Для начала разберёмся в главном: о ком мы, вообще, ведём речь? Кто такие японцы, откуда взялись? Почему у этих японцев на севере одни лица, на юге – совсем другие? И вообще – как в разношёрстной толпе отличить японца от китайца, корейца, рюкюсца, тайца, индонезийца? Вы уже научились делать это навскидку – или для вас «все эти азиаты» по-прежнему на одно лицо? Лично я за свои 15 лет жизни «там» вроде бы наловчился – но всё равно иногда ошибаюсь.

Эти генотипы, собранные то ли со всей Азии, то ли вообще с разных континентов; эти разные формы черепов и скелетов; эта галерея осанок и типов лиц. Одни их предки жили на островах, другие – в горах, третьи пришли с равнин, – и всё это были совершенно разные типы людей, которые вроде бы смешались теперь воедино… Или всё-таки не смешались?

Начну с очень странной истории, после которой мой интерес к вопросу, откуда пришли японцы, разгорелся с новой и неожиданной силой. История эта случилось со мной в середине 1980-х, когда я был ещё совсем желторотым студентиком восточного факультета ДВГУ.

Конечно, в вузе, изучая японский язык, мы параллельно штудировали программы по истории, географии, культуре Японии. Но все эти знания из сухих учебников было очень трудно отождествить с реальной, сегодняшней жизнью. Что за люди японцы? Действительно ли они говорят на японском так, как мы его изучаем? Представить это «вживую» хотелось страшно, но получалось с трудом. Владивосток тогда был портом, закрытым для иностранцев, и встретить японца, чтобы «опробовать» на нём свои кровью добытые знания, не получалось довольно долго.

Первые живые контакты с японцами у меня начались, когда я на летних каникулах устроился переводчиком в хабаровский «Интурист». В летний сезон переводчиков не хватало, а японские туристы хотели посмотреть наш Советский Союз. Прибыв в Хабаровск, они прицепляли к себе нашего брата-переводчика – и отправлялись в самые интересные для них города – Москву, Питер, Киев и так далее. Маршрутов на выбор им предлагалось несколько. Но одним из самых экзотических считался тур по Шёлковому пути.

Великий торговый путь, на которым пересекались все крупнейшие цивилизации Евразии, просто сводил японцев с ума. Некоторые сперва отслеживали его из Китая и Монголии, а уже на следующий год ехали в Советский Союз – и проезжали по среднеазиатской его части.

И вот тут я споткнулся о первую загадку, а внутри неё оказалась ещё и вторая – настоящая тайна, расшифровать которую мне не удалось до сих пор.

То есть какие-то советские, академические знания о мировой истории в моей юной голове, конечно, роились. Но всю неделю, пока я дожидался своих японцев, чтобы везти их по «Си́руку-Ро́:до» (от англ. Silk Road), – один коварный вопрос не давал мне спокойно спать: «За каким лешим этим японцам, наряду с такими центрами азиатской цивилизации, как Ташкент, Самарканд, Бухара, – посещать ещё и затерянный в песках Ферганской долины, забытый всеми (если не Аллахом, то советским народом уж точно) городишко с нелепым названием Пенджикент? Этот бывший кишлак, в котором к середине 1980-х обитало всего 20 тыс. народу».

Мало того – даже оттуда, если верить уже выданному мне расписанию, нам предстояло ещё «пилить» на интуристовском автобусе аж 15 км по пустыне! К каким-то древним развалинам, о которых никто ничего не знает, – но ради которых из короткого недельного тура японцы готовы ухлопать целый световой день! Зачем??

И лишь когда я познакомился с группой, хотя бы первая загадка постепенно начала проясняться.

Клиенты мои оказались людьми пожилыми и почтенными, но главное – все они были активными членами японского «Клуба Шёлкового пути». Они-то и рассказали мне, их гиду-переводчику, о научной гипотезе, в которую сами верили настолько свято, что в их устах она звучала как аксиома.

Дело в том, что в Японии ещё в 1970-е гг. начались супермодные эксперименты по изучению хромосом. И когда их генетики попытались отследить истоки японских хромосом, все стрелки тех вычислений начали указывать, как ни странно, именно сюда, на пески Ферганской долины. Туда, где ещё в IV в. до н. э. было основано древнейшее поселение Средней Азии – городище Саразм, что по-таджикски означает, ни много ни мало, «начало земли».

Ирония судьбы заключалась ещё и в том, что наши советские историки открыли этот Саразм гораздо позднее – первая археологическая экспедиция была отправлена туда лишь в 1984 году. А о результатах её раскопок как у нас в стране, так и в мире официально узнали только к началу 1990-х. То есть когда СССР начал разваливаться, и всем нашим учёным стало «немного не до того».

А в Японии уже к концу 1970-х вовсю стрекотали газеты, разнося сенсационную, хотя и ничем в те годы не подтверждённую «новость» о том, что японская нация с большой вероятностью могла зародиться в Центральной Азии, на перекрёстке всех евразийских дорог, в самом сердце Шёлкового пути.

Тут я, конечно, оторопел. Получалось, что мы едем в Колыбель Японской Цивилизации? Включив чувство юмора, я всю дорогу только и поддакивал дорогим клиентам: ну хорошо, мол, хотите – будут вам развалины японской цивилизации в лучшем виде.

До сих пор вспоминаю с дрожью в сердце, как 80-летняя японская бабулька карабкалась на вздымавшийся из песка обломок какой-то древней стены. Позади этой глыбы с её одинокой фигуркой маячил единственный жёлтый бархан, над которым сияло ослепительно синее небо. Больше в том душераздирающем кадре не было ничего, – и я молил всех японских богов, чтобы они не дали почтенной старушке сверзиться с этой чёртовой каменюки и развалиться на хрупкие косточки. Поскольку ещё утром, в автобусе Бухара – Самарканд, она призналась мне из соседнего кресла священным шепотом:

– Если уж суждено помереть – так пускай это случится там же, где появились первые японцы на Земле…

«Только не у меня на маршруте, Морио́ка-сан! – бормотал я про себя в 40-градусном пекле, обливаясь потом и облизывая пересохшие губы. – Только не сейчас и не здесь!»

Но слава Фудзи, всё обошлось – и ещё через пару дней я проводил её, живую и довольную, со всей остальной группой через Хабаровск обратно в Японию.

Сам же этот вопрос – что за «колыбель японской цивилизации» может находиться в сердце Таджикистана? – я бросился изучать с нарастающим любопытством. Увы! На тот момент ни в каких учебниках этого не объяснялось. До интернета, тем более японского, жить предстояло ещё лет 15. Никакие серьёзные археологи ни до Пенджикента, ни тем более до Саразма ещё не добрались, а исследования хромосомных потоков на этом уровне у нас даже не начинались. Это сегодня генетика – наука модная, и в каких-то вопросах без неё как без рук. Но тогда, в 1985-м?

И вот теперь, насколько позволяют нынешние технологии, давайте посмотрим, что же всё-таки сводило с ума моих японских ветеранов из «Клуба Шёлкового пути».

Вот у нас на карте Узбекистан, Таджикистан, Киргизстан. Вот между ними тянутся тянь-шаньские горы, граничащие с хребтами Памира. Ниже, на юго-востоке, уже разверзаются Гималаи. А через все эти навороченные, нескончаемые горные цепи бежит очень узенький, но длиннющий проход, прямо в центре которого и находится городище древнего Саразма, где ещё 6000 лет назад проходил едва ли не самый ключевой отрезок Шёлкового пути…

А ведь это – перекрёсток не просто Индостана и Средиземноморья. Это ещё и Каспий на Западе, и Тибет на юго-востоке! И ведь именно здесь, на самом стыке всех этих гигантских цивилизаций и правда когда-то стоял Пянджикент – важнейший культурный центр Средней Азии и самый восточный город Согдийского царства, которым завладевал ещё сам Александр Македонский!

Так стоит ли удивляться тому, что именно сюда сбегаются стрелки гаплогруппы D, в которую входят и японские хромосомы? Хотя это ещё совсем древние времена, здесь мы ни о какой цивилизации пока не говорим: тогда люди были ещё даже не первобытными, а полуживотными существами. Зародилась эта группа в Африке, на территории нынешней Эфиопии. Люди там жили с абсолютно чёрным цветом кожи, но эта же группа ДНК нырнула в самый центр евразийского континента. От неё уже пошли стрелки на Андаманские острова между Индией и Бирмой. И уже оттуда побежали к Японии, постепенно превращаясь в гаплогруппу протоайнов, первых жителей Японских островов, обитавших там ещё в период Дзёмон – как минимум 3,5 тысячи лет назад.[1]

И вот тут я должен сделать маленькое, но очень важное отступление.

Сам я родился на Сахалине. Там – как и на соседних Курилах с Камчаткой – редкими, разрозненными вкраплениями в повседневной жизни ещё встречаются упоминания об айнах. О древнем и загадочном племени, населявшем все островные и прибрежные территории Дальнего Востока от Курил до Окинавы, а также нижнее Приамурье и Хабаровский край.

Сегодня на Сахалине, если хорошенько порыскать по острову, ещё можно отыскать их потомков, хотя чистокровных айнов уже не осталось. Несколько десятков полуайнов-полунивхов обитают в лесных деревнях на материке – в Приамурье и Хабаровском крае (с одной девушкой, выросшей в такой деревне, я даже переписываюсь в сети). И, по слухам, несколько айнских семей ещё осталось в рыбацких посёлках на юге Камчатки. Но за эту статистику я не ручаюсь, и вот почему.

После Второй мировой войны айнов на нашем Дальнем Востоке, согласно переписи, оставалось уже менее тысячи. Хотя сколько на самом деле – не знает никто. В 1960–1970-е гг., поскольку у большинства айнов были японские фамилии, их под общую гребёнку могли загрести в лагеря как иностранных шпионов. Сами они этого очень боялись – и предпочитали менять свои фамилии на русские, да и вообще поменьше о себе говорить. Последние айны России просто-напросто спрятались, ушли в глухое подполье. Сколько их осталось в России сегодня – пара сотен или несколько десятков – не знают, наверное, даже они сами. Поскольку живут эти люди, скорее всего, микрогруппами, никак не сообщаясь между собой, – и своё истинное происхождение стараются не афишировать.

Тут-то мы и подходим к «горячей» теме – вопросу, который так любят муссировать «истинные японские патриоты»:

Так мы всё-таки хозяева своих островов – или до нас здесь жила другая цивилизация?

И вот теперь посмотрим, что говорит об этом бесстрастная госпожа генетика. С лингвистикой и археологией заодно.

Вернувшись к картам распространения гаплогрупп, мы заметим, что уже с Андаманских островов группа D пошла на восток – и, заселив остров Кю́сю, перекинулась на все японские острова.

Напомню, это были протоайны. Которые выглядели совершенно не так, как нынешние японцы.

Европейцы, впервые столкнувшиеся с айнами лишь в XVII в., были поражены их внешним видом.

В отличие от привычных монголоидов – смуглых, с монгольской складкой века, редкими волосами на лице – у айнов были необычайно густые волосы на голове, а также огромные бороды и усы, которые во время еды придерживались особыми палочками. Их австралоидные черты лица похожи на европейские.

Но, пожалуй, сильнее всего европейцев поражала «улыбка джокера» на лицах айнских женщин. Так они называли айнскую татуировку губ – отличительную черту женщин-айнов. Её начинали «набивать» с 7 лет, постепенно увеличивая по мере взросления женщины. Надрезы уголков губ делали церемониальным ножом – и втирали в порезы уголь. Каждый год добавляли по несколько линий, а завершал «улыбку» жених во время свадьбы. Татуировки делали также и на руках, но только у женщин. То есть фактически это был «паспорт» айнской женщины. По которому можно было понять, есть ли у неё муж, чем этот муж занимается, сколько у них детей. Примерно как у нас делались вышивки на славянских платьях. Пришла в соседнюю деревню – и сразу видно, откуда ты родом, замужем ты или на выданье, чем занимается твоя семья, кто тебя защищает, кто вступится, если тебя обидят, и так далее. Эдакий социально-защитный код, зашитый в этих татуировках так, чтобы их могли считывать и не знающие твоего, то бишь айнского, языка.

Несмотря на жизнь в умеренном климате, летом айны носили одни лишь набедренные повязки, как пауасы. Однако уже на Хоккайдо почти не обходились без шкур. Получалось, что это культура в принципе южная, которая научилась жить и на севера́х?

Но зачем?

За ответом снова ныряем в дремучую древность.

Японский период Дзёмон объединяет наши европейские неолит и мезолит. У них это всё – один большой Дзёмон, который ещё называют «японским неолитом». Это эпоха от XIII в. по 300 г. до н. э. В самом её начале случился великий ледник, и когда он закончился, уровень океана был примерно на 100 м ниже теперешнего.

Смотрим на карту.

Японский полустров до таяния Великого ледника (13 тыс. лет назад и ранее)

Тонкие линии – это границы нынешних Японских островов. А жирные линии вокруг – это контуры полуострова, который раньше включал в себя и Японию. Как видим, остров Хоккайдо был напрямую соединён с Сахалином, а там и с Приамурьем широкими и очень удобными перешейками. По которым на будущую японскую территорию активно переселялись и мамонты, и саблезубые тигры, и папоротником всё зарастало – в общем, вся прелесть для жизни и быта первобытного человека мигрировала сюда весьма активно. А потому и древние человеческие племена, явившись с материка, также заселили будущие острова с большим, надо полагать, удовольствием.

Именно поэтому вся история заселения этих островов делится, в принципе, на три большие волны. Самая древняя – сразу после того ледника. Потом – несколько тысячелетий до нашей эры вплоть до её начала. И уже потом, к Х в. – ещё одна, третья волна.

Первая (двойная) волна иммигрантов (8–7 тыс. лет до н. э.)

Первая волна шла практически одновременно двумя потоками – как с севера, так и с юга.

С севера это – наши палиазиаты, предки современных народов Восточной Сибири: чукчи, эскимосы, нивхи, коряки, ительмены. Они переселялись туда, где теплее. Всё-таки ледник ещё давал о себе знать, там было куда холодней, чем сейчас. И люди, которые там появились, начали спускаться ниже, к югу.

А с юга и из Юго-Восточной Азии вот эти австралоиды передвигались по дальнему морю вверх. Это перебежчики из всех тёплых экзотических островов, нынешних Индонезии, Филиппин, Индостана и других, которые изначально жили внизу, на юге.

Вторая (тройная) волна иммигрантов (2–1 тыс. лет до н. э.)

Вторая волна к первому тысячелетию захватывала уже не только верх-низ над и под Японией. Вот эта группа, надвигающаяся снизу и слева, говорила на языках австронезийской семьи, которая сейчас очень популярна в Индокитае. На этих языках сегодня говорит около 130 млн человек по всему побережью Кореи, Бирмы, Индии и аж до Мадагаскара.

Что мы, вообще, обычно делаем, если хотим понять истоки того или иного народа? По крайней мере, сегодня у нас для этого есть три пути: генетика, языки и археология. Три инструмента, с помощью которых мы можем вообще что-то выкопать из истории. Три типа наследия: материальное – то, что можно выкопать из земли; языковое – живые наречия и памятники словесности; и генетическое – человеческие хромосомы.

Вот и пути языковых миграций показывают нам, что наречия самых южных островов, Рюкю, имели австронезийские корни. Древний же японский язык сформировался позже – и был сильно перемешан с корейским, то есть в значительной степени пришёл с материка.

В целом же за несколько тысячелетий до нашей эры и сложилось то, что теперь считается протоайнами, – предками нынешних айнов. На японских островах они появились за 13 тыс. лет до н. э., а это подревнее шумеров и египтян!

Как показывают археологические раскопки, именно протоайны и создали на японских островах неолитическую культуру. Лет 20 назад японцы откопали останки человека периода Дзёмон – и нашли там айнские хромосомы. К тому времени протоайны населяли практически все японские острова от Рюкю до Хоккайдо, а также Южный Сахалин, Курилы, Камчатку и нижнее Приамурье.

Однако уже с VI в. до н. э. на Кюсю и юг Хонсю с корейского полуострова стали проникать протояпонцы, то есть прямые предки японцев нынешних.

Подчеркну: мы говорим о двух разных цивилизациях, которые отличались друг от друга даже хромосомами – и никак не желали сливаться в единое сообщество.

Эти пришельцы оказались технически более развиты, нежели аборигены, и считали дикарями всех окружающих, даже не разбирая – где айны, где не айны. Любых побеждённых они порабощали и заставляли воевать с теми, кого оттесняли всё дальше на север.

Протояпонцы умели выращивать рис, были знакомы с бронзовыми орудиями, привезли на острова домашних животных и рисоводство, которые жителям островов с таким климатом были не нужны. «Новые» японцы пытались заставить их жить по-своему, укоренить свой образ жизни, но это получалось далеко не везде.

Третья (круговая) волна иммигрантов – предков нынешних японцев

(последние века до н. э. – первые века н. э.)

Пиком Второго переселения стала Ханьско-кочосонская война – между древнекитайской империей Хань и древнекорейским государством Чосон. То есть пока корейцы с китайцами дрались, их беженцы с обеих сторон утекали куда поспокойнее – в частности, и на Японские острова. Это и стало главным импульсом появления новой цивилизации на уже заселенной айнами территории.

Ключевой вехой для отслеживания событий того периода явилась стоянка Ёсиногари – крупнейшее из найденных поселений протояпонцев на Кюсю, в префектуре Сага. Протояпонцы обитали здесь в течение всего периода Яёй (VI в до н. э. – III в. н. э.).

Обнаружили её совсем недавно, в конце 1980-х, и раскопки продолжаются до сих пор. Площадь её гигантская – более 40 гектаров, что даёт основания предполагать, что именно здесь находилась столица древнего царства Яматай.

Отсюда, из Ёсиногари, и происходят прародители «тэнно́:ка» – императорского рода Японии.

Сейчас на этом месте разбит национальный парк, где можно погулять и посмотреть, как жили древние люди, – многие здания и бытовые объекты восстановлены очень тщательно. Сама стоянка расположена неподалёку от моря, в очень удобном месте на холме, окружённом низинами, идеальными для разведения риса, – который, впрочем, в те времена никого здесь не интересовал. Эти люди занимались скотоводством, охотой, земледелием и говорили на теперь уже вымершем Пуёском диалекте древнекорейского языка.

Но и до прихода протояпонцев айны были не единственными аборигенами японских островов. Как показывают самые разные источники, задолго до VI в. население Кю́сю и Хо́нсю состояло из самых разных племён.

Поначалу эти люди жили рассеянно – стоит себе на речке маленькое племя и не нуждается в контактах с другими подобными ему. Спустись по речке ещё на 30 километров – обнаружишь «соседей», которые вовсе не обязательно будут говорить на твоём языке. Каждое племя общалось напрямую только с природой. Эти люди охотились на медведя, мясо которого съедали, а из шкуры и костей производили буквально всё, что необходимо для жизни. Для выживания им не нужно было собираться в большие коллективы – малых семейных общин более чем хватало.

На юге эти племена назывались кума́су и хая́то, на севере – эми́си. И хаято, и кумасу исчезли из исторических упоминаний уже к V в., а эмиси, судя по всему, довольно активно перемешивались с айнами, пока те не начали уходить от японцев всё выше на север.

Если мы хотим хоть одним глазком подглядеть, как все эти люди выглядели и жили, подглядеть быт этих людей, – стоит упомянуть знаменитый киношедевр, получивший множество призов на главных международных фестивалях. Это великий мультфильм Хаяо Миядзаки «Принцесса Мононокэ». Именно там рассказывается о племени эмиси. Обо всех его шаманских поверьях и заклинаниях: «Это тебя вепрь заколдовал, нужно снять с тебя это проклятье!»

Несмотря на кочевой образ жизни, племена эти враждовали между собой за охотничьи и рыболовные угодья. И особо воинственные из них начали завоёвывать своих соседей. В первые века нашей эры они захватили уже несколько островов, но прежде всего – ближайший к континенту, «перекрёсточный» остров Кюсю, и самые южные земли Хонсю.

Именно там во II–III вв. эти племена сформировали примитивное раннеяпонское государство – царство Яматай, состоявшее из разрозненных шаманских общин. У них не было ни язычества, ни какой-либо другой единой для всех религии; эти разношёрстные племена заселяли весьма обширные территории Кюсю и южного Хонсю практически со всех четырёх сторон света.

Царством Яматай заправляли женщины-шаманки, которые могли «разговаривать с духами», и которых все эти дикари очень сильно боялись. И не только потому, что они были физически крепкими и очень воинственными (их владычица Химико совершала со своим войском набеги даже на Корейский полуостров!). Но ещё и потому, что были страшно суеверны. Ведь коварные шаманки могут навести на остров любую порчу! И что с ней сделаешь, собери ты хоть целую тысячу воинов с луками и мечами?

В таком мистическо-боевом режиме царство Яматай просуществовало примерно до IV ст., наводя ужас на все окружающие острова. Судя по оставшимся китайским и раннеяпонским записям, они являли собой даже не государство, а скорее гигантскую банду разбойников под предводительством верховной жрицы-атаманши.

Так, особенно воинственная владычица Хи́мико в начале III в. практически полностью поработила племя кума́су. Несмотря на всё несовершенство тогдашних морских судов, она умудрилась получить покровительство правителя китайской династии Вэй – и, платя ему щедрую дань, совершала безнаказанные разбойничьи набеги даже на корейское государство Си́лла.

Когда же «великая и ужасная» Химико умерла, вокруг её могилы было убито и захоронено более тысячи рабов-кума́су.

Защищаясь от набегов племён Яматай, мигранты с материка, оседавшие на самом крупном острове, Хо́нсю, всё больше сплачивались. И в результате этого бесконечного противостояния, уже к III в. на территории от острова Кюсю и до центральной части Хо́нсю (вокруг нынешней преф. На́ра) сложилось первое японское государство Ямато.

Под этим названием оно и развивалось до 670 г., когда особым императорским указом было переименовано в Ниппон (яп. 日本) – Японию. Упоминаниями о войнах Ямато против Яматай испещрены все древние летописи Японской истории.

Границы государства Ямато к VII в н. э. К тому времени под словом «эми́си» японцы подразумевали как некогда самостоятельное, но уже вымиравшее племя эмиси, так и вытесняемых всё дальше на север айнов – которые, к тому же, начали смешиваться с эмиси в единый кочевой этнос.

И хотя писалось это «Ямато» очень гордыми и красивыми иероглифами (大和 – «великая гармония, мир»), изначально оно было просто разговорным сокращением от «я́ма-хито́» (山人), что переводится как «люди с гор», или «человек-гора». Так этих пришельцев называли «лесные» айны, которые до их появления практически полностью населяли всю эту территорию.

Эти «люди с гор», по большому счёту, и заложили основу современной японской нации. Они принесли с Большой Земли новые знания, новые виды оружия, технологии изготовления одежды, навыки земледелия и рисоводства, а также зачатки письменности. В их глазах айны выглядели дикарями. Неудивительно, что жители Ямато считали себя очень «цивилизованными», а всех аборигенов стали называть общим презрительным словечком эми́си, то есть «люди-креветки».

И хотя чистокровные айны отходили всё дальше на север, на юге ещё оставалось множество мелких, в том числе и южных племён, не желавших сеять рис и присоединяться к осёдлым Ямато. Поэтому вопрос, кого древние японцы считали «креветками», а кого – «чистыми» айнами, так и остаётся не выясненным до сих пор. Скорее всего, так называли всех аборигенов без разбору – примерно как для европейских колонистов в Америке все индейцы были «краснокожими».

В отличие от рисоводов с Большой Земли, племена эмиси существовали малыми родовыми общинами. Главными занятиями у них были охота, рыболовство и собирательство. В каждой такой общине главная ставка делалась на конкретного охотника или рыбака – и семейную группу, которая его поддерживает. Природа вокруг была столь богатой, что земледелие было им просто не нужно. Заселяться всей группой на каком-то поле, чтобы годами на одном месте возделывать рис – зачем? Этак все звери в округе разбегутся, и вся рыба в речке кончится…

Так что поэтому никакого коллективного сознания у эмиси не было. В своих верования, мифах и представлениях о мире они не озадачивались вопросами о том, как «эффективней» управлять своим племенем. На понятие государственности, как и на осёдлую жизнь, им было глубоко плевать. И это было одной из главных причин, из-за которых пришлые рисоводы никак не могли ужиться с «дикарями»-кочевниками.

Осваивая новые земли, японцы теснили айнов всё дальше на север, истребляя и порабощая всех, кто не желал им подчиниться. Японо-айнские войны продолжались более полутора тысяч лет! Эпохальные саги об этих битвах и героях айнского народа в сегодняшней Японии популярны ничуть не меньше, чем в США – истории, книги и фильмы об индейцах, защищавших свои вольные прерии.

Именно «благодаря» этим постоянным стычкам с «дикарями», к XII в. в японском обществе и сложилось самурайство. Особо отличившихся вояк стали выделять как класс – и назначать им земельные участки. Таким образом их окончательно привязывали к госслужбе – и посылали в очередные битвы за новые земли. Что интересно, иногда самураями становились даже айны, перешедшие на сторону японцев. Самый известный из таких родов – клан Абэ, на чьих фамильных гербах до сих пор прописываются айнские символы.

К середине XV в. небольшой группе самураев клана Мацума́э удалось переправиться на Эдзо́ – нынешний Хоккайдо. Но, как и в следующие два столетия, колонизация этого острова встретила яростное сопротивление айнов.

Историки насчитывают не менее шести затяжных и масштабных айнских восстаний, каждое из которых готовилось планомерно и продолжались по нескольку лет.

При этом стоит отметить: называть те войны исключительно «борьбой айнов против японцев» было бы всё же не верно. Поскольку на стороне хокайдосских повстанцев сражалось немало японцев. Если говорить точнее – то была борьба большинства жителей Эдзо за свободные промысел и торговлю, за свою независимость от центрального правительства. А правительство это из кожи вон лезло, мечтая заполучить контроль над выгодными торговыми путями. Шутка ли: через остров Эдзо́ можно было проложить новый, альтернативный «шёлковый путь» в Маньчжурию!

Самым же кровавым и значительным из айнских выступлений считается восстание под предводительством Сягусяина 1669–1672 гг.

Сягусяин не принадлежал к айнской аристократии (ниспа́), но был чрезвычайно харизматичным лидером. Именно ему удалось объединить под своей властью большинство разрозненных кланов южного Хоккайдо.

Он также не являлся традиционным вождём (т. е. старейшиной локальной группы). Но смотрел далеко в будущее и понимал: если айны и дальше хотят жить независимо, им придётся освоить и грамотность, и современные технологии, и дипломатию. Уже в этом смысле он был одним из самых прогрессивных айнов своего времени. Несмотря на традиционную изолированность айнских родов друг от друга, он умудрился собрать под своими знамёнами чуть ли не всех айнов южного Эдзо. А в этой «последней большой войне», которая носит теперь его имя, проявил себя ещё и как прекрасный стратег.

Готовясь к атаке флота Мацумаэ, Сягусяин выстроил поселение-крепость Сибэтя́ри на самой южной оконечности острова – и на самой высокой точке перед впадением реки Сидзунай в океан. В том числе и благодаря этому, повстанцам удалось почти полностью уничтожить армию неприятеля – и, пусть ненадолго, но всё-таки выгнать японцев с Хоккайдо.

Однако после прибытия крупных сил Мацумаэ основные силы айнов оказались разбиты, а сам Сягусяин был вынужден сдаться. В конце 1669 г., во время празднования заключения мира, он, как и другие вожди восстания, был убит японскими солдатами, опьяневшими от сакэ.

Тем не менее, даже потеряв такого выдающегося вождя, восстание продолжалось вплоть до 1672 г.

Сягусяин – один из главных национальных героев айнского народа. В 1970 г. в городе Синхида́ка ему воздвигли памятник. А в 2016 г. на месте лендарной битвы при Сидзунае был основан мемориал, у которого айны собираются ежегодно, чтобы почтить память участников восстания.

Хотя, конечно, сегодня уже никто не сомневается, что даже восстание такого лидера, как Сягусяин, было обречено изначально – как и все остальные, что предпринимались до него или после. И вот почему.

Охотничья культура айнов никогда не знала больших поселений. Самой крупной социальной единицей для них всегда являлась локальная группа. Эти люди всерьёз полагали, что любые задачи, которые ставит перед ними внешний мир, могут быть решены силами одной родовой общины. В их культуре каждый отдельный человек значил слишком много, чтобы его можно было использовать как безымянный, безвольный винтик.

Система же освоения Хоккайдо «по Мацумаэ» сводилась к тому, что самураям клана раздавались прибрежные участки земли (которая фактически принадлежали айнам). Однако сами эти вояки-аристократы не умели и не желали заниматься на этой земле ни рыболовством, ни охотой. Полученные участки они сдавали в аренду откупщикам, которые и вершили за них все хозяйственные дела, нанимая себе в помощь надсмотрщиков и переводчиков.

А переводчики и надсмотрщики обращались со вверенными им айнами, как со скотом. Избивали стариков и детей, насиловали женщин. Всё их «общение» с местными жителями велось через ругань и рукоприкладство. Под их «хозяйствованьем» айны находились фактически на положении рабов.

Всё это происходило на фоне совершенно туманных, но соблазнительных перспектив на отношения с Россией, чей первый посол Рязанов «за грубость и непочтительность» был с позором изгнан со «священной японской земли» в 1804 г. Но с чьим адмиралом Путятиным уже в 1855-м всё-таки был заключён договор о дружбе и торговле – так называемый Симодский трактат, по которому Япония и получила в свои владения Кунашир, Итуруп, Шикотан и группу малых островков Хабомаи.

Сёгунат торжествовал. Да после такого триумфа не подчинить себе мятежный Хоккайдо было бы просто нелепицей!

Да, как ни парадоксально это звучит, – именно в результате подписания «дружбы» с Россией вся дальнейшая борьба айнов оказалась обречена. И хотя их последним крупным сражением считается восстание на Кунашире в 1789 г., – борьба айнов за свои права на Хоккайдо не утихала вплоть реформации Мэйдзи (1968), когда новое правительство стало активно использовать закупленные у иностранцев пушки и ружья.

Лишь после этого айны сложили свои мечи, копья и луки со стрелами – и покорились страшной судьбе.

В ходе реформ Мэйдзи началась решительная и тотальная колонизация Хоккайдо. Мужчин заставляли стричь бороды, женщинам запрещали делать татуировку губ, носить традиционную айнскую одежду. Всё больше айнов переходило фактически на положение рабов. Многих юношей отрывали от семей и направляли работать на морские промыслы ещё севернее, на Кунашир и Итуруп, где все они жили скопом, в больших бараках, и от традиционной лесной, вольной жизни были отлучены. Остатки несчастной нации утопали в депрессии, а многие просто спивались.

В 1875 г., уже по Петербургскому договору, весь Сахалин был закреплён за Россией, а все Курилы переданы Японии.

Однако северокурильские айны не решились расстаться со своей родиной. И поплатились за это очень жестоко.

Всех оставшихся курильских айнов японцы задумали переселить на японскую территорию. Но не на обжитые острова, а на Шикотан. Решив избавиться от «айнского вопроса» раз и навсегда, – свезли всех на один их крупнейших Курильских островов. Отняли орудия лова и лодки, запретили выходить в море без разрешения. А вместо этого стали привлекать их на различные работы, за которые платили пищевыми пайками – выдавали им рис, овощи, немного рыбы и сакэ. Эта еда совершенно не была похожа на привычный айнский рацион – то есть даже питание у них стало совершенно чужое. Людей вымывали из реальности, и при этом держали в постоянной скученности, к которой они были физически не приспособлены.

Началась паника. Очень многие умерли в первый же год, и резервацию ликвидировали. Уцелевшую горстку – не более 20 человек, больных и обнищавших, – вывезли на Хоккайдо.

Долгие годы после Второй мировой войны прогрессивные учёные и общественные деятели Японии пытались доказать, что все эти 15 веков японское государство занималось геноцидом. Буквально – планомерным и жестоким истреблением исконных жителей Японских островов, растянувшимся на полтора тысячелетия. Но лишь совсем недавно, 19 апреля 2019 г., правительством Японии наконец был принят «Закон о мерах по созданию общества, в котором уважается гордость народа айнов», официально признавший айнов Хоккайдо коренным народом Японии.

Погружаясь в эту, казалось бы, совершенно не русскую тему, мы постоянно встречаем одно «вроде бы знакомое», но несправедливо полузабытое славянское имя. Точнее, у нас его, как правило, вспоминают совсем не за то, за что стоит помнить на самом деле.

А ведь именно этому человеку удалось в одиночку – и в предельно суровых условиях! – сохранить память о целой цивилизации, у которой не было своей письменности.

По школьным учебникам мы помним, что Бронислав Осипович Пилсудский, обрусевший польский дворянин, учившийся Санкт-Петербурге в конце XIX в., – не кто иной, как заговорщик-террорист из группы нападения на Александра III. Но если Александра Ульянова за это, как известно, отправили на виселицу, то Пилсудского, поскольку сам он бомбу бросать не собирался, осудили на 15 лет каторги и отправили на юг Сахалина.

Официально – чтобы строить на острове метеостанции. Но, словно уже вдогонку, поручили ему кое-что ещё. Представляю себе эту сцену:

«А поскольку вы у нас, батенька, господин образованный – студент Петербургского университета, юрист, – давайте-ка заодно и разведайте: что это тут за странные племена обитают? Язык, говорят, неведомый, что о себе думают – неизвестно. Вот и поизучайте их там, как можно подробнее, а рапорты шлите нам. Да уж не подведите, голубчик. Преуспеете – глядишь, и до амнитистии доживёте-с!»

И вот старательнейший человек, педантичный аккуратист и интеллигент до мозга костей прибывает на Сахалинскую каторгу – в дичь и грязь, которые ещё совсем недавно описывал Чехов. И вместо того, чтобы пасть духом, – постепенно начинает выполнять эту интереснейшую, по сути, задачу: буквально с нуля фиксировать цивилизацию, о которой никто на тот момент ничего не знал.

Своей письменности у айнов так никогда и не появилось. Сейчас они пишут либо латиницей, либо японской фонетической азбукой, подлаживая знаки катаканы под айнский язык. В обоих случаях искажения неизбежны: получается эдакий странный «японский суржик». Впрочем, и разговорный айнский, наверно, мог бы совсем исчезнуть, если бы не титаническая работа Пилсудского над составлением словаря.

На восковых валиках фонографа Эдисона Пилсудский производил уникальные записи речи айнов, собирая их устный фольклор. И постоянно делал фотографии. Всю необходимую для этого аппаратуру ему присылали из Географического общества.

Представим только: в конце ХIХ в., из Петербурга – на Сахалин. Отправляешь письмо с таким заказом на материк – и ещё через полгодика на санях да редких морских судах что-нибудь из заказанного, даст бог, до тебя и доедет… Это я вспоминаю уже то, что слышал о Пилсудском ещё в своём сахалинском детстве. Даже тогда, в 1970-е гг., о нём по всему Сахалину ходило много поразительных историй. Вот и у моего отца было несколько друзей, чьи родители, а то и деды знавали Бронислава Осиповича довольно близко.

После 10 лет каторги, в 1898-м, Пилсудскому смягчили наказание – и перевели во Владивосток, на работу в этнографическом музее. А в 1901-м, когда его ссылка закончилась, он добровольно вернулся на Сахалин. И уже по поручению Академии наук продолжил изучать айнов, нивхов и орочей, завершая свои бесценные труды.

В итоге вместо назначенных ему 15 лет он провёл на российском Дальнем Востоке аж 18. За эти годы он успел собрать уникальную коллекцию песен и речи айнов, записал целый сборник мифов и легенд айнского фольклора, составил с нуля три уникальных словаря неизвестных доселе языков (10 тыс. слов айнского, 6 тыс. нивхского и 2 тыс. языка орочей), а также запечатлел на фотографиях все типы сахалинских аборигенов, их быт, жилища, основные обычаи и обряды.

В 1903 г. Пилсудский получил медаль от Географического общества за колоссальный вклад в дальневосточную этнографию. И лишь после этого, уже в конце 1905 г., наконец вернулся в родную Польшу. Но уже не через Россию, – а через Хоккайдо и США.

Последний год жизни Пилсудский провёл в Париже, где при невыясненных обстоятельствах утонул в Сене. Современники полагали, что он покончил с собой. Что само по себе звучало не удивительно: после всего пережитого – нетрудно представить, какой непроглядный мрак мог царить у этого человека в душе.

Тем более что в последние годы каторги его интерес к айнам перестал быть «сугубо научным». В мае 1902 г., во время очередного обхода острова, Борис Осипович оказался в селении Ай. Там жил главный айнский староста Сахалина – Киму́ра Богу́нка, авторитет которого распространялся на весь остров. Воспользовавшись его гостеприимством, этнограф решил пожить там какое-то время и продолжить исследование айнов. В итоге он познакомился ещё и с племянницей айнского старосты. Через год эта девушка, Чухсанма́, родила ему сына Скэдзо́, а потом и дочь Ки́э.

После каторги он пытался забрать семью из селенья, но суровый айнский староста этого не позволил. Увидеть свою дочь Борису Осиповичу так и не довелось. Сегодня все потомки как сына, так и дочери Пилсудского – официальные японские граждане, живущие на Хоккайдо.

В 1946 г. именем Бронислава Пилсудского назвали гору на острове Сахалин. Японцы и айны в свои времена называли её «Татэгасэя́ма». Каждый год туристы устраивают восхождения на неё. Я и сам пару раз поднимался. Вроде и невысокая, всего 400 метров. Но поразительных строгости и красоты.

Самое оригинальное из айнского фольклора, что я встречал на русском языке, – это книга Пилсудского «Фольклор сахалинских айнов», которую он закончил собирать по записям со своих восковых валиков и послал в Географическое общество в 1903 г. В СССР она издавалась по крайней мере дважды, а недавно её переиздали снова, год 2002, место издания – мой родной Южно-Сахалинск. И теперь этот бесценный кладезь, всем на радость, можно совершенно бесплатно читать в сети.

Причём – обратите внимание: теперь, в сетевой версии книги, к текстам на русском добавлена ещё и айнская транскрипция. То есть можно проговаривать всё на айнском языке, если кому захочется. Рекомендую попробовать – очень необычное ощущение.

Эти сказки и песни Пилсудский начал записывать осенью 1902 г. на восточном побережье Сахалина, куда выехал со своим фонографом на айнские медвежьи праздники. Окунувшись в фантастическую сокровищницу айнского фольклора, он был настолько поражён богатством услышанного, что собирался остаться там ещё на год, чтобы по-настоящему во всём разобраться. В это время он писал своему коллеге и учителю Л. Я. Штернбергу: «Главным образом записываю сказки, предания, песни: имею уже сто с лишним сказок, до 30–40 преданий, 15 «хаюки» (песен о старых войнах), любовных несколько песен, колыбельных, во время плясок, во время работы и т. д. Чем дальше, тем больше хочется накопить, использовать всё и тогда только делать общие выводы. Я не прочь был бы остаться ещё на год среди айнов… работы хватит!»

Каждая история из этой книги – уникальный пример того, как у древних айнов работала голова. С нашим менталитетом, что говорить, даже не сравнить. Вот, например, моя любимая:

Эту сказку я раньше встречал на Сахалине и в других вариациях, где пояснялось: «поняла» в последней строке означает, что она «забеременела».

В общем, очень своеобразно и любопытно был устроен мозг у этих людей. Подчеркнём, совершенно не земледельческий, не коллективный менталитет – а напротив, сугубо индивидуальный. Ведь и охотник в лесу полагается только на свои инстинкты, он даже и не думает на кого-то рассчитывать. Сам выслеживает что орла, что медведя. Он знает, что в охоте всё зависит только от него.

Для древних айнов не было другой суши, кроме островов. И самой главной сушей считался остров Эдзо́, то есть современный Хоккайдо.

Вселенная, согласно их мифам, состоит из шести миров. А эта структура мира практически едина для всех наших северных народностей – чукчи, ительмены, саамы, народности всего Северного круга воспринимают мир примерно так же. И мне, как уроженцу Дальнего Востока, это очень знакомо. Я не большой специалист в хромосомах, но как филолог «спинным мозгом чую» в космологии айнов явное влияние Севера.

Все люди, согласно айнам, живут в верхнем мире Ка́нна-моси́ри – это «мир, в котором множество топает ногами». Вообще, в их эпосе часто делается акцент на ноги, мы ещё к этому вернёмся.

Любую сушу айны считали островом. Они верили, что весь мировой океан с островами располагается на спине гигантского лосося. И когда лосось шевелится, на суше происходит землетрясение, а в океане – приливы и отливы. Во время шторма лосось заглатывает суда, потому они и гибнут.

Сразу под миром людей расположен Нитнэ́-каму́й-моси́ри – «мир дьяволов», или «мокрый подземный мир». Влажный и сырой, куда после смерти попадают злые люди.

А по соседству с ним, также под миром людей, расположен Каму́й-моси́ри. Камуй – это боги, верховные духи. Очень созвучно с японским «ка́ми», если заметили. И там же, под землёй, находятся как рай, так и ад, чьи обитатели ходят вверх ногами – так, что ступни их ног соприкасаются с нашими ступнями, пока мы ходим по земле в этом мире.

Под Камуй-мосири расположены ещё два «нижних» мира, о которых, увы, мифологии не осталось – даже Пилсудский успел сохранить далеко не всё. А уже в самом-самом низу расположена светлая и прекрасная страна Тира́на-моси́ри – «самый нижний мир». Хотя и не понятно, зачем, если рай там и так уже уже есть. Но у них, видимо, были на то свои объяснения. Есть над чем поразмыслить, не правда ли…

В самом начале мира суша не была отделена от воды, и все элементы сущего были перепутаны. Земля походила на огромное болото. Задумав создать мир людей, верховный бог Пасэ́- Каму́й призвал на помощь трясогузку. Культовая птичка в их мифологии: когда она трясёт своей гузкой, происходит что-нибудь судьбоносное. И вот, спустившись с неба, она стала бить крыльями по воде, месить лапками, работать хвостом. И постепенно вода превратилась в океан, а на нём появились дрейфующие участки суши.

Ряд мифов посвящён созданию острова Эдзо́ как основного мира айнов. Главных героев, как правило, четверо. Четыре важнейших айнских тотема – медведь, трясогузка, орёл и дерево ива.

Согласно главному мифу о медведе, к одинокой женщине по ночам стал являться незнакомец, «весь в чёрном». Который однажды признался ей, что он – не человек, а бог горы в облике медведя. От бога горы женщина родила сына, а уже от этого сына впоследствии произошли айны.

Орёл также считался спасителем айнов, который во время великого голода накормил весь народ.

Трясогузка же почиталась как создательница «мира людей» Канна-мосири – и как покровительница влюблённых. Это она обучила людей обязанностям мужей и жён. То есть трясогузка – айнская богиня материнства, хранительница семьи.

А дерево ива считалось божеством-покровителем, поскольку человек был создан из прута ивы и земли. Из прутьев сплели, землёй залепили – вот так и получился человек. Сразу после рождения каждый айнский ребёнок получает особый талисман из ивы – «ина́у», который должен охранять его в течение всей дальнейшей жизни.

Отсюда же, полагаю, возник один из сакральнейших айнских ритуалов – «иёмантэ́». Ритуальное убийство бурого медведя с целью отправить его в мир духов, где он должен снова стать одним из каму́ев – то есть очередным духом предков.

Примечательный факт: из всех мировых языков именно в айнском больше всего слов для разных частей и фрагментов человеческого тела. Точнее, не человеческого, а медвежьего, которому и уподоблялся человек. Из каждой медвежьей косточки, вынутой в таком-то месте, делались такие-то резцы, такие-то иголки для шкур или ещё что-нибудь полезное. Производство было практически безотходным. И все эти слова, понятно, проецировались и на тело человека. Так, в айнском языке наша ключица состоит из трёх разных иголок, и каждая имеет своё название.

В древности, когда на охоте удавалось завалить большого медведя – это был, естественно, праздник. Всем племенем закатывался пир, на котором загадывались желания и проводились всяческие ритуалы. Эти праздники стали настолько традиционными, что айны решили слишком уж часто на охоте не рисковать – и разработали следующую практику, которая в некоторых местах Хоккайдо, по слухам, выполняется до сих пор.

В конце зимы айны начинают охоту на бурых медведей, спящих в берлогах. Найдя берлогу с медведицей и новорождённым медвежонком, они убивают медведицу, а медвежонка забирают с собой в деревню.

Там его определяют в какую-либо семью, заботятся о нём как о человеческом ребёнке – и даже, по некоторым сведениям, вскармливают его грудным молоком.

Когда медвежонок подрастает, его переселяют из дома в специальную клетку из тонких брёвен за пределами дома. Его кормят только самой лучшей пищей, делают ему подношения и даже одевают в церемониальные одежды. Первые год-два его жизни.

А затем ему назначается ритуал иёмантэ́, на который собирается вся деревня. Медвежонка выводят из клетки, привязывают к столбу в центре деревни, зажимают его шею брёвнами – и приносят в жертву, убивая его из лука. Сначала несколько мужчин стреляют из луков в его тело, а потом ему наносится смертельный удар – или выстрел – в голову. После чего его разделывают – и всё племя угощается его мясом…

Но сначала, заметим, его воспитывали как родного! И всё потому, что этот медвежонок считается духом-камуй, который пришёл в мир людей, как в гости, приняв форму бурого медведя. А теперь, после физической смерти, он должен отправиться обратно в мир духов с помощью специального ритуала прощания, которое и устраивают ему люди, поедая его. Свою плоть медведь, который стремится вновь стать камуем, даёт людям как подарок от себя. Поэтому и мясо, и мех, полученные от его убийства, должны быть разделены между всеми людьми поровну, чтобы каждому достались дары от святого духа.

Ритуалы кормления и убийства медведя известны и у нивхов Сахалина в Приамурье, и у племён выше к Северу, и у евразийских охотничьих народов, живущих в районах тайги или около полярного круга.

Тем не менее в Японии, начиная с 1839 г., ритуал то и дело пытались запретить. Дескать, религия религией, но зачем же бедных животных убивать, да ещё так жестоко, прямо на глазах у женщин и детей?

Вопрос по-своему справедливый. Но у айнов – свои критерии справедливости. Да и от вековых традиций предков так легко не откажешься! И этот запрет стал повсеместно нарушаться. Тем более что и туристы, посещая Хоккайдо, неплохо платили, чтобы на этот ритуал посмотреть… В общем, с тех пор иёмантэ то запрещали, то разрешали несколько раз. В 1955 г. губернатор Хоккайдо запретил его снова – и, казалось, уже навсегда. И только в 2007-м он был окончательно отменён, поскольку министерство окружающей среды Японии объявило, что народные религиозные обряды, связанные с животными, не подпадают под действие закона о защите прав животных.

Сегодня в Японии проживает около 25 тыс. айнов. Долгое время айны не признавали себя японцами, не принимали японскую культуру, требуя создания суверенного национального государства. В последние годы скандалы вокруг этого вопроса начали докатываться и до ООН.

И всё же, как мы уже отмечали, в феврале 2019 г. японское правительство наконец-то приняло закон, в котором айны Хоккайдо официально признаются коренным народом Японии.

И уже в следующем, 2020 г., на территории огромной лесной резервации близ города Сирао́и, всё на том же Хоккайдо, был построен огромный, сверхсовременный этнографический комплекс – центр возрождения айнской культуры «Упопо́й». С музеями и арт-студиями по возрождению национальных искусств и ремёсел. А также мемориалом для проведения национальных ритуалов (включая иёмантэ).

В том же 2020 г., несмотря на все трудности с ковидными ограничениями, айны приняли участие в церемонии открытия Токийских Олимпийских игр…

Успеют ли айны, благодаря всем этим лихорадочным мерам, всё-таки возродиться в полную силу? Или так и превратятся в экзотическую достопримечательность, туристический придаток японского острова Хоккайдо? Вот в чём вопрос…

В далёком 2003 г. мы с Харуки Мураками приехали на Сахалин. И когда автор «Охоты на овец» наслушался очередных историй про айнов, он посмотрел куда-то за горизонт – и, странно прищурившись, произнёс:

– Так вот кому нужно Северные территории возвращать! Учредить на Курилах Айнскую республику – и дело с концом!

А что, подумал я тогда. Отличная мысль! Донести бы её до кого-нибудь, кто всё это решает…

До тех же богов, например. И до «ка́ми» – и до «каму́и».

Практически все, кто пытается разобраться в японской теме «с нуля» – изучая Японию, знакомясь с японцами, а то и приезжая туда пожить или поработать, – волей-неволей задаются вопросом: а чем же эта ваша Япония так уж принципиально отличается от Китая, или Бирмы, или того же Таиланда? В чём её самобытность даже не для нас, людей Запада, а для тех же обитателей стран ЮВА? Как и чем прикажете измерять неповторимость японской культуры?

При всей кажущейся наивности, вопрос этот очень серьёзный, коварный и непростой – в том числе и для самих обитателей Японских островов.

Да, японцы активно употребляют в своей жизни китайские иероглифы. Однако называют они их по-своему, вписывают в свой язык согласно своим грамматике и фонетике, сокращают по своим правилам. А также изобретают свои, чисто японские иероглифы, которые Поднебесная уже импортирует к себе, в китайский язык, как «японские иероглифические заимствования».

Да, китайская культура начала проникать на японские острова примерно в V–VII вв., пока не расцвела буйным цветом в период Хэйан, то есть к VIII в. н. э. К этому времени государство Ямато окрепло – и знать обогатилась достаточно, чтобы подумать о том, что кроме еды есть ещё и Красота. Тогда и начался бурный расцвет японских науки, философии и культуры. И в японском сознании возникли такие базовые понятия, как, например, Большое Слово «Человек».

Большое Слово «Человек» в китайском и в японском языках состоит из двух знаков. Первый знак – НИН – символ человека. Но ещё не само это слово. То же слияние смыслов, что и в русском слове «ЧЕЛО+ВЕК». Чело, то есть лоб, голова – это физическое пространственное понятие. И эта голова существует век. По времени оно существует, условно говоря, 100 лет. Японцы, впрочем, до ста доживают легко. Едят здоровую пищу и живут, обдуваемые семью океанскими ветрами, и долголетие у них записано в генах…

Но так или иначе, когда мы – по-японски или по-русски – говорим «человек», мы имеем в виду то, что наш великий филолог Бахтин определил как понятие «хронотоп». В любом языке есть очень мощные, сильные слова – как существительные с прилагательными, так и глаголы, – которые одновременно являются и терминами времени, и терминами пространства. И которыми, кстати, давно пользуются сильнейшие наши поэты, просто Бахтин этот феномен наконец-то компактно сформулировал. Так, символисты нашего Серебряного века – Гумилёв, Ахматова, Городецкий, Цветаева – в своём творчестве употребляли очень много священных, чудотворных слов, включавших в себя одновременно и временны́е, и пространственные категории.

А вот и центральный хронотоп японскоо языка – НИНГЭ́Н. Читаем: НИН – «человек», ГЭН – «между».

Проще говоря, человеческое существо (human being) – это человеческая букашка, которая существует МЕЖ других таких же букашек.

Ведь человек лишь тогда человек, когда он не один. Не зря же говорят: «один в поле не воин», не так ли? А когда ты один, ты – никто. И словечком перекинуться не с кем, и даже родной язык тебе нужен, как рыбе зонтик.

Да, примерно то же самое утверждает и китайская знаковая эстетика. Но японцы продвинули это чуть дальше.

Они взяли этот второй знак, ГЭН – и превратили его в самостоятельное понятие МА, или АЙДА. Которое стало основой дзэн-буддийского взгляда на пространство-время, мерилом красоты, а в философком смысле – мерилом человеческой жизни в целом.

Дзэнское МА зачастую переводится как Священная Пустота.

Знаменитые храмовые ворота в Хиросиме с каждым приливом погружаются в воду, а с отливом – освобождаются от воды.

Это и есть символ постоянной пульсации Космоса вокруг нас. Начинается день – встаёт солнце, приходит вода. Кончается день – садится солнце, уходит вода.

Каждое утро эта картинка возрождается перед глазами снова и снова: солнце, встающее в воротах храма. Так же, как в иероглифе МА:

Знак МОН – «храмовые ворота», а маленький ХИ внутри него – «день» или «солнце». Со временем, впрочем, значение «храмовые» отпало, сегодня любые ворота называются «мон».

Когда же мы в эти ворота вставляем солнышко, рождается японский хронотоп. Каждое утро солнце встаёт в воротах храма, каждый дзэнский день будут какие-то потери, случатся какие-то катаклизмы, но уже завтра всё опять начнётся с нуля.

Это и есть один из ключевых знаков для понимания нами японцев: Солнце и Ворота, которые в их культуре слились. Приглядевшись к любому произведению дзэнского искусства, мы замечаем это постоянное стремление объединить пространство и время в одно неделимое целое.

Важно помнить, что японцы отличаются от других наций прежде всего тем, что живут они на очень опасных островах. На семи ветрах, посреди огромнейшего океана, да ещё и на одном из крупнейших разломов земной коры.

Когда оказываешься под японским небом, приходится привыкать к тому, что в этом небе может быть несколько погод одновременно. На северном горизонте тучи и дождь, а на западном сияет солнце. Ветер может менять и силу, и направление по десятку раз на день, принося то дождь, то снег или стихая совсем, и эта катавасия творится в одном городе, над одним островом, прямо над вашей головой, меняясь, как у кошки глаза.

И при этом в любую минуту вас может настичь землетрясение или накрыть цунами.

Важно помнить и то, что человеческая популяция, приблизительно равная населению России, затиснута здесь на десяток основных островов (хотя всего их около 3600), но лишь 30 % этих клочков земли пригодны для нормальной жизни, а остальное – горы да скалы.

Поэтому и способы передвижения, и быт, и даже язык у них трёхмерный. Такая вот «нация 3D». Это мы, континентальные люди, передвигаемся и мыслим, в основном, только влево-вправо да вперёд-назад. А у них-то с утра до вечера ещё и вверх-вниз движение, да какое! Представьте себе плотность населения в крупных мегаполисах – до 6–7 человек на квадратный метр. И если даже простые улитки ползают на Фудзи «вверх, до самых высот», что уж о потомках сёгунов и самураев говорить.

А поскольку этих людей постоянно трясёт и заливает гигантскими волнами, они всегда готовы к тому, что а) всё вокруг может немедленно измениться; б) сейчас придётся либо помереть самому, либо немедленно бежать всех спасать, и в) когда всё рухнуло прямо у тебя на глазах, вставать и восстанавливать всё заново. С белого листа. С пустоты.

То есть само понятие Пустоты у японца – совсем не то, что у нас.

«Как можно работать с пустотой? – удивится простой русский человек. – Чего с ней работать? Она же пустота!»

Но для японца пустота – это прежде всего, поле для деятельности. Её можно заполнить своими действиями, своими идеями – что и как ещё можно сделать. Когда у тебя рухнул дом, погибло большинство твоих друзей, близких, соратников, – тебе всё равно нужно встать, ударить пяткой в землю и пойти отстроить всё заново. Ведь ты-то сам ещё жив.

От нашего брата часто слышишь: «Ах, японская пустота? Ну, конечно, они же буддисты!»

Но давайте подчеркнём: японцы, в отличие от китайцев или индийцев, в отличие от многих культур Юго-Восточной Азии, вовсе не буддисты в чистом виде (да и где он когда-либо был, буддизм в чистом виде?). Их истинная религия считается синкретической – то есть смешанной, синтезированной из разных мировоззрений, и требует отдельного изучения.

Одна из уникальнейших черт японской культуры как раз и заключается в том, что они буддисты лишь где-то наполовину, и «половинка» эта очень интересно переплетается с тем, чем они были изначально. А изначально они были и остаются язычниками-синтоистами.

Да, в буддизме тоже есть понятие Пустоты. Но оно исходит из того, что объясняется в одном из важнейших буддийских постулатов – Сутре Сердца, где Гаутама Будда говорит так:

– Здесь, о, Сарипутра, форма есть пустота, а сама пустота есть форма. Пустота неотличима от формы, а форма от пустоты.

Это говорит существо живое, особенно подчёркивая слово «ЗДЕСЬ». И это говорит сам аутама Будда – существо, достигшее Просветления. Оно растворилось в этой Пустоте, потому что сумело отключиться от всех грехов этого бренного мира. Усилиями духа, усилиями мозга, фантазией и так далее, он послал куда подальше всё бренное, потому что стремился к какому-то идеалу внутри себя.

Это, заметим, один подход, буддийский: отрешись от бренного – и тогда ты найдёшь Идеал.

А теперь посмотрим, что говорит Синто́. Религия, которая, в принципе, достаточно равнодушна и к понятию греховности, и к принятию какого-то единого человекоподобного бога. Люди, живущие на разрозненных островах, омываемых океаном, веками варятся в своём природном «супе». Основные рычаги, которые определяют их поведение, – культ предков и поклонение постоянно изменяющейся Природе. В синтоизме нет других заповедей, кроме общежитейских предписаний: соблюдать чистоту, придерживаться естественного порядка вещей и боготворить эту самую Пустоту, которая рождает все окружающие их предметы и вещи. А значит, каждая из вещей запросто может быть отдельным, самостоятельным богом.

И это уже совсем другой, казалось бы, прямо противоположный подход: вглядись в вещи вокруг себя, растворись в них – и там, в слиянии с этими вещами, обретёшь Идеал.

Но что самое интересное – эти две, казалось бы, зеркально противоположные философии уживаются в японском сознании, совершенно не противореча друг другу.

Да, Япония – чуть ли не единственная из больших цивилизаций в истории нашей планеты, которая сначала долго жила в язычестве, но не стала вырезать язычников калёным железом, как только для укрепления государства потребовался монотеизм.

Вспомним, что творилось на Руси в X–XI вв. Как бросали с обрывов Днепра идолопоклонников, как их пытали, сжигали и вырезали целыми семьями дружины князя Владимира и иже с ними. Вот и в средневековой Европе то же самое творила Святая инквизиция столетия напролёт. И в Аравии VII–VIII вв., с приходом мусульманства, все эти газаваты с джихадами несли горе и погибель нескольким поколениям ни в чём не повинных людей. И даже в Тибете – с приходом «мирнейшего», как сегодня считают, буддизма – шаолиньские монастыри создавали целые армии монахов-воинов, защищавших учение Будды отнюдь не только мирным путём. Так, много споров в буддийском мире до сих пор вызывает знаменитое «деяние Зла для защиты Добра» в IX в., когда буддийский послушник совершил безупречно спланированное убийство Лангдармы – последнего царя Тибетской империи, приверженца языческой религии бон.

И только в Японии, как ни странно, ничего подобного не происходило. Наоборот: именно единобожники – как буддисты, так и христиане на разных этапах японского средневековья – нередко обвинялись в изменах и карались с пресловутой языческой жестокостью.

И тем не менее, если сегодня в Японии вы посетите обычный буддийский храм, – то почти всегда увидите прямо там же, где-нибудь в уголочке двора, ещё и небольшую синтоистскую молельню. Для японца это совершенно естественно!

О да, для обретения душевного покоя, для разборок с собственной совестью или усмирения мятущегося духа – японец идёт пообщаться к Будде. Но что если ему до зарезу требуется прогнать с огорода енотов, которые вытаптывают очередной урожай? Или женить своего племянника на дочке старосты из соседней деревни? Стоит ли по таким мирским, бытовым мелочам беспокоить самого Гаутаму? Нет, конечно! Для этого можно свернуть по тропинке – и совершить подношение тем, кого называют японским словом ка́ми. То есть – уже синтоистским духам Природы. Своим, «домашним» божествам.

Как говорится, и ка́ми сыты, и будды целы.

Вот такой синкретический феномен: две главные японских религии – многобожие и единобожие – не только не противоречат, но и помогают друг дружке чуть ли не в каждой отдельной взятой японской голове.

Именно этому парадоксу – «машинке», которая до сих пор прекрасно работает в японском сознании – посвятил свой знаменитый, оскароносный мультфильм всеми любимый японский сказочник Хаяо Миядзаки. О трудностях перевода этой эпохальной саги – «Унесённые призраками» (а точнее – «Похищенная богами Сэн-Тихиро») мы ещё порассуждаем в отдельной главе. Сейчас же просто вспомним, что, когда героиню Тихиро похищают синтоистские духи-ками, её имя меняет чтение: с родного японского – на «потустороннее» китайское. И это очень похоже на психологическую загадку, которая терзает душу нашего брата, всё последнее тысячелетие вопрошающего себя: «так я всё-таки европейский – или сугубо русский человек?»

Точно такой же вопрос – и примерно так же долго и мучительно – задавал себе и собирательный, «классический» японец. «Да, я вроде бы человек планеты, – размышлял он на протяжении последней пары тысяч лет. – И, конечно же, впитываю в себя знания и культуру с Большой Земли!» Но при этом то и дело захлопывал страну от всех иностранцев, оставаясь «при своих богах», которых при случае был не прочь навязать и своим соседям по океану – от корейцев с китайцами до Индонезии и Филиппин, не говоря уж о бедных айнах.

Но, конечно, в отличие от нас, Европа и США для Японии исторически всегда были слишком далеко. Главным же «коварным, но соблазнительным» Западом, влиявшим на формирование японской культуры, во все века оставался континентальный Китай. Эти процессы вполне сравнимы с тем, что у нас творилось в отношениях с Европой в XVII–XIX вв. То мы учили их языки и перенимали моду, литературу и технологии, – то проклинали и предавали анафеме. То завоёвывали их мелкими кусочками, – то отбивались от супостатов себя не помня. То ли Наполеон у нас герой, то ли враг. Да, мы отдаём Москву, но так, что не отдадим», и так далее…

Очень многие крайности и противоречия, в которые мы, русские, впадали с нашим французским братом, на удивление схожи с зигзагами отношений Японии и Китая.

И вот, как бы странно это ни читалось на первый взгляд, лично мне кажется, что во многом эти противоречия объяснялись и различиями в японском и китайском отношении к Пустоте.

Попробуем же проследить, в каких сторонах жизни Пустота у островитян отличается от Пустоты у жителей континентов.

Как известно, после любого большого землетрясения приходит ещё и большое цунами, которое сметает на своём пути всё, что было создано человеком. После него остаётся пустота, которую человеку приходится снова и снова заполнять своей жизнью с нуля.

Почему у японских детей чуть ли не главным «героем» игрушек, мультфильмов и видеоигр выступает такой персонаж, как робот-трансформер?

Да потому, что это – непобедимое существо, готовое в любую секунду подладиться под непрерывно меняющуюся среду.

Именно эту способность японцы стараются развивать в себе повсеместно – в детских садах и спортивных секциях, в школах и вузах, в частных компаниях и госучреждениях.

Сам я, например, 10 из 15 лет своей «японской жизни» прослужил в порту Ниигата, на севере острова Хонсю. Там, где особо сильных землетрясений обычно не происходит. За все эти годы нас тряхануло раза четыре – и максимум балла на три.

Но тем не менее, дважды в год по всему городу проводятся массовые учения по гражданской обороне. Объявляется учебная тревога, звучат сирены, над головой начинают стрекотать вертолёты, вокруг мигают-завывают «скорые» и пожарные машины. Все организованно выбегают из своих офисов, школ, магазинов, домов – и организованно бегут на ближайшие детские площадки, где их всегда ожидает спасительная, а точнее – Спасательная Пустота, в которой сверху уже ничего не упадёт и никого не завалит. И вот там, в этой Спасательной Пустоте, специальные служаки из мэрии и солдаты из Сил самообороны показывают всем, как разбивать палатки для временных лагерей, как тушить пожары, как делать искусственное дыхание и оказывать первую помощь пострадавшим.

Попробуйте у нас сегодня поймать на улице первого встречного и спросите его: если вдруг случится стихийное бедствие, что вам понадобится прежде всего? Боюсь, что у нас и половина случайных прохожих ответит неправильно.

А ведь первое и самое важное, в чём нуждается человек, – это пресная, питьевая вода. Для её запасов под каждой детской площадкой создается ещё одна Пустота – огромный резервуар с водой. А по краям площадки вы и в мирное время можете увидеть водяные колонки с пломбами. Как только случается настоящее землетрясение, эти пломбы срываются – и люди получают воду, которой тушат пожары, утоляют жажду, промывают раны и охлаждают перегревшиеся тела.

А ещё одна пустота устраивается у самого выхода из любого японского дома. Неважно, бедный тот дом или богатый, – где-нибудь в прихожей обязательно есть ниша в стене или специальный шкафчик, где стоит чемоданчик или сумочка, готовые к выносу немедленно. Там уложены самые крепкие ботинки, самые тёплые рубашки, самые нужные медикаменты, сухой паёк, немного воды, фонарик, спички и так далее. Этакая «выживательная сумочка», которую хватаешь и бежишь, если вдруг грянет гром.

У многих ли у нас она готова? Я не знаю. Но, по-моему, нам есть чему у них поучиться. Такой вот «выживательной» работе с пустотой. Кто знает, что будет дальше? Какая именно пустота ждёт нас впереди? Но по мере сил, опыта и взаимосвязи с богами, мы должны быть готовы заполнить любую.

В разных ситуациях и способах выражения МА – понятие и звуковое, и ритмическое, и эстетическое. Это может быть промежуток между элементами в картине или веточками в икэбане. Или пропуск между взлётом и приземлением кисти на шёлке, застывшими в шедевре каллиграфии на века. Или пауза между звуками в музыке. Или поза артиста, замершего между танцевальными па. Но так или иначе, это – та самая пустота, в которую художник, артист, поэт помещает (из которой вызывает?) своего духа – ка́ми.

Вот знаменитые танцы Кабуки, которые нашему человеку понять сложно, но можно. Вот выходят танцоры. Вот они вышли – замерли. Вот повернулись – застыли. Пропели какую-то фразу – снова окаменели. Что-то сказано, сделано, показано – пауза. Всё, что имеет хоть малейший смысл, акцентируется ритмическими остановками – и филигранно выдержанными паузами.

Постепенно этот ритм овладевает зрителем, вводит его в некий особый транс.

Вспоминаю, как мы в конце 1990-х пригласили в Японию Бориса Борисовича Гребенщикова с супругой Ириной и показывали им всякие японские прелести. Как известно, этому своему путешествию он потом посвятил альбом «Пси», большинство песен там так или иначе японской тематики. И когда мы спрашивали: «Что бы ещё вам показать?» – он всё повторял: «Нам бы ритуалов, ритуалов побольше!» И вот, уже после того, как мы обвенчали их в синтоистском храме, они захотели, чтобы их сводили в Кабуки.

Лично я, честно говоря, больше 15–20 минут Кабуки не выдерживаю. Чтобы в этом тягучем ритме плавать, все эти паузы отслеживая, – уж очень специальную работу приходится совершать, я пока ещё слишком нетерпеливый. Но Борис Борисыч, как выдающийся музыкант, отсидел все три часа, вышел совершенно просветлённый и произнёс: «Прекрасно!»

Что ж – дай бог, чтобы всё это пригодилось ему и дальше.

Сам же я в последнее время занимаюсь видеопоэзией, мелодекламацией – и лично мне очень пригождается вот эта самая логика театра Кабуки. Самое удачное получается там, где выдерживаешь правильные паузы. Это не значит – в принципе побольше молчать, дело в другом.

Хотим мы того или нет, но в целом сейчас всё движется к тому, что книги перестают читать глазами и буквами, а всё больше начитывают голосом, это очень интересная тенденция, стоит отдельной лекции. На первый план выступает голосовая интонация. Но тогда, получается, нам надо уметь работать именно с паузами! А пауз-то мы пока ещё держать не научились! Пустота в любом созидании – штука столь же необходимая, как паузы в песне. Любые по-настоящему глубокие мысли и сильные фразы нуждаются в отдельном времени для их осмысления. Иначе никакого Ками нам не видать, как своих ушей.

Если мы войдём в традиционный японский дом, то в главной комнате, гостиной, – с соломенными татами на полу и раздвижными ширмами-сёдзи – наш взгляд провалится в глубокую нишу в стене, своеобразный альков. Эту нишу называют То́коно-ма́ («альковная пустота») – и именно в ней обитает дух-ка́ми этого дома. Или, по-нашему, домовой.

Для него в эту нишу ставят веточку икэбаны или горшочек с бонсаем, иногда, по сезону, кладут какой-нибудь фрукт. А на стену за ними вешают какэмо́но – красивое изречение, сезонное стихотворение или пожелание, выписанное кистью на бумаге или шёлке. Как правило, его заказывают хорошему мастеру либо пишут сами – если глава семейства увлекается каллиграфией. «Наш дедушка это писал», – гордо сообщают гостям. Каждый сезон это какэмоно хорошо бы обновлять – для осени одно пожелание, для лета – другое. Дескать, а этой зимой, дорогие сородичи, будем жить под таким лозунгом: «Пускай луна даже в самую холодную ночь озаряет нас своим светом…» и так далее. У мастеров каллиграфии существуют целые школы классических образцов какэмоно и советов, как желать своему дому чего-нибудь дальше.

А всё потому, что дом для японца – это живое существо, у него есть душа. Которая и живёт в этой самой токоно-МА, то есть в специально отведённой для неё Пустоте.

И даже современный интерьерный дизайн всегда хоть немного напоминает старину. Говоря об этом, я сразу вспоминаю свой любимый японский стол. Вот я работал в обычной японской фирме, зарплату получал средненькую, особо не шиковал. Но однажды всё-таки не выдержал, купил себе такой стол – и ещё полгода потом кредит за него выплачивал. Просто не смог удержаться, когда увидел это в очередной раз. Представьте только: срез гигантского дерева – два метра в диаметре! – превращённый в столешницу. Отполирован, залакирован, и внизу приделаны ножки.

Способность удерживать это ощущение – собственно, и есть практический синтоизм. То, что японцы имеют в виду, когда говорят: «Духи-ками среди нас – везде и всегда». Да, синтоистские боги не похожи на богов других традиционных культур. Потому что это и птицы, и звери, и горы, и реки, и даже неодушевлённые предметы вроде любимого заварного чайника или старой дедовской тушечницы – всё это Ками, которые оживают и обладают магической силой, если правильно к ним относиться.

К концу VIII в. по воле императоров все главные мифы и легенды Японии постепенно собрали в одну из первых летописей, которую назвали «Ко́дзики» – «Сказания о деяниях древности». И там есть такая фраза:

«Ками не существуют вне природы, сами по себе, они в вещах, наполняя каждую из них божественным смыслом. Ками – одухотворённость всех вещей во Вселенной».

Фактически то было первая попытка сформулировать понятие МО́НО-НО-АВА́РЭ – появление вещи из себя, раскрытие её сути, выплывающей к нам из небытия. Из абсолютной пустоты вдруг появляется вещь, и эта вещь начинает говорить.

Как писалось в тех же «Кодзики», лучше всего вещи начинают проявлять себя, когда мы рассказываем о них какую-нибудь историю. Как хайку или танка, о которых мы ещё поговорим, так и долгие, неспешные рассказы. Японская проза – то есть длинные повествования – до сих пор так и называется: МО́НО-ГАТА́РИ. Где МО́НО – вещь, а КАТА́РУ – говорить. Буквально – «говорящие вещи».

Классическая японская литература – это повествование говорящих вещей. Вот почему, когда мы читаем что «Записки у изголовья» XI в., что «Повесть о принце Гэндзи» XIII-го., что «Женщину в песках» уже XX-го, – мы постоянно ловим себя на странном ощущении: мы хотим увидеть там живых людей, но эти люди присутствуют там лишь как некие тени. Зато сколько вокруг вещей! Какой-нибудь глиняный чайник может описываться полторы-две страницы. А потом вдруг случайно мелькнёт человек, который и наливает из него чай.

Моногатари – это и есть ви́дение себя через вещи, синтоизм в чистом виде: наши вещи сами за нас говорят. Об одном и том же чайнике поэт может написать три разных хайку – и это будут уже три разных чайника. Которые и покажут нам одного и того же поэта с трёх разных сторон.

Вот, пожалуй, это и отличает японскую культуру от той же китайской, островной взгляд на пустоту – от континентального.

Отрешись от этих вещей, говорят тебе мудрецы на континенте. Ведь вокруг столько места! «Хочешь воспарить к астралу – отринь от себя эту бренность вещей и рвани к небесам!»

Но у островитян-то и земли с гулькин нос, и вещей раз два и обчёлся. Они, наоборот, в каждой малой вещичке пытаются смысл найти. Может, лучше вслушаться в каждую – и найти в ней нечто неповторимое? То, что никто бы и не расслышал в этой потускневшей безделушке там, на Большой Земле?

Вот и Сэй-Сёнагон ещё в XI в. рассуждает в своих записках:

Для японцев очень важно, чтобы в объекте было сконцентрировано время. Наполненное событиями, наполненное людьми. Вот он, этот знаменитый термин-катамаран – эстетика САБИ-ВАБИ.

ВАБИ – очарование простыми вещами. Её можно условно сравнить, например, с «эстетикой потёртой джинсы́». Однажды в нашу жизнь пришли джинсы, и потёртость вдруг стала модной. Да настолько, что вскорости из неё стали делать и гламур, и глянец – уже супер-протёртые эти джинсы, да ещё и с дырками, и всё это стало стоить отдельных денег. С практической точки зрения – абсурд. Чем же это объяснить?

А просто человек понял, что история вещи гораздо ценней, чем её сиюминутная функциональность.

И вот это уже – чисто японское. «Ва́би» – красота в простоте, а «са́би» – очарование архаичности. И всё это сливается в едином восприятии, как музыка в стереозвуке. В этом двойственном термине – простота выражения, которая уносит тебя вглубь веков. Это как машина времени, на самом деле. Ты чувствуешь на кончиках пальцев ушедшие столетия, проваливаешься в Историю – только оттого, что прикоснулся к этому предмету. Да просто посмотрел на него!

Или, скажем, уникальное искусство КИНЦУ́ГИ («золотые заплаты»). Вот разбилась у вас любимая чашка. Что будем делать? Склеивать? А вокруг говорят: ох, лучше выкинуть, ведь это несчастье приносит…

Но у японцев – любая трещинка, любой изъян неотъемлемы от истории этой чашки. Она не заслуживает ни забвения, ни маскировки. Давайте, наоборот, выделим её золотом или серебром! И вот эту чашку склеивают всё тем же лаком уруси, добавив в него золотой или серебряный порошок, – и рождается новый шедевр. Разбитая чашка перерождается, можно называть это реинкарнацией, как угодно. Но в первую очередь – таким образом восстанавливается связь предмета с его духом-ками. И тут уже фантазия работает на полную катушку, ведь это очередная работа с пустотой.

Всё пропало, исчезло, сломалось – а ты создал заново. Потому что вспомнил о духе того, что исчезло. Это работа с памятью, со временем, с прожитыми жизнями. Разговор с предками. Искусство не забывать о том, что было раньше, для того, чтобы продвигаться вперёд. Современные технологии могут меняться сколько угодно, но грош им цена, если вовремя не вспомнить: а как там делала моя бабушка?

Кстати о бабушках. Несколько лет назад посчастливилось мне переводить гениальный мультфильм «Твоё имя» Макото Синкая. Такое красивое фэнтэзи о девочке и мальчике в современной Японии. Он живёт в Токио, она – в затерянной меж гор деревушке. Но благодаря современным технологиям – смартфонам и интернетам – их жизни начинают чудесным образом пересекаться. Возникают параллельные миры, и она вселяется в него, а он в неё. Этот парадокс разрастается, ещё немного – и они оба просто исчезнут, растворятся в наползающей Пустоте!

Но тут за всей этой фантастической катавасией встает фигура девочкиной бабушки – седенькой жрицы старого деревенского храма, которая живо находит причину «сбоя» – и придумывает, как детишек расколдовать. Очень показательная история о том, как важно общаться с прошлым, которое даёт нам и силы, и мудрость, чтобы одолеть наползающую Пустоту. Тут нам и простота ваби, и старина саби – в очень искреннем, незамутнённом виде.

В древнем японском языке было всего три цвета: красный (АКА́Й), лазурный (АО́Й) и жёлтый (КИИРО́Й). То есть, конечно, сегодня у них есть слова и для всех остальные цветов – как и у нас, а то и поболе, – но те слова не изначально японские, а заимствованные, они все пришли потом.

Белый и чёрный за цвета не считались. И то, и другое – это отсутствия цвета; пусто́ты, которые нужно чем-нибудь заполнять.

Современный коричневый назывался, например «тёмно-жёлтым». Оранжевый – «пожухло-красным». Лазурный – сами понимаете, может сползáть и в «небесный», и в «бирюзовый», и в «морскую волну». А уж чисто зелёный – МИДО́РИ, то есть «трава, зелень» – это для них даже не цвет! Это уподобление конкретной травинке, или хвое, или ещё чему-то зеленеющему от природы. Просто потому, что оно живое. А вовсе не потому, что ещё и как-то цветёт!

И вот этих-то уподоблений у них столько, что замучаешься переводить! Глициниевый, павлониевый, гортензиевый… «О, какая на тебе замечательная гортензиевая кофточка!» – слышишь иной раз где-нибудь на японской улице. Наш западный брат даже в точном переводе не сразу поймёт, что это, вообще, за цвет. Ладно бы ещё сакуровый, этому нас учить как бы уже не надо. Но многие ли из нас помнят, как выглядит гортензия?

А у японцев любой приличный садик – прямо у дома, за окошком – организован так, что почти круглый год там что-нибудь цветёт. Какая-нибудь домохозяйка Вака́ко может кричать через заборчик соседке Хиро́ко: «Здорово у тебя расцвёл этот стронгилодончик! Точь-в-точь как моё кимоно для Праздника моря!» Редкие, особо изысканные цвета – десятки, сотни оттенков! – в японском языке передаются через любимые и всем известные растения и цветы. Что очень удобно: и поэтичнее, и уж по-любому точней.

Японский рис не терпит суеты. Он должен быть абсолютно белоснежным, рассыпчатым, и нём не должно быть никаких добавок.

Западному человеку, увы, пока ещё плохо понятно, в чём же, собственно, прелесть такого блюда, как японские суси, хотя у нас уже давно суси-бары. Думаете, вы поняли, что это такое? Нет! Потому в настоящих «суся́х» (уж извините, но пора уже склонять это замечательное слово по-русски!) необходимо, чтобы рис был только что сваренным, а рыба – только что пойманной. И если вы не скормили эту рыбу клиенту в течение несколько часов после вылова, вас могут очень сильно оштрафовать, а то и лишить лицензии.

«Ну, он же пресный совсем, никакого вкуса-то нет!» – то и дело жалуются в Японии иностранцы – и начинают пихать в рис то масло, то кетчуп, то соевый соус, лишь бы придать ему хоть какой-нибудь вкус. Чем повергают японцев в самый неподдельный, почти суеверный шок.

Потому что рис в океане японских блюд – это священная пустота. Что бы японец ни ел – он всегда заедает рисом. Чтобы понять тончайший вкус рыбы – ты должен сравнить его с Пустотой.

Впрочем, будем объективны: если привыкнуть к их рису, начинаешь понимать: есть у него и вкус, и оттенки этого вкуса, как есть и любители поспорить, какой рис вкуснее – скажем, «Косихика́ри» с полей Ниига́ты или «Сасаниси́ки» из префектуры Мия́ги. Первый более липкий и насыщенный, второй – преснее и легче глотается. Это – два самых популярных сорта в стране, хотя всего по Японии сегодня продается более сотни сортов. И уж сами японцы-то различают все оттенки этой «пустоты» во рту очень даже неплохо.

Вспоминаю, как я гостил в японских домах, в семьях своих сослуживцев. Посидим-поболтаем до ночи, потом всех укладывают спать, а утром нам на работу бежать, детям – в школу. И вот мы все раненько встаём, но хозяйка всё равно просыпается ещё на полчаса раньше, чтобы на всех приготовить рис. И заготавливает большую бадью-термопот этого риса, который всегда, в любую минуту готов к употреблению. Сколько кому ни захочется в течение дня – всегда можно тут же положить ещё. Иначе – ради чего боролись?

Вот он белый, безвкусный, только что сваренный и готовый. Как только он начинает клёкнуть и подсыхать, его немедленно убирают – такое уже никому предлагать нельзя. Пустота вкуса должна ждать тебя, что бы ты ни собрался съесть. Эталонная пустота. Основа еды, от которой отталкиваются при оценке любого другого вкуса.

А кроме того, рис – это то, что связывает тебя с природным естеством, поэтому с ним надо обращаться очень аккуратно, ведь это может быть переход в другой мир. И с этим убеждением связан особый этикет, нарушение которого считается дурным тоном, а то и вызывает суеверный ужас, и вот почему.

В процессе любой японской трапезы палочки, которыми едят рис, никогда нельзя поворачивать «от себя», то есть утолщенными концами наружу. Так поступают только на поминках – или если в доме недавно кто-нибудь скончался. В обычной ситуации это означает, что ты предлагаешь рис тому, кого здесь нет. Ты угощаешь Пустоту, которая может тебя услышать – и вызвать голодных призраков, встреча с которыми не сулит ничего хорошего.

Кроме, того, ни в коем случае нельзя втыкать палочки в рис вертикально, «рожками», – иначе Священная Пустота решит, что ты вызываешь чертей, а то и самого Дьявола…

И вот тут, пожалуй, впору «вернуться к исходу».

Удивительно чувство охватывает, когда приходишь на японское кладбище. Чувство это – лёгкое и светлое, известное любому японцу как очищение – приходит, когда почти физически осознаёшь: а покойников-то вокруг тебя нет! Никто не выкапывает ям, ничья плоть не тлеет в земле. Только сверху, НА этой земле, установлены семейные мавзолейчики, в которых хранятся урны с прахом многих поколений одной и той же семьи.

Более 99 % японских покойников во всех городах и сёлах сжигает Муниципальная служба кремации.

Когда японец приходит на семейную могилу – он посещает пепел. И в его голове сам обряд очищения огнём не связан ни с какой из местных религий. Да, принято считать, что кремацию распространили в Японии буддисты примерно к XIV в. Трупы эти гнили, и зараза расползалась по деревням и городам. И когда участились междоусобные войны, оставлявшие после себя горы трупов, в среде буддийских бродячих священников зародилось движение «очищения огнём». Они стали собирать эти трупы в лесах и полях, да там же их и сжигать.

Это движение вызвало поддержку как властей, так и простого населения. Наученные горьким опытом, все уже понимали: если после очередного землетрясения могильники вывернет наизнанку, – новая чума накроет их сёла и города.

Благодаря этой активности ритуальные услуги начали всё чаще доверять именно буддийским храмам, которые примерно до конца XVIII в. продолжали хоронить умерших в земле, но уже сожжённых.

Современная же кремация, как «здоровый» или «экологичный» способ погребения, приобрела в Японии массовый характер лишь к концу ХХ в. Именно тогда в городах стали строиться общественные кладбища – муниципальные или частные, на которых тут же не стало хватать места, – а технологи добились идеальной очистки воздуха после сожжения тел.

В общем, не важно, кто ты – синтоист или буддист, христианин или мусульманин, потомок язычников-айнов, атеист или агностик, – после смерти тебя всё равно сожгут. Примерно к концу ХХ в. кремация в Японии окончательно оформилась как гарантируемая госуслуга, к которой прибегают практически все хоронящие своих мертвецов.

Нет, если ты очень богатый и тебе захотелось, – можешь и могилку себе позволить. Но вообще-то, земля очень дорогая. И даже если она твоя – тому, кто её от тебя унаследует, всё равно придётся платить бешеные налоги. «Пожалуйста, хоронись, – словно бы говорит тебе японский Закон. – Но ты уверен, что тебе это надо?»

Вот никому и не надо. И потому сегодня в Японии ты приходишь на могилу к своему близкому человеку – и думаешь не о том, что его косточки и плоть гниют в чернозёме. И разговариваешь с ним там, на Небесах, а не здесь, на этой бренной и грязной земле.

Не знаю, у кого как, – но у меня чуть не треть друзей и знакомых на вопрос о кремации крестится и говорит: «Да чур меня, нет уж, давайте по-христиански! Хотя бы всегда можно цветочки на могилку принести»…

Мне это непонятно, я с удовольствием заявляю на весь белый свет: пожалуйста, кто там останется после меня, сделайте так, чтоб мой прах развеяли над Тихим океаном, я родился на Сахалине, вот пускай он где-нибудь там и развеется. Мне с моей Пустотой так будет спокойнее.

Если же говорить о древнем, языческом отношении японцев к похоронам – очень познавательные истории оставили после себя японцы, пережившие сибирские лагеря.

Как известно, в 1945-м более 600 тыс. японских солдат было «интернировано» из Маньчжурии прямиком в Сибирь, Приморье, Алтай, Бурятию, Таджикистан и на строительство БАМа. Около 20 % из них официально погибло от морозов, болезней и тяжких условий труда. Остальных возвращали на родину отдельными группами, полностью репатриировали только к 1956 г. И сегодня – как в японских книгах, так и в сети – можно без труда найти оставшиеся от них записки, зарисовки и дневники.

Так вот, согласно этим запискам, когда очередной японец умирал на Сибирской земле, все его соратники – те, кто ещё оставался жив, – состригали ему ногти, или отрезали прядь волос, или сохраняли выпавший зуб и так далее, стараясь сберечь хоть какие-нибудь его останки – чтобы, вернувшись в Японию, передать их родне усопшего для захоронения в семейной могиле. Ибо сами же умирающие в последнюю минуту просили:

«Донеси до моего дома хоть что-нибудь от меня. Чтобы дети и внуки всегда могли помолиться за мою душу».

Подобное отношение к смерти – пожалуй, даже не буддизм, а японское язычество Синто́, культивирующее возврат любой жизни в Мать-Природу. Древняя вера в то, что прах всей семьи должен лежать в одном месте, чтобы перед всеми своими предками молиться одновременно. В одной на всех Пустоте.

Вот такая картинка получилась – портрет японской Пустоты. Как говорится, с чего начали, тем и закончили. Дай нам всем бог здоровья, долголетия – и умения заполнять собой самые разные ниши, каверны и пространства.

Ну, а когда с нами всё же случится неизбежное, – желаю нам всем уйти в эту Пустоту с осознаньем того, что всё это было ну хоть немножечко… не зря? По-моему, это самое главное. Спасибо!

Казалось бы, коротенькие трёхстишья… А ведь один только Кобая́си И́сса, о котором ещё пойдёт речь, настрочил за свою жизнь в XVIII в. аж 20 тыс. таких трёхстиший! И практически все стали неотъемлемой частью японской культуры.

И это не считая хай-га́ – иллюстрированных стихов. Когда сам же поэт создаёт рисунок к собственному стихотворению, и это всё становится цельным произведением, вешается потом в музее, в таком виде цитируется и так далее. Таких у него – ещё несколько сотен. То есть такие «мэтры короткого метра», как Мацуо Басё, Кобаяси Исса и иже с ними, должны были всю жизнь писать как пулемёт, выдавать стихотворение за стихотворением, точно фотокамера в режиме стробоскопа.

Потому что японская поэзия, про которую мы сегодня в разных её формах будем говорить, она похожа на фотографию по состоянию ума, рождающего эмоцию. Из эмоции создаётся стихотворение. Из невидимого создаётся видимое или, по крайней мере, читаемое.

Итак, вопрос: хо`кку или ха`йку?

Даже тот, кто не знает иероглифов, без труда разберёт, что финальное КУ здесь одинаково для обоих слов. А означает оно «строка» или «строфа», то есть это – высказывание, завет, высказанная мысль, статья.

А вот первый иероглиф в этих терминах различается, и в случае «хокку» означает «возникать, порождать, начинаться, становиться». То есть буквально ХОК-КУ – это Начальная Строфа.

Что же касается ХАЙ-КУ – там первый иероглиф значит «актёрство, лицедейство». То есть осознанное искусство игры. Что же – получается, у них разное назначение?

Да, в быту люди постоянно путают два этих термина – говорят и так, и эдак, хотя имеют в виду одно и то же. И таких у нас очень много, поэтому давайте разбираться.

Берём первое самое большое понятие – жанр лирической поэзии Ва́ка (和歌).

ВА （和）– это, собственно, «Япония». Очень много слов у них начинается на этот иероглиф ВА, он – традиционной символ всего «исконно японского».

А второй знак, КА （歌）, означает «песня». «Японская песня» – вот как они называют и воспринимают свою поэзию. Для японцев поэзия вака – «песни родных краёв». Сумеешь ли спеть их как следует – вопрос другой. Но в принципе, когда любой автор сочиняет, его душа поёт, и сердце пребывает в процессе создания Прекрасного.

Поэтому Вака – самый общий, очень вместительный термин: это любая поэзия, написанная на японском языке. В любой форме – от юмористической до глубоко лиричной или, скажем, патриотической, не важно.

Жанр трёхстишия известен с периода Хэйан (VIII–XII вв.). А это целых четыре 4 просвещения, развития культуры и литературы.

Периоду Хэйан предшествовал период Нара – это VII–VIII вв., когда в Японию начал активно проникать буддизм.

А до периода Нара у Японии никакого активного сообщения с материком не было. Первые поездки на судах, способных выдержать долгое плаванье, начались ещё в первые века нашей эры, но были очень редки. Технологии улучшались, корабли заплывали всё дальше. И к VII–VIII вв. японцы начали осознавать, что на Западе существует огромный кусок суши, на котором живут, говорят и мыслят как-то совсем по-другому. И стали впервые задумываться о государстве, которое объединило множество их малых островов между собой. Но как оно должно выглядеть, и как им следует управлять?

Эти идеи они и начали брать из Китая, то есть через буддизм. И началась волна перенесения многовекового китайского опыта на островную, японскую почву.

Главных интересов к Китаю у них было три: торговый, религиозный и государственный. О каких-либо войнах или экспансиях речь тогда не шла: любопытные к новым идеям, японцы и сами были рады их перенять.

К VIII в. у них уже были основы элементарного государственного управления: они знали, как брать налоги с крестьян, как управлять своей армией, как делить страну на верховного правителя и его подчинённых.

Чем дальше, тем больше японцев стало выезжать в Китай на учёбу. А поскольку образование тогда передавалось исключительно религиозным путём, – то и роль «заграничных вузов» играли буддийские монастыри. Японские монахи выезжали в Китай надолго, по нескольку лет там учили китайский – и все знания, полученные там, привозили домой «под буддийским соусом».

И к началу эпохи Хэйан японцы волей-неволей воспринимали будизм как течение модное и прогрессивное. Что, конечно же, сильно повлияло на формирование «нового стиля жизни» японской знати.

Это вполне сравнимо с тем, как мы в своё время увлекались Францией, и в любом приличном доме говорить по-французски было признаком образования и светских манер. Это понятно, порождало и много «провинциальных» комплексов – дескать, «мы здесь не в Кукуевке сидим, а тоже принадлежим Большому Свету». И естественно, японская аристократия так же стала делиться на два лагеря: прокитайских «западников» – и патриотов-«японофилов».

Учить китайский в японском свете стало модно, а знание языка приносило и буддийские идеи об устройстве мира. Хотя по житейскому укладу большинство островитян всё равно оставалось язычниками. Буддизм, наложенный на синтоизм, породил совершенно уникальную синкретическую культуру, в которой отделить чисто японское от чисто китайского очень трудно, а порой и невозможно.

В любом сегодняшнем японском городе можно увидеть буддийские храмы, куда жители несут свои внутренние, душевные вопросы к Будде и его воплощениям, – а бытовые, практические проблемы решают с духами-ка́ми: тут же, во внутреннем дворике, стоит и крошечная синтоистская молельня. Языческий храм внутри храма монотеистического! Нам это представить почти невозможно, а в японской голове это смешивается совершенно органично.

При дворах японских вельмож служили образованные китайцы, как у нас когда-то немцы или французы – учили местную знать наукам, искусствам, игре на инструментах. Много средневековых японских музыкальных инструментов было фактически модернизацией китайских.

Если же говорить о литературе, то период Хэйан породил безумный всплеск любовной лирики среди аристократов, особенно фрейлин. Какая-нибудь образованная фрейлина могла ночами напролёт писать письма в стихах своему любовнику на очень странном языке, на котором никто не говорил.

Это был смешанный письменный язык, поскольку настоящий китайский они всё-таки знали мало. Но начали употреблять китайские знаки в родной речи только по звучанию, как буквы, что бы те изначально ни означали.

Примерно как мы используем букву «А» от финикийского «Алеф – бык». Но никто же теперь не думает, что это «бык», просто все условились, что так этот звук записывается, и всё. Вот так же писались и те стихи.

Обычно после бурной ночи считалось хорошим этикетом написать своему любовнику письмо.

Но если такие вот записочки писала особенно одарённая и образованная женщина, как та же Сэй-Сёнагон, или позже Мурасаки Сикибу – то зачастую это превращалось и в хорошую, большую литературу, которая осталась нам на века. По которой мы изучаем не только полёт поэтической мысли, а быт и нравы японского общества тех уникальных времён. И теперь благодаря им очень много восстановлено для понимания того, как это было в X–XI вв. – скажем, по описаниям забытых инструментов или предметов мебели в тех же «Записках у изголовья» Сэй-Сёнагон. А она просто писала любовнику записку, описывая так или иначе, что вокруг неё лежит. Но сегодня в японских музеях есть даже целые комнаты, восстановленные по описаниям Сэй-Сёнагон. То есть это кладезь памяти ещё и о материальном мире тех времён, о культуре ещё и в археологическом смысле.

И вот она пишет ему письмо полукитайскими стихами, хотя уже к концу периода Хэйан всё отчётливей считывается желание писать всё-таки на своём родном языке. Помните эти мучения пушкинской или толстовской аристократии – когда несчастная женщина пребывает в таком сердечном раздрае, что даже не знает, какой же язык ей выбрать, чтобы ещё точней, ещё образней выразить всю трагедию своей тонкой души… И так же, как её сердце разрывает на части, она пишет то на чужом, то на родном наречии. Вот примерно такие же эпистолярные страсти разрывали души и праздных японских аристократов.

Но отдельный интерес тут ещё и в том, как это всё было связано с тогдашней международной обстановкой. Китайская империя Тан к концу X в. уже «наложила лапу» на все три корейские царства. Даже если не присутствовала там в военном смысле, то держала их полностью под контролем. И постепенно подбиралась к Японии.

В XIII в. хан Хубилай, внук Чингисхана, владевший уже всем Китаем, тогдашней Кореей и Монголией, дважды пытался напасть на Японию при помощи построенного им гигантского военного флота. Но оба раза на корабли его налетал свирепый тайфун – и разносил эти армады в щепки. Тогда-то японцы и придумали этим спасительным тайфунам имя Ка́ми-Ка́дзэ – Божественный Ветер… В итоге монголо-китайцы махнули на Японию рукой – мол, себе дороже распространять свои влияния ещё и на эти «богами про́клятые» Японские острова. А ведь владения Хубилая к тому времени простирались уже почти до Чёрного моря!

Но это, напомню, XIII в. Хотя уже к XII ст. японцы начали всех этих «культурных» китайцев побаиваться. И по приказу господина стали набирать войско, чтобы защищаться, как уже говорилось, «от иноземных варваров». Появился даже эпитет, такая приставочка к имени сёгуна: «Великий Сёгун, Защищающий Нас От Варваров».

По всей Японии начала насаждаться идея о том, что внешний враг накапливается везде: с запада грозят китайцы, а с севера ещё и «дикие племена» поджимают – все эти айны, эмиси и прочие «люди-креветки», о которых мы уже говорили. А потому, дескать, японскому народу нужна очень сильная армия, которая всех нас и от Китая защитит, если что, и от дикого Севера.

Вот в этих условиях и было создано знаменитое самурайское сословие – система, которая довольно сильно напоминала наше казачество. Если ты умеешь махать мечом, ты получаешь вот эту землю, а за это защищаешь всех остальных вокруг себя. За это ты нам и служишь, а если придётся – то и голову сложишь, ибо таков кодекс самурайской чести Бусидо́. Первые военные землевладельцы, которые потом и стали самурайским сословием, появились уже в XI в.

Понятно, что на этом фоне «любовь ко всему китайско-буддийскому» стала охладевать, и отношения с Китаем совсем испортились. Что, конечно же, отразилось и на литературе, и на поэзии, в частности, и вообще на письменном языке.

Тем не менее, в славную эпоху Хэйан Япония сумела обобщить все прогрессивные знания и навыки, накопленные примерно с VI ст. – и начала уверенно укреплять свою самобытную национальную культуру. А уже к концу ХI в. японцы разработали одну за другой аж две фонетических азбуки – по 50 знаков в каждой – для всех слогов своего языка.

Оба алфавита назывались общим словом кана́ и произносились одинаково, но разделялись по письменному формату на угловатое, печатное «письмо клинком» (ката́-кана) – и округлое, полукурсивное «письмо рукой» (хира́-гана́). Сначала появилась ката́кана, которую ещё называют «мужской» азбукой, – а «женская», хира́гана, появилась ещё лет 20 спустя.

Оба этих алфавита, в синтезе с китайскими иероглифами (от 2 до 3 тыс. знаков) и составляют основу современной японской письменности. Иероглифами, как правило, прописываются корни слов, а для приставок-суффиксов-окончаний используется «мягкая» хирагана. «Жёсткой» же катаканой прописывают иностранные заимствования или акцентируют что-либо в тексте на манер нашено курсива.

Речь идет о полусотне слогов, из которых и состоит вся японская фонетика. Каждый слог – либо открытая гласная, либо звуковая пара согласная+гласная. Единственное исключение составляет последняя буква японского алфавита – носовое «Н».

А – Ка – Са – Та – На – Ха – Ма… – и так далее.

Катаканой эти же слоги пишутся так:

アカサタナハマ・・・

А хираганой – так:

あかさたなはま・・・

При таком подходе, понятно, многих наших звуков у них попросту нет. Но главное – далеко не все их звуки можно передать буквами европейских алфавитов.

Над тем, как это всё записывать, долго ломали голову востоковеды по всей планете. По крайней мере, российские японисты думали об этом более века – вплоть до 1930-х гг. Пока, наконец, Евгений Поливанов не разработал-таки единую систему кириллической записи японских слов.

С тех пор каждое новое поколение японистов то и дело рвётся «оспорить» систему Поливанова, предлагая «усовершенствовать» её так или эдак. Но очень быстро «сдувается». Ничего логически более стройного для записи русскими буквами японских слов даже самые продвинутые наши филологи придумать так и не смогли.

Согласно преданию, катакану в Японии разработали военные, то есть мужчины. Как мы видим, такие жёсткие, рубленые буквы можно легко высекать на земле, мокром песке, дереве – то есть быстро написать любое послание на чём угодно, даже не выпуская оружия из рук.

Но ещё с полвека спустя придворные фрейлины придумали свою, «секретную» хирагану. Просто взяли эти «мужские буквы» и зашифровали их по-своему. Да чтобы не мечом вырубать, а нежной кисточкой так эти ниточки закрутить-замутить, что обычный грамотей и прочесть не смог бы.

Долгие годы мужчины не могли разобрать, о чем они пишут. Даже если их шпион и перехватывал записку, разобрать подобную вязь им было не под силу. В итоге – кто подкупом, кто силой, а кто и своим умом – они эти каракули всё-таки расшифровали. И оказалось, что в быту – не всё же шашкой махать! – пользоваться хираганой куда удобней. Ведь эти знаки можно связывать между собой и писать практически безотрывно, как наши прописи, а то и на скоропись перейти. Катакана же при любом скруглении тут же становится неразборчивой.

В результате самой активной азбукой стала хирагана. А катакана осталась в языке для акцентов и иностранных слов – на манер нашего курсива.

Допустим, «компьютеризация» по-японски будет «КОНПЬЮ: ТА:-КА» (コンピューター化). Английский корень «конпью: та:» пишется катаканой, а финальное «-ция» – чисто японский хвостик – приписывается уже иероглифом.

Собственная азбука дала мощнейший толчок развитию оригинальной японской литературы, и в первую очередь – поэзии, рождаемой из сиюминутности.

Тут уже не то, что раньше – заказали поэту посвятить оду Императору, и какой-нибудь «японский Тредиаковский» при дворе VII в. сидит и долго, с расстановкой, наматывает на кисточку древние китайские иероглифы…

Нет, здесь возникло то, что можно сравнить с фотографией. Эта поэзия очень фотографична, потому что она схватывает ощущение момента. И для этого нужно смешивать время и пространство – то есть письмо должно сливаться с настроением воедино.

Здесь мы встречаем то, что наш великий филолог Михаил Бахтин (1895–1975 гг.) определял как понятие хронотопа.

В любом языке есть свои слова, которые обозначают сразу и время, и пространство. Точно так же, как есть произведения любых жанров, в которых мы чувствуем, как верно схвачен момент. И одобрительно киваем: «Ох, как верно он поймал за хвост и пространство, и время!» А кто-то находит там и третье, а то и четвёртое измерение…

И чем больше всяческих измерений поэт собрал, тем больше у читателя вздрагивает сердце, душа, нутро – пресловутое японское «ко́коро». А если у японца вздрагивает ко́коро, то и наступает дзэнское просветление – сатори. Как там у Станиславского – заставьте моё сердце встрепенуться, иначе я вам не поверю…

По приказу императоров лучшие из этих стихотворений начали собирать в поэтические антологии. Сначала там были представлены как придворные поэты, так и балующиеся поэзией вельможи-аристократы. Тематика у этих стихов была пейзажно-абстрактна и оторваны от реальной жизни. Но постепенно это новое веяние разошлось волнами и в среде обычных горожан. В городской среде стали популярны собрания «ута́-ка́й» – поэтические встречи по случаю знаковых событий или сезонных праздников – Новый год, любование луной, сакурой и т. д. А любители ощущений «погорячей» собирались на конкурсы «ута́-авасэ́» – поэтические турниры между двумя командами по сочинению «моментальных стихов» – на тему, которую организаторы всякий раз объявляют отдельно.

Что интересно – уже тогда, с XII в., во всех этих «утакаях» могли участвовать женщины. Было очень много образованных женщин, и некоторые из них выдавали свои стихи за мужские, чтобы их лучше приняли в свете.

Сочинённые стихи тут же, «с пылу с жару», исполнялись под аккопанемент японской лютни «би́ва». При этом читались они медленно и нараспев – чтобы слушатель успевал задуматься и представить, какими знаками это может быть написано, какая игра слов подразумевается в каждой строке.

В японском языке очень плотная омонимия, но не существует понятия рифмы – ведь всё состоит из слогов, которые слишком часто повторяют сами себя. А сами слова очень коротенькие – в два, от силы три слога. Сколько ни мучайся – лучшей рифмы, чем «ботинки-полуботинки» всё равно не выйдет. Слишком частотно и сразу надоедает; никакой красоты из этого не создать. Даже наш «Евгений Онегин», великий роман в стихах, на японском – просто роман, его читают как обычную прозу. Что поделаешь? Сама структура языка не позволяет рифмы – и всё тут.

Зато уж японским играм с омонимами можно только завидовать.

Допустим, яркий пример – слово МА́ЦУ. Это и глагол «ждать» – и существительное «сосна». Если на письме «отбросить» иероглиф и прописать слово звуковой азбукой – получатся два смысла в одном. О том, кого и как эта «сосна» может «ждать», можно наворачивать целые антологии.

Этот скрытый зазор между написанным и прочитанным очень богат на идеи. Слушать всё это в оригинале – отдельная игра ума, которую никаким другим языком не передать, увы, никак.

То и дело меня постоянно спрашивают: «А это вообще одно и то же стихотворение? Вот у меня переводы Марковой, Глускиной, Соколовой-Делюсиной. По словам они вроде бы схожи. Но это – одно и то же, или всё-таки нет?»

Иногда я отвечаю «да», иногда – «нет», а порой и сам понять не могу. Что и как тут сравнивать? У кого точнее? Или у кого красивее? Есть ли точный критерий или инструкция, как следует описывать именно этот пойманный миг? Три разных переводчика создают три разных произведения на своём, родном языке. Что именно они переводят – сами кирпичики слов? Или всё-таки ощущение, посетившее Ки-но Цураюки тысячу лет назад? Так что же это за ощущение?

Тут уж уловил или нет. Слова можно переставлять весьма произвольно, но поймал ли тот самый момент, затрепетало ли в тебе именно там, где нужно? А где именно нужно – вот вопрос… И опять всё по кругу.

Самой ранний поэтической антологией считается «Манъёсю» – «Собрание мириад листьев». Это старейший источник японской поэзии, собранной ещё в VII–VIII вв.

Вот характерный пример такой поэзии в переводе А. Глускиной:

Как можно заметить, эти стихи ещё далеки от «сиюминутности». Здесь скорее рисуется очень красивый, но вековечный пейзаж, который вовсе не собирается исчезнуть через секунду-другую, он может тянуться перед глазами до бесконечности.

«Содержанием здесь служит сама жизнь во всем её многообразии, – написала в 1971 г. сама же Анна Евгеньевна Глускина в предисловии к трёхтомнику её переводов древней поэтической антологии «Манъёсю». – Здесь одинаково воспеваются красоты природы и детали быта, старинные обычаи и обряды, исторические события и картины труда»…

Да и сами иероглифы в оригинале так тяжелы, что никакой игры смыслов не предполагается: от начала и до конца стихотворения в нас ничего не изменится, и никакая бабочка в животе не вспорхнёт. Что ж – всему своё время.

А уже через 200 лет после «Манъёсю», в начале Х в., император Дайго́ повелел своему придворному поэту Ки́-но Цура́юки собрать очередные шедевры японской поэзии в поэтическом сборнике «Коки́н Вакасю́» (сокр. «Кокинсю́») – «Собрание старых и новых японских песен».

Вот тут уже и мелькают первые искорки пятистиший танка, из которых вычленяются трёхстишия хо́кку – которые, в свою очередь, уже к XIX в. обособляются в самостоятельные ха́йку.

Что же такое танка – и почему без неё в разговоре о хайку не обойсь?

Для начала запомним раз и навсегда:

Хо́кку – это начало пятистишия танка. А ещё точней – её первые три строки.

Само же танка устроено так, что в первых трёх строках, собственно, и схватывается момент. А оставшимися двумя строчками подводится некая черта, делается вывод – примерно как у Крылова: «мораль сей басни такова».

Структура танка жёстко организуется как по количеству строк, так и по числу слогов для каждой строки в следующем порядке: 5–7—5—7–7. Всего 31 слог. Рифмы нет в принципе. Например:

Первые три строчки (5–7—5) рисуют картинку или задают вопрос, а последние (7–7) её «разжёвывают»: делают некий вывод, что-либо прославляют или к чему-то зовут.

И хотя танка писались на самые разные темы – неудивительно, что эти пять строк в них стали всё чаще сокращать до трёх. Последние строчки – вывод, «разжёвывание», «анекдот рассказан, а смеяться вот здесь» – начали отваливаться сами.

Вот представьте, к примеру, пишет поэт (это я прямо сейчас сочиняю, на ходу)… «О, рассветное солнце! Сколько воспоминаний будят нежные твои блики на горизонте», – восклицает поэт в трёх первых строках, и больше тут, вроде, сказать уже нечего. Но чтобы соблюсти жанр, последние две строки нужно забить чем-то ещё. И вот он уже привинчивает: «Спасибо тебе, о Сёгун, что защищаешь нас от варваров!» Прямо как наши придворные поэты допушкинских времён, писавшие оды на заказ. Да-да, чуть ли не половина «классических танка», писанных при дворе, просто сочились таким вот подхалимажем, хотя ни к какой красоте, да и к нарисованной до этого картинке эти «припевчики» уже отношения не имели.

Пэтому от чистой поэзии, в которой душа летает как птица, такие чужеродные хвостики начали отваливаться. И всё чаще цитировалась только верхняя часть танка – первые три строки. Которые и назывались хок-ку (発句) – «строки зачина», или «стартовая строфа» пятистрочия.

И хотя классическое танка никуда не уходило и продолжало бередить людские умы и души, – трёхстишия (5–7—5) начали сочинять уже отдельно, без двустрочного продолжения. Они-то и получили название хайку (俳句), то есть авторская, «актёрская» строфа.

Если не родоначальником, то главным теоретиком хайку как самостоятельного жанра считается непревзойденный поэт и философ и «солнце японской поэзии» Мацуо Басё (1644–1694 гг.). «Стиль Басё» определил развитие японской поэзии почти на 200 лет.

Во многом благодаря ему именно «хайку» как отдельный жанр (напомним: хокку – не жанр, а часть танка!) уже к концу периода Эдо занял, наряду с танка, лидирующую позицию в арсенале классической японской поэзии.

И вот теперь, разобравшись с терминами, вернёмся обратно к истокам. Как же все эти танка начали складываться? Откуда взялась сама эта практика, «три плюс два»?

А дело в том, что с появлением поэтических турниров (XIII в.) самой популярной формой совместного стихотворчества стал такой коллективный жанр, как рэн-га (連歌), то есть «нанизанные строфы», а ещё буквальней – «песни, цепляющиеся друг за друга».

На всех этих турнирах, как и положено бойцам, поэты «сходились» по двое, а то и по трое. Самая же знаменитая троица известных нам рыцарей «круглого японского стола» – Басё, Кёрай и Бонтё – сражалась за поэтическое первенство в конце XVII в.

Фрагменты тех ристалищ известны у нас в блестящих переводах Веры Марковой. Вот, например, отрывок из сборника «Соломенный плащ обезьяны» (1691–1698 гг.).

Начинает Басё:

Он пишет три строки, создаёт некий пейзаж, задаёт сцену. Следующий за ним Кёрай должен написать две строки 7–7. Причём, чтобы не заскучала публика, которая за всем этим наблюдает, он должен как-то изменить сюжет, как в кино: следующая сценка должна быть контрастной. Или удиви, или подсмейся над предыдущей сценкой, или выверни ситуацию наизнанку – в общем, покажи, что умеешь! Как сегодня проходят рэперские бэтлы – «Ну, и что ты на это скажешь?» Ответишь скучно, в том же ключе – ты проиграл!

И вот – Керай задумывается. Глухая харчевня в горах, видимо, в ней кто-то пытается есть, какие-то путники…

Интрига, однако! А третьему-то, Бонтё, нужно всю сценку ещё куда-нибудь повернуть… Что бы такого нового разглядеть в этой темноте?

И теперь – снова первый, и он должен этот сюжет закончить. Басё выстреливает – двумя строками, но в яблочко:

Она испугалась? Что между ними произошло? Увидев у парня длинный кинжал, женщина, испугавшись, роняет фонарь?

Здесь могут угадываться и эротические элементы, и темнота, в которой вокруг никого, горная бедная деревушка. Думай что угодно, очень много эмоций переплетено, когда остаётся за кадром недосказанность ситуации, которую на ходу сочинили трое поэтов… Не знаю, читал ли это Альфред Хичкок, но уверен, ему бы понравилось.

И это ещё – самая короткая из возможных цепочек-рэнга. В самых длинных вариантах бывало, что турниры продолжались по нескольку дней, когда в «цепочке» создавалось до тысячи звеньев!

Нидзё Ёсимото, японский поэт и теоретик, писал о рэнга так:

Итак, мы возвращаемся к тому, что все эти танка, хайку, хокку – очень времясберегающее искусство. Потому что в них схватывается миг. И теперь я постараюсь перечислить наиболее практические советы, как лучше писать хайку на русском языке – для тех, кого этот жанр «зацепил».

Не стоит бояться, что вы не знаете японского. Как показала мировая практика, по крайне мере, последней сотни лет, и танка, и хайку – жанры действительно интернациональные. И если изучить каноны, которым в них нужно следовать, для вас не будет преград, – технически вы сможете сочинять хорошие танка хоть на языке племени маори. Другое дело – насколько глубоко вы способны вглядеться в окружающий мир…

Из всех известных ценителей хайку, не знающих японского языка, глубже всех погрузился в этот вопрос мой питерский и московский друг и товарищ, поэт и писатель Алексей Андреев. Он настолько истый поклонник этого искусства, что вот уже лет 30 ведёт и по сети, и вживую огромную просветительскую работу в этом ключе, продолжая и развивая традиции хайку в русском языке.

И вот у него в писательском архиве есть такая программная, базовая статья – «Что такое хайку?», можете с большой пользой ознакомиться с ней в интернете. Там он приводит роскошную, на мой взгляд, метафору: что происходит с нами, когда мы читаем хайку.

Андреев называет это «эффектом недостроенного моста»:

Вот эта метафора недостроенного моста очень перекликается с тем, что у нас в начале XX в. происходило с имажинистами, футуристами, символистами нашими, серебряный век тогда ещё пошёл – но они уже научились работать с таким понятием, как недосказанность, суггестивность.

Вот эта самая суггестивность – она вообще в японской культуре важна. В искусстве недосказанности, по сути, и заключается знаменитая японская супервежливость. Описывать которую, конечно, можно по-разному, но прежде всего – она вся построена на намёках. Не задень словом, намекни, но не «забивай гвозди» в голову собеседника – это стремление и в японской поэзии очень сильно́. Она же, недосказанность, и создаёт основу Тайны, загадки, интриги. Культура тайны – вот что отличает и хайку от остальных, более привычных нам поэтических жанров. Ведь самое священное не называется, как известно, в любых религиях мира. Мало кто задумывается, что слово «святиться» в молитве «Отче наш» означает «оставаться не названным». А в том же Исламе Пророка даже и рисовать нельзя… Хороший поэт никогда не ткнёт пальцем в самое главное, что хочет сказать, никогда не назовёт это конкретным словом. Сей принцип, согласитесь, вполне логичен и убедителен не только в поэзии. Но с большим тактом и чувством соблюдается в японских «коротких песнях» – та́н-ка́ (短歌):

Это пятистишие написал Исикава Такубоку уже в конце XIX века. Вообще, технически Исикава считается одним из корифеев именно современной танка, но по эстетике, по отношению к ностальгии, боли, страданию, я бы, скорее, назвал его ярко выраженным символистом.

Вот и Алексей Андреев, давая советы, как писать хайку, считает дурным тоном называть своё чувство. «Забудьте о словах «мне плохо, мне больно, мне грустно», – рекомендует он. – Создайте ощущение боли, ощущение грусти. Только тогда вы и выполните свою работу»…

Просто заявив на весь мир: «ах, мне грустно!» – ты ещё ничего не создал, просто информацию сообщил. Ну да, тебе человеку грустно, поняли все вокруг. И что? Где поэзия-то? Никакого искусства, никакой красоты в этом нет!

Ещё одно стихотворение Исикавы – очень показательный пример. Тут нам и хайку, и танка одновременно, разломить пятистишие надвое здесь не составит труда: первые три строки (хокку!) будто являют собой отдельный фотографический снимок:

Уже законченная, да ещё и динамическая картина, не правда ли? Но в формате танка это продолжается дальше – и заканчивается вопросом:

Так написал человек, который несколько лет угасал от туберкулёза, не зная, когда он умрёт. Могу ошибаться, но, по-моему, именно кисти Исикавы Такубоку принадлежат самые грустные и трагичные танка чуть ли не за всю историю этого жанра.

Как я уже отмечал, всегда очень забавно сравнивать, как одно и то же стихотворение переводят разные люди.

Вот Бреславец Татьяна Иосифовна, мой учитель, мой сенсэй непосредственно по древней японской литературе в дальневосточном университете. Я писал у неё диплом по японским символистам начала ХХ в., хотя сама она – теоретик и переводчик именно древней, классической поэзии ва́ка. Того же Мураками традиционно не принимает на дух – как, впрочем, и почти вся наша советская школа японистов. Но пятёрку мне поставила, всё-таки диплом тот получился весьма интересный.

И вот несколько известных переводов Басё.

Алексей Андреев:

Вот – перевод Веры Марковой:

Вот – Татьяны Григорьевой:

А вот – сам Николай Иосифович Конрад, наш японист-патриарх, «апостол и апофеоз»:

И так далее, это ещё признанные мэтры переводили. А сколько ещё попыток можно найти в интернете – отдельная ярмарка споров, мнений, эмоций и тщеславий…

Так что же именно мы там видим, когда читаем это по-японски? Вглядимся внимательно во все эти 5–7—5:

Фуру – старый, икэ – пруд, я – о! (восклицание);

Кавадзу тобикому – лягушка впрыгивает;

Мидзу-но ото – звук воды.

Это я перевёл совершенно буквально, словно какой-нибудь «гугль-транслейт».

Смотрим сразу на последнюю строку – «Звук воды». Никакого тебе «слышен», никакого «в тишине». У Бреславец, пожалуй, точнее всего. Единственное отступление – «прыгнуЛА». Прошедшего времени здесь нет, всё совершенно нейтрально – прыгаЕТ (причём именно внутрь).

Лично я бы вместо «прыгает» поставил «сигает» – так оно вроде и ритмичней, и стремительней. Хотя меня могут упрекнуть в излишней, вульгарной «разговорности», ну да ладно.

Но что делать с последней строкой?

Один из лучших вариантов предложил Аллен Гинсберг, который решил: Да просто «бултых» – и всё!

Одним словом схвачены и пространство, и время, и звук. Чем проще, тем идеальнее. По инерции, по привычке всё дообъяснять от себя, мы «наворачиваем красоты»… А надо ли? Может, просто отсечь всё лишнее, вот и будет нам «Мыслитель» Родена?

Но вот какие две особенности стоит учитывать, чтобы даже на русском у таких стихов соблюдался канон: Киго и Кирэ́дзи.

Киго́ (季語) – это сезонное слово, оно должно присутствовать так или иначе. Слово – или словосочетание, дающее понять в какое время года происходит действие. Эти рэнга-турниры могли продолжаться очень долго – и в переписках, в том числе. Один такой турнир мог длиться целый год! И по тому, как менялись описание сезонные слова, – когда цветёт глициния, когда улетают журавли, когда в полях сжигают прошлогоднюю траву и так далее, – можно было понять, какое на дворе время года, а то и месяц.

И второе понятие, Кирэ́дзи (切れ字). Само слово происходит от глагола «киру» – резать, обрывать. Так вот, кирэдзи – это логический обрыв, вовремя оборванная строка, в которой чувство, я бы сказал, проявляется «обнажённым на взлёте». Слово-другое – и пауза, после которой продолжение, но уже с другой стороны, о другом, неожиданный поворот темы или эмоции. Как кульбит в танце – умение резко развернуться в полёте и приземлиться в новой позе, на другой ноге и т. п. Раз уж бултых, так и правда бултых!

Создать такой танец в воображении – большое искусство. Вот что пишет о кирэдзи Николай Леви в статье «Русские хайку»:

Вот, например, яркое кирэдзи от Ки-но Цураюки (перевод Александра Долина):

Судить, насколько это получилось легко, что и как можно было бы подправить – всегда очень непросто. Но один из вернейших критериев, как с пресловутым «бултых», – лаконичность. Хорошо бы вложить в одно-два слова слово как можно больше смысла и эмоции, времени и пространства – так, чтобы никакие лишние слова были уже не нужны. Тогда и наступит Озарение.

Если заглянуть в биографию Мацуо Басё, можно сразу отметить, что он был сыном небогатого самурая – и стал бродячим философом-буддистом. Причём – именно дзэн-буддистом. Именно дзэнское моментальное просветление, или Озарение – это, можно сказать, и цель, и эстетическая основа всей поэзии хайку.

Больше половины жизни странствовал, и в пути сочинял стихи обо всём, что видел. Родился он в префектуре Ига, знаменитой своими ниндзя. Когда-то я ездил туда к своему японскому другу отмечать Новый год. И меня водили смотреть там замки ниндзя, все эти музеи средневекового шпионажа и прочие памятники междоусобных войн. И как-то особенно символично посреди всего этого батального ужаса сохранился домик Басё, где он жил в юности, а потом возвращался туда то и дело между своими путешествиями. Там вокруг очень много полей, гор невысоких, по которым можно спокойно гулять. И все его знаменитые путевые заметки, несколько отдельных сборников, – это гениальный портрет состояния мозга человека в пути.

Всего Басё оставил после себя семь антологий.

Но самое знаменитое его трёхстишие – «Ворон» – все мы где-нибудь хоть раз, да встречали. Тем интереснее будет разобрать его по косточкам. По-японски оно звучит так:

БУКВАЛЬНО: «На увядшей ветке / Ворона застыла / Осени закат».

Самый известный перевод:

Этот, самый первый и самый популярный из переводов принадлежит неизвестно кому, хотя часто его по ошибке приписывают Константину Бальмо́нту (1867–1942). Однако сам Бальмонт японского толком не знал – по его же признанию, к этому языку он лишь прикасался – «но, к сожалению, слишком поверхностно», и лишь иногда «баловался с подстрочниками». Тем не менее, он собирал из японской поэзии всё что мог – и публиковал в своём литературном журнале. При публикации именно этой версии «Ворона» не было указано имени переводчика, и вполне вероятно, что перевод выполнил некий таинственный инкогнито.

А случилось это в начале ХХ в. – когда в мысли и души читающих людей всего мира активно входило творчество Эдгара Аллана По. Чью готическую поэму «Ворон» (заметим: “Rаven”, а не “Crow”!) тот же Бальмонт перевёл ещё в 1894 г. Вот и в переводе хайку Басё тоже фигурирует именно «ворон», а не «ворона». А ведь это птица даже биологически другого вида! Из нескольких вариантов этого стихотворения, которые вы можете найти в сети, «вороном» его называет примерно половина переводчиков. Кто-то решил, что «так оно мистичнее», а кто-то просто по инерции, потому что бальмонтовский ворон уже впился в наше сознание, и вроде бы уже никуда от него не денешься. А о том, что это может быть просто ворона, привычная птица с другими образом и повадками, многие даже и не задумываются…

Видите, что происходит с этими хайку? Каждый переводчик волей-неволей вносит в оригинал свою персональную эстетику, заполняет собой. Десять человек переводит одно и то же, даже зная прекрасно японский язык, – и каждый уводит куда-то в свои персональные миры… Вот это, пожалуй, и есть – чудо поэзии хайку.

Вот и этот перевод по ощущению – чисто бальмо́нтовский: тут нам и ворон вместо вороны, и на «мёртвой» ветке, заметим, а не на просто «сухой». Тут нам и чёрный цвет, которого в оригинале не указано – словно «Чёрный Человек», который в стихах у Бальмонта вечно между строк гуляет. Вся эта символистская эстетика, весь этот «бальмо́нт-нуа́р» проступает, как на ладони.

Да и насчёт «осеннего вечера» – вопрос остаётся открытым. Ибо в оригинале у Басё – «осени закат», то есть кончается сама осень, вся целиком, а не отдельно взятый осенний день…

Вот такие метаморфозы переводов.

Попробуйте сами. Может, у вас получится уже совсем не «бальмо́нтово», а как-то совсем по-другому?

В целом же, говоря о хайку, мы вспоминаем навскидку три великих имени: Ки-но Цураюки, Мацуо Басё и Кобаяси Исса. Это – столпы хайку, жившие в разные эпохи, и поэзия каждого пробуждает в нас свои неповторимые эмоции, мысли и состояния.

Кобаяси Исса (小林一茶、 1763–1828 гг.) – это и есть третий столп. Cын бедного фермера, в 13 лет он уехал на заработки в Э́до, нынешний Токио. Так и не разбогатев, в 25 лет начал изучать поэзию под руководством извесных столичных сенсэев. Стал профессиональным поэтом, бродил по разным провинциям, зарабатывая на жизнь сочинением хайку. То есть люди стихи читали, им за это деньги платили, кормили и так далее. Вот так относились к этому творчеству даже на уровне деревень, городов. Заодно он учил их грамоте, останавливаясь, нёс на себе некий культурный багаж. «Бродячий сэнсэй пришёл!» А он и новости о других городах расскажет, и стихи почитает, и новыми сказками для детей поделится. А если надо, то и покойника отпоёт или молитву за что-нибудь важное прочитает. В общем, для своего времени это был колоссально эрудированный человек. Этот пытливый ум привлекал не только простых селян-горожан. В итоге очередного такого путешествия его нанял просвещённый феодал, чтобы он образовывал его детей. За всю свою жизнь, как мы уже говорили, он создал более 20 000 хокку.

Визитная карточка Иссы – это, конечно, его знаменитая «Улитка». Заглянем же «под её панцирь» и посмотрим, из чего она состоит.

Оригинал звучит так:

И вот, пожалуй, самый известный перевод – Веры Марковой:

Впервые я прочёл это школьником, когда никакого японского ещё не знал. Сборник древней японской поэзии стоял дома на полке, родители увлекались. И я, признаться, не понял, точнее – не ощутил: а где и на чём тут акценты? И лишь когда начал японский учить, кое-что для меня проступило, как силуэты смысла из вулканического тумана.

Катацуму́ри – улитка. Без вариантов, и тут комментировать особо нечего.

Соро́-соро́ – «потихоньку-полегоньку». Это и о скорости, и о поступательном движении. Сам этот повтор, как и у нас – шажочек за шажочком, step by step. Но – медленно, не спеша и не суетясь. Такое вот японское ономатопоэтическое выражение.

А вот глагол ноборэ́ – это уже резкий приказ. «Взбирайся! Взмывай!» Сразу после «медленного» соро-соро звучит очень контрастно и неожиданно. «Тихонько-тихонько – а ну-ка, взмывай!» Или даже нечто вроде понукания лошади: «Ну же, ну же – давай, милая!»

Конечно, если посидеть-подумать – наверняка у каждого придумается что-нибудь ещё и перевести это по-другому. Но ведь и к Марковой тоже особо не придраться – буквально-то она всё перевела! Модуль стиха восстановлен. Как же теперь вдохнуть в него ещё и душу? Вот вопрос… Но идём дальше.

На японский слух – звучит весьма загадочно. Тут, вообще, сразу следует оговориться: «Фудзияма» в Японии не говорит никто. Правильно – либо Фудзисан, либо просто Фудзи. Да, в принципе иероглиф «гора» читается либо «сан», либо «яма», но – не в этом случае. Так когда-то прочёл кто-то неграмотный, да так и увёз это с собой в какую-нибудь Португалию, откуда этим ложным названием заразился весь западный мир.

Мало того, это китайское чтение «сан» – омоним уважительного суффикса «господин». Отчего прочтение «Фудзи-сан» воспринимается ещё и как «господин Фудзи», то есть гораздо учтивей – и даже, что важно, патриотичнее.

При этом – именно «господин», а не «госпожа». Во многих японских фольклорных легендах и преданиях Фудзи выступает как некий старец или самурай, седовласый путник, который присел отдохнуть – да так и застыл, задумавшись о вечных вещах. Поэтому и я в своих переводах всегда склоняю Фудзи в мужском роде: «старый Фудзи», «вечерний Фудзи» и так далее.

То есть, подчеркиваем: «Фудзияма» говорить нельзя, это смешанное японо-китайское чтение, которое режет японцу ухо.

А вот «Фудзи-но-яма» – так сказать можно, хотя и звучит непривычно. Потому что притяжательная частица «-но» – это как английский апостроф «‘s». Что-то чему-то принадлежит. Чья-то гора. Гора кого-то по имени Фудзи… Кого же?

Или речь о духе горы? Так, может, пока эта улитка ползёт, она разговаривает с Духом горы Фудзи? И как раз он-то ей и советует – «Ну, милая, давай ещё поднажми»?

И, конечно, последняя строка – это указанная цель, достижение Вершины. До которой она, конечно, взбирается по-улиточьи. Но с точки зрения горы, в масштабе тысячи лет – это же всё равно что взмывает! И как раз здесь, в последней строке, Вере Николаевне стоит отдельно поаплодировать: этот «медленный взлёт» ей решительно удался.

Интересная, особая связь с этим трёхстишием у нас получилась через братьев Стругацких. Их роман «Улитка на склоне», в котором это трёхстишие выступает эпиграфом, в переводе на японский так и называется: «Соро́-соро́ ноборэ́, катацумури». То есть – «Взмывай потихоньку, улитка!»

Вот такой получился литературный бумеранг… Будто эхо нашего голоса отразилось от склонов седого Фудзи.

Итак, чтобы написать хорошее хайку по-русски:

1. Будьте предельно кратки, это я уже объяснил на примере «бултых».

2. Забудьте любые «как», «будто», «словно», «вроде», любые уподобления из цикла “it’s like” – все эти «костыли» в настоящей поэзии не работают, а в хайку и подавно.

3. Забудьте о названиях ваших чувств – «мне плохо, мне грустно, мне тяжело». Создавайте эмоцию, но не называйте её.

4. Находите небанальное киго́ – «сезонное слово». И хотя в последнее время это сезонное слово начало гулять из начала в конец строфы, а то и вовсе исчезать, – больше половины сочинителей нынешних танка и хайку всё-таки этот канон соблюдают. Другие, впрочем, уже обходятся без киго, находят что-то взамен. Но если вы придумаете новое, не заезженное веками киго – это всегда интересно, так что дерзайте.

5. Если вы пишете по-русски – постарайтесь обойтись без японских слов, не спекулируйте на Японии. Создавайте свои образы, иначе это звучит фальшиво и никем всерьёз не воспримется. Пример дурного хайку (взято навскидку из интернета):

No further comments, как сказали бы англичане.

Из отличных же примеров хайку, сочинённых на русском, с удовольствием приведу трёхстишие Вячеслава Васильева (ученика А. Андреева, кстати говоря):

Смотрите, сколько слоёв:

Бабье лето – очень небанальное «сезонное слово». Плюс – косвенная отсылка к женской, любовно-романтической теме (а то и к даме определенного возраста).

Над уличным проповедником – то есть это монах, который без женщин живёт, в своей жизни обходится как-то, да только зачем? Детям это смешно…

Смеются дети – которые рождаются от тётенек и дяденек. Смотрите, сколько тем и намёков пересекается, перетекает из одного в другое. Мне кажется, такому русскому трёхстишию японцы похлопают с удовольствием!

Если удачно переведут, разумеется.

Какой сегодня представляют на Западе японскую женщину?

В целом, имиджа у неё как минимум два. Причём – диаметрально противоположных.

В глазах человека образованного, знакомого хотя бы с основными образцами классической японской культуры, японская женщина – это, прежде всего, хранительница очага, внимательная жена и заботливая мать.

А в глазах, скажем так, человека, воспитанного на штампах поп-культуры, японская женщина куда больше ассоциируется с тем, что принято называть «гейша», – явлением, которое на Западе зачастую трактуют весьма ошибочно, очень часто задевая этим самих же японцев.

Впрочем, обе эти крайние трактовки сходятся в одном: для западного человека японская женщина – некая молчаливая овечка, лишенная в обществе голоса и многих прав, обычных для японцев-мужчин.

Насколько корректен такой образ в сравнении с реальностью? И было ли так всегда?

Взгляд в японскую историю показывает: нет, так было не всегда. И вообще всё далеко не так просто. Как у всякого клише, у этого образа есть как своя предыстория, так и обратная, «зазеркальная» сторона.

Начнем с того, что в Древней Японии женщина обладала гордым и весьма высоким статусом. Даже главное японское божество, Аматэрасу, управляющая всеми остальными божествами, – женщина, в отличие от западных верховных богов вроде Зевса, Осириса или Одина. Ибо в древности японцы искренне полагали, что именно женщины наделены особой, сверхъестественной силой, позволяющей людям общаться с небожителями.

Мало того: древняя японская история насчитывает более десятка императриц, которые реально и подолгу управляли страной. Так, женщины-правители периодов Асука-Нара (VI–VIII вв.) создали в Японии целую государственную программу для превращения буддизма в официальную идеологию. Само строительство буддийских храмов в стране началось в 594 г. по приказу императрицы Суйко. Её же, кстати, называли еще и «верховной жрицей» за активную роль «посредника между богами и людьми».

Заметим: особенно активно Суйко пропагандировала «Сутру о Вималаки́рти». В этой сутре содержится один из важнейших для махаяны постулатов – о том, что женщина также способна достичь состояния Будды, не изменяя свой пол.

В этом смысле и в Индии, и в Китае I–II вв. приход Махаяны как «мирской» религии оказался, конечно, просто революционным. Ведь в раннем буддизме считалось, что женщина не способна войти в Нирвану из-за своей изначально греховной природы. Она могла добиться этого, только переродившись в теле мужчины! Теперь же, в Махаяне, было объявлено, что нет различия между сансарой и нирваной, а значит, не должно быть и разделения на «женское» и «мужское»…

В простонародной, крестьянской Японии вплоть до VIII в. фактически царил матриархат. Для добуддистских японцев-язычников повседневная жизнь подчинялась воле синтоистских духов-ка́ми. Эти духи не были однозначно ни добры, ни злы, относились к людям ровно так же, как те поступали с ними, и вопросы «гендерных статусов» населения практически никак не регулировались ни религией, ни идеологией.

Среди земледельцев, рыбаков и купцов, составлявших подавляющее большинство населения, женщины, трудясь наравне с мужчинами, считались равноправными членами общества и пользовались той же степенью свободы, включая вопросы любви и брака.

Что же случилось с независимой ролью японской женщины к средним векам?

С VIII в. в страну проникает буддизм – модное веяние для прослойки образованных горожан, которая чем дальше, тем больше «китаизировалась» и отдалялась от жизни простых крестьян. Буддийские монахи всё сильнее влияли на столичную власть. И в итоге это привело к расколу внутри правящей японской элиты, которой многие годы заправляли женщины-императрицы.

Первый удар по японскому матриархату был нанесен в период На́ра (710–794 гг.). Новая японская столица Хэйдзё-кё (平城京, нынешняя Нара) была основана в начале VIII в. – и стала первым японским городом, спроектированным по китайским стандартам. Её прототипом явился Чанъань (нынешний Сиань) – столица китайской империи Тан. Город напоминал по форме прямоугольник, разбитый на одинаковые кварталы наподобие шахматной доски, укреплённый толстыми высокими стенами. Населения Чанъаня в середине VIII в. составляло более 1 млн человек, что делало его крупнейшим городом тогдашнего мира.

Особенность той «китаизированной» эпохи – натурализация буддизма. Поначалу именно новомодный буддизм был объявлен «защитником государства», то есть определён как государственная религия. Императоры начали обращаться в буддизм и штудировать сутры, а буддийские монахи, отучившись в Китае, – занимать высокие должности в госаппарате.

Однако такой отход от традиционного, «родного» синтоизма нравился при дворе далеко не всем. И сильнее всего он не нравился военной аристократии во главе с кланом Фудзива́ра.

Противостояние между сторонниками и противниками «буддизации» назревало несколько десятилетий – пока не переросло в в открытый конфликт, спровоцированный императрицей Кокэн. Точнее, даже не столько ею, сколько её фаворитом – буддийским монахом Докё (700–772 гг.). После того, как Докё исцелил императрицу от тяжёлой болезни, она фактически полностью подчинилась его воле. Этим воспользовались влиятельные буддисты – и попытались, ни много ни мало, сделать Докё новым императором страны.

Но клан Фудзивара помешал перевороту. В итоге монаха сослали, императрицу отправили в монастырь, а совет министров наложил многовековой запрет на право женщин занимать престол японских монархов.

В результате этих гендерно-религиозных склок «эстетствующий» буддизм отошел на второй план. В законах тех лет, а также в первых исторических летописях Японии – «Ко́дзики» и «Нихонсёки» – именно синтоистские ритуалы и церемонии начали прописываться как общегосударственные. Главные буддийские божества стали наделяться свойствами синтоистских духов-ками, а мирную, «общенародную» до тех пор языческую религию Синто заковали в цепи новой государственной идеологии – конфуцианства.

Согласно Конфуцию, женщина по отношению к мужчине занимает «место инь по отношению к ян, как Земли по отношению к Небу». Ни о каком равноправии не может быть и речи. Мужчина формально – абсолютный глава дома. Добропорядочная женщина должна быть незаметной, как тень. Она должна на коленях вползать – и, пятясь, выходить из любой комнаты, где находятся мужчины. И даже мысль о том, чтобы пожаловаться, для неё недопустима. Конфуций писал: «О добродетельной женщине ничего не должно быть слышно за пределами дома». Наградой такой женщине было уважение родных, гарантии от обид и унижений, безупречная репутация и «идеальное партнёрство» через достижение гармонии между инь и ян.

Второй – и, пожалуй, сильнейший в японской истории удар по женским правам нанесло становление самурайства (武士, буси) в эпоху Хэйан (VIII–XIII вв.). До этого, в период Нара, действовала рекрутская система, при которой солдат набирали из большого числа крестьян со всех 60-ти с лишним провинций страны. Такая огромная армия нужна была для сдерживания потенциальной угрозы со стороны империи Тан.

Но к IX в. империя Тан ослабла. Япония усилила политику изоляции от внешнего мира, потребность в гигантской армии отпала. Внешний враг исчез – и профессиональные воины-мужчины стали основным классом, сгруппированным вокруг своих военачальников в разрозненных городах. Эти города начали враждовать между собой, и Япония погрузилась в мрачную эпоху затяжных междоусобных войн, не прекращавшихся вплоть до XVII вв. Военизированный «мачизм» стал главной особенностью атмосферы японского общества в целом.

Таким образом, всё японское Средневековье (вплоть до второй половины XIX в.!) жизненный уклад женщины любого сословия определялся конфуцианской этикой, которая предписывала ей «три вида покорности»: в молодости – отцу, в браке – мужу, в старости – детям.

Именно в среде самураев неравенство между мужчиной и женщиной проступало куда отчётливей, чем во всех остальных сословиях. Официальную жену выбирали по политическим соображениям, а вовсе не по велению сердца. Даже в канонах «воинского пути» Бусидо́ было чётко прописано, что к такому серьезному делу, как женитьба, нельзя относиться необдуманно, «просто по любви», а нужно «учитывать все обстоятельства».

Глава семьи (а тем более – родового клана) прежде всего заботился о сохранении семейной собственности, традиционной фамильной профессии, осуществлял контроль над всеми своими домочадцами. Отправлял культ предков и командовал своим клановым подразделением на войне. Его авторитет был непререкаем, в его решения не вмешивался даже сёгун. Ни счастливая личная жизнь, ни чувства вступающих в брак никого не интересовали и ничего не решали.

Для дочерей самураев не было школ – их воспитывали дома. И прежде всего учили тому, как вести домашнее хозяйство и «быть хорошими жёнами». Специально нанятые учителя обучали их грациозному исполнению традиционных ритуалов – аранжировке цветов, чайной церемонии, танцам, пению, игре на музыкальных инструментах. Они учились писать нестрогим японским стилем (а не уставными китайскими иероглифами), читать классические японские романы и стихи. На этом – всё. Никаким конкретным профессиям городских женщин не обучали, они оказались фактически изолированы от какого-либо практического участия в обществе. Не случайно один из самых классических терминов для понятия «жена» (奥さん о́ку-сан) буквально переводится как «та, что сидит в глубине дома», следит за порядком «изнутри» – и не показывается людям на глаза.

С укреплением самурайских доктрин семейная жизнь горожан скучнеет и замирает, превращаясь скорее в нудное выполнение обязанностей, нежели в источник радости, вдохновения и любви. Практически любая женитьба превращалась в скучный союз породнившихся семей, но не самих молодожёнов.

И романтические отношения, не находя почвы в браке, распустились пышным цветом в городских «веселых кварталах», чайных домиках и апартаментах элитных куртизанок. Такого разгула фривольно-запретной любви не ведал даже Китай! Средневековый японский город, особенно к ночи, превращается в клоаку разгульной жизни и плотских утех. Чтобы хоть как-то контролировать ситуацию, в 1617 г. сёгунат Токугава выпускает приказ, запрещающий проституцию вне специально огороженных кварталов. И уже в новой столице Э́до (будущем Токио) одним из популярнейших центров ночных развлечений становится «квартал красных фонарей» Ёсива́ра.

К началу XVIII в. квартал Ёсивара стал домом для нескольких тысяч служительниц «развлекательной» сферы услуг. Почти две тысячи из них работали официально зарегистрированными проститутками. Родители из бедствовавших семей нередко продавали в бордели своих дочерей в возрасте от 7 до 12 лет. Если девочкам везло, они становились ученицами куртизанок высшего ранга. Завершив обучение и повзрослев физически, они сами становилась куртизанками. Как правило, бордели заключали с ними долгосрочный контракт на 5–10 лет. Но огромные долги зачастую удерживали женщин в публичном доме всю жизнь.

Единственным законным способом покинуть Ёсивару досрочно был чей-нибудь выкуп. Богатый покровитель выплачивал борделю остаток контракта со своей фавориткой – и дальше содержал её сам в качестве жены или наложницы.

Впрочем, если «бизнес» у женщины шёл успешно, она могла выкупить себя и сама. Хотя такое, увы, происходило не часто. Многие проститутки умирали до окончания срока договора от венерических болезней или неудачных абортов. Многие отрабатывали контракт до конца, а потом выходили замуж за клиента, находили другие занятия (в том числе, другие формы проституции) или возвращались в свои семьи. Авансовые платежи, полученные их родителями при заключении контракта, могли откладываться для будущей оплаты её приданого, поскольку браки с бывшими проститутками вовсе не считались зазорными.

Как и в подобных кварталах других больших городов, в Ёсиваре не было строгого разделения на социальные классы. Простолюдина с деньгами обслуживали так же, как и самурая. Хотя мораль Бусидо не одобряла посещение борделей вояками, те заглядывали туда постоянно. Единственное, что от них требовалось – оставить своё оружие у ворот.

Уже к середине XVIII в. квартал Ёсивара стал процветающим коммерческим районом. По традиции, проститутки должны были носить только простые синие одежды, но это правило соблюдалось редко. Как гейши, так и куртизанки носили красочные кимоно из шёлка, стильные дорогие аксессуары, замысловатые украшения для волос – и фактически выступали законодателями мод для всей остальной Японии. А поскольку мода в городе постоянно менялась, спрос на купцов, ткачей, портных и прочих ремесленников рос как на дрожжах.

Увеселительный бизнес Ёсивары кормил представителей самых разных профессий: уличных комедиантов, танцоров, актёров Кабуки, чайных девушек, художников, профессиональных куртизанок и образованных гейш, не говоря уже о преподавательницах искусств, которые обучали гейш. В отличие от «жрицы любви», образцовая гейша (芸者, «человек искусства») занималась исключительно организацией и культурным оформлением светских раутов и приёмов; интимные же контакты с клиентами для нее были запрещены.

В итоге кварталы, подобные Ёсиваре, породили в городской среде целые волны развития самых различных искусств, включая гравюры укиё-э и знаменитый театр Кабуки, основателем которого, как ни удивительно, также является женщина.

В том же 1603 г., когда к власти приходит сёгунат Токугава, никому не известная дочь кузнеца, храмовая танцовщица Окуни приезжает в Киото и начинает исполнять ритуальные буддийские танцы на шумных улицах древней столицы. Её красота и грация приносят ей громкую славу, толпы поклонников и покровительство феодальных князей. Выступления труппы Окуни становятся всё более светскими. Игра на народных инструментах, традиционные танцы, народные баллады, стихотворные импровизации, пантомима, комические куплеты на злобу дня – всё это объединяется в самостоятельное шоу под названием «театр Кабуки» (歌舞伎, «искусство пения и танца»), в котором выступают молодые танцовщицы. Театр активно гастролирует, выступает в О́саке и Э́до (нынешнем Токио). Новый вид искусства быстро распространятся по разным провинциям, вызывая множество подражаний. Сама Окуни в 1604 г. строит собственную театральную площадку на территории синтоистского храма Кита́но. В её репертуаре появляются в том числе и мужские роли.

Но несмотря на оглушительный успех нового театра, самурайская власть относилась к нему настороженно. Хотя Окуни-сан снискала покровительство самого Хидэя́су, сына великого сёгуна Токуга́вы, и стала дамой высшего света, репутация созданного ею театра воспринималась в высшем свете неоднозначно. Многие актрисы и актёры, выходцы из низших, презираемых сословий, вели слишком свободный, фривольный образ жизни, за что постоянно обвинялись городскими моралистами в безнравственности и распутстве. Популярность Кабуки в Эдо приводила к тому, что самураи до безумия влюблялись в танцовщиц и устраивали дуэльные поединки, дабы завоевать их симпатии.

Решив, что вольный стиль жизни и независимое поведение актрис пагубно влияет на общественную нравственность, правительство Токугавы издало целый ряд декретов, запрещающих появление женщин на сцене. Так, указ 1608 г. допускал выступления Кабуки только на городских окраинах, где его «тлетворное влияние» сказывалось бы на обществе меньше всего. Несколько придворных дам, которые завели романы с красивыми актёрами Кабуки, были отправлены в изгнание. А в 1626 г. на представлении в пригороде Эдо театр оказался настолько переполнен, что публика передралась, беспорядки выплеснулись на улицу, и шоу было с огромным скандалом остановлено.

Подобные случаи происходили всё чаще – пока, наконец, в 1629 г. указом третий сёгун Иэми́цу не издал особый указ, запрещавший любые представления с участием женщин. Театр О́нна-Кабу́ки (женский театр Кабуки) был уничтожен. Его место занял Вакасю́-Кабуки (мужской театр), в котором любые роли играли только мальчики и молодые люди. Так профессия «оннага́та» – мужчин, исполняющих женские роли – стала совершенно необходимой и сохранилась до наших дней.

В целом, судьба театра Кабуки – прекрасный пример того, как военизированное, «мачистское» общество упорно и целенаправленно выдавливало японских женщин из светской жизни.

Вообще, роль, которую сыграл в истории Японии клан Токуѓава, до сих пор вызывает множество споров. Да, первый Великий Сёгун Токуга́ва Иэя́су (1543–1616 гг.) объединил разрозненную страну и прекратил междоусобные войны. Но тут же под страхом смертной казни запретил иностранцам въезжать в страну, а японцам выезжать за ее пределы! И Япония на целых два века превратилась в «консервную банку» – замкнутый мир почти без каких-либо входа и выхода. В результате политики самоизоляции (鎖国 сако́ку, букв. «государство в цепях») страна оказалась за железным занавесом: практически все средние века она не вела почти никакой торговли и никак не общалась с другими странами (редкое исключение – Китай и Голландия).

Железной рукой Великого Сёгуна император был фактически отстранен от власти, а всё общество жёстко разделилось на четыре сословия: самураев, крестьян, ремесленников и купцов. Выше этих сословий были только представители власти – придворные вельможи и священнослужители, а ниже – бесправные парии. Больше всего прав над окружающими получали охранники власти – воины-самураи. Все остальные сословия оставались фактически бесправны, а крестьяне в деревнях, в отличие от городских мастеровых и купцов, ещё и бедны. И в каждом из этих сословий самыми бессильными, безголосыми и безликими неизменно оставались женщины.

Разумеется, жёны феодалов-даймё, самураев и зажиточных купцов могли позволить себе не заниматься домашним хозяйством, тогда как жёны крестьян проводили за тяжелой физической работой всю жизнь. Но как над теми, так и над другими с рожденья до смерти нависали постулаты конфуцианской морали, которая обязывала их всегда и всюду подчиняться отцу, мужу или сыну.

В эпоху сёгунов Токугава, с окончанием междоусобных войн, в Японии начали активно развиваться внутренняя торговля и ремёсла. Поистине филигранных высот достигла техника деревянной гравюры – ксилографии укиё-э, благодаря которой мы сегодня можем почти «воочию» отслеживать жизнь позднего японского средневековья – как в пейзажной графике, так и в портретах, что мы ещё проследим в отдельных главах чуть ниже.

Но помимо «чистого искусства», был у деревянных гравюр еще один уникальный способ применения, благодаря которому мы можем очень детально познакомиться с основными линиями судеб японских женщин XVII–XIX в. Поскольку техникой «укиё-э» оформляли сверхпопулярную для того времени настольную игру под названием «сугоро́ку».

Сугороку (雙六) – это игра в кости с передвижными фишками (нечто среднее между лото и «Монополией»). Саму игру изобрели в Китае в эпоху Троецарствия, а в Японию её первые образцы доставили по Шёлковому пути ещё в VII веке. Однако именно с развитием ксилографии (читай: тиражирования) эта игра получила всенародное признание и популярность уже в средние века.

Игральная доска для сугороку внешне напоминает поле, поделенное на множество прямоугольных частей с различными изображениями. Каждая часть поля – своеобразный шаг на пути к конечной цели. Игроки движутся по этому полю согласно числам, выпавшим на костях.

Уже к концу XVII в. в игре наметилось несколько жанров: путешествие (игроку предлагалось посетить на игральной доске знаменитые места Японии), театральный, исторический и другие. Но отдельной популярностью до сих пор пользуются игры, посвященные жизни японских женщин.

Одну из первых японских сугороку для женщин разработал знаменитый философ конфуцианства Кайба́ра Эккэ́н (1630–1714 гг.). Поскольку уровень образования японских дам оставался крайне скудным, главные истины, которые играющим следовало усвоить в такой игре – так называемые «три покорности женщины»: обязанность повиноваться своему отцу в девичестве, мужу в браке и сыну – на старости лет.

Одной из самых «эстетских» женских сугороку стала игра «Цвет целомудрия нашей страны: мудрые и верные жены». Разработал её легендарный художник и мастер ксилографии Кэйса́й Эйсэ́н (1790–1848 гг.) по мотивам судеб выдающихся женщин Японии, в том числе и знаменитой писательницы и придворной дамы Мураса́ки Сикибу́. Игральную доску он украсил изображениями известных женщин в разных жизненных ситуациях. По замыслу создателя игры, героини японской истории должны были привить дамам, играющим в сугороку, воспитанность и благочестие.

Но, пожалуй, одной из самых показательных в нашем контексте можно назвать игру «Женская дорога в жизни», которую уже в начале XIX в. разработал знаменитый график и книжный иллюстратор Утага́ва Куниса́да (он же – Тоёкуни III, 1786–1865 гг.). В ней доска делится на 28 частей, 27 из которых представляют из себя погрудные женские портреты.

В ней расписаны практически все основные социальные роли женщины позднего японского Средневековья, среди которых в стартовой части игры можно увидеть маленькую девочку, затем – юную кокетку, невесту, старшую и младшую жену (или наложницу) мужчины-аристократа, потом – ворчливую жену средних лет, свекровь, а уже в финале – престарелую женщину.

Однако процесс игры мог увести играющую даму и другой дорожкой – например, к карьере прислужницы. Градация женщин-слуг здесь представлена следующим образом: няня, служанка, экономка, служанка благородных кровей, прислуживающая даймё или сёгуну. Не обделялись вниманием и жительницы веселых кварталов. У таких женщин также имелась своя иерархия: любовница, куртизанка высшего ранга, хозяйка борделя, прислужница куртизанки и уличная (нелегальная) проститутка. По самой этой градации видно, сколь ветвист был путь японской куртизанки. С возрастом из преуспевающей «жрицы любви» она легко могла превратиться в дешевую уличную проститутку и влачить очень жалкое существование.

Была в той игре и третья группа женских ролей – профессиональная. Здесь играющая могла стать учительницей частной начальной школы, иглотерапевтом, повивальной бабкой, продавщицей крахмала, официанткой в чайной, швеей, артисткой или слепой уличной певицей. Следуя тому, как выпадут кости, наложница могла перейти в разряд куртизанки высшего ранга, стать женой аристократа, актрисой и престарелой дамой. Молодая девушка могла стать невестой, наложницей, остаться одинокой либо выйти замуж за аристократа. Служанка могла перейти в разряд няни, прислуги в знатной семье, экономки, уличной проститутки и даже выйти замуж за аристократа. Швея имела перспективу стать уличной проституткой, продавщицей крахмала, хозяйкой борделя, свекровью и ворчливой женой. Учительница легко превращалась в терапевта, служанку в доме знатных людей, хозяйку борделя, одинокую незамужнюю женщину или невесту.

Куда менее перспективной была судьба прислужницы куртизанки – она могла стать слепой уличной певицей, проституткой низшего ранга, служанкой, ворчливой женой или экономкой. Еще обреченней представлялась судьба уличной проститутки – та могла стать только слепой уличной певицей, повивальной бабкой, няней, продавщицей крахмала или ворчливой женой. Что же до куртизанки высшего ранга, ее также могли ждать разочарования – она легко переходила в состояние уличной проститутки, наложницы, но могла выйти замуж за аристократа. Впрочем, жены аристократов также не были застрахованы от превратностей судьбы: они могли стать уличными проститутками, свекровями, торговками крахмалом, учительницами, незамужними женщинами и престарелыми дамами.

Но так или иначе – именно «престарелой дамой» необходимо было стать, чтобы выиграть. Положение «дамы на покое» действительно являлось высшим для женщины любого сословия. В преклонном возрасте женщина становилась авторитетным членом семьи, лишалась своих семейных обязанностей и находилась на обеспечении у главы семьи – своего сына или зятя. В конце такой жизни женщина становилась по-настоящему свободной, имела собственные денежные средства и могла распоряжаться своей судьбой.

И лишь у одной из всех перечисленных социальных ролей не было выхода. Это роль слепой уличной певицы. Попав на клетку с портретом этой женщины, игроку приходилось начинать игру сначала, да при этом ещё и заплатить за лечение.

Таким образом, круг ролей у женщины эпохи Токугава был крайне ограничен, а судьба её непредсказуема. Начав жизнь молодой девушкой, она легко могла попасть в веселый квартал (куда ее могли продать за долги родители), сделать там блестящую карьеру куртизанки и достигнуть высшего ранга. Далее, при выдающихся данных, она могла выйти замуж за аристократа, богатого и искренне влюбленного, или же, благодаря сноровке и уму, превратиться в хозяйку борделя. Но так же легко, не найдя богатого жениха, который заплатил бы за нее выкуп, она могла стать никому не нужной старухой или уличной проституткой и сменить шикарные наряды на лохмотья. На подобного рода «жриц любви» сёгунат устраивал регулярные облавы, поскольку такая деятельность считалась нелегальной, в отличие от труда зарегистрированных куртизанок. Пойманных на уличной проституции избивали палками или плетьми, и это наказание нередко заканчивалось смертью.

Относительно стабильным выглядело положение женщин-профессионалок, занятых в сфере обслуживания. Служанками часто становились уже в детстве. Нередко девочку отдавали служить в богатую семью в надежде, что она понравится хозяину, тот возьмет ее в жены, и тогда ее будущее будет обеспечено.

Даже если до женитьбы не доходило, она продолжала работать и имела возможность карьерного роста. В эпоху Токугава работа прислуги оплачивалась и осуществлялась по кратко- или долгосрочному контракту. Две трети женщин-прислуг имели долгосрочные контракты, что помогало им «держаться на плаву» большую часть жизни.

Но почти все вышеперечисленные профессии были уделом жительниц городов. Куда более рутинно и уныло протекала жизнь в деревнях. Сельской женщине было суждено выйти замуж, помогать во всём мужу и слушаться свекрови, которая перекладывала все свои обязанности на невестку. Ей оставалось только ждать, когда женится её старший сын, чтобы самой наконец насладиться «легкой» жизнью свекрови. В целом же сельская женщина находилась в положении существа второго сорта, не сказать – домашнего скота. В некоторых провинциях (например, Симаба́ра) феодалы использовали жен и дочерей крестьян, не плативших налоги, в качестве заложниц. Их либо возвращали домой за выкуп, либо, если у семьи денег не было, сживали со свету.

Но если сугороку можно считать своеобразным зеркалом жизни городских женщин, – то жительниц японских сёл и деревень весьма ярко символизируют знаменитые японские куклы-кокэ́си.

Кокэ́си (яп. 小芥子) – расписная деревянная кукла-девочка без рук и ног, разработанная в начале периода Э́до (XVII–XIX вв.); по некоторым версиям – прототип русской матрешки.

В разное время эти куколки выражали разные вещи, а история происхождения у них так же многолика, как и образ женщины в японской истории.

У нас этих кукол частенько называют «прототипом русской матрёшки», хотя никакими фактами это не подтверждается. Да, существует версия, довольно бездоказательная, о том, что ещё в конце XIX в. наши православные монахи посещали Японию с миссионерской целью – и якобы тогда приметили куколок кокэси и начали мастерить их на свой лад. Но ни в переписках наших аристократов, привозивших кокэси в Россию ещё в XIX в., ни в мемуарах первых мастеров русских матрёшек никакой особой «преемственной связи» с японскими куклами не прослеживается. Да и самого принципа «вставной куклы», как в матрёшках, у кокэси никогда не было, а внешне они и вовсе не похожи. В целом, кроме того, что заготовки для них обоих изготавливают на фрезерном станке, кокэси с матрёшками ничего особенного не связывает.

Идея кокэси берёт своё начало, скорее всего, от да́румы – традиционной индийской, а позже и китайской фигурки буддийского Бодхидхармы.

В самой Японии бытует две версии просихождения кокэси.

Первая, красивая и популярная, – это история XVII в. о жене сёгуна, приехавшей на горячие источники в районе Тохо́ку. Эта дама долго мечтала о ребёнке, но никак не могла зачать. А после посещения знаменитых лечебных вод наконец забеременела и родила прекрасную девочку. И уже это радостное событие увековечили местные мастера, создав кокэси как традиционный девичий оберег.

Эта история – а скорее, даже приукрашенная легенда – широко используется туроператорами, зазывающими клиентов со всего света на знаменитые онсэ́ны – курорты с горячими источниками, причём давно уже не только в Тохоку. Как небольшие фигурки, так и огромные, подобные памятникам, статуи кокэси украшают в таких местах отдыха всё и вся. Клиентам и покупателям сувениров просто-таки внушается мысль о том, что кокэси – это символ женского здоровья, чудесного рождения, благоволения Небес, удачи и так далее.

Однако у серьёзных исследователей куда больше доверия вызывает другое, очень мрачное объяснение происхождения этих кукол. Дело в том, что в средние века очень многие крестьянские семьи нередко избавлялись от новорожденных, которых не могли прокормить. И после умерщвления собственных детей они выставляли в домах символические фигурки несчастных младенцев в качестве поминальных кукол (отсюда – одно из написаний слова «кокэси» в значении «забытое дитя»). Мальчики в таких семьях ценились выше, поэтому гораздо чаще избавлялись именно от девочек. Возможно, этим и объясняется, что традиция кокэси именно как девичьей куклы закрепилась и осталась до наших дней. А участие куколок-кокэси в различных фольклорных историях – «страшилках»-кайданах и японских фильмах ужасов – только подчёркивает, что с куколками кокэси, и уж тем более с девочками в японской истории далеко не всё было так уж радостно и волшебно.

Но, как говорится в любом языке, – «сколь веревочка ни вейся…»

Верёвочка безнадёжной женской доли в Японии «начала заканчиваться» с падением сёгуната.

Военно-феодальная машина, пять веков подряд заправлявшая страной, наглухо закрытой от внешнего мира, рухнула в 1868 г. – с так называемой «бескровной» революцией Мэйдзи.

Хотя, конечно, совсем уж «бескровной» её назвать было нельзя. Примерно два года императорские войска воевали против остатков армии сёгунов, вытесняя их всё дальше на север и добивая по окраинам страны разрозненные мятежи. Но в итоге сёгунат пал, императора вернули на трон – и заставили на новой, демократической конституции поклясться, что он будет следить за страной «только во благо нации».

В результате реформ Мэйдзи, уже к концу XIX в. Япония разительно преобразилась. Освободившись от заплесневелых самурайских пут и открыв границы, японцы начали перекраивать страну экономически, юридически, технологически. В этих условиях, естественно, наконец-то подняла голову и женская эмансипация.

Но если новым законам их учила Англия, новым технологиям – Германия, то в создании «нового японского имиджа» огромную помощь оказали законодатели мировой моды – французы и «борцы за женские права» – американцы.

Хотя первый прорыв в этом направлении был сделан ещё за год до революции Мэйдзи. В 1867 г., когда японцы вдруг задумываться над замечательным вопросом: «А что, помимо экзотических товаров, мы можем предложить миру?» – младший брат великого сёгуна Токугавы, наследный принц Акитакэ́, был послан на всемирную выставку в Париж. Да не один – а в сопровождении трёх столичных гейш высшего ранга, которые своей экзотичностью, красотой и манерами очаровали европейскую публику до глубины души. Об этом восторженно писали ведущие парижские газеты. Подражая японским мотивам, в Европе начали создавать специальную моду «а-ля Жапон».

В 1988 г. в Париже начал выходить журнал “Le Japon artistique”, причём сразу на трёх языках – французском, английском и немецком. Богато иллюстрированное, это издание публиковало серьёзные научные статьи о проблемах изящного и прикладного японского искусства – гравюрах укиё-э, японской керамике, мечах, гребнях, миниатюрной скульптуре нэцке, архитектуре и театре.

Разумеется, влияние было взаимным. Японцам, которые поначалу буквально захлебнулись в новом информационном потоке, потребовался не один десяток лет, чтобы разобраться в иерархии ценностей и образном строе западной культуры. И уж тем более – в таких, на первый взгляд, «чисто западных» категориях, как права женщин на социальное равенство с мужчинами.

Первый серьёзный прорыв в борьбе за гендерное равенство в Японии совершил школьный директор из Ямагаты, христианский просветитель из Нарусэ́ Дзиндзо́ (1858–1919 гг.). В 1888 г. он создал первый в японской истории женский колледж в Осаке. После чего поехал обучаться в США, а вернувшись обратно, уже в Токио, в 1901 г., основал ещё и первый в Японии женский университет. В своих работах о необходимости реформировать японское образование он, в частности, писал:

Так, основой женского образования становится концепция «хорошей жены, мудрой матери», или рёса́й кэмбо́, которая гласит, что женщина обязана, в равной степени успешно, как справляться со своими домашними обязанностями – так и работать на благо семьи и государства.

При этом, что важно, «хорошими женами» и «мудрыми матерями» должны были становиться лишь девочки из обеспеченных семей. От крестьянских девушек образованности не требовали. Хотя именно их нанимали на фабрики за гроши, обеспечивая индустриализацию страны. В беднейших семьях дочери нередко попадали в сексуальное рабство, поскольку отношение к торговле секс-услугами в Японии ещё долго оставалось весьма терпимым.

Во время русско-японской войны возникают женские патриотические ассоциации, выходят книги о том, как женщины могут помочь своей стране «на домашнем фронте». Такой идеал общественного устройства определял жизнь женщин в Японии вплоть до поражения во Второй мировой войне.

Но Запад Западом – а посмотрим на карту. Ближайшим Западом для японцев начала ХХ в. стала всё-таки Россия. Со всеми её ничуть не менее серьёзными и трагическими революционными изменениями. Столь же парадоксально, сколь и закономерно – на японскую литературу рубежа XIX–XX вв. оказали огромное влияние Чехов, Тургенев и Достоевский. И в целом русско-японская война – как это случается при любых войнах, к счастью или к сожалению, – подстегнула интерес японцев к русской литературе и академическому театру.

Многие женщины получили возможность жить и учиться за границей, а по возвращении на родину так или иначе влиять на ситуацию в японском обществе.

Весьма характерно, что первым переводчиком русской литературы на японский стала женщина. Именно в её переводе в 1915 г. впервые в Японии прозвучал чеховский «Вишнёвый сад», который по ставили на сцене «Императорского театра» и показывали ежедневно с полным аншлагом три недели подряд.

В целом же, биография Каё Сэнумы (1875–1915 гг.) – прекрасный пример «новой женщины», отстаивавшей своё право на голос, взгляды и стиль жизни уже меняющейся, но всё ещё очень патриархальной стране. Молодая православная японка, сумевшая своими эрудицией и трудолюбием повлиять на умонастроения Японии начала ХХ в. – настоящий общественно-исторический феномен.

Официально русский язык в Японии тогда ещё не преподавали. Обращённая в православие родителями, Каё обучалась у самого архиепископа Николая Касаткина, легендарного миссионера и основателя Православной церкви в Японии. По-русски говорила блестяще, дважды посещала Россию. А к 30 годам зарекомендовала себя ещё и крепким прозаиком, пройдя отличную школу у одного из серьёзнейших романистов конца XIX в. – Коё Одза́ки. Сначала (в их совместном переводе) на японском впервые «заговорила» Анна Каренина. А затем Каё стала работать самостоятельно – и всю дальнейшую, хотя, увы, короткую жизнь посвятила японификации пьес и рассказов Чехова, а также малой прозы Достоевского, Тургенева и Куприна.

Не менее бурно складывалась и её личная судьба. В те годы православие как образ жизни в Японии неизбежно означало «путь бунтаря». Когда Каё было восемь, прах её матери, скончавшейся от туберкулёза, отказались хоронить в семейной могиле. Всю молодость окружающие смотрели на неё косо, и жить приходилось в режиме жёсткого противостояния «сэкэну» – японской молве. Как везде и во все времена, малограмотная публика на дух не переносила странных интеллигентов, почитавших чужого бога и зубривших язык непонятной страны, «с которой, к тому же, мы ещё и землю никак не поделим». А в 1909 г., уже после русско-японской войны, в одной из столичных газет даже опубликовали клеветническую статейку, выставлявшую Сэнуму и её мужа шпионами России. Но Каё, наплевав на скандал, тут же отправилась в одиночку во Владивосток, откуда почти три месяца вела репортажи для газеты «Ёмиури» о жизни российского Приморья.

Детей у неё было трое, причём третью дочь она родила от любовника на 10 лет младше её – русского студента, учившегося в Токийском университете. Случилось это в 1911 г., после чего она – опять же в одиночку, но уже с новорожденной дочерью на руках! – вновь доплыла на судне до Владивостока, откуда поездом по Транссибирской магистрали за три недели добралась до Санкт-Петербурга. Там она провела почти полгода, преподавая японский язык и подрабатывая в магазине на Невском. В свободное время продолжала переводить – а также активно посещала русские оперу и театр, которым посвятила несколько программных эссе.

Увы, от сурового климата Северной столицы её хронический туберкулёз обострился, и к осени ей пришлось вернуться на родину.

Скончалась Каё Сэнума от осложнений при родах четвёртого ребёнка, прожив на этом свете всего 40 лет.

Разумеется, уже к 1930-м годам чеховских переводчиков в Японии стало по пальцам не перечесть.

Но благодаря Каё Сэнуме и её неутолимой «жажде жизни» японское общество получило Чехова именно в тот исторический момент, когда нуждалось в нём острее всего.

Увы, демократическим преобразованиям Мэйдзи не суждено было длиться долго. В Первой мировой войне Япония приняла сторону Антанты – и принялась активно расширять свои территории, захватывая вокруг себя буквально «всё, что плохо лежит».

Да, реставрация Мэйдзи превратила Японскую империю в индустриальную мировую державу. Но «родовые пятна» самурайского мачизма давали о себе знать ещё очень долго. После победы в японо-китайской (1894–1895 гг.) и русско-японской (1904–1905 гг.) войнах Япония захватила Корею, Тайвань и южный Сахалин.

И даже внутри страны относительно мирный период Тайсё (1912–1925 гг.) упёрся в национальную катастрофу. В 1923 г. случилось Большое Кантосское землетрясение – самое страшное стихийное бедствие, поражавшее Японию за много веков. Оно фактически сравняло с землёй столицу Токио и его ближайшие сателлиты, включая Иокогаму.

Японию парализовало так, что на восстановление порядка была мобилизована вся японская армия, которую к тому же начали быстро расширять. И в течение 1930-х гг. военные заняли все руководящие посты в государстве. Японцы завоёвали Маньчжурию и со скандалом вышли из Лиги наций. А в 1937-м вторглась уже в глубь Китая и устроила Нанкинскую резню. Дальше – хуже: 1941 – Пёрл-Харбор, война с США и Великобританией. Захвачены Гонконг, Филиппины, Малакка. Остановить озверевших нео-самураев удалось только бомбардировками Хиросимы и Нагасаки авиацией США и разгромом Квантунской армии танками СССР.

Естественно, во всей этой милитаристской жути и пропагандистском мракобесии японская женщина, пусть даже самая эмансипированная, никак толком проявить себя не могла. Всё, что ей оставалось – это сидеть дома и выращивать очередных камикадзе. Шутка ли – к концу войны в кровавую мясорубку посылали уже пятнадцатилетних мальчишек!

Но всё это оказалось бессмысленно: в 1945-м, после атомных бомбёжек, сам Император объявил капитуляцию – и признался нации в том, что он, оказывается, совсем не бог, и «умирать за него не стоило».

В итоге, согласно введённому плану Маршалла, Япония лишилась армии – и все остававшиеся силы вложила в исключительно мирное развитие. И понемногу как в японском обществе, так в образе японской женщины начали происходить крайне любопытные метаморфозы.

Во-первых, здоровых мужчин в обществе осталось катастрофически мало, и большинство забот по восстановлению элементарного семейно-домашнего быта легло на женские плечи. Но вокруг свирепствуют разруха, голод и безработица. На достойно оплачиваемую, официальную работу женщинам было устроиться крайне сложно. Чтобы прокормить семьи без отцов и мужей, многие японки пускались во все тяжкие, зарабатывая чем попало и где придётся – в том числе, и торговлей на чёрном рынке, и проституцией.

Во-вторых, открывшаяся японцам правда о самих себе привела большинство обывателей в полный шок. После отречения Императора от своей «божьей сути» по всей стране прокатилась волна массовых самоубийств. Теперь, когда протезы милитаристской пропаганды были сломаны, в головах и душах «маленьких людей» возникла дичайшая пустота, которую нужно было чем-то заполнять, чтобы не сойти с ума от ужаса и стыда. Именно тогда и возникла народная присказка, цитируемая японскими стариками до сих пор:

«Нам пришлось создавать добро из зла, потому что больше вокруг ничего не осталось».

Лишённая возможности бряцать оружием, Япония начала внимательно вглядываться в окружающий мир. Отслеживать, впитывать любую информацию – и не только о том, как выжить на пепелище. Но и о том, что люди на всём белом свете носят, что они едят, пьют, танцуют и поют, какие фильмы смотрят, какую музыку слушают, отчего плачут и смеются.

Япония начала активно изучать языки, одеваться в западные одежды, смотреть западное кино и слушать джаз, а молодые японки девушки стали крутить романы с американскими солдатами.

То был крайне парадоксальный период, полный разочарований, скорби, раскаянья, а для многих потерей всякого смысла в жизни, – но одновременно приносивший долгожданное облегчение, искрящийся надеждами на обновление и светлое будущее.

Лучшими визуальными иллюстрациями того страшного, жестокого и, как ни странно, романтического времени, сохранившимися до наших дней, можно считать шедевры послевоенного японского кино, в особенности – таких «китов» режиссуры, как Кэ́ндзи Мидзогу́ти, Кэйскэ́ Кино́ситы и Ясудзиро́ О́дзу. Этими мастерами была создана целая галерея героинь, которым ради выживания своих семей и близких приходилось многим жертвовать, опускаясь порой на самое «дно», а то и рисковать самой жизнью, – но на поверку именно они зачастую оказывались честней, милосердней и порядочнее многих «спасаемых» ими мужчин. Приведём три показательных примера – три шедевра, на мой взгляд, обязательные к просмотру для всех, кто интересуется Японией всерьёз.

1. «УЛИЦА СТЫДА» (1956)

Среди фильмов Кэндзо́ Мидзогу́ти стоит выделить, прежде всего, его последнюю работу – скандальную «Район красных фонарей» (в российском прокате – «Улица стыда», 赤線地帯 акасэ́н тита́й, 1956 г.).

Примечательно, что этот фильм – экранизация романа Ёсико Сиба́ки, одной из выдающихся романисток ХХ в. и лауреатки премии Акутагавы, женщины со сложной судьбой, которой ещё в военное время довелось служить корреспонденткой в Манчжурии и своими глазами наблюдать истории, лёгшие в основу многих её рассказов и романов.

В основе фабулы «Улицы стыда» – уже послевоенная Япония. Для проституции в стране наступают не лучшие времена. Правительство стремится её запретить, клиентов становится меньше, а девушки всё больше опасаются такой работы. Перед зрителем разворачиваются душераздирающие истории четырёх обитательниц одного из публичных домов в токийском районе красных фонарей – беспомощных жертв системы, доводящей кого-то из них до помешательства, а кого-то и до самоубийства.

«Улица стыда» произвела в Японии глубокий шок и общенациональный фурор. И в том, что всего через несколько месяцев после премьеры этого фильма проституция в Японии наконец-то была официально запрещена, многие до сих пор видят заслугу таланта и усилий как самого Мидзогути, так и его актёрской команды.

2. «ДВЕНАДЦАТЬ ПАР ГЛАЗ» (1954)

Один из самых душевных женских портретов тех времён выписан в фильме бывшего военного лётчика Кэйсукэ Киноситы «Двенадцать пар глаз» (二十四の瞳 нидзю: си́ но хито́ми, 1954), экранизация одноимённого романа Сака́э Цубо́и. Эта картина – лауреат премии «Золотой глобус» 1955 г.

Действие начинается накануне Второй мировой войны во Внутреннем Японском море – и охватывает почти 20 лет жизни персонажей. Молодая учительница Хисако (её играет Хидэ́ко Такаминэ́) получает назначение в местную начальную школу – и сразу же приковывает внимание всего посёлка: носит современную западную одежду и ездит на велосипеде. Ей достаётся первый класс из 12 детей, мальчиков и девочек, с которыми учительница прекрасно ладит.

Но надвигается война, многие ученики вынуждены бросать учёбу из-за крайней бедности – и в поисках работы покидать родные края. Хисако старается помочь каждому из своих питомцев, насколько хватает сил, противостоит милитаристскому безумию в головах окружающих взрослых…

3. «ТОКИЙСКАЯ ПОВЕСТЬ» (1953)

В творчестве классика Ясудзиро́ О́дзу абсолютной вершиной считается фильм «Токийская повесть» (東京物語 то: кё:-моногатари, 1953), в котором с высочайшим драматизмом показана пропасть, разверзшаяся между поколениями родителей и детей после капитуляции страны. Фильм построен на тончайших диалогах и так прекрасно поставлен и сыгран, что у многих (и не только японцев) вызывает желание пересмотреть, а точнее – «пережить» его снова.

Престарелые супруги приезжают из провинции в послевоенный Токио, в гости к своим детям. Те поначалу проявляют к родителям показное радушие, но на самом деле ни они сами, ни их дети не испытывают к старикам ни доверия, ни тепла – и при первой возможности «сплавляют» их на ближайший морской курорт. По-настоящему тепло и милосердно к «выкинутым за борт» пожилым родственникам относится лишь один человек – молодая вдова их погибшего на войне сына. Её глазами, в итоге, зритель и оценивает всю ситуацию целиком.

Несмотря на всю жёсткость отношений героев и горечь ситуации, финал картины всё же приносит некое мудрое просветление: старик сидит в опустевшем доме уже совсем один, по улице едет автобус, с реки доносится пароходный гудок – жизнь идёт своим чередом…

Да, жизнь действительно шла своим чередом. Отдельные феминистки и их инициативы – например, журнал «Сэйто» («Синий чулок»), основанный писательницей Хира́цукой Райтё, – оставались известными лишь в узких столичных кругах. Они добились, в частности, принятия поправок в законодательство, благодаря которым японки получили право создавать свои политические ассоциации. Хотя тут же отметим: право голосовать на выборах японские женщины получили только в 1945 г. – почти на четверть века позже, чем мужчины.

Но несмотря на все эти преобразования, и система налогообложения, и система пожизненного найма – как в частные компании, так и на госслужбу – оставались вопиюще патриархальными, а многие их острые вопросы остаются нерешёнными до наших дней.

«Женщина на работе – это несерьёзно! Все знают, что ей на два-три года поручишь какой-нибудь проект, а она пошла родила, и жди её потом из декрета? Так дела не делаются!» – считали и до сих пор считают многие японские политики, формирующие законы страны.

Лишь в 1985 г. был введён закон о гендерном равенстве на рынках труда, что вынудило работодателей включать женщин в пожизненный найм. И японские крючкотворцы, скрепя сердце, создали специальную «категорию пожизненно нанятых женщин», которая действует до сих пор – но, подчеркнём, так и не подразумевает ни обучения, ни ротации, ни повышения женщины в должности с выслугой лет.

Закон о гендерном равенстве, хотя и вызвавший множество споров, помог взойти настоящей звезде японской эмансипации ХХ в. Такако Дои (1928–2014 гг.) – первой женщиной-политиком в составе японского Парламента.

Сильнейший лидер борьбы за женские права, она возглавила соцпартию Японии в 1980-м, добилась введения вышеупомянутого закона – и переизбиралась на свою должность 11 раз вплоть до 2003 г. Именно она послужила символом женского противостояния «мачизму» в Японии и кумиром для многих японок. Благодаря движению, созданному Дои, за последние 30 лет в Японии сделано много для того, чтобы женщины получали адекватно своему труду.

А в 2013 г. Синдзо́ А́бэ, ушедший с поста премьер-министра, начал продвигать в стране политику т. н. «вуманомики» – программы по расширению прав и возможностей женщин и достижения гендерного равенства. С тех пор «вуманомика» активно стимулирует женскую занятость и уже в 2019 г. более 70 % женщин в Японии работают, и эта доля значительно выше, чем в штатах и в Европе.

И тем не менее по разнице между оплатой мужского и женского труда Япония среди стран экономического развития Япония до сих пор занимает лишь 6-е место. В среднем женщины получают на 25 % меньше, чем мужчины, за тот же труд. И это всё ещё очень большой разрыв – куда больше, чем в развитых странах Запада.

В 2000 г. в Москве у меня состоялась любопытная беседа с японским литературным гуру, профессором Токийского университета Мицуёси Нумано. В которой я спросил его:

– По-вашему, сэнсэй, у литературы в Японии есть такой потенциал – спасти дальнейшую судьбу мировой прозы?

– Трудно сказать… – усмехнулся сэнсэй. – Все-таки Япония чересчур истончила, рафинировала самое себя, есть у нее такая проблема… Впрочем, я говорю о высокой, элитарной литературе. О массовом чтиве, конечно, отдельный разговор.

Что ж. Теперь, двадцать с лишним лет спустя, очевидно: давно стоит дописать во все википедии: «Японская литература первой четверти XXI в. переживает феерический женский бум». Или – бунт? А может, то затяжная осада – из тех, что устраивали острову Кюсю шаманки-завоевательницы из дикой страны Яматай?

Но факт остаётся фактом: за последние 30 лет женщины в Японии сочиняют и больше, и чаще, но главное – страстнее и аппетитнее, чем вконец заработавшиеся зануды-мужчины.

Да, суперпатриархальный уклад, тормозивший первую страну, научившуюся жить без армии, начал трещать по швам. Уже к середине 1980-х, с победами Такако Дои на фронте борьбы за женские права, «бабий бунт» случился и в японской литературе. Причём, дуплетом – сразу и в поэзии, и в прозе.

В 1987 г. скромная школьная учительница, преподававшая детям основы японского стихосложения, выпустила книгу, в которой описала жизнь современного ей Токио в тысячелетней давности форме виртуозных пятистиший-танка. Авторский взгляд на себя и свои чувства будто из глубины веков оказался поистине снайперским – и со страниц уважаемых литжурналов, а затем и с первых полок ведущих книжных универмагов Японии заструились «сверхновые танка» Тавары Мати.

Ее дебютный поэтический сборник «Именины Салата» вызвал такую мощную волну подражательниц как феминистского, так и эротического толка, что сама же Тавара-сан, поначалу возглавив было целое направление поэзии «женское нео-танка», в итоге махнула рукой на фанатов и ушла переводить антологию древних стихов «Манъёсю».

Но именно тогда же, в 1987-м – случайности не случайны! – на небосклоне японской прозы засияла и звездочка Ёсимото Бананы. Ее дебютный роман «Кухня» – неосенсуальная медитация на темы потери близких, смены пола и самоисцеления кулинарией – на сегодня выдержал уже более 70-ти японских переизданий.

Дальнейший период, 1980–1990-е в японской литературе, – судя и по тиражам, и по читательской популярности, – сами же японцы называют «эпохой Мураками и Ёсимото». Женщины в этом потоке, заметим, участвуют уже по крайней мере на треть – если, конечно, под «Мураками» подразумевать и Харуки, и Рю вместе взятых…

Но сегодня, в начале 2020-х гг., на вопрос «что нового пишут в Японии?» лично я навскидку называю уже одних только женщин:

Ёко Ога́ва, Ёко Тава́да, Као́ри Эку́ни, Ю Ми́ри, Э́ми Яма́да, Кана́э Мина́то, Ю́кико Мо́тоя, Сая́ка Мура́та…

«Новые японские мужчины» почему-то в памяти не всплывают, хоть плачь. Зато женские имена вспоминаются одно за другим. Именно от них сегодня ломятся полки современных книжных магазинов – Японии и не только.

И это, несомненно, ещё одна из ярких исторических побед неутомимых «наследниц Аматэрасу», следящих за порядком изнутри.

Япония – страна аграрная. По неписанным законам Великой Муры́[3], бытовым подсознанием японцев даже в мегаполисах рулит, как правило, мнение подавляющего большинства. А уж к своим соплеменникам, которые умудрились прославиться за рубежом, японский обыватель относится как минимум настороженно.

Ещё и поэтому за все годы жизни и работы в Японии 1990-х, а потом и «нулевых», моё удивление от этого человека только росло. Чем дальше, тем меньше я понимал: как, вообще, такой бунтарский ум, такой выскочка, как Хаяо Миядзаки, мог появиться в настолько патриархальной, консервативной стране? Да ещё и остаться собой в тяжелейшие для Японии времена? А в итоге – создать совершенно нетипичную для японского мозга вселенную, которую сами же японцы, от мала до велика, принимают теперь на ура?

А последний его фильм, «Ветер крепчает» (「風立ちぬ」 ка́дзэ татину́, 2013 г.), мне даже посчастливилось переводить. И я отчётливо помню, как к невыразимому удовольствию от перевода постоянно примешивалось недоумение.

Почему же «лебединая песнь» этого великого фантазёра – вопреки всему, что он создал до сих пор! – посвящена не будущему, не превращениям и не сказкам с волшебным концом? Или больше никто никуда не летит?

Впрочем – на слове «последний» я, пожалуй, язык прикушу. С начала 2000-х гг. каждую очередную свою работу он упорно называл «последней». А потом фильм выходил – и он, и глазом не моргнув, тут же садился за следующий…

В 2021 г. ему исполнилось 80. Он вышел на пенсию и работает дома. Наконец-то не скованный никакими дедлайнами, сидит в своё удовольствие за деревянным столом и рисует очередное кино. Рисует руками – карандашом на бумаге – без всяких компьютеров, что и составляло вот уже более полувека его неповторимый, «фирменный» стиль.

Как признаётся он сам, его нынешняя скорость работы – «минута в месяц». То есть одну минуту фильма он прорисовывает в течение месяца. Сначала делает основные наброски сцен, а потом заставляет их двигаться. Примерно так же, как все мы развлекались в детстве – в тетрадке из 40 страничек рисовали «бегущего человечка». Только в его случае и «человечки» сложнее, и «страничек» больше, и скорость движения приближена к «живому» кино.

А ведь каждый из его шедевров длился как минимум час-полтора! Вот и представим, сколько нам ждать очередного «предпоследнего» фильма. И пожелаем ему мирного неба над головой, спокойствия и здоровья.

Хотя в лучшие времена, как отмечают его друзья-коллеги, он делал и до десяти минут фильма в месяц! Тогда, конечно, его подгоняли жёсткие японские дедлайны, а сам он был моложе и крепче, да и команда помощников из студии «Гибли» так и бегала вокруг на подхвате. Теперь он один и дома – но, похоже, спорта не бросил.

Колоссально работоспособный человек. Конечно, умению пахать, себя не помня, японцев учить не нужно. Но результаты у каждого «пахаря» могут быть разными. Особенно если ворочаешь своим плугом на тесном поле среди «подавляющего большинства».

Вот и давайте попробуем отследить и понять – откуда же такой необычный японец взялся.

Начнём с триумфального.

В 2003 г., получая «Оскара» за «Унесённых призраками», Хаяо Миядзаки сказал:

«Полёты во сне и наяву» – вот лейтмотив даже не большинства, а практически всех его фильмов. Вся Япония знает: Миядзаки – это обязательно сказка, герои которой взлетают в небеса по каким-то очередным волшебствам, снимают чьи-нибудь колдовские заклятья, влюбляются – и снова взмывают к облакам.

И только его последний фильм, «Ветер крепчает», оказался документален и биографичен. Но не авто-биографичен, а посвящён отцу. Хотя и главный герой – не сам отец, а его коллега. Человек, который разработал «Зеро» – самый экономичный и манёвренный истребитель из всех, что летали в первые два-три года войны. Уникальную боевую машину, наводившую ужас на американские авианосцы.

Герой фильма, Дзиро́ Хорико́си – реальный исторический персонаж. На этом фото ему около 20 лет, и он – студент Токийского Императорского университета.[4]

И вот, уже на экране, он – молодой, ещё до войны, заканчивает вуз – и тут же отправляется в пригласившую его фирму конструировать «самый лучший на свете» самолёт. Всё как в жизни. Никаких чудес, и даже научной фантастики – ни на йоту.

Юный образованный романтик вовсе не думает о том, что это будет орудие убийства. Он думает над одним – что этот самолёт должен быть красивым, как птица. Эта идея съедает его целиком. Так, что он даже пообедать не может спокойно – и принимается изучать изгибы костей у скелета рыбы в тарелке, размышляя над тем, как заставить свой самолёт парить с максимальной свободой.

На этой сценке с рыбьим скелетом невольно задумаешься: так что же привело Японию к невыносимой, безвыходной ситуации, в которой оказались и Хорикоси, и его коллеги, включая отца и дядю Миядзаки, а позже – и сам Хаяо?

Демократические реформы Мэйдзи позволили Японии открыться миру – и открыть весь мир для себя. Люди начали выезжать за границу, учиться в лучших вузах мира. Рванул вперёд технический прогресс. После Русско-японской войны в стране пустил корни европейский театр, японцы впервые поставили «Вишнёвый сад» Чехова.

И по оценкам критиков, больше всего в той постановке публику «зацепила» сакраментальная фраза Фирса: «Эх! Маленького человека забыли…»

То была вторая, мрачная сторона реформаторской медали Мэйдзи. На общество, ещё не очухавшееся от «прелестей» феодализма, грубо и неумолимо наваливался капиталистический уклад. Миллионы людей теряли работу и голодали. Народ потянулся в эмиграцию.

И тем не менее, постепенно, год за годом, общество, слегка сходящее с ума, вроде бы начало приноравливаться к новым правилам жизни: с одной стороны, примеряло на себя какие-то ценности Запада, с другой – пыталось сохранить самобытный уклад, своё неповторимое искусство и чисто японское понимание вещей… Вроде бы. Когда бы не страшная катастрофа, случившаяся в 1923 г., известная как Большое Кантосское землетрясение.

На протяжении всей своей задокументированной истории Япония не помнит таких разрушительных природных катаклизмов, чтобы весь политический и хозяйственный центр государства превратился в дымящиеся руины.

Многовековой японский опыт гласит, что в любом землетрясении самое страшное – не сам раскол земной коры под ногами. От этого, если не зевать, ещё можно как-нибудь увернуться. Больше всего народу погибает от пожаров. Ведь дома у большинства японцев, в основном, деревянные. Разве только в столице каменные. Вот там-то и завалило больше всего народу.

В современной Японии кирпичные дома можно увидеть в основном на Хоккайдо, где трясёт меньше всего. А на большей части страны – это двух-, максимум трёхэтажные деревянные домики, которые в случае пожара вспыхивают, как спичечные коробки. Не случайно с древних времён чуть ли не самой героической профессией считаются даже не воины, а пожарные.

Именно пожары в 1923 г. полностью уничтожили Токио, Йокогаму, Йокосуку – крупнейшие мегаполисы, – и ещё восемь городов-сателлитов. 142 тыс. погибших только официально, 40 тыс. – пропали без вести. Свыше миллиона остались без крова. Около 4 млн пострадало. Материальный ущерб, понесённый страной, равнялся двум её годовым бюджетам и в пять раз превышал расходы Японии в русско-японской войне.

У сильных землетрясений первый толчок – ещё не самое страшное. Если первый толчок был коротким и мощным, а затем наступает пауза – то за эту паузу нужно во все лопатки выбежать на открытое пространство. Чтоб тебя не завалило стенами и не располовинило стёклами из дребезжащих повсюду окон.

Дальше, скорее всего, будет второй толчок – самый разрушительный. Что и произошло в 1923-м. Но тогда трясти продолжало снова и снова. За два страшных дня насчитали порядка 350 толчков.

Эту апокалиптическую картину и восстанавливает Миядзаки в одном из самых душераздирающих эпизодов фильма. Сцену с землетрясением, которая длится всего 3 минуты, создавали всей студией «Гибли» несколько месяцев. Отдельные художники прорисовывали каждую фигурку в гигантской толпе – до последнего упавшего тела, отворота кимоно и отлетевшей в сторону сандальки. В технике, поразительно напоминающей гравюры великого Хокусая.

При этом, что поражает отдельно: все механические звуки этой картины – от рёва авиамоторов и скрежета механизмов до уханья раскалывающейся земли – производятся с помощью человеческих голосов. А также – плямкающих губ, клацанья зубов, хриплого дыхания и так далее. Этот завораживающий приём Миядзаки уже частично использовал и в прежних своих работах, но именно в «Ветре» впервые распространил на всю картину. Как предельно внятный экологический мессидж – древняя, языческая молитва по всему живому, плач о грядущей катастрофе, которую накликивает человек на саму Природу своими безумными железяками.

Ведь помимо неисчислимых человеческих жертв, Большое Кантосское землетрясение привело ещё и к тому, что для наведения порядка в стране были призваны все армейские силы. Императорскую армию, и без того раздувавшуюся от патриотической спеси после победы в русско-японской войне, стали раздувать и доукомплектовывать. Япония начала скатываться в безмозглый, оголтелый милитаризм.

В 1926 г. началась эпоха Сёва – на престол взошёл император Хирохито. И все первые 20 лет его правления прошли под знаком нарастающей военной мощи и тотальной жестокости.

Японцы вторглись в Китай. Несмываемым японским позором в мировую историю вписались Нанкинская резня и зверства «Квантунского отряда» в Манчжурии.

Размышляя о тех чёрных временах, Хаяо Миядзаки однажды высказался так: «Моя страна позволила себе очень много глупостей, от которых нам потом пришлось мучительно избавляться – как в нашей голове, так и в нашей совести.» Сам он, в противовес очень многим своим современникам, всю жизнь оставался стойким пацифистом – и убеждений своих не менял.

А затем наступил 1941 г. И на Пёрл-Харбор полетели истребители «Зеро» с лётчиками-камикадзе. Те самые «Зеро», которые и разработал наш милый герой – романтический юноша, любитель всего прекрасного Дзиро Хорикоси.

А запчасти к этим истребителям поставляла фирма «Миядзаки Эйрплейн», которой владел дядя Миядзаки, а директором был отец. Совсем небольшой заводик, производивший по заказу концерна «Мицубиси» вентиляционные ремни для авиамоторов. Чем больше таких самолётов производилось, тем больше поступало заказов. Простая житейская арифметика, которая и позволяло семье отца не бедствовать даже в самые тяжёлые годы войны. И в том же 1941-м, несмотря ни на что, родить уже второго ребёнка – Хая́о.

Подавляющее японское большинство долго жить вне Японии неспособно. Тысячелетиями формировавшаяся на отшибе мира, эта страна специфична настолько, что «обычные японцы» могут существовать только в ней.

В 1930-е г. многие из тех японцев, кого называли «цветом нации» – люди науки, искусства, просвещения, как и любые другие профессионалы своего дела, – не желая участвовать в милитаристской вакханалии, стремились уехать из Японии всеми силами. Как было всегда и везде в мировой истории, из страны-агрессора начался Исход. Самая массовая эмиграция за всю историю Японии.

Дальнейший ход событий показал, что эти люди осели, в основном, в странах Латинской Америки, частично в Штатах или Европе – и практически полностью там ассимилировались. Японские общины нигде и никак себя толком не проявили, разговоров о каком-либо «японском мире» за границей никогда не вели. Из знаменитых японцев, вскормленных той волной эмиграции, мы навскидку можем вспомнить лишь перуанского экс-президента Фухимори (в оригинале – Фудзимори), философа Фукуяму и писателя Исигуро, да ещё несколько учёных-нобелиатов, чьи имена известны уже только специалистам.

Всё остальное, чем Япония сумела заинтересовать человечество после той войны, продолжало происходить в Японии. Ведь, как и всегда в мировой истории, подавляющее большинство японцев всё-таки осталось внутри страны. И, так или иначе, было вынуждено с властью сотрудничать.

Таким оказался и отец Миядзаки. Чтобы кормить семью, он стиснул зубы и пошёл на компромисс с властью. Что и определило ту сложнейшую атмосферу, в которой вырос Хаяо. Всё его детство в доме спорили взрослые. Примерно как наш герой, Дзиро Хорикоси, который всю эту историю спорит то ли с лучшим другом, то ли с инженером Капрони в своей голове:

– Зачем мы делаем эти чёртовы самолёты? Сколько уже людей полегло, а сколько ещё погибнет? Я больше не могу смотреть на эти пожары, на эту кровь! Мы сами помогаем им всё это творить – нашими же руками!!

– Но мы же просто хотели делать красивые самолёты! Мы просто мечтали о Полёте. А то, что потом сделали с нашей мечтой… разве мы за это в ответе?

А потом война закончилась. И потянулись долгие годы восстановления Японии из руин. Мать Хаяо заболела туберкулёзом спины и (как мы заметили ещё в «Тоторо») всю оставшуюся жизнь подолгу и серьёзно хворала. Отец по работе часто переезжал с места на место, из-за чего Хаяо сменил целых пять школ. Но учился всегда с интересом – и особенно много читал.

Ещё в младших классах любимый школьный учитель давал ему лучшие книги по искусству, а заодно «подсадил» его на редкие по тем временам легенды народов мира. Благодаря ему юный Хаяо увлёкся и Андерсеном, и скандинавскими преданиями.

Неслучайно первый полнометражный фильм, в котором состоялся его дебют как художника-мультипликатора, – «Принц Севера» (1968 г.) – основан на скандинавских легендах. Хотя герои с виду японские, да и природа японскому глазу вполне знакомая. А сюжет местами напоминает «Короля Артура»: здесь герою тоже пришлось вынимать волшебный меч из камня, а точнее – из великана, превратившегося в скалу.[5]

Конечно, простенькую прорисовку и сюжетную ходульность 1960-х сегодня оценят только истинные «ламповые гурманы». Но для того времени это была очень продвинутая картина – тем более, для японцев, которые тогда ещё в принципе не знали ничьих иных мифологий, кроме своей и чуть-чуть китайской.

В 1950-е, уже в старших классах, Хаяо увлёкся рисованием, особенно – рисунками в стиле манга. Гуру манги, аниматор и философ Оса́му Тэдзу́ка (1928–1989 гг.) стал для него кумиром на всю оставшуюся жизнь. Особенно же увлечённо мальчик изображал всё, что производил отец: запчасти самолёта, сами самолёты. А на них – уже и себя самого или выдуманных на ходу героев. Точно маленький Леонардо, он начал изобретать и свои летательные аппараты, каких ещё никто никогда не видал.

А в конце 1950-х, заканчивая школу, Хаяо посмотрел два мультфильма, которые, по его же признанию, определили всю его дальнейшую судьбу.

Первый фильм был японский, но созданный по китайской легенде. Назывался он «Хаку-Дзя Дэн/Легенда белой змеи» (студия «Тоэй», 1958 г.).

Все, кто хоть раз посмотрел «Унесённых призраками», помнит юного принца Ха́ку. Который, по сути, и «вырос» из героя той китайской «Белой змеи». Ха́ку (白) – это «чистый, белый». Как и китайская змея. Китайскую легенду выбрали ещё и потому, что Япония очень старалась восстанавить, «обелить» отношения со всеми, кого изнасиловала своей войной. Так пускай же это будет китайская сказка, решили создатели фильма.

В этой сказке мальчик спасает маленькую змейку от случайной беды – и отпускает её на волю. А змейка оказывается заколдованной принцессой, которая потом расколдовывается, спасает мальчика от очередных неприятностей – и забирает его с собой. И поскольку принцесса умеет летать элегантным дракончиком, мальчик улетает на ней в небеса.

Сорок лет спустя китайская сказка, так повлиявшая на юного Хаяо, оказывается вывернутой наизнанку. В «Унесённых», как мы помним, уже девочка Тихиро расколдовывает «белого дракона» Хаку, помогая ему вспомнить собственное имя – принц Кохакуга́ва («Янтарная река»), а потом и улетает на нём неведомо куда. А может, и утопает. С чего бы иначе по волнам так долго мотался её розовый тапочек?

А после «Белой змеи» юный Хаяо посмотрел ещё и «Снежную Королеву». Нашу, советскую, 1957 г. Которую рисовал Фёдор Хитрук, режиссировал Лев Атаманов, а стихи и песни писал Заболоцкий. Сумасшедшее кино даже по нынешним временам.

Снежная Королева – властная, жёсткая, со сталинскими нотками в голосе – произвела на молодого Миядзаки неизгладимое и даже судьбоносное впечатление. Её «мужская версия» даже внешне без труда угадывается в демоне Грюнвальде из «Принца Севера».

Ну, а по характеру (пускай и не внешне) всё то же вселенское властолюбие вполне узнаваемо и в колдунье Юбабе – деспотичной хозяйке бани из «Унесённых призраками». Той самой бани, в которой как раз очищают богов, а вовсе не призраков… Впрочем, о бане разговор ещё впереди.

Со своей будущей женой, Акэ́ми, 22-летний Хаяо познакомился уже в студии «Тоэй», куда устроился в 1963 г. раскадровщиком. А она была ассистентом режиссёра. С ней Хаяо прожил долгую счастливую жизнь, она подарила ему двоих сыновей – и до сих пор помогает добрым советом во всех его начинаниях.

Теперь, на пенсии, этот трудоголик не может долго выдержать без карандаша в руке. «Жена говорит: сходи в сад, цветочки постриги… Что я там буду постригать? Лучше порисую что-нибудь!» – жалуется он журналистам со своей обычной лукавой улыбкой.

Главным же «боевым товарищем» и рабочим напарником по жизни в том же 1963 г. стал для него режиссёр Иса́о Такаха́та, всего на 6 лет старше него.

Совсем недавно, в 2018 г., Такахата-сэнсэй скончался. После чего Миядзаки впал в затяжную депрессию – долго не видел смысла двигаться дальше без «второго я», без своей правой руки. Всё-таки Миядзаки в этом тандеме был, скорее, думающим художником, а Такахата – рисующим режиссёром. И в этом «летучем тандеме» их таланты и роли распределились практически идеально.

А в том далёком 1963-м оба практически одновременно устроились работать в знаменитую студию – и несколько лет вкалывали там на весьма низкооплачиваемых должностях. Миядзаки, как талантливого художника, наняли раскадровщиком. А Такахата закончил университет по французской литературе – и потому на студии работал «сюжетником», то есть сочинял сценарии. И хотя в официальных титрах того же «Принца Севера» Такахату прописали режиссёром, а Миядзаки – художником, весь фильм они сочиняли и прорисовывали фактически в четыре руки. «Принц» получил очень большое признание публики, и уже тогда Такахату начали называть «японским Диснеем».

Вершиной творчества Такахаты считается «Могила светлячков» (火垂るの墓 хота́ру-но ха́ка, 1988 г.) – трагичная, но потрясающе красивая сага о брате с сестрёнкой, блуждающих по руинам Японии в последние дни войны.

Сегодня эта картина включена в японскую школьную программу для обязательного просмотра.

Но тогда…

А тогда, в начале 1960-х – просто жили-были на свете два неразлучных приятеля, эдакие «японские хиппаны». Всякий раз, оказавшись вдвоём, они тут же наэлектризовывали друг друга очередными идеями, после чего не могли усидеть на месте – и постоянно что-нибудь затевали. Например, осмелились встать на защиту своих коллег в престижной полугосударственной компании «Тоэй».

А ведь это – приблизительно как наш «Союзмультфильм». На таких предприятиях, да ещё в послевоенное время, всё очень строго. Денег не дают, но давят на сознательность. «Работаем за три копейки, за плошку риса, восстанавливаем страну! Нечего клянчить большие зарплаты!» – и так далее. В общем, закручивали работягам гайки со всех сторон, да так, что и пожаловаться некому.

И тогда два марксиста, Такахата и Миядзаки, создали профсоюз.

Миядзаки стал его председателем, а Такахата – заместителем. И давай защищать права работников.

Разумеется, у наших борцов за всё хорошее тут же начались «тёрки» с администрацией. Всё, что они продолжали снимать, начальство тут же задвигало в долгий ящик – так, что ещё с десяток лет об их фильмах никто ничего не слышал. В общем, попортили себе и кровь, и карьеру, и репутацию.

Позже, уже в студии «Гибли», ностальгируя по тем временам и идеям, Такахата сочинил совершенно бунтарский сюжет для сумасшедшей картины «Помпоко: война тануки в период Хэйсэй» (「平成狸合戦ぽんぽこ」 Хэйсэй тануки гассэн помпоко, 1994 г.). Если кому-то понравилась «Принцесса Мононокэ́» – сказ про то, как люди дерутся за лес с его же зверями, – учтите: в «Тануки» эта же тема раскрывается ещё безбашенней и волшебней.

А после войны, как водится, на опустошённую страну накатилась мощная волна бывшей «вражьей» культуры. Музыка, мода, литература – всё это поглощалось японцами с жадностью.

Неудивительно, что и студия «Тоэй» старалась «раскручивать» особо популярные на западе персонажи вроде сыщика Люпена, Шерлока Холмса, графа Калиостро и так далее. Откуда и появились в фильмографии Миядзаки и Такахаты такие, как «Граф Калиостро» и «Шерлок пёс». Создавались они всей студией коллективно и впопыхах, и ни тот, ни другой не был полностью доведён до конца. А «Шерлока» так и вообще сняли с производства, поскольку взбунтовались правонаследники Конан Дойла.

И тогда брат Хаяо предложил брату Исао: леший с ним, с Конан Дойлом, давай лучше займёмся Астрид Линдгрен. Смотри, мол, какая она замечательная, и какая у неё прекрасная Пеппи Длинныйчулок! И они действительно поехали в Швецию, нашли Астрид Линдгрен. И даже показали ей свои предварительные наброски для фильма.

Увы! Это знакомство не кончилось ничем. О причинах того, что там случилось, споры продолжаются до сих пор. Но никто не отрицает тот элементарный факт, что в Европе после той войны ещё лет 20, если не больше, отношение ко всему японскому (как и ко всему немецкому) оставалось подчёркнуто неприязненным. Официально фру Линдгрен заявила, что ей «не понравилось увиденное». Но, насколько оба японца почувствовали, она просто не желала их видеть.

Студию «Гибли» Миядзаки с Такахатой создали в 1985 г., когда им окончательно надоело работать на «квадратных боссов» корпорации «Тоэй» и «Ниппон Анимейшн», которые вечно от них хотели «того, чего им самим совсем не хотелось». Слава богу, оба к тому времени уже прославились достаточно, чтобы не зависеть от чьих-то зарплат – и парить по жизни с гордо поднятой головой.

И с тех пор, как мы уже отметили, именно Юбаба, по признанию самого Миядзаки, – условный директор студии «Гибли». А «баня богов» в его представлении – не что иное, как их собственная киностудия. Её директриса – сущий «Сталин в юбке», чьи приказы должны исполняться мгновенно и беспрекословно. Иначе все наши боги зарастут илом, тиной и грязью. И рухнет весь этот мир.

Кто же работает в этой «божьей бане»? Приглядимся внимательней – и не найдём среди её работников ни одного подлеца или злодея. У Миядзаки, как и у всякого мудреца, вообще нет злодеев. Как это объяснить? Будда, Синто или Дао – ключик для сравнения подбирайте какой хотите. Но в фильмах Миядзаки Добро и Зло постоянно переходит одно в другое – ибо именно так, по мнению Миядзаки, и устроена вся наша жизнь.

Самого же себя Миядзаки изображает в страшноватой и загадочной фигуре шестирукого дедушки Кама́дзи – кочегара-истопника, который должен постоянно поддерживать огонь этой «божьей бани», и поэтому ему вечно не хватает рук.

«Гибли» или «Джибли»? Вечный вопрос. Казалось бы, правильно «Гибли». Но японские дети – самые главные зрители! – все эти годы до сих пор упорно произносят «Дзи́бури».

Дело в том, что для японского ребёнка начинать слово с «ги» физически неприятно. Самый активный иероглиф «Ги» (儀) означает «долг, обязанность», и детишек этот строгий звук напрягает. А вот если сказать вместо этого «дзи» – получается этакая дразнилочка: «дзи́бури-дзи́бури»…

Поэтому, сколько бы ни просила сама студия называть её «Гибли», даже взрослые японцы, выросшие на её мультиках, всё равно сбиваются на «Джибли». И даже по телевизору – святая святых! – слышно то так, то эдак. Ну, что с ними сделаешь? Японцы – они же как дети, честное слово…

Почему же студия называется «Гибли», и что это значит?

Спекуляций об этом хоть отбавляй, и все они довольно путаные. Я же предпочёл прочесть, что об этом пишет сам Миядзаки. И лишь тогда всё выстроилось как надо.

Да, как и утверждают фанаты по всему миру, “Caproni ca. 309 Ghibli” – именно так называлась серия истребителей-бомбардировщиков, которые разработал итальянский авиатор Капрони.

А именно эти самолёты использовались на войне в Северной Африке, где из пустыни Сахара дул особенный ветер-суховей под названием Гибли. Этот ужасный ветер поднимал тучи песка, который забивал все пропеллеры и движки самолётов так, что они не могли взлететь. С обеих воюющих сторон. Поэтому когда дул ветер Гибли, боевые действия прекращались.

Вот почему они назвали так свою студию. И вот почему в финале последнего фильма – не Миядзаки, но этой студии – уже никто никуда не летит.

Дело не в самолётах – как бы кому-то ни казалось, что «первым делом всё же они».

Дело в ветре, который останавливает любую войну.

Не так давно, в конце 2021 г., когда сэнсэй, уже совсем седенький, выходил из дома в рабочей робе и резиновых сапогах, его поймали вездесущие репортёры.

– Над чем вы сейчас работаете? – спросили они у Миядзаки. И он ответил:

– Сейчас я работаю над очисткой реки вместе с моими соседями. Так что я пошёл выгребать мусор. А если вы насчёт следующего фильма – ну, что ж… Когда он появится – вы первыми об этом узнаете!

А когда эта книжка уже готовилась выйти в свет, меня обрадовала прекрасная новость.

Новый Парк Гибли – как антитеза лунапаркам и диснейлендам – открывается в ноябре 2022 г. в префектуре Айти. Согласно его архитектору Горо, сыну Миядзаки, при строительсте ни одно деревце не пострадало. Ещё через пару лет там появятся Деревня Ведьм и Роща Мононокэ. А пока можно будет сфотаться в вагоне с Безликим, получить работу в бане от Юбабы, вкусно пообедать перед превращением в свиней – и прекрасно провести выходной в медитативных размышлениях о Потустороннем. Билеты на Ту Сторону продаются онлайн или разыгрываются в лотерею…

Замечательная новость, не правда ли?

Встретимся на Той Стороне!

1. Навсикая из Долины Ветров (1984)

2. Небесный замок Лапута (1986)

3. Мой сосед Тотторо (1988)

4. Ведьмина служба доставки (1989)

5. Порко Россо (1992)

6. Принцесса Мононоке (1997)

7. Унесённые призраками (2001)

8. Ходячий замок Хаула (2004)

9. Рыбка Поньо на утёсе (2008)

10. Ветер крепчает (2013)