскаяния, что, в свою очередь, стимулировало желание совершить репарацию.

Решающим для обоих пациентов в их попытках освободиться от господства патологической организации было то, могли ли они выдержать чувство вины или нет (см.: Steiner, 1990a). Если вина была переносимой (что иногда происходило с г-ном Е.), пациент чувствовал себя способным рискнуть и побороться за независимость от организации; если же она была невыносимой (чем, похоже, характеризовался случай г-на Д.), пациент ощущал, что вынужден отказаться от свободы и вновь вернуться в убежище, под опеку организации.

В этих случаях патологические организации начинают разворачиваться в попытке оградить объект и избежать вины, но по сути лишь переводили открытое нападение в русло более скрытой и затяжной кампании. Страх интенсивного и открытого выражения ненависти и деструктивности приводит к хроническому состоянию, в котором объект не разрушается и умереть ему не позволяют, но его истязают, ломают и удерживают в полумертвом состоянии. Человек и не осуществляет месть, и не отказывается от нее. Попытка предотвратить необузданное насилие приводит к бесконечному мщению с сохранением чрезвычайно крепкой связи с объектом, который должен оставаться в живых, чтобы этот процесс мог продолжаться. Очевидно, что пациент разворачивает патологическую организацию, чтобы нейтрализовать деструктивные элементы, но добивается успеха лишь частично, и эта организация одновременно и сберегает объект, и осуществляет месть.

Когда убежище такого типа уже создано, от него очень трудно отказаться – отчасти потому, что недовольство обеспечивает пациенту объект внимания и цель, отчасти из-за других источников удовлетворения, например связанных с триумфом и мазохизмом. В некоторых случаях пациент как будто «вскармливает» или «пестует» свое недовольство и получает удовлетворение, «бередя старые раны». Эти проявления наводят на мысль, что обида может быть связана с такими ранними переживаниями, как отлучение от груди или появление в семье новорожденного, что привело к утрате в обстановке, где это выглядело несправедливым, и пациент чувствовал себя преданным и обиженным. Возникает рана, которая может оказаться настолько инвестированной нарциссизмом, что отрицается возможность ее заживления. В этих случаях пациент может начать верить, что обидевшие его объекты настолько плохие, что простить их невозможно, а собственная ненависть и желание мести настолько переполняют его, что и они в той же степени непростительны. Соответственно, даже если утрата кажется переносимой, пациент лелеет нанесенный ему ущерб, чтобы поддерживать в себе незатухающее чувство несправедливости и защищаться от всякого чувства ответственности. Патологическая организация поддерживает пациента и помогает ему избегать чувства вины, которое ощущается уместным, скорее, для объекта, чем для пациента. В то же время убеждение, что вина невыносима, приводит к ситуации крайней степени застревания, с сопротивлением переменам и блокировкой прогресса в анализе.

Важная черта этих ситуаций заключается в том, что пациент как будто озабочен будущим. Его страдание в настоящем мазохистически продлевается, и он живет с надеждой, что в будущем справедливость восторжествует и он будет отмщен. Обида и вместе с ней надежда на сатисфакцию становятся защитой от текущей реальности, особенно от переживания утраты, и в результате – помехой скорби и развитию (Potamianou, 1992). Когда преобладает ощущение недовольства и ненависти, психическая реальность внутренних отношений пациента отражает тот факт, что деструктивные нападения уже состоялись и продолжают осуществляться, пока живы ненависть и желание отмщения. Само существование ненависти к объекту означает, что в фантазии нападение уже состоялось и объект поврежден. Свидетельства этих атак могут появляться в сновидениях, фантазиях и другом материале, но в психическом убежище их существование либо их значимость отрицается. Пока ненависть остается непризнанной, нападения могут продолжаться без всякого чувства ответственности, вины или конфликта.

Тем не менее на короткое время, по крайней мере в некоторых случаях, пациент способен выходить из убежища, так что мучительство становится менее выраженным, а импульсы по отношению к объекту оказываются более открытыми и непосредственными. Если пациент способен сохранять контакт со своей психической реальностью, достаточный для признания как своей ненависти (которая приводит к желанию разрушить объект), так и своей любви (которая вызывает в нем чувства сожаления и раскаяния), то развитие становится возможным. Контакт с реальностью состояния его объектов позволяет пациенту распознать ущерб, причиненный его ненавистью, и он становится способным бороться с теми разнообразными и болезненными переживаниями утраты, которые мы ассоциируем со скорбью. После того как проработана скорбь, проективная идентификация возвращается назад и субъект может вернуть себе те части самости, от которых он ранее отрекся (см. главу 5). Возникают чувства раскаяния и вины, и способность их выдерживать, переживать и переносить обеспечивает сдвиг по направлению к депрессивной позиции, на которой признается утрата и могут предприниматься попытки репарации. У других же пациентов всякий контакт с разрушенным в фантазии объектом приводит к панике и немедленному возвращению в психическое убежище.

Мы видели, что психическое убежище становится тем местом, где человек ищет передышки от тревоги и достигает этого за счет большего или меньшего ухода от контакта с реальностью. В некоторых психотических убежищах такой разрыв с реальностью может быть очень сильным, но в большинстве из них устанавливается особое отношение с реальностью, в котором она и не принимается полностью, и не отрицается целиком. В данной главе я опишу этот особый, третий тип отношения к реальности, обеспечивающий стабильный характер убежища. Такой тип отношения связан с механизмами, подобными тем, которые описывает Фрейд в случае фетишизма (Freud, 1927) и которые играют важную роль в перверсии.

Ригидность появляется в том случае, когда спроецированные части самости невозможно отвести от объектов и возвратить Эго, и, как мы видели – например, в главе 5,-эта задача требует наличия способности соприкоснуться с реальностью для того, чтобы осуществлялся процесс скорби. Даже если достигнут частичный контакт, то подобного уклонения от реальности зачастую оказывается достаточно, чтобы предотвратить принятие утраты и таким образом помешать проработке скорби. Таким образом, убежище приводит к уклонению от переживания утраты и скорбь продвигается только до первой стадии, где объектами обладают и от них не отказываются полностью. В такой ситуации проекции не отводятся полностью от объекта и не возвращаются самости и единственным способом поддерживать контакт с утраченными частями самости становится собственническое обладание объектом, в который они были спроецированы. Поэтому на исходную ригидность патологических организаций опыт не оказывает никакого влияния.

Если передышка от реальности частична и временна, это не слишком опасно, но если она оказывается длительной или постоянной, то возникают проблемы. Убежище уже не служит временным укрытием, но превращается, скорее, в образ жизни, и пациент может поселиться в некоем мире сна или фантазии, который предпочтет миру реальному.

Хотя обычно мы ассоциируем слово «перверсия» с сексуальными извращениями, более широкий смысл этого понятия получает все большее признание. Некоторые современные аналитики (Chasseguet-Smirgel, 1974, 1981, 1985; McDougall, 1972) стали делать акцент на том, каким образом при перверсиях реальность толкуется превратно, а другие (Money-Kyrle, 1968; Joseph, 1989; Britton et al., 1989) описали перверсивные искажения вне области сексуальности. Такие случаи можно считать отражением душевного состояния, в котором реальность одновременно принимается и отвергается.

Большинство словарных определений слов «извращенный» (perverse) и «извращение» (perversion) подчеркивают момент «отклонения от истины». Так, «Краткий Оксфордский словарь английского языка» (Shorter Oxford English Dictionary, 1933) определяет прилагательное «извращенный» как «отклоняющийся от того, что верно». Юридическое использование этого термина означает вердикт присяжных, который «противоречит совокупности улик или напутствию судьи», а также предполагает некий умысел. Поэтому второе его словарное определение гласит: «настойчивый или упорствующий в том, что неверно; своевольный или упрямый» и «склонный упрямо противостоять истине или добру или поступающий противно разуму или требованиям». В этом же духе дается определение слову «извращение», напоминая нам, что в религиозном контексте («отступничество») оно является антонимом «обращения в веру» (conversion). Определение глагола «извращать» (to pervert) включает в себя представление о порче («развращении») или совращении с пути истинных суждений либо действий. Интересно, что, за исключением последних изданий, в словарях представление о перверсии как девиантном сексуальном акте отсутствует или упоминается только вкратце, и меня поразило, что в размышлениях о перверсивных механизмах мы сейчас больше обращаемся к обыденному словарному значению этого слова и рассматриваем сексуальную перверсию как особый случай более общей извращенной установки по отношению к тому, что истинно и правильно.

В дополнение к значению «отклонение от правильного», в этих определениях различимы еще два смысловых оттенка, важных в анализе. Первый – это предполагаемая некая степень умышленности, упорства или упрямства, как указание на то, что «перверт» (отступник, извращенец) в какой-то мере различает правильное и неправильное или испытывает конфликт, связанный с выбором своего пути. Умысел означает, что хотя бы отчасти человек знает, что есть истина и правда, но, тем не менее, отходит от нее. Я покажу, что он и знает, и не знает, и для перверсии характерно именно то, что человек придерживается обеих этих установок одновременно и при этом как будто примиряет их друг с другом.

Во-вторых, можно предположить, по крайней мере, для переходного глагола «извращать», что нечто извращается, совращается или развращается некой инстанцией, действующей против истины и правды. Ниже я попытаюсь продемонстрировать, как в патологических организациях личности образуются различные альянсы, приводящие к сложному сговору между силами, которые часто воспринимаются как представители добра и зла. Пациент чувствует себя жертвой давления, которому вынужден подчиниться. При перверсии с таким подчинением может быть связан элемент инсайта и жертва может быть не столь беспомощной, какой выглядит на первый взгляд. Эта тема исследуется в следующей, девятой главе, где я рассматриваю перверсивный характер убежища с точки зрения действующих в нем объектных отношений. Особое внимание я уделю структуре патологических организаций личности и опишу, как члены нарциссической банды, составляющие такую организацию, удерживаются вместе посредством взаимодействий извращенного типа, в которых часто ведущую роль играет садизм.

Природа перверсии обсуждалась много и широко, и я не буду давать обзор этих дискуссий. Большинство авторов опираются на ранние взгляды Фрейда, когда он описывал детскую сексуальность как «полиморфно перверсивную». При этом клиническая перверсия считается всего лишь сохранением во взрослом возрасте тех инфантильных моделей, которые при перверсии (в отличие от невроза) вытеснить не удалось. Именно это представление породило знаменитый, хотя и несколько вводящий в заблуждение афоризм «Можно сказать, что неврозы – это негатив перверсий» (Freud, 1905b). Впоследствии Фрейд пришел к выводу (Freud, 1919), и большинство специалистов с ним согласилось, что перверсия, так же как и невроз, есть компромисс, к которому приводит конфликт между импульсом, защитой и тревогой. В работе «Ребенка бьют» (Freud, 1919) Фрейд сосредоточивается на тревогах эдипова комплекса и рассматривает садомазохистические фантазии как защиту от этих тревог.

Эти и другие исследования прекрасно описывает Гиллеспи (Gillespie, 1956, 1964), обсуждая важную для этой темы статью Закса (Sachs, 1923), где тот предполагает, что Эго заключает с Ид своего рода сделку и позволяет определенным перверсивным действиям оставаться эго-синтонными в обмен на согласие Ид на вытеснение массива инфантильной сексуальности, особенно тех ее аспектов, что связаны с эдиповым комплексом.

Целый ряд авторов (Glasser, 1979, 1985; Laufer and Laufer, 1984; Socarides, 1978; Khan, 1979; Stoller, 1975) подчеркивают защитную функцию перверсий, их связь с эдипальными тревогами, а также важную роль эротизации объектных отношений. О ложной репрезентации реальности в перверсии упоминает Гиллеспи (Gillespie, 1964), но центральное место в изучении перверсии отводят ей французские аналитики, особенно Шассге-Смиржель (Chasseguet-Smirgel, 1974, 1981, 1985) и Макдугалл (McDougall, 1972). Они обсуждают отношение перверта к реальности, в частности к реальности различия между полами и поколениями, и показывают, что создается перверсивный мир, в котором эта реальность искажается и репрезентируется ложным образом.

Полагаю, что для понимания перверсий эти ложные репрезентации особенно важны и порождаются они весьма специфическим механизмом, который допускает одновременное существование противоречащих друг другу версий реальности. Этот механизм совершенно четко описал Фрейд в исследовании фетишизма (Freud, 1927), которое имеет более широкое приложение, чем считал Фрейд, и проливает свет не только на все сексуальные перверсии, но также и на действие перверсивных механизмов в других сферах. Этот механизм характерен для функционирования патологических организаций личности и действует во многих типах психических укрытий, где обеспечивается убежище от реальности, но в то же время допускается некоторый контакт с реальностью.

Сложная структура патологических организаций личности уже обсуждалась в этой книге ранее, и при этом я подчеркивал нарциссический характер соответствующих объектных отношений. В данной главе я опишу, как перверсивные отношения между членами организации, а также с захваченной ими самостью, могут способствовать ригидности и стабильности этой организации.

Когда происходит развитие, в анализе либо вне него, пациент чувствует себя сильнее, ощущает большую поддержку со стороны своих отношений с хорошими объектами и у него появляются мысли о бегстве из-под власти патологической организации. Он может предпринимать пробные выходы из убежища, но часто возвращается туда снова, словно бы убедившись, что он все еще зависит от организации, предохраняющей его от катастрофы. Таким образом он застревает в организации, хотя условий, некогда приведших его к зависимости от нее, более не существует и он вроде бы больше в ней не нуждается. Пациент как будто не способен или не желает признать, что обстоятельства изменились. Иногда он боится признать свое улучшившееся состояние, поскольку это означало бы несогласие со своим внутренним голосом, который говорит, что его потребность в организации сохраняется. Такое неприятие улучшения своего состояния может выглядеть своего рода наркотической зависимостью от болезни и патологической организации, и именно здесь начинают проявлять себя перверсивные элементы, раскрывающиеся как такое подчинение жертвы угнетателю, которое очень трудно оправдать некой необходимостью.

При этом пациент, как правило, описывает такую внутреннюю ситуацию: здоровая, здравая, но слабая часть самости находится во власти мафиозной организации, которой он не в силах сопротивляться. Я полагаю, это представление ошибочно, и попытаюсь показать, что здесь имеют место перверсивные отношения, а так называемая «здоровая, но слабая» часть самости вступает в сговор и сознательно позволяет нарциссической банде себя захватить. Перверсивные отношения между членами организации связывают их друг с другом и зачастую также с главой банды, гарантируя при этом лояльность. Те же самые извращенные связи опутывают и сковывают зависимые части самости, неспособные оставаться вне организации, даже несмотря на неодобрение ее методов и дискомфорт, испытываемый из-за тех выгод, которые предоставляет участие в организации.

Вероятно, столь же важно и то, как в эту организацию втягивается аналитик. Он также не может остаться в стороне и не быть затронутым перверсивным обольщением и запугиванием. Ситуация часто напоминает борьбу ребенка в перверсивной семье, включающей в себя и пациента, и аналитика, где ригидность базовой структуры обеспечивается теми ролями, которые вынуждены разыгрывать ее участники. В рамках этой ригидности участники часто меняются ролями и пациент иногда считает себя жертвой, а иногда – преследователем, а аналитик может вдруг обнаружить, что играет дополнительную роль.

Извращенный характер отношений этого типа описывали многие авторы. Джозеф (Joseph, 1975), изучая «труднодоступных» пациентов, подчеркивала, насколько ловко они могут изворачиваться и манипулировать аналитиком. Фокусируясь в основном на проблемах техники, она, тем не менее, описывает, как псевдосотрудничающая часть самости активно удерживает отщепленной другую, более нуждающуюся и потенциально отзывчивую часть. Бывает, что отщепленная часть самости словно бы наблюдает за ситуацией со стороны и деструктивно мешает состояться всякому реальному контакту. Джозеф дает понять, что, подробно исследуя ситуацию в переносе, мы можем осознать ее не просто как глобальную защиту, но и как выражение сложных и высокоорганизованных граней личности пациента. Она демонстрирует тонкую природу отыгрывания в переносе и обращает внимание на давление, оказываемое на аналитика с тем, чтобы он вступил в сговор и позволил, чтобы ему манипуляциями навязали роль, в которой он отыгрывал бы часть самости пациента, а не анализировал ее. Некоторые авторы (Sandler, 1976; Sandler and Sandler, 1978; Rosenfeld, 1978; Langs, 1978) описывают, каким образом собственные «слепые пятна» аналитика поддерживают тенденцию ввязаться в отыгрывание посредством сговора. Розенфельд (Rosenfeld, 1971а) полагает, что патологическое слияние инстинктов жизни и смерти может порождать ситуацию, когда примесь либидо, вместо того чтобы нейтрализовывать деструктивные импульсы, может фактически делать их еще более опасными. Это предполагает перверсивное взаимодействие между частями самости, и Гротстайн (Grotstein, 1979), похоже, имеет в виду нечто подобное, когда говорит об «основанном на сговоре симбиозе» между психотической и невротической организацией личности, приводящем к тому, что он называет «перверсивной амальгамой».

Возникает сложная ситуация, которую может оказаться трудно распутать, но обычно аналитик может с ней разобраться, ознакомившись с внутренним миром пациента и тем, как он функционирует. Базовая структура организации, как мы видели, представлена группой, бандой или сетью объектов, связанных взаимоотношениями. Эта организация порождается нуклеарной семьей и начинается с эдипального трио, но расширяется до более широкой семьи и на другие объекты в окружении пациента. Каждый из этих объектов во внутреннем мире обладает спроецированными в него частями самости, что обеспечивает их сложность и ригидность. Эти объекты часто выбираются по критерию пригодности для контейнирования неких конкретных частей самости. Таким образом, зависимые элементы самости будут, скорее всего, проецироваться в одну группу объектов, а деструктивные части самости будут проецироваться в другие фигуры, которые могут отбираться по признаку их мощи, жестокости или беспощадности. Зависимые элементы захватываются садомазохистическими отношениями с мощными, агрессивными элементами, и пациент может помещать себя в одну или другую группу или же может ощущать себя скорее беспомощным наблюдателем, чем участником. В то же время он не может освободиться, поскольку выход из этой ситуации означает отказ от элементов самости, которые он спроецировал. Более того, поскольку он одновременно идентифицирует себя и с жертвой, и с угнетателем, то боится, что выход из организации навлечет на него жестокое нападение.

Опасность продолжает угрожать каждому члену этой сети или банды, и даже если он чувствует, что временно находится в фаворе, то знает, что карты могут лечь иначе, и он окажется жертвой. Каждый из членов группы идентифицирует себя как с жертвой, так и с угнетателем, и каждого держит одна и та же перверсивная хватка. Эта хватка черпает свою силу в обольщении и сговоре, с одной стороны, и в угрозах насилия – с другой.

Можно видеть, как эти перверсивные связи по-разному действуют в большинстве патологических организаций, и случаи, которые обсуждались в предыдущих главах, можно рассматривать и с этой точки зрения. Однако вместо этого в данной главе я приведу клинический материал, дающий еще один пример организации с такими извращенными отношениями.

В этой главе я обращаюсь за материалом больше к литературе, чем к аналитической ситуации, и рассматриваю Эдипа в схватке с реальностью и самопознанием в двух посвященных ему пьесах Софокла. Я полагаю, что в первой пьесе, «Царь Эдип», мы можем видеть, как Эдип и знал, и не знал истину о том, что он делает. Я попытаюсь доказать, что он знал, но закрывал глаза (turned a blind eye) и в результате оставался в убежище, где его отношение с реальностью было извращено. В драме «Эдип в Колоне», где Софокл показывает Эдипа слепым стариком в ожидании смерти, мы видим совершенно другого человека, на этот раз справляющегося с реальностью более радикально, при помощи отступления от истины к всемогуществу. Можно отметить явную перемену в характере Эдипа в этих двух пьесах, и я полагаю, что эта перемена происходит, когда Эдип ослепляет себя и в результате оказывается в ситуации, аналогичной ситуации психотика, который нападает на собственный аппарат восприятия. В обеих пьесах Эдип предстает как человек, который вынужден избегать реальности, но используемые им для этого методы чрезвычайно отличаются друг от друга и отражают действие двух различных типов патологической организации личности[11].

Подобные взгляды существенно отличаются от обычной интерпретации этих пьес, когда Эдип рассматривается как невинный человек, борющийся с безжалостной судьбой, и они основываются прежде всего на работе Филипа Веллакотта, оригинального филолога-классициста, известного своими переводами Эсхила и Еврипида (Vellacott, 1956, 1961, 1971). Его книга о драме «Царь Эдип» (Vellacott, 1971) была подвергнута яростной и даже уничижительной критике. Хотя некоторыми аргументами Веллакотта я не согласен, его основной подход я считаю чрезвычайно убедительным и информативным для меня как аналитика.

Разумеется, существует множество комментариев к пьесам Софокла, и более 300 психоаналитических работ, посвященных мифу об Эдипе (Edmunds and Ingber, 1977), которые я не буду пытаться осветить. В обширном исследовании Рудницкого (Rudnytsky, 1987) рассматриваются не только сами пьесы, но и то, как они повлияли на Фрейда. Книга Виннингтон-Ингрэма (Winnington-Ingram, 1980) может служить хорошим примером работы по греческой филологии, разделяющей ту классическую точку зрения, что Эдип не знал о том, кого он убил или на ком он женился. Более того, как и большинство ученых, он доказывает, что в Колоне Эдип наконец получает возможность осмыслить свалившиеся на него несчастья и благодаря страданию обретает героический масштаб. Так что перед лицом смерти отрицание Эдипом вины приходит в соответствие его статусу.

Важно отметить, что новый взгляд на эти пьесы ни в коей мере не направлен на то, чтобы заменить собой классический подход, следующий явному содержанию пьес. Однако я полагаю, что, как и в случае явного содержания сновидений, здесь можно рассматривать различные слои бессознательного и полуосознанного значения, существующие наряду с явным содержанием, которые придают глубину смыслу пьес и помогают нам понять то сильнейшее воздействие, которое они на нас оказывают.

Пациенты, упорно скрывающиеся в психических убежищах, представляют серьезную проблему с точки зрения техники работы с ними. Работа с «застрявшим» пациентом, находящимся к тому же вне зоны досягаемости, серьезно фрустрирует аналитика, который вынужден избегать как отчаяния и отказа от работы с пациентом, так и преувеличенной реакции и слишком энергичных попыток преодолеть его противостояние и сопротивление. Ситуация такова, что пациент и аналитик легко могут оказаться «по разные стороны баррикад». Пациент заинтересован в обретении или удержании равновесия, достигаемого уходом в психическое убежище, тогда как аналитик стремится помочь пациенту выйти из убежища, помочь ему понять свои психические процессы, открыть ему путь к развитию.

Джозеф (Joseph, 1983) указывала на то, что пациент в таком душевном состоянии не заинтересован в понимании и использует анализ в разнообразных целях, далеких от постижения своих проблем. В этих обстоятельствах основной его задачей становится достижение облегчения и безопасности путем установления внутреннего равновесия, вследствие чего он уже не способен направлять свой интерес на понимание. Приоритетом для пациента является избавление от нежелательного психического содержания, которое он проецирует на аналитика, и в таком состоянии ему почти не удается принимать в расчет собственную психическую деятельность. Он не располагает ни временем, ни пространством для размышлений и боится исследовать свои психические процессы. Слова используются в первую очередь не для передачи информации, а как действия, оказывающие влияние на аналитика, и слова аналитика также ощущаются как действия, скорее сигнализирующие о его собственном душевном состоянии, чем предлагающие некоторое понимание пациента. Если аналитик считает, что его задача – помочь пациенту обрести понимание, а пациент не желает или не способен выдержать такое понимание, анализ, скорее всего, зайдет в тупик. Подобные ситуации совсем нередки и оказываются мучительной проблемой как для пациента, так и для аналитика.

В данной книге я рассматривал, каким образом пациент может уклоняться от контакта с аналитиком и с реальностью, искажать этот контакт или неверно его представлять; кроме того, я описывал различные механизмы, вступающие в игру, когда реальность оказывается невыносимой. Когда эти механизмы встраиваются в патологическую организацию личности, обеспечивающую убежище от реальности, пациент сможет терпеть аналитика, только если тот подчиняется правилам, налагаемым такой организацией. Пациент оказывает на аналитика давление с тем, чтобы тот согласился с пределами переносимого для пациента, и это может означать, что определенные типы интерпретации либо запрещены, либо не воспринимаются. Если аналитик будет слишком настаивать на своей задаче помощи пациенту в обретении понимания и в развитии, это может привести к еще более радикальному уходу пациента в убежище и к возникновению тупика, выход из которого чрезвычайно труден. С другой стороны, если аналитик будет чересчур пассивен, пациент может решить, что он сдался, и станет воспринимать его как побежденного или как человека, обманом втянутого в сговор с перверсивной организацией пациента.

Таким образом, труднопреодолимые технические проблемы, возникающие в этой ситуации, частично связаны с неприятными контрпереносными переживаниями, испытываемыми аналитиком. Обычно пациент остро осознает дискомфорт аналитика, но не способен признать свою роль в создании такой ситуации и не осознает собственные внутренние проблемы или равнодушен к ним. Интерпретации аналитика ощущаются пациентом как вмешательства, угрожающие его пребыванию в убежище, и он боится, выйдя из-под опеки такого убежища, столкнуться с преследующей дезинтеграцией или невыносимой депрессивной болью.

В этой главе я хочу провести различие между пониманием и ощущением себя понятым и указать на то, что пациент, не заинтересованный в обретении понимания – т. е. собственного понимания себя, – все же может крайне нуждаться в понимании со стороны аналитика. Иногда это переживается осознанно как желание быть понятым, иногда сообщается бессознательно. Лишь немногие пациенты демонстративно отвергают саму идею понимания со стороны, пытаются его отрицать и стараются избавиться от всякого значимого контакта. Но даже такие пациенты нуждаются в том, чтобы аналитик регистрировал происходящее и признавал ситуацию и затруднительное положение пациента.

Перенос часто оказывается нагруженным тревогой, с которой пациент не в состоянии бороться, но эта тревога должна контейнироваться в аналитической ситуации, и такое контейнирование зависит от способности аналитика признавать проекции пациента и свои собственные контрпереносные реакции на них и справляться с ними. Опыт показывает, что если аналитик упорно продолжает интерпретировать или объяснять пациенту его, пациента, мысли, чувства или действия, контейнирование тревоги ослабевает. Пациент ощущает эти интерпретации как недостаточное контейнирование тревоги и чувствует, что аналитик вталкивает спроецированные в него элементы обратно в пациента. Пациент спроецировал их именно потому, что был не в состоянии с ними справиться, и его насущная потребность заключается в том, чтобы эти элементы продолжили свое существование в аналитике и были поняты в таком спроецированном состоянии.

Некоторые аналитики в этих обстоятельствах стремятся так формулировать свои интерпретации, чтобы в них признавалось, что пациент больше заинтересован в том, что происходит в психике аналитика, чем в его собственной. В эти периоды пациента более всего занимает его восприятие аналитика, и этот аспект можно затронуть, сказав ему что-то типа: «Вы воспринимаете меня как…», или «Вы боитесь, что я.», или «Вы почувствовали облегчение, когда я.», или «Вы ощутили тревогу тогда, когда я.». Я называю подобные интерпретации центрированными на аналитике и отличаю их от интерпретаций классического типа, центрированных на пациенте, когда интерпретируются действия, мысли или желания пациента, зачастую вместе с их мотивом и связанной с ними тревогой. В целом, центрированные на пациенте интерпретации больше служат для передачи понимания, тогда как интерпретации, центрированные на аналитике, в большей степени дают пациенту ощущение, что его понимает кто-то другой.

Разумеется, различие между этими двумя типами интерпретаций переноса схематично, и в более глубоком смысле все интерпретации центрированы на пациенте и отражают стремление аналитика понять его переживания. Проблема заключается в распознавании того, на чем сосредоточены тревоги и внимание пациента. На практике большинство интерпретаций принимают во внимание как то, что пациент чувствует, так и то, что он думает о чувствах аналитика, и включают в себя отсылку как к пациенту, так и к аналитику. Когда мы говорим «Вы воспринимаете меня как.» или «Вы боитесь, что я.», в этом присутствует элемент центрированности на пациенте, поскольку мы говорим о его «восприятии» или «боязни». Более того, понятно, что такое различение больше зависит от отношения аналитика к происходящему и его душевного состояния, чем от используемых им формулировок.

Если аналитик говорит «В ваших глазах я выгляжу как…» и предполагает, что точка зрения пациента ошибочна, пагубна или еще почему-либо нежелательна, акцент поставлен на том, что происходит с пациентом, и такая интерпретация является в первую очередь центрированной на пациенте. Чтобы центрировать интерпретации на аналитике, в том смысле, который я сюда вкладываю, аналитик должен быть открытым и стремиться принимать во внимание точку зрения пациента, должен пытаться понять, что имеет в виду пациент, ничего не считая установленным заранее. Хотя данные соображения осложняют различение этих двух типов интерпретаций и предполагают разные их градации и промежуточные виды, ради ясности я буду считать их различными. Интерпретации обоих типов необходимы для понимания ситуации пациента в целом, и с обоими типами связаны определенные опасности, если использовать их чрезмерно и без должного внимания к тому, как пациент реагирует на эти интерпретации.

Иногда элемент центрированности на пациенте получает дальнейшую разработку, и мы говорим нечто вроде «Вы пытаетесь добиться, чтобы я ощущал то-то и то-то» или «Предпринятая вами сейчас атака на меня привела к такому-то и такому-то результату». Таким образом, интерпретация включает в себя связь между тем, что пациент делает, думает или чувствует, и состоянием аналитика. Иногда эти связи принимают форму установления причины, добавляемой к интерпретации, центрированной на аналитике. Тогда мы говорим: «Вы боитесь, что я огорчен вследствие таких-то и таких-то ваших действий». Такие связи составляют сущность глубокой аналитической работы, но представляют особую трудность для пациента, вовлеченного в патологическую организацию личности. Они исходят из того, что пациент не только способен интересоваться собственными действиями, но и может также взять на себя ответственность за них, а это предполагает такую степень независимости, которая подрывает господство патологической организации. Именно в работе с такими пациентами и на ранних стадиях анализа особо необходимо распознать проблемы, вызванные интерпретациями обоих типов и возникающими между ними связями.

Abraham K. (1919) A particular form of neurotic resistance against the psychoanalytic method // Selected Papers of Karl Abraham. London: Hogarth Press (1927). Р. 303–311.

Abraham K. (1924) A short study of the development of the libido, viewed in the light of mental disorders // Selected Papers of Karl Abraham. London: Hogarth Press (1927). Р. 418–501.

Balint M. (1968) The Basic Fault: Therapeutic Aspects of Regression. London: Tavistock.

Berner P. (1991) Delusional atmosphere // British Journal of Psychiatry. 159. Р. 88–93.

Bion W. R. (1957) Differentiation of the psychotic from the non-psy-chotic personalities // International Journal of Psycho-Analysis. 38. Р. 266–275; reprinted in Second Thoughts. London: Heinemann, 1967.

Bion W. R (1959) Attacks on linking // International Journal of PsychoAnalysis. 40. Р. 308–315; reprinted in Second Thoughts. London: Heinemann, 1967. Р. 93–109.

Bion W. (1962a) Learning from Experience. London: Heinemann.

Bion W. R. (1962b) A theory of thinking // International Journal of Psycho-Analysis. 43. Р. 306–310; reprinted in Second Thoughts. London: Heinemann, 1967. Р. 110–119.

Bion W. R. (1963) Elements of Psycho-analysis. London: Heinemann.

Bion W. (1970) Attention and Interpretation. London: Tavistock.

Bowlby J. (1980) Attachment and Loss. V. 3. Loss, Sadness and Depression. London: Hogarth Press.

Brenman E. (1985) Cruelty and narrow-mindedness // International Journal of Psycho-Analysis. 66. Р. 273–281; reprinted in E. Bott Spillius (1988) Melanie Klein Today. V. 1 Mainly Theory London: Routledge.

Britton R. S. (1989) The missing link: parental sexuality in the ffidipus complex // The <Xdipus Complex Today. R. S. Britton, M. Feldman and E. O’Shaughnessy. London: Karnac Books.

Britton R. S. (1992) Keeping things in mind // Clinical Lectures on Klein and Bion / R. Anderson (ed.). London: Routledge.

Britton R. S., Feldman M. and O’Shaughnessy E. (1989) The ffidipus Complex Today. London: Karnac Books.

Chasseguet-Smirgel J. (1974) Perversion, idealisation and sublimation // International Journal of Psycho-Analysis. 55. Р. 349–357.

Chasseguet-Smirgel J. (1981) Loss of reality in perversions – with special reference to fetishism // Journal of the American Psychoanalytic Association. 29. Р. 511–534.

Chasseguet-Smirgel J. (1985) Creativity and Perversion. London: Free Association Books.

Cooper A. M. (1986) Some limitations on therapeutic effectiveness: the “burnout syndrome” // The Psychoanalytic Quarterly. 55. Р. 576–598.

Deutsch H. (1942) Some forms of emotional disturbance and their relationship to schizophrenia // The Psychoanalytic Quarterly. 11. Р. 301–321; reprinted in Neurosis and Character Types. London: Hogarth Press, 1965.

Edmunds L., Ingber R. (1977) Psychoanalytical writings on the ffidi-pus legend: a bibliography // American Imago. 34. Р. 374–386.

Fairbairn R. (1949) Steps in the development of an object-relations theory of the personality // British Journal of Medical Psychology. 22. Р. 26–31.

Feldman M. (1989) The ffidipus complex: manifestations in the inner world and the therapeutic situation // The &dipus Complex Today. R. S. Britton, M. Feldman and E. O’Shaughnessy. London: Karnac Books.

Feldman M. (1992) Splitting and projective identification // Clinical Lectures on Klein and Bion, R. Anderson (ed.). London: Routledge.

Fonagy P. (1991) Thinking about thinking: some clinical and theoretical considerations in the treatment of a borderline patient // International Journal of Psycho-Analysis. 72. Р. 639–656.

Fonagy P., Moran G. S. (1991) Understanding change in child psychoanalysis // International Journal of Psycho-Analysis. 72. Р. 15–22.

Freud S. (1900) The Interpretation of Dreams // Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud. SE 4.

Freud S. (1905a) Fragment of an analysis of a case of hysteria. SE 7. Р. 3–122.

Freud S. (1905b) Three Essays on the Theory of Sexuality. SE 7. Р. 123–243.

Freud S. (1910) Leonardo Da Vinci and a memory of his childhood. SE 11. Р. 59–137.

Freud S. (1911a) Psycho-analytic Notes on an Autobiographic Account of a Case of Paranoia (Dementia Paranoides). SE 12 Р. 3–82.

Freud S. (1911b) Formulation on the two principles of mental functioning. SE 12. Р. 215–226.

Freud S. (1914) On narcissism: an introduction. SE 14. Р. 67–102.

Freud S. (1917) Mourning and melancholia. SE 14. Р. 237–58.

Freud S. (1919) A child is being beaten, a contribution to the study of sexual perversions. SE 17. Р. 175–204.

Freud S. (1923) The Ego and the Id. SE 19. Р. 3–66.

Freud S. (1924) Neurosis and Psychosis. SE 19. Р. 149–153,

Freud S. (1927) Fetishism. SE 21. Р. 149–157.

Freud S. (1937) Analysis terminable and interminable. SE 23. Р. 211–253.

Freud S. (1940) An Outline of Psycho-analysis. SE 23. Р. 141–207.

Freud S. (1941) Findings, ideas, problems. SE 23. Р. 299–300.

Gillespie W. H. (1956) The general theory of sexual perversion // International Journal of Psycho-Analysis. 37. Р. 396–403.

Gillespie W. H. (1964) The psychoanalytic theory of sexual deviation with special reference to fetishism // Sexual Deviation / I. Rosen (ed). London: Oxford University Press. Р. 123–145.

Giovacchini P. L. (1975) Psychoanalysis of Character Disorders. New York: Jason Aronson.

Giovacchini P. L. (1984) Character Disorders and Adaptive Mechanisms. New York: Jason Aronson.

Gitelson M. (1963) On the problem of character neurosis // Journal of the Hillside Hospital. 12. Р. 3–17.

Glasser M. (1979) Some aspects of the role of aggression in the perversions // Sexual Deviation / I. Rosen (ed.). London: Oxford University Press. Р. 278–305.

Glasser M. (1985) “The weak spot” – some observations on mail homosexuality // International Journal of Psycho-Analysis. 66. Р. 405–414

Glasser M., Glover E. (1933) The relation of perversion-formation to the development of reality-sense // International Journal of Psycho-Analysis. 14. Р. 486–504; reprinted in E. Glover. On the Early Development of the Mind. London: Imago, 1956.

Glasser M., Glover E. (1964) Aggression and sado-masochism // Sexual Deviation. I. Rosen (ed.). London: Oxford University Press. Р. 146–162.

Green A. (1987) Oedipus, Freud, and us // Psychoanalytic Approaches to Literature and Film. M. Charne and J. Repper (eds). New York: Associated Press. Р. 215–237.

Grosskurth P. (1986) Melanie Klein. London: Hodder & Stoughton.

Grotstein J. S. (1979) The psychoanalytic concept of the borderline organisation // Advances in the Psychotherapy of the Borderline Patient. J. Le Boit and A. Capponi (eds). New York: Jason Aronson.

Guntrip H. (1968) Schizoid Phenomena: Object Relations and the Self. London: Hogarth Press.

Heimann P. (1950) On countertransference // International Journal of Psycho-Analysis. 31. Р. 81–84.

Heimann P. (1960) Countertransference // British Journal of Medical Psychology. 33. Р. 9–15.

Jaques E. (1965) Death and the mid-life crisis // International Journal of Psycho-Analysis. 46. Р. 502–14.

Joseph B. (1975) The patient who is difficult to reach // Tactics and Techniques in Psycho-analytic Therapy. V. II / Countertransference.

P. L. Giovacchini (ed.). New York: Jason Aronson; reprinted in Psychic Equilibrium and Psychic Change: Selected Papers of Betty Joseph, M. Feldman and E. Bott Spillius (eds). London: Roudedge, 1989. Joseph B. (1981) Towards the experiencing of psychic pain // Do

I Dare Disturb the Universe? A memorial to W. R. Bion, J. S. Grot-stein (ed.). Beverly Hills, CA: Caesura Press; reprinted in Psychic Equilibrium and Psychic Change: Selected Papers of Betty Joseph, M. Feldman and E. Bott Spillius (eds). London: Roudedge, 1989. Joseph B. (1982) Addiction to near death // International Journal of Psycho-Analysis. 63. Р. 449–56; reprinted in Psychic Equilibrium and Psychic Change: Selected Papers of Betty Joseph, M. Feldman and E. Bott Spillius (eds). London: Roudedge, 1989.

Joseph B. (1983) On understanding and not understanding: some technical issues // International Journal of Psycho-Analysis. 64. Р. 291–298; reprinted in Psychic Equilibrium and Psychic Change: Selected Papers of Betty Joseph, M. Feldman and E. Bott Spillius (eds). London: Roudedge, 1989.

Joseph B. (1985) Transference: the total situation // International Journal of Psycho-Analysis. 66. Р. 447–454; reprinted in Psychic Equilibrium and Psychic Change: Selected Papers of Betty Joseph, M. Feldman and E. Bott Spillius (eds). London: Roudedge, 1989. Joseph B. (1989) Psychic Equilibrium and Psychic Change // Selected

Papers of Betty Joseph M. Feldman and E. Bott Spillius (eds). London: Roudedge.

Kernberg O. F. (1967) Borderline personality organization // Journal of the American Psychoanalytic Association. 15. Р. 641–685.

Kernberg O. F. (1975) Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Jason Aronson.

Kernberg O. F. (1976) Object Relations Theory and Clinical Psychoanalysis. New York: Jason Aronson.

Kernberg O. F. (1979) Some implications of object relations theory for psychoanalytic technique // Journal of the American Psychoanalytic Association. 27. Р. 207–209.

Kernberg O. F. (1983) Object relations theory and character analysis // Journal of the American Psychoanalytic Association. 31. Р. 247–271.

Khan M. M. R. (1979) Alienation in Perversions. London: Hogarth Press.

Klein M. (1930) The importance of symbol formation in the development of the ego // The Writings of Melanie Klein. V. 1. London: Hogarth Press, 1975. Р. 186–198.

Klein M. (1932) The Psychoanalysis of Children // The Writings of Melanie Klein. V. 2. London: Hogarth Press, 1975.

Klein M. (1935) A contribution to the psychogenesis of manic-depressive states // International Journal of Psycho-Analysis. 16. Р. 145–174; reprinted in The Writings of Melanie Klein. V. 1. London: Hogarth Press, 1975. Р. 262–289.

Klein M. (1940) Mourning and its relation to manic-depressive states // Inter national Journal of Psycho-Analysis. 21. Р. 125–53; reprinted in The Writings of Melanie Klein. V. 1. London: Hogarth Press, 1975. Р 344–369.

Klein M. (1946) Notes on some schizoid mechanisms // International Journal of Psycho-Analysis. 27. Р 99-110; reprinted in The Writings of Melanie Klein. V. 3. London: Hogarth Press, 1975. Р. 1–24.

Klein M. (1952) Some theoretical conclusions regarding the emotional life of the infant // Developments in Psychoanalysis. J. Riviere (ed.); reprinted in The Writings of Melanie Klein. V. 3. London: Hogarth Press, 1975. Р. 61–93.

Klein M. (1955) On identification // New Directions in Psychoanalysis. London: Hogarth Press; reprinted in The Writings of Melanie Klein. V. 3. London: Hogarth Press, 1975. Р. 141–175.

Klein M. (1957) Envy and Gratitude. London: Tavistock; reprinted in The Writings of Melanie Klein. V. 3. London: Hogarth Press, 1975. Р 176–235.

Langs R. (1978) Some communicative properties of the bipersonal field // International Journal of Psychoanalytic Psychotherapy. 7. Р. 87–135.

Laufer M., Laufer M. E. (1984) Adolescence and Developmental Breakdown. New Haven and London: Yale University Press.

Lax R. F. (ed.) (1989) Essential Papers on Character Neurosis and Treatment. New York: New York University Press.

Lax R. F., Bach S. and Burland J. A. (1980) Rapprochement: The Critical Subphase of Separation-Individuation. New York: Jason Aronson.

Leowald H. (1962) Internalisation, separation, mourning, and the superego // The Psychoanalytic Quarterly. 31. Р. 483–504.

Leowald H. (1978) Instinct theory, object relations, and psychic-structure formation // Journal of the American Psychoanalytic Association. 26. Р. 463–506; reprinted in Rapprochement: The Critical Subphase of Separation-Individuation. R. F. Lax, S. Bach and J. A. Burland. New York: Jason Aronson, 1980.

Limentani A. (1976) Object choice and actual bisexuality // International Journal of Psychoanalytic Psychotherapy. 5. Р. 205–219.

Limentani A. (1979) The significance of transsexualism in relation to some basic psychoanalytic concepts // International Review of Psycho-Analysis. 6. Р. 139–154.

Lindemann E. (1944) Symptomatology and management of acute grief // American Journal of Psychiatry. 101. Р. 141–149.

Loewenstein R. M. (1967) Defensive organisation and autonomous ego function // Journal of the American Psychoanalytic Association. 15. Р. 795–809.

McDougall J. (1972) Primal scene and sexual perversion // International Journal of Psycho-Analysis. 53. Р. 371–384.

Mahler M., Pine F. and Bergman A. (1975) The Psychological Birth of the Human Infant. New York: Hutchinson.

Meltzer D. (1966) The relation of anal masturbation to projective identification // International Journal of Psycho-Analysis. 47. Р. 335–342.

Meltzer D. (1968) Terror, persecution and dread // International Journal of Psycho-Analysis. 49. Р. 396–401; reprinted in Sexual States of Mind. Perthshire: Clunie Press, 1973. Р. 99–106.

Meltzer D. (1973) Infantile perverse sexuality //Sexual States of Mind. Perthshire: Clunie Press. Р. 90–98.

Money-Kyrle R. (1956) Normal countertransference and some of its deviations // International Journal of Psycho-Analysis. 37. Р. 360–366; reprinted in The Collected Papers of Roger Money-Kyrle. Perthshire: Clunie Press, 1978. Р. 330–342.

Money-Kyrle R. (1968) Cognitive development // International Journal of Psycho-Analysis. 49. Р. 691–698; reprinted in The Collected Papers of Roger Money-Kyrle. Perthshire: Clunie Press, 1978. Р. 416–433.

Money-Kyrle R. (1971) The aim of psycho-analysis // International Journal of Psycho-Analysis. 52. Р. 103–106; reprinted in The Collected Papers of Roger Money-Kyrle. Perthshire: Clunie Press, 1978. Р. 442–449.

Nunberg H. G. (1956) Character and neurosis // International Journal of Psycho-Analysis. 37. Р. 36–45.

O’Shaughnessy E. (1981) A clinical study of a defensive organisation // International Journal of Psycho-Analysis. 62. Р. 359–369.

O’Shaughnessy E. (1993) Enclaves and excursions // International Journal of Psycho-Analysis. 73. Р. 603–611.

Parkes C. M. (1972) Bereavement: Studies of Grief in Adult Life. London: Tavistock.

Pilikian H. J. (1974) Interview with Douglas Keay, following production of &dipus Rex in Chichester. Guardian. 17 July.

Potamianou A. (1992) Un Bouclier dans l’economie des etats – limites: l’espoir. Paris: Presses Universitaires de France.

Racker H. (1957) The meaning and uses of countertransference // The Psychoanalytic Quarterly. 26. Р. 303–357; reprinted in Transference and Counter-transference. London: Hogarth Press, 1968.

Reich W. (1933) Character Analysis. New York: Orgone Institute Press, 1949.

Rey J. H. (1975) Liberte et processus de pensee psychotique // La Vie Medicale au Canada Frangais. 4. Р. 1046–1060.

Rey J. H. (1979) Schizoid phenomena in the borderline // Advances in the Psychotherapy of the Borderline Patient. J. Le Boit and A. Cap-poni (eds). New York: Jason Aronson.

Rey J. H. (1986) Reparation // Journal of the Melanie Klein Society. 4. Р. 5–35.

ReyJ. H. (1988) That which patients bring to analysis // International Journal of Psycho-Analysis. 69. Р. 457–470.

Riesenberg-Malcolm R. (1981) Expiation as a defence // International Journal of Psychoanalytic Psychotherapy. 8. Р. 549–570.

Riviere J. (1936) A contribution to the analysis of the negative therapeutic reaction // International Journal of Psycho-Analysis. 17. Р. 304–320; reprinted in A. Hughes (ed.). The Inner World and Joan Riviere: Collected Papers 1920–1958. London: Karnac, 1991. Р. 134–153.

Rosenfeld H. A. (1950) Notes on the psychopathology of confusional states in chronic schizophrenia // International Journal of Psycho-Analysis. 31: reprinted in Psychotic States. London: Hogarth Press, 1965.

Rosenfeld H. A. (1964) On the psychopathology of narcissism: a clinical approach // International Journal of Psycho-Analysis. 45. Р. 332–337; reprinted in Psychotic States. London: Hogarth Press, 1965.

Rosenfeld H.A. (1971a) A clinical approach to the psychoanalytic theory of the life and death instincts: an investigation into the aggressive aspects of narcissism // International Journal of PsychoAnalysis. 52. Р. 169–178.

Rosenfeld H.A. (1971b) Contributions to the psychopathology of psychotic patients: the importance of projective identification in the ego structure and object relations of the psychotic patient // Problems of Psychosis. P. Doucet and C. Laurin (eds). Amsterdam: Excerpta Medica; reprinted in E. Bott Spillius (1988). Melanie Klein Today. V. 1/ Mainly Theory/ London: Routledge.

Rosenfeld H. A. (1978) Some therapeutic factors in psycho-analysis // International Journal of Psycho-analysis and Psycho-therapy. 7. Р. 152–164.

Rosenfeld H. A. (1983) Primitive object relations // International Journal of Psycho-Analysis. 64. Р. 261–267.

Rosenfeld H. A. (1987) Impasse and Interpretation. London: Tavistock. Rudnytsky P. L. (1987) Freud and Oedipus. New York: Columbia University Press.

Sachs H. (1923) On the genesis of perversions // Internationale Zeitschrift Jur Psycho-Analyse. 19. Р. 172–182; republished in C. W. Socarides. Homosexuality. New York: Jason Aronson, 1978; translated by Hella Freud Bernays.

Sandler J. (1976) Countertransference and role-responsiveness // International Review of Psycho-Analysis. 3. Р. 43–47.

Sandler J., Sandler A. M. (1978) On the development of object relationships and affects // International Journal of Psycho-Analysis. 59. Р. 285–296.

Segal H. (1956) Depression in the schizophrenic // International Journal of Psycho-Analysis. 37. Р. 339–343; reprinted in The Work of Hanna Segal. New York: Jason Aronson, 1981. Р. 121–130.

Segal H. (1957) Notes on symbol formation // International Journal of Psycho-Analysis. 38. Р. 391–397; reprinted in The Work of Hanna Segal. New York: Jason Aronson, 1981. Р. 49–65.

Segal H. (1958) Fear of death: notes on the analysis of an old man // International Journal of Psycho-Analysis. 39. Р. 187–191; reprinted in The Work of Hanna Segal. New York: Jason Aronson, 1981. Р. 173–182.

Segal H. (1964) Introduction to the Work of Melanie Klein. London: Hogarth Press.

Segal H. (1972) A delusional system as a defence against the reemergence of a catastrophic situation // International Journal of Psycho-Analysis. 53. Р. 393–401.

Segal H. (1983) Some clinical implications of Melanie Klein’s work: emergence from narcissism // International Journal of PsychoAnalysis. 64. Р. 269–276.

Segal H. (1991) Dream, Phantasy, and Art. London: Routledge.

Shengold L. (1988) Halo in the Sky. New York: Guildford Press.

Shengold L. (1989) Soul Murder: The Effects of Childhood Abuse and Deprivation. New Haven, CT: Yale University Press.

Shorter Oxford English Dictionary. London: Oxford University Press, 1933.

Sims A. (1988) Symptoms in the Mind: An Introduction to Descriptive Psycho-pathology. London: Bailliere Tindall.

Socarides C. W. (1978) Homosexuality. New York: Jason Aronson.

Sohn L. (1985) Narcissistic organisation, projective identification and the formation of the identificate // International Journal of Psycho-Analysis. 66. Р. 201–214; reprinted in E. Bott Spillius (1988) Melanie Klein Today. V. 1. Mainly Theory. London: Routledge.

Spillius E. Bott (1983) Some developments from the work of Melanie Klein // International Journal of Psycho-Analysis. 64. Р. 321–332.

Spillius E. Bott (1988a) Melanie Klein Today. V. 1. Mainly Theory. London: Roudedge.

Spillius E. Bott (1988b) Melanie Klein Today. V. 2. Mainly Practice. London: Roudedge.

Steiner J. (1979) The border between the paranoid-schizoid and the depressive positions in the borderline patient // British Journal of Medical Psychology. 52. Р. 385–391.

Steiner J. (1982) Perverse relationships between parts of the self: a clinical illustration // International Journal of Psycho-Analysis. 63. Р. 241–251.

Steiner J. (1985) Turning a blind eye: the cover-up for ffidipus // International Review of Psycho-Analysis. 12. Р. 161–172.

Steiner J. (1987) The interplay between pathological organisations and the paranoid-schizoid and depressive positions // International Journal of Psycho-Analysis; reprinted in E. Bott Spillius (1988) Melanie Klein Today. V. 1. Mainly Theory. London: Roudedge.

Steiner J. (1989a) The aim of psychoanalysis // Psychoanalytic Psychotherapy. 4. Р. 109–120.

Steiner J. (1989b) The psychoanalytic contribution of Herbert Rosenfeld // Inter national Journal of Psycho-Analysis. 70. Р. 611–617.

Steiner J. (1990a) Pathological organisations as obstacles to mourning: the role of unbearable guilt // International Journal of Psycho-Analysis. 71. Р. 87–94.

Steiner J. (1990b) The retreat from truth to omnipotence in ffidipus at Colonus // International Review of Psycho-Analysis. 17. Р. 227–237.

Steiner J. (1990c) The defensive function of pathological organisations // Master Clinicians on Treating the Regressed Patient. B. L. Boyer and P. Giovacchini (eds). New York: Jason Aronson.

Steiner J. (1991) A psychotic organisation of the personality // International Journal of Psycho-Analysis. 72. Р. 201–207.

Steiner J. (1992) The equilibrium between the paranoid-schizoid and the depressive positions // Clinical Lectures on Klein and Bion. Robin Anderson (ed.). London: Roudedge.

Stewart H. (1961) Jocasta’s crimes // International Journal of PsychoAnalysis. 42. Р. 424–430.

Stoller R. (1975) Perversion: The Erotic Form of Hatred. Brighton: Harvester Press.

VellacottP. (1956) Aeschylus: The Oresteian Trilogy. Harmondsworth: Penguin Books.

Vellacott P. (1961) Aeschylus: Prometheus Bound and Other Plays. Harmondsworth: Penguin Books.

Vellacott P. (1971) Sophocles and &dipus: A Study of &dipus Tyrannus with a New Translation. London: Macmillan.

Vellacott P. (1978) Oedipus at Colonus: An alternate view, Unpublished manuscript.

Watling E. F. (1947) The Theban Plays. Harmondsworth: Penguin Books.

Winnicott D. W. (1953) Transitional objects and transitional phenomena: a study of the first not-me possession // International Journal of Psycho-Analysis. 34. Р. 89–97.

Winnicott D. W. (1958) Collected Papers: Through Paediatrics to Psycho-Analysis. London: Tavistock.

Winnicott D. W. (1960) Ego distortions in terms of true and false self // The Maturational Process and the Facilitating Environment. London: Hogarth Press, 1965. Р. 140–157.

Winnicott D. W. (1965) The Maturational Process and the Facilitating Environment. London: Hogarth Press.

Winnicott D. W. (1969) The use of an object // International Journal of Psycho-Analysis. 50. Р. 711–716; reprinted in Playing and Reality (1971). London: Tavistock.

Winnicott D. W. (1971) Playing and Reality. London: Tavistock.

Winnington-Ingram R. P. (1980) Sophocles: An Interpretation. Cambridge: Cambridge University Press.

В своей книге я пытаюсь избежать сексистского языка, но иногда использую местоимение «он» для обозначения аналитика или пациента любого пола ради простоты и ясности.

Данная глава основана на идеях и клиническом материале, опубликованных ранее (Steiner, 1987).

Некоторые фрагменты этой главы были опубликованы ранее (Steiner, 1990c, 1992).

Перевод А. М. Боковикова.

Это описание отличается особенной остротой, поскольку данную работу Мелани Кляйн написала вскоре после гибели своего сына при альпинистском восхождении, и очевидно, что госпожа А., фигурирующая в ее работе, – это на самом деле она сама (Grosskurth, 1986).

Перевод А. М. Боковикова.

Эта глава основана на докладе, представленном для обсуждения в группе на Международном психоаналитическом конгрессе в Риме (1989) и впоследствии опубликованном (Steiner, 1991). Клиническим материалом я обязан коллеге из Европы, обсуждавшему со мной данный случай и любезно разрешившему этот материал использовать.

Эта глава основывается на статье «Перверсивные отношения между частями самости: клиническая иллюстрация» (Steiner, 1982).

В то время премьер-министр называла «мокрыми» тех членов своего кабинета, которых считала слабыми.

Эта глава основана на двух более ранних статьях: «Закрывать глаза» (Steiner, 1985) и «Бегство от истины к всемогуществу в драме „Эдип в Колоне“» (Steiner, 1990).

«Антигона», третья пьеса фиванского цикла, тоже имеет отношение к многим темам этой книги, но увела бы нас слишком далеко от того, что обсуждается в настоящей главе.

Цитаты из драм фиванского цикла даются по переводу И. Ф. Уотлинга (Watling, 1947). (В русском тексте мы опираемся на переводы Ф. Ф. Зелинского, хотя он существенно расходится с английским. – Прим. пер.)

Раздел трагедии, где описывается, как Эдип принимает свою вину и последующую катастрофу, столь важен, что я обсуждаю его в этой главе отдельно ниже.

Фактически Веллакотт полагает, что Софокл рассчитывал на две аудитории для своей драмы: одну – обычных людей, которые бы реагировали на классическое ее прочтение, и другую – ту немногочисленную элиту, которая могла бы разглядеть за этим иное толкование, предлагаемое Веллакоттом. Мне кажется, такой подход ослабляет его аргументацию, поскольку один из аспектов величия этой драмы заключается в том, что она затрагивает нечто глубинное в каждом из нас, и, безусловно, гораздо правильнее будет сказать, что каждый из нас реагирует двояко, подобно самому Эдипу, признавая то, что мы одновременно и знаем, и не знаем.