Гай поднялся на мостик штабного парохода «Нижегородец» и огляделся. С левого борта открывался вид на небольшой приволжский городок Сенгилей, дома которого сбегали с откоса к причалам, а возле причалов сгрудились суда Сенгилеевско-Ставропольского сводного отряда, целая флотилия — пароходы «Владимир Мономах», «Отец», «Фортуна», «Василий Лапшин», «Чехов», «София», «Алатырь», буксиры «Республиканец» и «Республиканка». С судов спешно выгружались на пристань оружие и боеприпасы, продовольствие и обмундирование. Над причалами разносились окрики извозчиков, ржание лошадей, топот сотен ног по сходням. Груженые возы поднимались по пыльной дороге в город и исчезали за домами.

Гай перешел на правый борт и внимательно вгляделся в другой берег, в низкую, поросшую ивняком полоску земли. Вчера вечером госпитальный пароход «Фортуна» переправил с того берега последних бойцов Ставропольского отряда, и теперь там в любую минуту могли появиться белогвардейцы и чехословаки. И хотя Гай распорядился поставить орудия на северной и южной окраинах Сенгилея, беспокойство не оставляло его. Артиллерийская дуэль будет не в их пользу: белые спрячут орудия в кустарнике, а стоящие у причалов пароходы не спрячешь, они будут превосходной целью. Именно поэтому на сборе командиров Гай предложил закончить выгрузку как можно быстрее, чтобы к полудню все отряды могли уйти из Сенгилея. Судя по тому, как мало осталось пустых подвод за воротами порта, выгрузка шла успешно.

По трапу затопали сапоги, и на мостик поднялся рыжий ординарец Устинова, командира Самарского отряда левых эсеров и максималистов.

— Товарищ Гай, командир приказал узнать, что делать с пакгаузом номер один. Свободных подвод уже нету, а там до черта еще осталось.

— Скажи командиру, чтоб остатки роздал жителям. Не оставлять же белым!

Едва ушел ординарец, на мостике появился комендант штаба Сушко, которому Гай поручил присмотреть за разгрузкой «Лапшина», где был основной склад отряда.

— Подводы кончаются. А еще штук сорок ящиков с винтовками и штук двести с патронами. Что с ними делать?

— Скажи капитану, пусть отойдет подальше от причала, и побросайте все в воду.

— А снаряды куда?

— Тоже топи! Все, что осталось, бросайте в Волгу!

Комендант сбежал вниз по трапу, а Гай в сердцах выругался — какой дурак прислал вчера «Лапшина» в Сенгилей: нужно было направлять пароход на север, к Казани, а не сюда. Вчера утром из Симбирска пришел катер, прибывшие на нем сказали, что Симбирск окружен белыми и чехословаками и не сегодня завтра будет взят ими. Что делать? Гай велел собрать командиров всех десяти отрядов Сенгилеевско-Ставропольского соединения, которым он командовал, и доложил обстановку: есть угроза окружения превосходящими силами, нужно завтра оставить Волгу и по суше прорываться на запад к своим. Оставаться здесь на пароходах — значит стать легкой добычей неприятельских войск. Нужно побыстрее выгрузиться, взять, сколько можно, боеприпасов и продовольствия, для чего мобилизовать в окрестных селах все подводы, пароходы же привести в негодность.

Вечером часть бойцов на двух судах ушла вверх по Волге к селу Шиловка — Гай хотел тем самым отвести внимание белых от основной группы. А потом ушедшие в Шиловку должны будут соединиться с основными силами в селе Тушне, на северо-запад от Сенгилея, и дальше идти вместе.

Гай еще раз пристально оглядел левый берег и ничего подозрительного не увидел. Еще бы часа два без перестрелки, за это время они все закончат. Главное — «Лапшин», там основные запасы. Он спустился по трапу на палубу, вышел на причал и, пропуская снующих с мешками, тюками и ящиками бойцов, направился к «Лапшину». Вся его палуба была завалена вооружением и боеприпасами, было ясно, что им не увезти и половины. Четверть часа Гай пробыл на «Лапшине», отбирая с комендантом наиболее ценные грузы, потом направился на соседний пароход. Но тут его внимание привлекли крики, несшиеся от пакгауза, он пошел туда. Через широкий дверной проем пакгауза беспрерывно шныряли жители Сенгилея, таща тюки с обмундированием, связки армейских ботинок, рулоны сукна и хлопчатки, ящики с нитками. У входа несколько мужиков и баб визгливо переругивались, тащили каждый к себе рулон добротного синего сукна. Из пакгауза вышел обескураженный сутолокой Устинов, командир Самарского отряда, увидел Гая.

— Как с цепи сорвались, — сказал он, вытирая лоб рукавом. — Ни черта тут не наведешь порядка.

— Пусть тащат, главное, чтоб не оставлять белым... Через час собирай отряд, пойдешь в голове колонны. Не забудь выслать разведку и боковое охранение. Далеко от обоза вперед не уходи. Держи связь с отрядом, который пойдет следом.

— Мне бы еще пару пулеметов, — не очень уверенно попросил Устинов.

— Пулеметов, говоришь? — Гай, улыбаясь, пригладил небольшие усы, посмотрел в лицо Устинову. — Как тебе отказать можно... Скажи коменданту на «Лапшине», что я разрешил. Патронов набери побольше: неизвестно, когда сможем пополнить запасы. Выбрось лучше барахло с какой- нибудь подводы, нагрузи патронами.

— Будет сделано, товарищ командир, — весело сказал Устинов и направился к «Лапшину».

Гай проводил взглядом размашисто шагающего Устинова, испытывая приятное чувство уверенности в этом крепком человеке. Они были ровесники — обоим исполнилось по тридцать одному году, оба воевали с самого начала германской войны, оба были ранены.

Возле госпитального судна «Фортуна» Гай увидел высокую фигуру доктора Николаева. Поглаживая могучей ладонью окладистую бороду, он что-то втолковывал щуплому юному начальнику санчасти Дворкину. На груди Николаева был врачебный значок, на левой руке повязка Красного Креста, на поясе с инкрустацией висели финский нож в ножнах и кобура с браунингом. Высокий лоб, пушистые бакенбарды и маленькие проницательные глаза над приплюснутым носом придавали ему сходство с бульдогом.

— Как у вас дела? Все погрузили?

— Из операционной только инструментарий берем, — ответил Дворкин. — Перевязочные средства все забрали. Нам бы еще две подводы, вот коллега Николаев говорит, что нужно забрать всю аптеку, ничего не оставлять.

— Правильно говорит, — одобрительно сказал Гай, глядя на Николаева. — Не передумал? — спросил он у него, снимая серую каракулевую папаху, которую носил круглый год, и приглаживая густые вьющиеся волосы.

— Пока нет, товарищ Гай, — чуть смущенно улыбаясь в ладонь, сказал Николаев.

— Ну, ну, ты подумай...

Неделю назад Гай предложил Николаеву возглавить санчасть отряда. Дворкин только что окончил медицинский факультет, не имел опыта, явно проигрывал в сравнении с прошедшим фронт Николаевым. Но Николаев уперся: «Пока не могу, товарищ Гай. Нервы расшатал на работе в чека, надо подлечиться, отдохнуть. Я буду Дворкину помогать, он парень энергичный, потянет».

— Будете следовать в середине обоза, — строго сказал Гай Дворкину. — Через час выезжайте на окраину Сенгилея и двигайтесь вслед за отрядом Прохорова.

— Будет исполнено! — выпалил Дворкин, оглядываясь на Николаева.

Отряд Прохорова размещался на пароходе «Чехов». Поднимаясь по сходням на палубу, Гай внутренне подобрался: говорить с Прохоровым каждый раз было трудно. И так повелось с самого начала — с тех пор, как еще в Симбирске Гай с «комиссией уговаривающих» выехал навстречу отряду Прохорова. Отряд, с грехом пополам воевавший на бугульминском направлении, самовольно оставил позиции и двигался к Симбирску, сметая все заслоны. Состоял он из моряков Балтийского флота, почти всегда пьяных и бесконечно митингующих. В Симбирске опасались, что анархиствующий отряд устроит погром в городе, тем более что в распоряжении Прохорова была трехорудийная батарея. Комиссия встретила отряд на последней перед Симбирском станции и после трехчасового митинга уговорила его пойти на Сенгилеевский фронт. Моряков предупредили, что если они еще раз нарушат приказ, то с ними поступят по законам военного времени, те пообещали соблюдать дисциплину. Но каждый раз, отдавая приказ, приходилось долго спорить с Прохоровым, который находил бесчисленные отговорки. Однажды разъяренный Гай потребовал на митинге смещения Прохорова, но почти весь отряд дружно проголосовал за него, и Гаю пришлось смириться.

И теперь, подходя к коренастому, стоявшему на широко расставленных ногах Прохорову, Гай уговаривал себя не кипятиться, быть твердо-спокойным.

— Когда закончите погрузку? — спросил он, глядя в весело-наглые желтоватые глаза Прохорова.

— Как снесем все шмотки, так, считай, и кончим, — ответил тот с вызовом.

— Через час выступайте, пойдете впереди нашего госпиталя. Ваша задача — прикрыть в случае нападения белых госпитальный обоз. Батарею я забираю в голову колонны.

— Как же мы без пушек будем, начальник? — Прохоров, ухмыляясь, подошел вплотную. — Из винтовок пулять — много не навоюешь. А если у белых кавалерия? Ударили бы картечью — и привет коннице.

— У вас четыре пулемета. А батарея впереди нужней.

— Придем на место — верни нам пушечки, они наши были и будут. А то мы без них воевать не станем.

— Вы за пушки как за бабий подол держитесь! А как же другие без них воюют? Тоже мне — моряки...

— Ты нам в глаза этим не тычь, пехота. Мы и на воде и на суше способные, а вот на вас еще надо поглядеть.

— Я все сказал. Через час приказываю выступать. Гай решительно повернулся и пошел к сходням.

— А пушечки не забудь вернуть, командир! — крикнул вдогонку Прохоров. Гай не обернулся.

У «Владимира Мономаха» начальник отдела снабжения Белугин доложил, что продукты почти все погрузили. Осталось мешков десять сахара и ящиков двадцать консервов, но с этим они управятся быстро.

Мимо проходили строем бойцы Казанского коммунистического отряда во главе с рослым и широкоплечим Петуховым. Гай окликнул его.

— Слушаю, товарищ командир.

— Ты пойдешь в голове за отрядом Устинова. Если что — с ходу ввязывайся в бой и посылай связного ко мне. — Гай помолчал немного: — Хочу отдать под твое начало отряд матросов. Прохоров будет подчиняться тебе. А ты с него спрашивай как следует. Если что — докладывай мне.

Было видно, что Петухову предложение Гая не по душе, он нахмурился и стал глядеть в ноги Гаю.

— Ничего, должен с ним справиться, — упредил слова Петухова Гай. — Ты командир хороший, учись командовать и такими. Надо, чтобы Прохоров все время был под присмотром.

Подошел щуплый, остроносый председатель Сенгилеевского уездного Совета.

— Гай Дмитриевич! Я хотел с тобой посоветоваться. Как ты считаешь — бумаги Совета сжечь или взять с собой?

— Бери с собой! Что, не веришь? Это тебе Гай говорит — через месяц будешь снова здесь, а то и раньше.

— Дай бы бог... А семью я отправляю в деревню к теще — боюсь, прицепятся беляки.

— Правильно делаешь. Скажи всем своим, чтоб семьи отправили по деревням, так верней будет.

— Когда выступаем?

— Часа через два тронемся, ты со своими где-нибудь в середине колонны будь, это самое безопасное место. Ты Прохорова знаешь?

— Еще бы не знать! Его моряки тут покуролесили, не приведи бог.

— Ну вот пригляди за ним. Если что не так — пришли мне гонца, я приеду.

— Удержу на него нету, Гай Дмитриевич, — с сомнением сказал председатель.

— Ничего, найдем управу и на него.

Гай вернулся на «Нижегородец». Поднявшись на мостик, он долго разглядывал в бинокль левый берег — там было все тихо и безлюдно. Перевел бинокль вправо, туда, где река уходила за поросший лесом мыс. Там приткнулся к берегу небольшой пароход «Дело Советов» — нос его был задран, а корма уходила под воду.

Вчера в полдень из-за мыса выплыли три белогвардейских парохода — «Вульф», «Фельдмаршал Милютин» и «Козлов», вооруженные пушками. Подойдя ближе, они открыли огонь по судам у причалов. Там сразу поднялась паника. Гай приказал единственному вооруженному орудием судну — «Дело Советов» — идти навстречу вражеским судам, а госпитальному пароходу «Фортуна» уходить вверх по Волге. На «Фортуне» обрубили концы и полным ходом пошли вверх по течению. И хотя на мачте был далеко видный флаг Красного Креста, белые открыли огонь по «Фортуне». На пароходе заметались люди. Гай в бинокль увидел, как капитан кинулся вниз с мостика, побежал к борту, где команда уже спускала на воду шлюпку. Вдруг на палубе появился доктор Николаев с револьвером в руке, размахивая им, он кричал что-то, матросы стали поднимать шлюпку назад, а Николаев, схватив капитана за рукав, потащил его обратно на мостик. «Фортуна» пошла зигзагами, то справа, то слева от нее вздымались водяные столбы разрывов, но в пароход было лишь одно попадание, не причинившее ему особого вреда. Неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы не смелый выход «Дела Советов», открывшего стрельбу из своего единственного орудия. Метким выстрелом на одном из белогвардейских пароходов была снесена рубка, пароход потерял управление, два следующих за ним сбавили ход. Но силы были слишком неравны — на «Деле Советов» разорвалось несколько снарядов, загорелась кормовая надстройка, и пароход выбросился на берег. С берега по белогвардейцам ударили пулеметы, палубы вмиг опустели, и пароходы повернули обратно, скрылись за мысом.

Теперь на берегу были поставлены орудия, и Гай не опасался прихода вражеских судов, но вот если белые подвезут орудия на левый берег... Это будет расстрел пароходов и отрядов, именно поэтому нужно поторопиться с выгрузкой и уходом из Сенгилея. Гай еще раз проглядел заросший ивняком берег — он был пуст. Странно, почему там до сих пор нет никого?.. Задержалась их артиллерия? Но и людей на берегу не видно. Если еще час не будет обстрела — успеем все погрузить и вывезти. А то, что не возьмем, нужно утопить.

Со вчерашнего дня, когда Гай услышал о падении Симбирска, была острая тревога на душе: удастся ли теперь выйти к своим? Как, каким путем выходить из окружения? Вряд ли белые дадут выйти — как им не воспользоваться тем, что красные отряды в западне. Взять их в клещи и раздавить... Если зажмут в клещи, придется бросать весь обоз, выставлять заслон и уходить лесами в сторону железной дороги Инза — Симбирск.

Было еще тревожно и оттого, что покидали обжитые пароходы. Пароход последние месяцы был и домом, и средством передвижения. Воевали вдоль Волги, поднимаясь и опускаясь по течению. А маленькие буксиры «Республиканец» и «Республиканка» все время были на связи, мотались ежедневно в Симбирск. Теперь некуда идти по Волге: на юге и на севере все занято белогвардейцами и чехословаками. Их части теперь вокруг отрядов, куда ни посмотри...

С начала июня 1918 года, когда в Поволжье и Сибири возник фронт против поднявших мятеж чехословаков и судьба Советской республики решалась здесь, на Восточном фронте, сенгилеевские отряды не выходили из ожесточенных боев. Да, привыкли воевать на пароходах. Дал бой, если успешно, то следуй дальше, если нет, грузись и отступай до следующей пристани, а там все сначала: занимай позиции, устанавливай артиллерию, высылай разведку в ту сторону, где вчера давали бой. Теперь придется думать и о средствах передвижения, и о дорогах, и о том, где ночевать. Благо, что сейчас июль, жаркое лето. Передвигаться пока будем на крестьянских подводах, от села до села. Берешь подводы и едешь до вечера, прибыв в село, освобождаешь подводы и требуешь новых. Много будет мороки с перегрузкой, но что делать, не заставишь же крестьян тащиться с тобой до самой Инзы...

По причалу шел худой длинноволосый молодой человек в гражданском костюме, председатель юридическо-следственной комиссии Борис Лившиц. Комиссию создали неделю назад для борьбы с пьянством, грабежами и невыполнением приказов. В комиссию вошли самые авторитетные бойцы Самарской коммунистической дружины — старый подпольщик Самсонов, рабочий трубочного завода Панов, бывший студент-юрист Зейфен. Лившицу было двадцать лет, он еще с гимназической скамьи участвовал в революционном движении, был комиссаром труда при Самарском исполкоме. Первым делом, которым занялась комиссия, были бесчинства матросов отряда Прохорова в деревне Хрящевка под Новодевичьим. Посланные за продуктами матросы стали забирать у жителей посуду, одеяла и подушки, а один из них изнасиловал женщину. Комиссия выехала в эту деревню, провела расследование, имущество было возвращено, а насильник был расстрелян на окраине деревни.

— Ты где пропадал? — спросил Гай у Лившица.

— На «Лапшине». Там остается уйма оружия и боеприпасов.

— Я тебя попрошу, побудь там до конца. Как кончат выгрузку, отведи «Лапшина» на глубину и побросайте все в Волгу. Потом сними с машин детали и тоже в Волгу. А я поговорю с командирами на других пароходах, чтоб сделали то же самое. Когда тронемся в Тушну, будь в голове колонны, помоги Устинову.

— Ладно.

Минут через десять приехал на автомобиле начальник штаба Воробьев — Гай посылал его на окраину Сенгилея формировать колонну.

— Подвод триста уже стоят, — сказал сухощавый и подтянутый Воробьев, старательно отряхивая френч от пыли. — Отряды постепенно подходят. Как тут выгружаются?

— Неплохо. — Смуглое лицо Гая с живыми серыми глазами было озабоченным. — Многое остается. Будем вспоминать и про патроны, и про винтовки. Ты завтракал?

— Нет.

— Ну пойдем перекусим на дорогу.

На «Нижегородце» было тихо. Немудреное имущество штаба уместилось на одной подводе, которая еще на рассвете ушла к Сенгилеевскому исполкому. Гай снова поднялся на мостик, оглядел еще раз левый берег — далеко вниз по течению маячили на берегу всадники, должно быть разведка белых; отсюда не видно, в какой они форме — чехословацкой или белогвардейской. Ну что ж, пусть маячат — главное уже успели сделать.

В кают-компании сидел Воробьев, задумчиво ковыряясь ложкой в пшенной каше. Гай сел рядом, стал с аппетитом есть кашу.

— Ты что задумался?

— Задумаешься тут... Вчера вечером из Кременки пришел один сенгилеевец, говорит, что там большой отряд, есть кавалерия.

— А мы на Кременку не собираемся идти. Если наши благополучно высадятся в Шиловке, считай, что до Тушны спокойно дойдем. А там, после ночевки, повернем налево, пойдем через лес на Солдатскую Ташлу.

— В Сенгилее говорят, что в Ясочной Ташле тоже отряд белых. И тоже большой.

— У страха глаза велики... Все отряды почему-то большие. Ну если и так, у нас что, маленький, что ли? Полторы тысячи штыков — это же сила!

— А если у них конница?

— Надо, чтобы заслоны подольше их держали. Хотя бы с утра и до полудня. Одной кавалерией они с нами не управятся. Соберем штук тридцать пулеметов в арьергарде — пусть сунутся. А за день уйдем верст на двадцать — тридцать.

— Гладко было на бумаге...

— А что ты каркаешь? У тебя что, другой план есть?

— Если б все так было, как ты говоришь...

— Будет не так — по-другому и решать будем. А пока — так. Я тебя ставлю в хвосте: твое дело — заслон обеспечивать. Мало одного отряда, дам еще один. Но чтоб не меньше чем полдня держали.

Дверь распахнулась, и в кают- компанию быстро вошел Лившиц.

— Чуче пропал!

— Как пропал? — изумился Гай.

Чуче, командир отряда коммунистов Самары, был рабочий-металлист, Гай надеялся на него, и тем неожиданней было известие о его бегстве.

— В отряде говорят, что часа три тому назад ушел куда-то с латышскими стрелками.

— Куда?

— Никто не знает.

— А что Андронов говорит? — Андронов был заместителем Чуче.

— Чуче ему ничего не сказал. Но Андронов говорит, что Чуче забрал с собой четыре тысячи денег.

— Ушел, сволочь! — с яростью сказал Гай. — Догнать его надо! — вскочил он из- за стола.

— Где его теперь искать, — сказал Воробьев. — За три часа черт те куда ушел.

— Ну попадись он мне! — Гай хлопнул ладонью по столу, сел.

— Комиссары в отрядах нужны, — сказал Лившиц, присаживаясь к столу.

— Кто спорит, конечно, нужны, — все еще гневно сказал Гай. — Да где их взять!

— Надо с Андроновым поговорить, — сказал Воробьев. — Он теперь командиром будет.

— Пошли в отряд, — Гай порывисто вскочил, отодвинул резко стул. — Ты с нами, — он взглянул на Лившица.

Самарский отряд коммунистов расположился на окраине Сенгилея, Гай с Лившицем и Воробьевым приехали туда на штабной легковой машине. Андронов стоял около подводы и о чем-то говорил с двумя бойцами. Гай подозвал его к себе.

— Как же вы своего командира профукали?

— Да черт его знал, что он удерет, — зло сказал Андронов.

— Не поверю, что ничего не видно было, — тоже зло сказал Гай. — Он же рядом с тобой был, куда же ты глядел?

— Он мне о своих планах не докладывал и со мной не советовался. Вы куда тоже глядели?

— Ты на нас не кивай, ты с ним бок о бок жил. Нам видней или тебе? — Гай поглядел на мрачно молчащего Андронова. — Как бойцы настроены?

— Да вот говорил с ними, — Андронов коротко ткнул рукой в сторону стоящих у подводы бойцов. — Они считают, что лучше разойтись и каждому в одиночку пробираться к своим. Не понимают, дурни, что их, как цыплят, передушат беляки.

Гай подошел к бойцам, те настороженно уставились на него.

— Почему же вы считаете, что лучше в одиночку выходить к своим?

— А беляков тут сила, против них не попрешь, — сказал боец постарше, закидывая за спину винтовку.

— Кто тебе сказал, что сила? Ты их сам видел?

— Не-е, не видел.

— А чего же тогда говоришь? Что вы такие пугливые стали — еще не видели беляка, а уже боитесь? У тебя что за спиной — винтовка или костыль?

— Винтовка...

— И ты с ней не один. А пулеметов сколько, пушки есть. Это же сила какая, белые нас бояться должны, а не мы их.

— А чего ж тогда командир убег? Была бы сила, не побег бы...

— А у него, как и у тебя, веры в себя нету. Если ты будешь верить, что тебя беляк не одолеет, и он будет верить, — Гай кивнул на моложавого, почти мальчика, бойца, внимательно слушавшего разговор. — Если все в отряде будут верить — да вас никто не одолеет! Теперь у вас командир боевой будет, — Гай оглянулся на Андронова, — с ним не пропадете. Ты мне веришь?

— Верю, товарищ Гай.

— Ну так я тебе говорю — через три дня мы у своих будем. Я с тобой через три дня повидаюсь и послушаю, что ты говорить будешь. Как твоя фамилия?

— Цыганков я...

— Ладно, запомнил. Иди и другим скажи.

Бойцы ушли. Гай повернулся к Лившицу и Воробьеву:

— Откуда узнали, что мы в окружении? Я же велел никому не говорить.

— Э-э, товарищ Гай, — сказал Андронов, — такие вести как пожар бегут. Да и не от нас узнали — пришли из сел крестьяне, сказали, что кругом белые. Для кого это теперь секрет...

— Значит, принимай командование над отрядом. И помни, что с тебя теперь спросу будет вдесятеро больше. Поступаешь под начало Павловского, будешь делать все, что он ни прикажет. Павловский у нас командует авангардом, пойдете с ним впереди. Зарабатывай себе авторитет сам. Командир всегда на виду. Вон сбежал Чуче, и уже веры у бойцов нету. А ты веди себя так, чтобы у них вера снова появилась. Гай сказал шоферу Гайдучеку ехать в отряд Павловского.

— Есть, товарищ Гай! — как всегда, весело откликнулся Гайдучек. Он понравился Гаю тем, что бестрепетно ехал в самые опасные места, даже в разведку, и хладнокровно управлял машиной в самых горячих переплетах. Гайдучек был уверен, что, пока с ним едет Гай, никаких неприятностей лично с ним не будет. По крайней мере, так уже было много раз. Однажды под Новодевичьим они нарвались на пулеметную засаду белых и чудом успели развернуться и уехать, отделавшись несколькими дырами в бортах. Помогло, может быть, то, что Гай схватил пулемет и стал длинными очередями поливать вражеский пулемет, не давая ему спокойно прицелиться. После этого случая Гайдучек рассказывал всем, что Гай от пули заговоренный и в бою нужно быть ближе к нему — непременно уцелеешь. И вообще Гай — геройский человек. Недаром в германскую войну он получил два Георгиевских креста.

Машина покатила на выезд из города в сторону Тушны. Проехав колонну подвод, Гай увидел отряд Павловского, который присоединился к ним сегодня ночью. Бойцы сидели или лежали в тени деревьев у обочины дороги.

— Где ваш командир?

— А вон в том дворе, — заросший щетиной круглолицый боец махнул рукой в сторону двора.

— Пойди скажи — Гай просит прийти.

Боец быстро пошел ко двору, остальные, приподнимаясь и вытягивая шеи, с любопытством разглядывали Гая, о храбрости и удачливости которого были уже наслышаны.

Гай стоял, опершись рукой о ветровое стекло открытой машины, и спокойно рассматривал отряд Павловского. Часть бойцов была одета в армейские гимнастерки и брюки; на голове некоторых — солдатские бескозырки. Было несколько татар в длинных цветастых халатах — такое же разностилье одежды, как и в его отрядах. Гаю понравилось, как спокойно они занимались своими делами: кто чистил оружие, кто ковырялся в разбитой обуви, кто зашивал одежду, кто, покуривая, разговаривал с соседями, а один боец читал толстую, разлохмаченную книгу. В этом спокойствии угадывалась обстрелянность отряда, тот драгоценный опыт солдатской жизни, который обретается только в боях, в постоянном соседстве с опасностью. Отряд Павловского долго был в боях под Ставрополем, и теперешняя переправа через Волгу была для отряда как бы выходом к своим, и от этого была свободная раскованность поведения, уверенная неспешность движений. Тревоги нового окружения еще не легли на Ставропольский отряд.

Быстрым, уверенным шагом подошел Павловский, высокий светловолосый мужчина лет тридцати. Гай вышел из машины, взял его за локоть, отвел в сторону:

— Значит, ты идешь в авангарде. Высылай подальше по бокам конную разведку. Впереди тебя пойдет отряд Пастухова, держи связь с ним. Сзади будет идти Андронов. Командиров позови к себе, обговори все: как связь держать, как фланги прикрывать. Движение начнете в двенадцать часов. Все ясно?

— Да вроде ясно.

— Ну раз так — действуй.

Гай сел в машину, и она покатила к причалам. Навстречу тянулись вверх тяжело нагруженные подводы, выплывая одна за другой из пелены пыли и скрываясь сзади в такой же пыли. Солнце уже припекало.

— Как с водой? — спросил Гай Воробьева.

— В отрядах есть бочки с водой, больше — в санчасти. Но на всех не хватит.

— Не посмотрели вчера по карте, где есть ручейки, — сокрушенно сказал Гай. — Надо взять из порта две пожарные бочки, налить их свежей водой, и пусть с нами до конца идут. И воду давать только с разрешения командира отряда.

— А как с едой? — спросил Воробьев.

— Обед на коротком привале всухомятку, консервы с хлебом. Ужин горячий — в Тушне.

— Да у нас походных кухонь на всех не хватит, — сказал Воробьев. — Мы же на пароходах готовили, в голову не пришло походными обзавестись. Нашли на «Лапшине» шесть штук, вот и все.

— Пусть в дороге варят, а придем в Тушну, сразу раздадут и опять что-нибудь быстро сварят. Во дворах у хозяек сварить можно. Предупреди командиров, чтоб про еду не забывали.

На пристани не так шумно, как раньше. Меньше стало подвод, грузчиков, и от этого визгливее и резче были крики, несшиеся от пакгауза, содержимое которого, как это ни странно показалось Гаю, сенгилеевцы до сих пор еще не растащили.

Полчаса Гай, Лившиц и Воробьев пробыли на причале, наблюдая за погрузкой. Подводы наконец кончились. Гай велел Воробьеву ехать на окраину Сенгилея и начинать движение, а сам пошел по судам, проверяя, не остались ли боеприпасы и оружие. Все было сброшено. Команды возились у машин, снимая детали, чтобы белогвардейцы не смогли воспользоваться пароходами. В который раз за военные годы Гай подумал, что, наверное, никогда нельзя привыкнуть к тому, что губятся труды рук человеческих, как эти большие, похожие на добрых китов, пароходы. Вчера они еще были живыми существами, а сегодня люди вынули из них пульсирующее сердце, и пароходы немо и мертво застыли на водной глади, которую только что вспарывали острыми носами, поднимая стремительно бегущую волну.

Гай постоял на «Нижегородце», припоминая, что довелось тут пережить, и подивился тому, как много может произойти за каких-нибудь полтора месяца. В середине июня они пришли на пароходах из Симбирска в район Сенгилея и заняли фронт южнее города, по линии Климовка — Горбуновка — Кузьмине, здесь и приняли первый бой с белогвардейским полком имени Фортунатова. Поначалу бой складывался удачно — густые цепи белых были прижаты огнем к земле. Но затем, воспользовавшись отсутствием у нас боевых кораблей, направили группу своих судов к Климовке, во фланг нашему фронту. Беглый орудийный огонь вражеских судов нанес большие потери, и поэтому отряды стали медленно отходить вверх по Волге в направлении Новодевичьего. Гай был в Новодевичьем на «Нижегородце», когда пришло известие об оставлении нашими отрядами Климовки. Гай возмущенно воскликнул: «Трусы!» — и приказал флотилии выступать на Климовку. С собой решили взять только что пришедшие из Симбирска баржи, на двух из которых было установлено по два орудия. Гай вызвал начальника флотилии:

— На Климовку пойдем так: вдоль берегов пошлем по две баржи — одна с пулеметами, другая с орудиями. Я на буксире «Алатырь» пойду посредине. От меня не отставать!

Через полчаса ходу буксир опередил тихо идущие баржи, Гай решил подождать их. Но как только буксир остановился, остановились тотчас же и баржи. На подаваемые сигналы приблизиться к буксиру баржи не отвечали. Но стоило буксиру двинуться к ним на сближение, как баржи тотчас дали ход и стали удаляться вверх по Волге. Было ясно, что баржи боятся идти вперед.

Взбешенный Гай приказал идти «Алатырю» вниз по течению. Через полчаса открылась белая меловая гора, на которой располагалась Климовка. Когда буксир причалил к безлюдной в эту раннюю пору пристани, Гай вызвал охотников пойти в деревню на разведку. Вызвался его ординарец Иванов, свел на пристань лошадь и направился в деревню. Через четверть часа он вернулся и доложил, что деревня занята белыми, но они еще спят. Гай приказал шести кавалеристам и десяти пехотинцам — всем, кто был на «Алатыре», — двинуться в деревню, чтобы попытаться выбить белых оттуда. Сразу же за окраиной завязалась перестрелка. Разбуженные выстрелами, белые выскакивали в одном белье на улицу, там их рубили наши кавалеристы. Так дошли до центра деревни. Но белые скоро оправились и начали упорно отстреливаться, а затем сами перешли в наступление, заметив малочисленность нашего отряда. Всадники были окружены. В завязавшейся перестрелке двое были убиты, остальным удалось прорваться. Погибло четверо пехотинцев. Оставшиеся шестеро во главе с Гаем захватили двух пленных, несколько коробок с пулеметными лентами и двинулись к пристани. Едва все успели вскочить на «Алатырь», как показалась погоня. Матросы обрубили чалку, и буксир полным ходом пошел вверх по Волге. Через два часа, обогнав тихо идущие баржи, буксир прибыл в Новодевичье.

За несколько дней перед этим боем белые передали в наш штаб по уцелевшему проводу из Климовки, что пленных они брать не будут, партизаны решили ответить тем же. Поэтому двух захваченных пленных было решено расстрелять. Их перевезли на левый берег и поставили в поле. Один из них, совсем юный солдат, попросил разрешить ему прочитать перед смертью свои стихи, но ему отказали. Он снял с шеи иконку, стал на колени и прочитал молитву, потом стоял с закрытыми глазами, пока пуля не попала ему в лоб. Другой молча отдал стоявшему рядом с партизанами мальчишке кошелек с деньгами и принял смерть с открытыми глазами.

...На «Нижегородце» команда уже погасила котлы и привела в негодность машину. Гай приказал команде разойтись на другие пароходы, помогать там бросать за борт оставшееся оружие и боеприпасы, а сам, пройдя по пустым палубам, поднялся на мостик. На левом берегу толклась кучка людей, гарцевали всадники — белые вышли к берегу Волги.

Далеко внизу по Волге маячили два парохода, не рискующие приближаться к Сенгилею. Они уже были не страшны.

Гай позвал ординарца Титаева:

— Поезжай на казанскую батарею и скажи командиру, что можно сниматься с позиций и направляться в голову колонны. Пусть едут сразу же за головными отрядами.

— Есть, товарищ Гай! — сказал тот и вихрем скатился по трапу.

Гай спустился в кают-компанию, расстелил на столе карту и стал еще раз прикидывать маршрут сводного отряда. Если все будет так, как хотелось, дня через три-четыре должны выйти на соединение с Первой армией. Но смешно думать, что белые позволят им проскользнуть без боя, они попытаются уничтожить отряд. Гай, нахмурившись, стоял возле стола и думал о том, где могут взять в клещи его отряд, — он как бы думал за противника, и это помогало отыскивать контрмеры, давало варианты выхода из каждого мыслимого положения.

Где находятся части Первой армии? Скорее всего, они расположены по линии железной дороги от Инзы почти до Симбирска. Стало быть, для того чтобы соединиться с Первой армией, нужно выйти на железную дорогу. А может быть, наши войска находятся намного восточнее, тогда задача упрощается, встретимся со своими раньше. А дальше что? Дальше нужно наступать на Симбирск, отбросить чехов и белых за Волгу. Если попадутся по пути к железной дороге какие-то наши отряды, присоединю их под свое начало. Наступление на Симбирск — дело серьезное. Там отряды Каппеля, белочехов, этот орешек нелегко разгрызть. Но это еще когда будет, сейчас одно на уме: как вывести такую прорву народа и такой огромный обоз из окружения. Как идут к Шиловке посланные ранним утром пароходы? По времени они должны уже быть на месте. Если в Шиловке нет белых — считай, что нам повезло, иначе попадешь прямо в клещи. Гай посмотрел на карту, прикинул расстояние от Шиловки до Тушны — сколько будут идти отряды, получалось часа три-четыре. А что им идти — ни одной подводы, только бойцы, иди в любую сторону налегке. Чертовы обозы, как они связывают нас! Но идти налегке — значит идти без еды и с минимумом патронов и снарядов. Это до первого боя хорошо, а когда расстреляешь все запасы — чем тогда воевать? Нет, обоз нужно сохранить во что бы то ни стало... Как кормиться без обоза? Нужно искать пропитание по дороге. За продукты, правда, он приказал платить, но, во-первых, не все крестьяне захотят продавать, значит, придется отбирать, а во-вторых, почти невозможно проследить, всегда ли бойцы расплачиваются за то, что берут. Крестьяне вряд ли пойдут жаловаться начальству, думая, что эти реквизиции проводятся с его ведома. А в результате отношение к красногвардейцам будет недоброжелательным. Так что обоз — это не только удобства военного быта, это еще и большая политика. Бросать обоз можно только в самом крайнем случае.

Гай сложил карту и положил ее в полевую сумку. Вокруг было непривычно тихо. Отряды уже ушли на окраину Сенгилея, причалы опустели. Гай вышел на палубу, окликнул капитана «Нижегородца».

— Ну как, машину разобрали?

— Разобрали... Там любую деталь вытащи — с места не сдвинешься.

— А куда команда пойдет?

— На пароходе останемся, куда нам деваться. Все барахло здесь, это наш дом.

Гай подумал, что и отряды считали суда своим домом, и вот теперь они переходят на землю, и это вызывало чувство неуверенности. Не было ничего, кроме подвижного обоза, что привязывало бы к себе, все становилось текучим и зыбким. Как-то сложится сухопутная жизнь?

Гай спустился по сходне на причал, ощущая спиной взгляды матросов и капитана. Все-таки это было поражением — бросать на произвол судьбы суда, служившие им верой и правдой столько времени. И матросы думали, глядя ему в спину, что ушел не просто пассажир — ушла новая власть, и неизвестно, как-то сложится теперь их жизнь, что будет с ними самими и с оставленными в Симбирске семьями.

Гай вышел с территории порта, в тени под деревьями стояла машина с Гайдучеком за рулем.

— Поехали к исполкому, — сказал Гай, откидываясь на сиденье.

Возле исполкома стояла большая подвода, нагруженная сундуками, узлами и ящиками с бумагами. На крыльце председатель исполкома разговаривал с двумя женщинами.

— ...И нечего вам бояться, — говорил председатель с деланной убежденностью, нагнув голову к лицам невысоких, но крепких женщин. — Скажете, что вас начальство заставило работать в Совете, мол, председатель вызвал и пригрозил тюрьмой, если не пойдете работать.

— Да вон говорят, что в Новодевичьем сельсоветчика убили...

— Не бойсь, не тронут они тебя. Ты же не заглавная должность в Совете... Вон тебе красный командир скажет... Боятся оставаться, Гай Дмитриевич.

— А что они делали в Совете?

— Вот она завхозом была, — показал председатель на пожилую женщину в платке. — А эта в канцелярии работала.

— Ну, вас белые не тронут. Они за партизанами и начальством гоняются. Председатель верно советует — скажите, что заставили вас работать.

— Что ж, теперь беляки победят насовсем? — спросила женщина в платке.

— Что ты, тетка! — сказал Гай уверенно. — Через пару недель мы тут снова будем. Чтоб беляки нас побили — этого никогда не будет. Люди уже узнали, что такое Советская власть, кто же теперь под царя снова пойдет? — Гай повернулся к председателю: — У тебя все готово?

— Считай, все. Машинку вон они возьмут, дома спрячут. Вернемся, пригодится, — как-то не очень уверенно сказал председатель, и женщины сразу погрустнели, уловив эту неуверенность.

— Ну давай закругляйся. Найдешь в середине обоза штабную подводу, поедете вместе. — Гай повернулся к Гайдучеку: — Поехали за город.

На окраине было столпотворение — улица забита подводами, под деревьями, у заборов, сидели и стояли бойцы отрядов, меж возами шмыгали мальчишки, толклись у походных кухонь и орудий. Здесь же бабы продавали молоко и зелень, разговаривали с бойцами. На крыльце одного дома стоял рослый мужчина в серых брюках и розовой рубахе и читал газету сгрудившимся вокруг крыльца красногвардейцам.

Машина петляла меж возами, оставляя клубы пыли, бойцы и жители провожали глазами прямо и собранно сидящего рядом с шофером Гая, спокойно оглядывающего готовую к движению колонну. Подводы тянулись до самой околицы, где стояли оседланные лошади и в тени домов лежала на земле большая группа бойцов. Гай увидел у ворот одного дома Павловского, помахал ему рукой, подзывая к машине.

— Начинайте движение, — сказал он Павловскому. — Высылай сначала, как договорились, разведку и боковые дозоры.

— До которого часа будем идти?

— Привал минут на двадцать через три часа. А потом уже без остановки до Тушны. Там обед и ужин разом. Если беляки нас раньше не угостят.

— Ну, встретятся, тоже без обеда останутся, — засмеялся Павловский. — Лишь бы до ужина все кончилось.

Гай подумал о том, что до ужина кто-нибудь из них может и не дожить, но уже привычным усилием души отогнал этот страх и велел Гайдучеку поставить машину в тень возле дороги.

Павловский зычно скомандовал строиться, бойцы стали выходить на дорогу, отряхивая налипший мусор и чадя самокрутками. Через минуту колонна выстроилась, Павловский выкрикнул: «Шагом марш!» — и отряды двинулись вперед.

Гай стал рядом с машиной, пропуская мимо себя колонну. Сперва прошли отряды, потом потянулся длинный обоз, поднявший пелену пыли, поскрипывали колеса, фыркали лошади. За первой частью обоза проследовал Тверской коммунистический отряд, Козловский и Нижегородский отряды. Потом снова потянулся обоз. В следующей группе шли коммунистический отряд Казани и отряд моряков Прохорова. За ними опять потянулся обоз, а в арьергарде шли Симбирский коммунистический отряд, дружина коммунистов Самары и Сенгилеевский коммунистический отряд. Сенгилеевский отряд шел нестройной толпой — бойцов провожали женщины и дети, слышался плач, успокаивающий говор, кто-то смеялся. У окраины женщины и дети вышли из колонны, стали неподалеку от автомобиля.

— Не плачьте, бабоньки, скоро вернемся! — крикнул молодой боец из уходящего отряда.

Гай стал на подножку автомобиля, повернулся к толпе.

— Дорогие товарищи! Сегодня мы уходим из Сенгилея по военной необходимости. Прошу вас поверить, что это временная мера! Мы вернемся. Ждите нас с победою. Не говорю — прощайте, говорю — до свидания.

Притихшие мальчишки кольцом окружили машину. Гай помахал им рукой, кольцо расступилось, и машина, оставляя шлейф сизого дыма, покатила вслед за ушедшей колонной.

— Давай догоняй отряд Устинова. Возьмем пулемет и патроны.

Держась обочины, прыгая на кочках, машина стала обгонять колонну, и мимо потянулись — теперь в обратном порядке — отряды и обоз. Через полчаса езды среди пыли, с частыми остановками нагнали отряд Устинова. Взяли пулемет, Иванов установил его на сделанной посредине машины опоре, напились воды и поехали вперед. Вскоре миновали конный отряд разведки. Гай крикнул, чтобы они не отрывались далеко от отряда, и покатили в полную неизвестность — впереди уже никого своих не было.

Минут через двадцать стали подъезжать к лесу. Лес был молодой, но густой — березняк с осиной и кустарник по опушке. Проселочная дорога уходила в чащу, тревожно-безмолвную и настороженную. Что там, впереди? Подъедешь к опушке, а из-за кустов ударит пулемет, полетят гранаты...

— Давай за пулемет, — сказал Гай Иванову. — Если что — разворачивайся и полный назад, — это уже Гайдучеку.

Медленно подъехали к лесу, остановились на опушке. Кругом было тихо и безлюдно. Стали ждать колонну. Первыми подскакали разведчики, ушли в лес. Гай направил по бокам дороги боевое охранение — на случай, если все-таки есть кто в лесу. И вот потянулись сперва отряды, затем обоз. Гай велел Гайдучеку ехать в середине обоза, сам с Ивановым пересел на лошадей, и опять стали нагонять шедший впереди Симбирский эскадрон, держась обочины. Дорога была сильно разбитая, в колдобинах, кое-где шла через корневища. Подводы дергались и тряслись, лошади натужно натягивали постромки. Нагнали медсанчасть, еще не доехав до подвод, услышали стоны, кто-то из раненых матерился. Гай подозвал Дворкина.

— Сена побольше положите в подводы.

— Положили еще в Сенгилее, — сказал Дворкин. — Но трясет ужасно. Здоровым трудно, а уж раненым...

Гай подъехал к одной из подвод, там лежали два бойца из отряда Устинова. Гай их знал — Иван Межиров и Николай, фамилия второго забылась.

— Ну что, Иван, совсем невтерпеж? — Гай наклонился с седла к телеге.

— Да мать его за ногу! — Иван, кривясь от боли, приподнялся на локтях, удобнее укладываясь на сене. — Ехать невмоготу... Это же душегубка какая-то, а не езда. Я в первом же селе останусь, никуда не поеду... Если до вечера доживу, — телегу тряхнуло, Иван сцепил зубы и закрыл глаза, потом выругался. — Куда вы нас везете, дайте сдохнуть спокойно!

Гай опять подъехал к Дворкину:

— У тебя обезболивающее есть? Дал бы тяжелораненым, чтоб не мучились.

— Есть, но это для операций. Раздадим сейчас, оперировать не с чем будет.

— Надо найти в первой же деревне самогонки. Дать по стакану — легче будет ехать.

— Хорошо, товарищ командир, — послушно сказал Дворкин.

Стонали на всех телегах. Гай, проезжая, глядел на искаженные от мучительной боли лица в каплях пота, с закушенными губами. В одной из подвод лежал неподвижно с бледным лицом боец с закрытыми глазами, рядом сидел Николаев, щупая пульс.

— Что случилось?

— Сознание потерял. Ранение в живот, а тут так трясет — сил нет терпеть.

Гай, нахмурясь, дернул повод, лошадь пошла резвее, стоны остались позади, стихли.

Ивана Межирова Гай знал еще по Самаре — вместе отбивались от белочехов возле речки Самарки. Когда те стали обходить отряд, которым командовал Гай, Иван повел всех знакомыми ему путями к пристани — сам он был местный, самарский рабочий, знал в городе каждую улицу. Вывел отряд к пароходам, хотел забежать домой, проститься с семьей, но Гай не пустил, нужно было отходить. И точно, едва отвалили от пристани — затарахтел злобно пулемет, защелкали винтовочные выстрелы с чердаков домов. Иван стоял у борта, не прятался, смотрел на Самару: когда доведется вернуться?

Ранили его за три дня до отхода из Сенгилея — шел в атаку, пулями перебило обе ноги. Чем теперь помочь Ивану, остальным раненым? Давняя беда — не хватает медикаментов. Где их тут найдешь, в глухомани? А он по себе знает, что такое ранение: на Кавказском фронте трижды был ранен. Да, повоевать пришлось немало, и в империалистическую, и после революции. Сначала на Кавказском фронте до семнадцатого года. После ранения попал на лечение в Москву, где и застала его Февральская революция. Оттуда поехал в Самарканд, где тогда жил отец. В декабре прошлого, 1917-го, вступил в отряд Красной гвардии, воевал против эмира Бухарского. Потом бои на Оренбургском фронте против атамана Дутова. В июне 1918 года сражался в Самаре против восставших чехословаков и белогвардейцев, его выбрали командиром отряда левых эсеров. И вот после Самары бои на Сенгилеевском фронте, где он возглавил все сражавшиеся отряды. Бои шли с переменным успехом до 21 июля, когда пал Симбирск и стало ясно, что они окружены. Идти надо по возможности быстрее, чтобы не дать белогвардейцам стянуть кольцо и собрать большие силы.

Нагнали отряд Прохорова, матросы облепили подводы, лошади выбивались из сил. Гай подъехал к подводе, на которой был Прохоров, спешился, сказал ему:

— Иди сюда, поговорим.

Тот неохотно слез, пошел рядом по обочине.

— Ты видишь, казанцы впереди тебя идут, не липнут на подводы. Почему твои люди расселись, как вороны на дубу? Мы же лошадей загоним, придется обоз бросать. Сам это пойми и матросам своим растолкуй.

— Лошади крепкие, — Прохоров, ухмыляясь, смотрел Гаю в переносицу, — чего им сделается... А людей надо беречь.

— Я приказываю идти пешком! На подводах — только больные и раненые. Измотаешь лошадей, на чем их повезешь? И боеприпасы? Думать надо. Ссаживай свою команду.

— Ну скомандуй им, раз хочешь, чтоб мы пешком шли. — Прохоров насмешливо посмотрел на Гая, перевел глаза на лошадь, опять на Гая: ты, мол, сам на лошади едешь, а нам велишь пешком идти.

— Командовать будешь ты! — сказал Гай и жестко добавил: — Пока ты командуешь. Если не хочешь — замену найдем!

— Ладно, ладно, — примирительно сказал Прохоров. — Езжай дальше, мы пойдем пешком.

Он подошел к ближайшей подводе, что-то сказал, оглядываясь на Гая, матросы, ворча, начали слезать с подводы.

Гай вскочил в седло, пришпорил каблуками лошадь. Догнав отряд Устинова, спешился.

— Не медленно идете? — спросил Гай Устинова.

— В самый раз, — сказал Устинов твердо, вытирая рукавом пот со лба. От его кряжистой фигуры веяло спокойной силой, уверенностью. — А для чего быстрее идти?

— Чем быстрее из мешка вылезем, тем лучше.

— Так-то оно так, да ведь неизвестно, сколько еще шагать придется. Один день пробежать можно, а на другой не побежишь.

— Говорил только что с Прохоровым. Его братва расселась по подводам, лошади в мыле.

— Сам небось сел на подводу, чего же команде остается делать.

— Гнать его надо из командиров! Но отряд на дыбы встает — все они там одним миром мазаны. Им нужен строгий командир, который бы держал их в ежовых рукавицах. А он у них на побегушках служит. Гнать его надо! — повторил Гай, как бы продолжая давний спор с Устиновым, который стоял за выборность командиров, а Гай — за назначение.

— Может, его и вправду гнать надо. Но нужно растолковать это всему матросскому отряду.

— Попробуй их убеди, что Прохоров — плохой командир. Он их устраивает такой.

— Убедить нелегко, но другого выхода нет.

— А когда их уговаривать? Если по каждому поводу митинговать — воевать некогда будет.

Гая раздражало упрямство Устинова. Хороший командир, а на выборности заклинило.

— Один раз нужно уговорить, — уперся Устинов. — Никто лучше солдата не знает, какой у него командир. И своего брата чует хорошо. Уж если выберут кого — редко ошибутся.

— Как видишь, ошибаются, да еще как, — недовольно сказал Гай.

— От ошибки никто не избавлен. Зато выбранный командир про своих людей думать будет, семь раз примерит, прежде чем отрезать. Потому что он мнением людей дорожит, и это главное. А поставь какого-нибудь чижика командовать, он тебе таких дров наломает, только держись. И когда еще до начальства дойдет слух про его художества!

— Ладно, с тобой, я вижу, не столкуешься. Тебя жизнь научит армейским порядкам.

— Меня жизнь научила, что в армии тоже нужна выборность, как и везде. Когда воевал с немцем, у нас замкомандира полка такой сволочью был — стонали от него все, а что могли сделать? Мы для того и делали революцию, чтобы везде новые порядки были, и в армии тоже. За начальником нужно снизу приглядывать, вот тогда всегда будет порядок.

— Это ты на гражданке демократию разводи, а тут должны быть свои порядки, армейские. В боях митинговать нельзя. Сейчас сам видишь — нужно поспешать, а тут митинги — считают, что мало сил воевать, помощи требуют.

— Есть и несознательные, на них надо воздействовать. А большинство бойцов понимают дело.

— Помолотят тебя белые как следует, тогда и поймешь, кто из нас прав, — с досадой сказал Гай.

Он пришпорил коня и поскакал вперед, нагоняя эскадрон. Час ехал вместе с эскадроном, потом скомандовал привал. В лесу нашли ручеек, вырыли яму, ведрами стали брать воду, поить лошадей. Вернулась разведка — путь до Тушны был свободен. Двинулись снова, лесная тень спасала от палящего солнца. Гай опять поехал вместе с эскадроном, припоминая разговор с Устиновым.

Пока не убедишь всех, что митинговать в боевой обстановке — слишком большая роскошь, не удастся наладить дисциплину. Как, чем убедить? Как добиться железной дисциплины? Организованная недавно юридическо-следственная комиссия рассматривала нарушения воинской дисциплины и занималась политработой, заменяя собой трибунал и комиссаров. После того как были расстреляны по приговору комиссии несколько дезертиров и грабителей, дисциплина улучшилась. Когда выйдем из окружения, надо подобрать комиссаров во все отряды, чтобы наладить политическую работу. Где их только взять? Надо будет просить у командования Первой армии.

Но главное — командиры, которые назначались бы сверху. Может ли круто требовать командир, которого в любой момент могут заменить другим, менее требовательным? Выбранный не может стукнуть кулаком по столу, потребовать безусловного выполнения приказа. А без исполнения приказов нет армии, как этого не понять... Белые бьют нас потому, что лучше организованы. Будь в наших частях больше организованности и порядка — не сдали бы Симбирск и Сенгилей. Сил у нас немало, только они не собраны, не сжаты в кулак. Каждый отряд сам по себе, со штабом часто нет никакой связи. В результате отступаем, попали в окружение. Удастся ли еще выйти к своим... Самое поганое — неизвестность. Не знаешь, где находятся части белых, идешь вслепую. В Тушне вроде нет противника, а дальше? Куда лучше идти, куда вести отряды с огромным обозом? Надо скорее выходить из окружения, но самый короткий путь — не самый лучший. Надо путать следы, чтоб белые не догадались, в каком направлении пойдут отряды дальше, для этого нужно идти зигзагами. Кроме того, нельзя держаться больших сел и хороших дорог — скорее всего, в таких селах оставлены гарнизоны: начнется бой, завязнешь с колонной, а белые по хорошей дороге быстро подтянут свежие части, обложат со всех сторон. Не было бы обоза... Но обоз необходим. От Тушны нужно идти в другом направлении, повернуть на запад. А там придется еще менять курс, на ходу подтягивать дисциплину. Другого выхода нет.

Как же нужны политработники, которые могли бы разъяснить бойцам необходимость железной дисциплины, организации боевых частей вместо партизанской вольницы, как того требуют распоряжения Советской власти. Надо попросить членов следственной комиссии выступить в отрядах, поагитировать. Лившиц, Панов и Самсонов — хорошие ораторы, они могут убедить бойцов.

С бойцами нужно говорить и об общей обстановке. Как мы окружены со всех сторон отрядами белогвардейцев и чехословаков, так и Советская страна находится в кольце врагов. В Мурманске хозяйничают американцы, англичане и французы. Во Владивостоке высадились японцы, американцы, французы, итальянцы и англичане. Белоруссия, Прибалтика и Украина стонут под игом немецких оккупантов. В Бессарабию пришли румынские интервенты. На Дону и Северном Кавказе идет борьба с местной контрреволюцией. Английские империалисты вторглись также в Среднюю Азию и Закавказье. Ширятся антисоветские мятежи внутренней контрреволюции. Центральные области отрезаны от хлебных районов, и там начался голод. Транспорт почти парализован, промышленность задыхается без сырья и топлива. Над Советской властью нависла смертельная угроза. Надо звать бойцов на беззаветную борьбу с врагами революции, на «последний решительный бой».

...Эскадрон вышел из леса, вдали показались хаты Тушны. От села на рысях появились конники — возвращалась разведка. Старший доложил Гаю, что в Тушне и за нею белых нет, можно смело входить в село.

— Наши не объявлялись со стороны Шиловки?

— Не видали.

Гай обеспокоенно поглядел на далекую опушку леса правее Тушны, по расчетам, уже должны подойти отряды, которые выгрузились в Шиловке. Помешали выгрузиться, помешали дойти? Но стрельбы с той стороны не было.

— Старшой, — обратился Гай к разведчику. — Поезжайте на дорогу в Шиловку. Встретишь наших, скачи обратно, доложишь мне.

— Ясно, товарищ командир.

— Разыщи Сушко, — сказал Гай ординарцу. — Пусть займет под штаб поповский дом. Воробьеву скажи, чтоб дожидался меня там.

На окраине Тушны Гай остановился, пропуская мимо себя колонну. Бойцы шли медленно, устало — уж очень жарким был день. Лошади понуро кивали головами в такт шагам, бока блестели от пота. Подошел отряд Прохорова, многие опять сидели на подводах. Увидев Гая, отворачивались, но с подвод не слезали. Один Прохоров слез и зычно крикнул идущим:

— Ну подтянись, братки, осталось немного!

Миновав Гая, опять вскочил на подводу, что-то сказал сидящим матросам, те загоготали.

Подъехали подводы с ранеными. Дворкин доложил Гаю:

— Один раненый умер. Теряем людей без боя.

Гай въехал в село с последним отрядом. На улицах уже гомонили бойцы, ходили по дворам, устраивались на ночлег. Дымились походные кухни возле колодца, скрипел колодезный ворот, поили лошадей.

У добротного кирпичного дома стоял Сушко, призывно помахал Гаю рукой.

— Воробьев со штабом здесь, товарищ командир. Гай зашел в прохладную комнату, у стола сидел Воробьев, гимнастерка висела на стуле, ноги босые.

— Ближе к вечеру сходи в отряды, скажи, чтоб выставили кругом боевое охранение. И не поленись ночью проверить, не спят ли. А то нас могут взять тепленькими.

— Во сколько будем выступать?

— Надо пораньше, в шесть, чтоб больше до жары пройти.

Гай снял гимнастерку, вышел во двор. Велел ординарцу принести воды, с наслаждением облился до пояса.

— Как насчет ужина? — спросил у Сушко.

— Попадья расстарается, я уже сказал.

— За ужин заплати, сколько спросят.

— Да она не возьмет, товарищ Гай.

— Я сказал — заплати! — повысил голос Гай.

— Будет сделано, товарищ командир! — поспешно ответил Сушко.

Пришел Лившиц, устало сел на крыльцо.

— Як тебе вот зачем. В Сенгилеевском отряде несколько человек бузотерят, говорят, что зря ушли, нужно было драться, пока не подойдут наши. Говорят, уходить — трусость.

— Ну ты им и скажи, — взорвался Гай, — чтоб возвращались и дрались, сколько захочется! Я не собираюсь сидеть в западне и дожидаться, когда начнут душить со всех сторон.

— Так и передам, — поднимаясь, сказал Лившиц.

Поужинав, Гай с Воробьевым посидели полчаса над картой, уточняя завтрашний маршрут. Решили идти лесом на Солдатскую Ташлу по проселку. Идти опять будет нелегко, но зато безопаснее — в лесу не пустишь кавалерию, да и от пехоты обороняться легче.

Спать легли рано, чтобы встать пораньше.

Утром Гай еще не кончил завтракать, прибежал Дворкин — раненые отказываются ехать дальше.

— Как — отказываются?!

— Говорят, что останутся в Тушне, белые сюда не скоро придут.

— Какого черта... — Гай торопливо допил чай и встал из-за стола. — Пошли!

В просторной избе на полу лежали раненые. Гай, пригнув голову, зашел в комнату, оглядел лежащих, встретился взглядом с Иваном.

— Ну что, отдышались?

— Слушай, оставь нас здесь, в больнице, — сказал Иван, приподнимаясь на локтях. — Тут есть фельдшер, подлечит нас. Если повезете дальше — богу душу отдадим. Легкораненые пусть едут с вами, а тяжелые останутся.

— Ну а белые придут, тогда что?

— В больнице не тронут, мы отвоевались.

— Ты что, не знаешь, что они пленных не берут?

— Лежачих не бьют, — сказал заросший черной щетиной раненый с перебинтованными грудью и рукой.

— Ну глядите, — недовольно сказал Гай. — Через пару дней доедем до места.

— Пару дней кишки не выдержат, — упрямо сказал Иван. — Оставьте нам бинтов и лекарства, сколько надо, и поезжайте,

— Кто хочет ехать, скажите доктору: он вас погрузит. Ну а кто не едет — счастливо оставаться и поскорее выздоравливать. Спасибо за службу, вы молодцы, воевали, как положено революционным бойцам.

— Вам счастливо дойти до наших, — сказал Иван.

Отряды уже строились, собираясь выходить. Крестьяне запрягали в повозки лошадей, ворча, что не отпустили их с лошадьми через сутки домой, как обещали в Сенгилее. Бойцы поправляли поклажу, дымили огромными самокрутками, переговариваясь меж собой.

Воробьев доложил, что разведка уже выступила по дороге к Солдатской Ташле. Один из отрядов, подошедший вчера вечером от Шиловки, он определил в голову колонны, усилив авангард. Гай кивнул и сказал Воробьеву, что нужно увеличить дистанцию между колонной и арьергардом до полутора-двух километров — надежнее будет защищен обоз, и если арьергард вступит в бой, без приказа не отходить.

— Тебя вон крестьянин ждет, — Воробьев ткнул рукой в тощего низкорослого мужика с короткой седой бороденкой.

— Тебе что?

— Товарищ начальник, ваши бойцы забрали у меня весь мед и сало. А деньги не дали.

— А ну покажи, какие бойцы.

— Да матросы ваши!

Гай пошел к матросскому отряду, велел позвать Прохорова. Тот вышел из избы, вытирая губы, увидев Гая, нахмурился, вразвалочку подошел.

— Скажи своим, чтоб сейчас же отдали мужику мед и сало, а то пошлю твоих матросов в следственную комиссию. А если еще услышу про такие штуки, в следственную комиссию вызовем тебя. Там разговор будет короткий...

— Ладно... Чуть что — сразу следственная комиссия. Подумаешь происшествие — взяли кусок сала у куркуля!

— Сказано было — платить за продукты. А вы деньги на самогон бережете.

— А как без него? — ухмыльнулся Прохоров.

— Увижу пьяного — не поздоровится, так всей своей братве скажи. Хватит вам бузотерить! Все отряды как отряды, один ваш особенный.

— Так мы и есть особенные в вашей сухопутной команде, — засмеялся Прохоров.

— Болтать ты мастер. А месяц назад дал деру впереди своей команды.

— Все отступали, — зло сказал Прохоров.

Месяц назад белые атаковали Сенгилей с суши и с Волги. Гая только что назначили командовать отрядами сенгилеевцев. Постоянной связи с ними не было, каждый воевал, как умел. После обстрела Сенгилея с вражеских кораблей поднялась паника, оставшиеся на суше поспешно отступили по правому берегу. Гай носился на коне по деревням, пытаясь собрать боеспособный отряд, но удалось сколотить лишь человек тридцать. Разъяренный Гай дал телеграмму в Симбирск: «Немедленно верните отступившие части. Пароходы отошлите назад в Сенгилей». Прохоров раскатывал по Симбирску в автомобиле Гая и обвинял его в измене. Когда пароходы вернулись в Сенгилей, Гай пришел на причал и молча смотрел, как пристыженные командиры сводили отряды на сушу. Особенно переживал Устинов — миновал Гая не поднимая глаз. Прохоров прошел так, как будто ничего не произошло, — с веселой дерзостью в глазах, со своей как бы приклеенной ухмылкой...

— Отступали не все, кто не струсил — дрался. Только что-то я ни одного матроса тогда не видел, и тебя тоже.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — нагло сказал Прохоров.

— Ладно, иди распорядись насчет меда и сала.

По дороге в штаб Гая встретил Николаев, остановил его:

— Мне сказали, что вы раненых оставляете. Их же белые перестреляют, как куропаток!

— Я их не оставлял, они сами отказываются ехать. Попробуйте вы с ними поговорить как доктор.

— Я не командир отряда... Вас они послушаются.

— Не послушались, решили остаться.

— Дурацкое решение!

По улице потянулись подводы, пошли бойцы. Гай стоял у крыльца и смотрел на движение колонны. Подошел Лившиц, сообщил, что к обозу присоединились подводы сельского Совета Тушны — сельсоветчики опасаются зверств белых, решили уходить с отрядами.

Через час Тушна опустела, только на окраине сгрудились отряды прикрытия, ожидая, когда колонна скроется из виду. Гай подозвал командиров Симбирского и Сенгилеевского коммунистических отрядов, дружины коммунистов Самары, составляющих арьергард, и сказал, чтобы они не подходили к колонне меньше чем на два километра. Андронов попросил еще по два пулемета на подводы. Гай пообещал к середине дня подослать их.

Гайдучек сразу набрал скорость, и машина, оставляя длинный шлейф пыли, понеслась по дороге к далекому лесу, в котором только что скрылся хвост обоза. Гай смотрел на несущуюся мимо еще не сжатую рожь, думал о том, где сейчас могут находиться отряды Каппеля, занявшие Симбирск.

Не будут же они там торчать долго. Куда они могут двинуться? Скорее всего, вдоль железной дороги на Инзу. Каппелю, конечно, известно о движении отрядов сенгилеевцев, вряд ли он даст спокойно нам отойти. Видимо, часть его отрядов будет брошена против нас. Где и как произойдет столкновение с противником? Остается только гадать об этом...

В лесу догнали обоз и потащились за ним: на узкой лесной дороге негде обогнать подводы. Гай досадливо чертыхнулся — ему хотелось до выхода из леса нагнать передовые отряды, чтобы организовать более далекую разведку.

До середины дня ехали за обозом, а когда все стали на привал, начали пробиваться в голову колонны, оттесняя подводы к краю дороги. Приехав в передовые отряды, Гай приказал командиру Симбирского эскадрона Тониксу выделить десять человек для глубокой разведки. Старшему группы, верткому, худому кавалеристу с конопатым лицом, объяснил, что надо проехать до Солдатской Ташлы, войти в село и выяснить, есть ли там белые. Если есть, в стычку не ввязываться, а как можно быстрее возвращаться и доложить обстановку. Старший, слушая Гая, молча кивал головой и, дослушав, неожиданно густым голосом скомандовал следовать за ним. Вскоре группа скрылась за поворотом лесной дороги.

Обедал Гай с Гайдучеком и Ивановым в отряде Устинова, ели густой, как каша, суп, приготовленный в походной кухне, черпая по очереди из одного котелка. Гай велел Иванову привести идущих в середине колонны лошадей. Дождавшись его, вместе с эскадроном Тоникса поехал вперед.

В лесу становилось душно — парило, очевидно, перед грозой. Через час встретили разведку, старший группы доложил, что в Солдатской Ташле никаких войск нет, но жители говорят, что кругом шныряют отряды белых. Видели их и на севере, со стороны Ключищ, и на юге, в Ясочной Ташле.

Гай по обочине, обгоняя обоз, поскакал к опушке леса, там повернул направо, выбрался на проселочную дорогу к Ключищам и тут же услышал с той стороны далекое тарахтение пулеметов и треск винтовочных выстрелов. Он пришпорил коня и галопом помчался туда, откуда доносилась перестрелка. Вскоре он увидел залегшие цепи устиновского отряда, свернул в лес, привязал к дереву коня и пошел опушкой туда, откуда доносились выстрелы. Через минуту он наткнулся на группу бойцов, среди которых увидел Устинова.

— Что тут? — отрывисто спросил Гай.

— Мы шли колонной, а оттуда, — Устинов указал на небольшой, поросший бурьяном бугор, — ударил пулемет, троих убило, есть раненые.

— Пошли связного на батарею, пусть пришлют два орудия.

Скоро стрельба стихла, но стоило Устинову с Гаем приподняться и перебежать влево по цепи, ближе к бугру, как пулемет снова застрекотал, над головой тонко запели пули. Через полчаса прикатили два орудия. Гай отполз назад, приказал ставить орудия у опушки, артиллеристы выпрягли лошадей, быстро и споро развернули орудия, установили их, и через минуту на бугре вздыбился фонтан земли и дыма. Гай вернулся в цепь, подполз к Устинову, тот смотрел на него вопрошающе. Гай вскочил с вдруг заколотившимся сердцем, взмахнул рукой и закричал:

— Вперед, храбрецы, за мной!

И побежал, не оглядываясь, к бугру, ощущая ногами неровность поля и боясь споткнуться и упасть. С бугра ударил пулемет, сзади кто-то вскрикнул, упал, в следующий миг на бугре опять вздыбился разрыв снаряда, пулемет умолк. Гай видел, как на бугре появились люди, согнувшись, они бежали наискось в сторону леса, и он понял, что атака удалась.

На гребне, в неглубоком окопчике возле пулемета, лежали ничком два солдата с погонами, валялись стреляные винтовочные гильзы, из еще курящихся дымком воронок тянуло кислым запахом взрывчатки. Бойцы стреляли по убегающим в лес белогвардейцам, но те уже скрывались за деревьями, бросив на поле раненых.

Гай окликнул Устинова, тот еще не отошел от запала атаки, тяжело дышал, глаза блестели.

— Поставь здесь пулеметы, держи оборону. Когда надо будет отходить, пришлю связного.

Гай посмотрел вдоль опушки, дорога была пустынна, только за дальним выступом леса были видны фигурки солдат, перебегающих поле.

— Смотри, куда идут, — в поле, — кивнул Гай Устинову. — Выставь боевое охранение подальше влево, чтобы вас не обошли. И стойте прочно, у вас в резерве отряд Андронова, в случае чего поможет.

На окраине села к Гаю подъехал посыльный от Петухова. Он сообщил, что в двух километрах от Солдатской Ташлы был атакован кавалерией противника, атаку отбил, занял оборону, ждет указаний. Гай отправил посыльного в штаб к Воробьеву с сообщением и поскакал по дороге на Солдатскую Ташлу. На подходе к позициям его обстреляли, пули засвистели рядом. Гай свернул в лес, привязал коня и пошел опушкой на передовую. Вскоре он наткнулся на отряд Прохорова, сам Прохоров стоял возле дерева и смотрел в бинокль на поле.

— Почему не на позициях? — резко спросил Гай.

— Петухов велел держать визуальную связь.

Гай прошел дальше по опушке, метров через триста увидел Петухова, сидящего на корточках за кустом и глядящего на позиции белых.

— Пригнитесь, товарищ командир! — обернувшись, сказал Петухов. — У меня тут только что связного ранило, видать, что-то заметили.

И как бы в подтверждение его слов невдалеке раздались выстрелы, упала с березы срезанная пулей тоненькая веточка с трепещущими листочками.

— Какими они силами атаковали? — спросил Гай Петухова.

— Да это, наверное, был большой дозор, человек двадцать кавалеристов. Доскакали почти до пешей цепи, но тут мы ударили из пулеметов, и они повернули назад. А теперь пехота подтягивается ближе к нам.

Гай взял бинокль у Петухова, посмотрел на гребень косогора, на лесок за ним. Оттуда перебежками двигалась к косогору пехота белых. Изредка наш пулемет давал очередь, пехотинцы залегали на некоторое время, затем опять начиналась перебежка.

— Скажи пулеметчикам, что зря патроны тратят, — обернулся Гай к Петухову. — Пехота далеко.

Вестовой Петухова, пригнувшись, побежал к пулемету. Гай видел, как он изредка падал, потом опять вскакивал и стремительно бежал.

— Пошли за Прохоровым, — сказал Гай Петухову. Вскоре пришел Прохоров, сел рядом.

— Бери свой отряд и краем леса выходи в тыл каппелевцам. Если начнут атаку, ударишь в тыл, а мы тут контратакуем. Задача ясна?

— Ясна, товарищ командир. Но вы же нас к черту в пасть посылаете!

— У вас лес под боком. Если белые будут атаковать, отходи лесом до наших позиций.

Прохоров нехотя потащился назад, Гай поглядел ему вслед и досадливо качнул головой.

— Чего ты его в тылу оставил? — спросил Гай у Петухова.

— Да, на них надежды нет, воевать они не настроены. Не все, конечно, есть там хорошие люди, но верховодят прохоровские холуи.

Со стороны белых донесся протяжный крик, Гай увидел офицера, машущего рукой, и тотчас, словно из-под земли, стали возникать фигурки солдат, возникли и побежали прямо на позицию отряда Петухова.

— Отряд, слушай мою команду! — напружинив шею так, что на ней вздулись синеватые вены, закричал Петухов. — По белым гадам беглый огонь!

Заработали пулеметы, затрещали винтовочные выстрелы. Солдаты то здесь, то там начали падать, но остальные побежали быстрее.

— Эх, ударить бы пулеметом сбоку, — сказал Гай. — Где черти Прохорова носят?

Цепь белых была уже метрах в сорока, Петухов бежал вдоль позиции, выкрикивая: «Давай гранаты!» В наступающих полетели гранаты, бежавшие словно споткнулись, остановились и вдруг побежали обратно.

— За мной, братцы, ура! — закричал Гай и побежал вперед, размахивая маузером. На правом фланге бойцов поднял Петухов. Но не пробежали они и двухсот метров, как из лесу ударили пулеметы, и обе цепи залегли. Белые ползком и перебежками уходили в открытые поля, красноармейцы лежали не поднимая головы. Гай короткими перебежками добежал до леса, бросился по опушке вперед, выскочил на огневые позиции отряда Прохорова.

— Прекратить стрельбу! — закричал он гневно. — Куда стреляете, вояки, мать вашу?.. — Стрельба прекратилась. — Где Прохоров?

— Здесь я, в чем дело? — Прохоров поднялся из-за куста, пряча маузер в коробку.

— Вы что, не видите, что происходит? Чего ж ты лупишь по своим!

— Да я думал, это все белые драпают...

— А глаза твои куда смотрят? Ты что, не видишь, что без погон бойцы!

Прохоров молчал, оглядываясь на матросов, слушавших этот разговор.

— Занимай оборону вместо Петухова, и без приказа не отступать, — бросил Гай и пошел в поле к Петухову. Тот сидел по пояс голый, и боец перебинтовывал ему руку выше локтя.

— Когда тебя угораздило? — спросил Гай.

— А вот эти задели, — Петухов кивнул в сторону леса.

— Пусть они занимают оборону вместо вас. А вы отойдите назад, будешь в резерве. Вышли только подальше в лес охранение, чтоб вас не стукнули во фланг. Скажи Прохорову, что если побегут, то встречать их будешь пулеметами. Давно пора их воевать учить.

Петухов, кривясь от боли, надел гимнастерку, подпоясался.

— Сможешь командовать? — Гай посмотрел в бледное лицо Петухова.

— Смогу...

— Часа через полтора пришлю тебе связного с приказом на отступление. В Ташлу не возвращайся, пойдешь по полю на запад, — Гай махнул рукой, показывая направление. — Дойдешь до дороги на Суровку, повернешь влево. Учти, что можешь встретиться с отрядом Устинова, не прими за белых.

Через четверть часа Гай был уже в Ташле. Село было забито подводами, кое-где меняли лошадей, отпускали тех, которых брали в Сенгилее. Гай разыскал Воробьева:

— Ты пока останешься здесь. Обоз пусть идет на Суровку. Уйдешь через полтора часа, будешь прикрывать отход. Слева, от леса, могут подойти Петухов с Прохоровым.

Обоз выезжал за околицу, растягиваясь по дороге. Гай поскакал в голову колонны, сказал Павловскому:

— Трогай. И иди быстрее, не жди обоза. К вечеру всем нужно быть в Суровке.

Впереди над полем клубились тучи, подул порывистый, прохладный ветер. Далеко над полем полыхнула молния. Уже были видны косые полосы дождя, быстро приближавшегося к колонне. Гай ехал мимо обоза и говорил ездовым и сопровождающим, чтобы накрывали мешки с мукой, сахаром, крупами брезентом, благо захватили его со складов в Сенгилее. Едущие на подводах и сами забирались под брезент. Едва Гай добрался до головы обоза, как упали первые капли дождя, остро запахло пылью, и вдруг хлынул ливень. Все исчезло в сизой мгле, виднелись только несколько ближайших подвод. Гай вытащил из карманов документы и положил их в кожаную сумку. Одежда промокла в полминуты, капли дождя секли лицо, струйками стекали за ворот. Совсем рядом слепяще полыхнула молния, тотчас ударил гром, заржали и задергались в упряжке лошади, успокаивающе загомонили ездовые. Гай остановился. Ливень стоял стеной, из которой медленно выплывали темные от воды подводы и уходили постепенно в такую же стену впереди. То и дело громыхало, призрачно вспыхивали молнии, и как только стихал гром, слышался слитный, ровный шум дождя. Прошел мимо, меся густую грязь, отряд Андронова, облепленные промокшей одеждой бойцы несли винтовки дулом вниз. Блестели мокрые крупы лошадей, на брезентах подпрыгивали фонтанчики капель. Туже натянулись постромки, погрузнели в грязи подводы. Гай подумал, что дождь во благо — вряд ли в такой ливень белые пустятся в преследование.

Дождь кончился, как и налетел. Через четверть часа жарко запекло солнце, от людей и лошадей шел пар. Бойцы снимали гимнастерки, вешали на винтовки и шли с ними, как со знаменами. Над дорогой позади цветасто зависла радуга, запели птицы. Запахло свежей травою, сырой землей.

Гай тронул коня и поскакал в сторону Суровки. Голову колонны он настиг на виду села, окликнул Павловского:

— Что слышно?

— Разведка была в Суровке, белых нет. Жители говорили, что видели белых южнее, со стороны Рачейки.

— Проходи Суровку без остановки и в километре занимай оборону.

— Ужин подослать бы нам...

— Обещаю вас в первую очередь накормить. Можем прислать сухое обмундирование на смену.

— Не надо, подсохнем до темноты.

Подъехал Воробьев. Гай велел ему проследить за тем, чтобы отряды выделили боевое охранение со всех сторон Суровки, смена охранения через два часа.

Постепенно подходил обоз, втягивался в широкую улицу, распугивая бродивших кур и гусей. Женщины загоняли их во дворы — от греха подальше, уж больно много чужих людей заполняло село.

Задымили походные кухни, засновали по дворам бойцы — пора было заботиться об ужине.

В это время из-за дальней околицы донеслась стрельба. Гай вскочил в седло, приказал Иванову ехать с ним, быстрой рысью поскакали через село на юг, в сторону Рачейки, куда ушел отряд Павловского. Вскоре показались залегшие цепи отряда. Гай спешился, велел Иванову завести лошадей за копну сена, а сам, пригнувшись, быстрым шагом пошел вперед. Раздались выстрелы, затенькали пули. Гай услышал окрик Павловского:

— Ложись, товарищ Гай!

Подбежал к Павловскому, бросился на сырую, прохладную землю, покрытую травой.

— Аккуратнее ходить надо, — сказал Павловский. — У нас двух бойцов убило.

— Вы что, атаковали?

— Увидели беляков, развернулись в цепь, пошли. А они с двух пулеметов как ударят!

— Где пулеметы?

— Вон там и там, — Павловский рукой показал, где стоят пулеметы.

— Держитесь здесь до темноты, вперед не ходите. Будет смеркаться, пришлю смену вам. И два орудия сюда подошлю на всякий случай.

Гай поднялся и, согнувшись, побежал назад, к копне, где были лошади. Сзади вдруг ударил пулемет. Гай упал, прижался к земле, вдыхая пряный запах трав. Прополз вперед, опять поднялся и побежал к копне, сзади раздалось несколько выстрелов, но Гай уже не ложился. От копны галопом пошли к селу, прислушиваясь к посвисту пуль над головами. Через минуту стрельба стихла.

В Суровке разыскали батарею. Гай приказал Кожмякову выйти на позицию отряда Павловского и подавить пулеметы.

— Ежели засветло успеем — подавим, — сказал степенный Кожмяков и пошел к орудиям.

К избе, где разместился штаб, подошел Лившиц.

— Надо бы раздать деньги бойцам, чтоб покупали у жителей продукты. А то начнутся всякие случаи...

Позвали казначея, Гай приказал выдать вперед месячное жалованье всем отрядам. Разослали связных — собрать командиров отрядов. Гай сидел на стуле во дворе, вытянув ноги — подсушивал промокшие сапоги. Уже темнело, когда с юга донеслась орудийная пальба — Кожмяков успел накрыть огнем пулеметы. Даже если и не уничтожил их, хорошо, что стрелял — теперь белые вряд ли сунутся, пока не подтянут свою артиллерию.

В сумерках собрались командиры отрядов, не было только Павловского и Кожмякова, Гай решил их не вызывать с позиций. Расселись в просторной комнате штабной избы, зажгли лампу на столе. Гай оглядел сидящих — лица усталые, в тусклом свете лампы даже мрачноватые. Тоникс оперся обеими руками на саблю, отрешенно смотрит прямо перед собой, словно происходящее не имеет к нему отношения. Устинов держит руки на столе, часто поглядывает на Гая, как бы торопя его начать разговор. Андронов устало ссутулил плечи, смотрит исподлобья. У стены на лавке хмурый Петухов, рядом — с невозмутимым лицом — Прохоров с жадностью курит самокрутку. С другой стороны стола Жданкин с Анфимовым тоже сосредоточенно курят, на лицах — ожидание. Рядом с Гаем — Воробьев, перед ним листки чистой бумаги и карандаш.

— Сегодня прошли верст двадцать пять с гаком, — сказал Гай, разглаживая карту. — Похоже, в Солдатской Ташле нас хотели взять в клещи, но мы не дались. Отмечаю успешные действия отряда Петухова. А также медлительность и неразбериху в отряде Прохорова. Когда наведешь порядок у себя, Прохоров?

— Мы по воздуху летать еще не научились, — Прохоров загасил самокрутку о каблук, подобрался на стуле. — Действовали как могли быстро. А что стреляли сильно, так кто ж думал, что Петухов так быстро дойдет до этого места.

— Петухов с боем успел дойти, а ты шел, как на прогулке, и не успел.

— По лесу быстро не пойдешь, да еще с пулеметами.

— Если требуется — не идти нужно, а бежать. А вы привыкли все делать вразвалочку. Я тебя предупреждаю — не будешь вовремя исполнять приказы, сниму с командиров.

— Не ты меня назначал, не тебе и снимать. Пусть отряд решает. Я, кажется, воюю не хуже других.

— На словах ты горазд, а вот на деле стреляешь по своим. Мы тебя по делам ценить будем, понял?

— Ты не пугай, мы пуганые. Устанавливаешь ты старорежимные порядки. Для тебя мнение отряда ничего не значит. Мы действуем по революционной справедливости, с этого нас не собьешь.

— Справедливо действует тот, кто побеждает. А за тобой пока больших побед не значится.

— Ничего, будут и у нас победы, не сомневайся.

— Поживем — увидим, — Гай отвернулся от Прохорова, уткнулся в карту. — Завтра выступаем в шесть часов. Впереди пойдет Тоникс с отрядами Устинова, Петухова и Прохорова. В середине обоза — отряды Андронова и сенгилеевцы. Прикрывать будут отряды Павловского, Анфимова и Жданкина. Кожмяков с батареей пойдет в арьергарде. Всем ясно? — Гай обвел взглядом сидевших.

— Нам бы артиллерию, — сказал Петухов.

— Я думаю, впереди белых нет. Если же появятся, переправим к вам батарею.

— А вот как с едой быть, кухонь всем не хватает, — сказал Жданкин. — А на одних консервах скучно сидеть. Молока бы, картошки сварить, мяса какого.

— Сегодня раздали деньги, покупайте продукты у крестьян. Оплачивайте обязательно. Чтоб не было разговоров, что отбираем даром. Я это особенно подчеркиваю перед Прохоровым. Если услышу от кого, что забирали продукты без оплаты, к стенке поставлю! Так всем и скажите в отрядах. Мы — войско революции, и народ ни в коем случае не должны обижать.

— Мы за них воюем, а они нас покормить не могут? — возмущенно выкрикнул Прохоров.

— Ты не только за них, и за себя воюешь. Я тебе уже сказал: брать бери, но деньги оставляй. А то пойдет слава про нас — все от нас прятаться будут. — Гай помолчал, ожидая, что скажут еще, но командиры молчали. — Ну тогда все, расходись по отрядам. Ты останься, — обратился он к Павловскому.

Когда все, кроме Воробьева и Павловского, вышли, Гай сказал Павловскому:

— На тебя особая надежда. Я считаю, что белые будут нас догонять, ты держись, чтобы обоз мог подальше уйти. Пушки держи ближе, чтобы, не дай бог, белые не сцапали. Без артиллерии пропадем. И еще: знаю, у тебя рука твердая — паникеров не щади. Судьба всего отряда от тебя зависит.

Павловский ушел, Гай устало откинулся на спинку стула.

После ужина лег на кровать, закрыл глаза. И тотчас потянулся мимо обоз, понуро шли по грязи лошади, ливень сек лица бойцов, стреляли белые, что-то кричал Прохоров, Гай уже не разобрал что — провалился в глубокий сон.

Ему снилось детство, Персия, город Тавриз, где он родился и прожил четырнадцать лет, пока семья не переехала в Тифлис. Там и кончилось детство Гая Бжишкяна. Отец отдал его в армянскую семинарию. С шестнадцати лет Гай начал вести революционную работу, вступил в армянскую социал-демократическую партию, писал заметки и статьи в левых газетах. Вскоре его исключили из семинарии за организацию социал-демократического кружка, и он уехал в Баку. Вел там пропагандистскую работу, был арестован и полгода сидел в тюрьме. После переезда в Тифлис участвовал в организации Тифлисского союза торгово-промышленных служащих. Был снова арестован, сидел в Метехском замке, после чего выслан за революционную деятельность в Астрахань, где жил до империалистической войны под надзором полиции.

Ровно в четыре Гай проснулся, оделся, вышел во двор. Ополоснув лицо у колодца, взял в сенях седло и оседлал коня. Шагом, слушая, как тупо топают по земле копыта коня, поехал на север, к дороге на Солдатскую Ташлу. Вдоль домов стояли телеги, к которым были привязаны лошади, на телегах спали ездовые. У выезда из села тлел костер, вокруг которого на палках была развешана одежда. Здесь же, прямо на земле, на клочках сена, спали бойцы, накрывшись чем попало. Через километр впереди замаячили фигуры бойцов, стоящих у дерева при дороге. Гай подъехал, поздоровался:

— Что видели?

— Да все вроде спокойно. Смена вечерняя говорила, что ехали трое верхами, а как их кликнули, повернули и наметом назад.

Гай вернулся к селу, поехал окраиной к другому охранению, на восток от села, к проселочной дороге, которая вела в лес. Здесь у стога сена спали четверо бойцов, больше никого поблизости не было.

— Подъем! — резко выкрикнул Гай.

С земли сонно поднялись головы, один из бойцов встал, протирая кулаком глаза, спросил хриплым со сна голосом:

— Кто такой?

— Белый офицер! — сердито сказал Гай. Проворно встали еще двое. — Какого черта вы тут дрыхнете?! Для чего вы поставлены?

— Виноваты, товарищ Гай. Намаялись за день, сморило...

— Хорошо, что белые, лопухи, не рыщут около села. А то бы вы были уже на том свете, вояки вы липовые.

Бойцы молча отряхивались, потупив головы.

— Не садитесь, чтоб не заснуть. Ходите вокруг стога. На вас же отряды надеются, а вы, как бревна, валяетесь.

Он пришпорил коня, легкой рысью стал огибать село, выехал на дорогу.

Минут через десять Гай был уже на западной стороне Суровки, у дороги на Воецкое. Здесь охранение бодрствовало. Никакого движения по дороге не наблюдалось. Гай поговорил с бойцами, поехал, замыкая круг, на северную окраину. Возле костра стояли бойцы около человека, держащего под уздцы тяжело дышавшую лошадь, и о чем-то говорили. Гай подъехал ближе, бойцы расступились.

— Кто такой?

— Из Тушны я, сельсоветчик тамошний. Убег от белых.

— Много их там?

— Много... Раненых ваших порешили...

— Как порешили?! — замер Гай.

— Покололи штыками всех до единого, которые бежать пробовали — стреляли.

Гай помолчал, потом сказал сельсоветчику:

— Поехали со мной в штаб.

В штабе уже не спали, Воробьев неспешно одевался у колодца, Иванов седлал своего коня.

— Раненых наших побили в Тушне, — сказал Гай Воробьеву, окликнул ординарца и велел срочно разыскать Лившица.

Вскоре пришел Лившиц. Гай сказал ему, чтобы он обошел с сельсоветчиком все отряды — пусть расскажет о судьбе раненых.

Улица уже пробуждалась ото сна — раздавались голоса, фырканье запрягаемых лошадей, кто-то крикнул звонко:

— Ванька, неси ведро сюда, что ты там копошишься! Подводы выкатывались на середину улицы, выстраивались в колонну.

Гай стоял у калитки, глядя на сонное шевеление людей, а мысли были в Тушне, в бедной сельской больнице, где остались раненые. Это его вина — не настоял на том, чтобы забрать их с собой. Но что проку теперь корить себя, ничего не переменишь, не поправишь... На будущее урок — делай, как считаешь правильным, добейся своего, на то ты и командир. На твоей совести судьба всех. Главное — вывести отряды из окружения. Белые считают, что мы по-прежнему идем на юг, а мы сегодня повернем на запад, пойдем на Воецкое.

— Товарищ командир, — окликнул его Иванов, — идите попейте молока.

Гай зашел в дом, выпил молока с хлебом, посидел в раздумье: оставаться ли тут до отхода арьергарда или идти с передовыми отрядами... Знать бы, где основные силы белых. Разведчики говорят, что белые кругом. Но где они хотят дать бой? Куда стягивают силы? Правильно делали, что два дня петляли, — белые не знают, куда дальше мы пойдем. И сегодня переменили направление движения на девяносто градусов. Если пройдем спокойно Воецкое — там придется заночевать, — значит, есть надежда на благополучный выход из окружения. Да, надо идти с передовыми отрядами к Воецкому, это сейчас главное — чиста ли там дорога, нет ли заслона.

Гай вышел на крыльцо, сказал Иванову, чтоб подавал лошадь. Тот подвел ее, подождал, пока сядет в седло Гай, лихо взлетел в седло сам.

Из ворот повернули направо, пошли вдоль стоящего еще обоза. Поравнялись с подводами медсанчасти. Гай остановился у подводы, где стоял Николаев.

— Ну как, не надумали еще? — спросил Гай.

— Думаю, товарищ Гай. Ответственность большая, боюсь на себя такой груз брать.

— Ну думайте, — сердито сказал Гай, отыскивая глазами Дворкина. Тот стоял неподалеку, что-то втолковывая медсестре.

— Дворкин, — окликнул его Гай. Тот подошел. — Найди где хочешь матрасы, положи под них больше соломы, чтоб мягче было. Раненых не оставим, сколько бы их ни было.

— Понятно, товарищ Гай, — бодро сказал Дворкин. Гай двинулся дальше, Николаев подошел к Дворкину.

— Где думаешь брать матрасы?

— Ума не приложу, — сокрушенно сказал тот.

— Возьми у снабженцев материал, пусть сестры на руках сошьют. Найдем сухого сена, набьем матрасы. А на дно больше сена или соломы положим.

— Спасибо, Георгий Николаевич, — благодарно сказал Дворкин. — Я без вас давно бы зашился.

— Ничего, помаленьку наберешься опыта. Вот смотри, Гай — в германскую батальоном командовал, а теперь у него под началом соединение, и ничего, справляется.

— Замечательный он командир! — восторженно сказал Дворкин.

— Ну командир как командир, — медлительно сказал Николаев. — Хотя, конечно, ему трудно: полторы тысячи людей на него смотрят. Что не так сделает — сразу все видят. Но вообще-то каждый профессионал должен так работать.

— У нас раненых раз, два и обчелся, а у него бойцов тысячи.

— Это да... Я давно думаю: как у человека хватает сил других на смерть посылать? Каждый приказ — кому-то смертный приговор... Мне Гай чем нравится — сам вперед идет. Стало быть, знает цену каждому своему приказу. От этого он и решительный.

— Да, он всегда знает, как действовать, — сказал Дворкин.

— Я об этом и думаю: чем Гай руководствуется, когда неясное дело решает?

— Мне кажется, для него неясных дел нет, — сказал Дворкин.

— Это тебе по наивности кажется, дорогой коллега. Вот ты раненых согласился оставить в Тушне — правильно ли как начальник поступил?

— Они же сами отказались ехать, как я мог их заставить! — горячо сказал Дворкин.

— Вот и Гай не заставил, а надо бы. Помучились бы, зато живы были бы.

— Кто ж их, белых сволочей, знал, что с ранеными так поступят.

— Гражданская война такая, что пленных не хотят брать. Тут один разговор — кто кого уничтожит. Ты не думай, что врач — сторонний человек, попадись ты им, они и тебя к стенке поставят. А то и патрона не станут тратить — приколют, как борова.

— Мрачные у вас шутки, Георгий Николаевич, — с обидой сказал Дворкин.

— Какие к черту тут шутки? Так все и будет, как я говорю. Я это понял еще тогда, когда в Чека работал. Революция отрицает то, как буржуи жили, их жизнь отрицает. И ты думаешь, они с этим примирятся? Черта с два!

— Голова у вас политическая, — сказал Дворкин и неожиданно добавил: — Почему вы, с вашим умом, отказываетесь быть начальником санчасти?

— На кой ляд мне эти хлопоты?.. Я человек не честолюбивый. И потом, мне думать надо, а когда начальствуешь, думать некогда.

У окраины подводы потянулись за ушедшими вперед отрядами, в селе обоз еще стоял. У обочины сгрудились бойцы Симбирского коммунистического отряда, сельсоветчик из Тушны рассказывал о гибели раненых. Когда он закончил, раздались выкрики: «Ну мы им, сволочам, покажем!», «Не брать их в плен, подлюг!» Лившиц поднял руку: «Мы не звери, а бойцы революционной армии! В бою врагу никакой пощады, но раненых пленных мы трогать не должны!»

Гай пришпорил лошадь, поскакал к авангарду. На ходу хорошо думалось... Как только станет полегче, нужно собрать всех командиров и договориться о новой организации и о дисциплине. Надо, чтобы его поддержали самые авторитетные вожаки — Павловский, Устинов, Андронов, Пастухов. Решить это — значит переломить анархию, расхлябанность, своеволие партизанщины. Без строгой дисциплины нечего и думать об успешных боях. Стоит белым нажать как следует, и тотчас паникеры поднимают крик: «Надо отходить», «Нас окружают!» И командиры нередко поддаются этим крикам. Белые сильны организацией и дисциплиной, именно поэтому нас выбили с Волги, мечемся теперь между селами, опасаясь попасть в мешок. Как поднять дисциплину? Устинов и Лившиц уповают на сознательность. Но ведь не все сознательные. Вон прохоровская вольница — какая там сознательность? Хлещут самогон, отнимают у крестьян продукты и даже вещи, бузотерят и митингуют без конца. Уговорами с ними не сладишь. Тут нужен приказ, строгая ответственность. Как это сделать? Во-первых, дисциплинированный и твердый командир. Таких, как Прохоров, гнать беспощадно. Во-вторых, нужно чувство ответственности — чтоб каждый знал, что за невыполнение приказа он будет неминуемо наказан. Нужен революционный трибунал. На митингах дисциплины не установишь, там все тонет в разговорах. Результат один — беспорядок, а многие этого не понимают. Тот же Устинов или Петухов горой стоят за выборность командиров, за решение всех вопросов на митингах. Если командиры не понимают, что же говорить о рядовых бойцах?

— Товарищ Гай, скоро к своим придем? — окликнул его боец из колонны. Это был Вохряков — высокий мужик с бритой головой из отряда коммунистов Казани. Гай помнил его по бою у Климовки две недели тому назад.

— Скоро, скоро, — твердо сказал Гай. — Выйдем и пойдем брать Симбирск, готовься к этому.

— А осилим?

— Если ты сомневаться будешь, то не осилим. А я уверен, что осилим, значит, так и будет. Какой же ты солдат, если не веришь в победу?

— Я верю, это я вас хотел попытать, — озорно засмеялся Вохряков.

Побольше бы таких... В бою под Климовкой Вохряков с товарищами отбил две атаки каппелевцев, потом вместе с Гаем ходил в контратаку, которой сбили белых с господствующей высоты. Там и ранен был Вохряков — вон рука перебинтована до сих пор.

— Спасибо тебе за хорошую службу, Вохряков! — громко сказал Гай, приподнявшись на стременах.

Вохряков смущенно заулыбался, поправил винтовку на плече, пошел размашистей.

Через четверть часа Гай нагнал авангард.

— Где разведка? — спросил у Устинова.

— А вон за тем бугром, — показал тот рукой.

— По сторонам лучше глядите, чтоб в мешок не попасть.

— Да мы боевое охранение выставили, как вы приказывали.

— Молодцы, правильно делаете!

— Товарищ Гай, — сказал боец в летах, с густой сединой на висках, — мы тут спорили, как будем жить после войны. Некоторые говорят, что раз хозяйство общее будет, значит, у каждого вроде свой пай будет, ну как земля у крестьян. Захотел в другое место перейти — берешь свой пай и идешь куда хочешь. Так это или нет?

— Фабрики и заводы всему народу принадлежать будут. Не только ты хозяин — каждый, кто работает. И если ты переходить собрался, то попадешь на фабрику, где все общее.

— Значит, ты вроде как всему хозяин, но из вещей тебе ничего не принадлежит. Чтоб не было у тебя частной собственности, для этого, выходит, все делается?

— Выходит, так... Мы против частной собственности революцию делаем, потому что на ней эксплуатация держится.

Не будет частной собственности — не будет и эксплуататоров.

— А кто на фабрике хозяиновать будет?

— Народ всему голова. А фабрикой будет руководить уполномоченный на то с общего согласия человек. Иначе пойдет кто в лес, кто по дрова, а на фабрике тоже порядок нужен.

— Это теперь выборные командиры будут?

— Примерно так, но не совсем. Тот, кто будет командовать заводом, должен подчиняться вышестоящему начальству. Без этого порядка тоже не будет.

— А у нас многие считают, что командира из своих выбирать нужно, чтоб все его знали — какой он, — сказал боец с черной окладистой бородой.

— Ну а если нет среди своих хорошего командира, тогда как? Абы кого ставить? А если ему воевать не хочется?

— Кто нам жизнь хорошую на блюде поднесет? — сказал бородатый боец. — Нет уж, ты повоюй...

— Это ты правильно говоришь, — сказал Гай. — За хорошую жизнь повоевать надо. А для этого белых разбить надобно. Это от каждого из вас зависит. Будете драться злее — быстрее и выйдем. А что выйдем — в этом ты не сомневайся. Это тебе Гай говорит!

— Да я верю, товарищ Гай, — сказал худой боец. — Несподручно только как-то в окружении быть, непривычно.

— На войне всякое бывает, терпи и это... Ну что еще неясно, друзья? — весело спросил Гай.

— Вы почаще к нам приходите, — сказал бородатый боец. — Мы тут все время спорим, нужно головастого человека послушать.

— Як вам Лившица пришлю, он с вами обо всем поговорит. Знаете такого?

— А как же, знаем! Он нам про мировую революцию недавно рассказывал. Говорит здорово!

— Ну вот и хорошо. А пока на вас все отряды надеются, если кого встретите — не оплошайте.

— Не бойтесь, товарищ Гай, не оплошаем.

Гай повернул лошадь, пустил ее по обочине медленным шагом. Навстречу шли одетые кто во что бойцы, курили на ходу, разговаривали, сушили на винтовках рубашки и портянки. Посмотреть — никакая это не армия, просто толпа вооруженных людей. Да так оно и есть, если сказать честно. Как сделать эту толпу армией? Одеть всех в одинаковую форму. Но это внешнее, главное — организовать армейские части. Чтобы была стройная система — от взвода до дивизии. А наверху этой пирамиды — штаб дивизии. Штабы нужны в полках и бригадах — от них идет организованность всей жизни воинской части. Каждый отдел штаба или служба обеспечивает какую-то сторону жизни части. Оперативный отдел занимается непосредственно боевыми действиями, перемещением подразделений на местности. Снабженцы обеспечивают боеприпасами, продуктами, обмундированием, горючим — словом, всем тем, что необходимо солдатам и технике для войны. Связисты отвечают за бесперебойную связь между штабом и частями — днем и ночью, в бою и во время передышки. И так далее.

Штаб — голова всему делу. Здесь должны быть знающие свое дело люди, опытные и умелые. Где их взять? Без офицеров старой армии не обойтись, особенно тех, что занимались именно штабной работой. В Красной Армии их сейчас не так много, больше отсиживаются по домам. Надо привлечь их к службе в Красной Армии. Нужна мобилизация не только рядового состава, но и офицерского. А чтобы был контроль за деятельностью офицеров старой армии, нужны политические комиссары. В нынешних отрядах есть несколько партийных работников, вроде Лившица, Панова, Самсонова, но этого мало. Необходимо просить местные партийные комитеты выделить достаточное количество партийцев на комиссарские должности. Нужно и комиссаров учить военному делу, чтобы они могли здраво судить о Действиях командиров из офицеров царской армии. Кажется, что всю эту махину дел не одолеть, не выполнить, если учесть, что организовывать, комплектовать, обучать приходится между боями, когда не успеваешь перевести дух после очередной схватки. Но сделать это надо любой ценой, иначе не будет боеспособной армии, иначе белых не одолеть. Прежде всего следует отменить выборность командиров, передать назначения на должности в руки вышестоящего командования. Начинать перестройку нужно с назначения командиров, с укрепления дисциплины. Второй шаг — создание воинских подразделений и частей, организация штабов. Созвать в ближайшее время совещание командиров отрядов, обсудить все это и принять практические решения. Дело не терпит промедления — надо созвать такое совещание завтра же, если белые дадут такую возможность. Сделать переход в полдня, на отдыхе провести совещание: пригласить и снабженцев — чтоб раздали на следующий день военную форму всем тем, кто одет в гражданское платье.

— Товарищ Гай! — окликнули его из колонны.

Это был командир Тверского коммунистического отряда Анфимов. Гай спешился, крепко пожал твердую руку Анфимова.

— Привал на обед будем делать? — спросил Анфимов.

— Пусть перекусят что-нибудь на коротком привале. Больше времени будет для отдыха вечером.

— Ясно.

— Слушай, Анфимов, завтра проведем совещание в Кармалинском после обеда. Нужно наводить порядок и дисциплину. Вон у тебя смотри — карнавал какой-то, одеты как на базаре, не поймешь, кто такие.

— А что, воюют плохо, что ли? — обидчиво сказал Анфимов.

— Твой отряд боевой, но не об этом речь. Привыкли по любому поводу митинговать. Вот взять тебя — всегдаj твоего приказа сразу слушаются?

— Ну поговорят когда, — не сразу ответил Анфимов. — На то новые порядки в Красной Армии. Демократия.

— На войне митинговать нельзя, неужели ты сам, как командир, этого не видишь? Пока разговоры будут разговаривать, белые подоспеют, воевать поздно будет. Воинская часть — это машина, которая действует четко тогда, когда управляется одной волей.

— До сей поры все в аккурат поспевали решать, — сказал неуступчиво Анфимов.

— Командир ты хороший, а простых вещей понять не хочешь. Ты-то сам разве не видишь, что в армии нельзя митинговать, а?

— Значит, к старым порядкам вертаться? Какие при царе были? А как же новый, революционный порядок — побоку его?

— При нынешних порядках ты дисциплины настоящей не установишь. А дисциплина — это хребет армии, без нее армия — базар!

— Ну а если плохой командир будет, зверь какой-нибудь, значит, терпи его, не моги слова против сказать? Сейчас отряд решает, масса, а по-твоему как будет?

— Плохого командира на войне сразу видно — воюет плохо, людей не бережет. Кто ж его на должности держать станет? Вышестоящий начальник такого командира сразу уберет.

— Со стороны пока разберутся, таких дров успеет наломать! А солдаты быстрее видят, кто таков да как командует. Плохой командир — в один час с ним распрощаются!

— Я вот вижу, что Прохоров — плохой командир, а убрать его не могу — отряд не соглашается, им такой командир нравится. А воевать они с бабами мастаки.

— Ну, тут нужно снимать, да и все. Или отряд этот разогнать к чертовой матери.

— Разогнать легче легкого — скажи им, они сами разбегутся. А вот чтобы заставить их воевать как следует — это потруднее задача. Их больше сотни, почти как твой отряд, это какая может быть сила! А ты — «разогнать их надо»...

— Ну брякнул я, погорячился... Я тоже за дисциплину, товарищ Гай. Я только против того, чтобы царские порядки возвращались в армию. И бойцы считают, что выбирать командира они должны, как же я против них пойду?

— Как я против тебя иду, так и ты иди. Объясни, что в гражданской жизни выбирать можно, а в армии командир должен назначаться сверху.

— Не убедил ты меня. Революция сама выборность внесла, чего же мне поперек идти. Я против тебя на совещании выступать не буду, но и за тебя голосовать тоже не стану.

— Не хлебал ты еще лиха на войне, Анфимов. Повоюешь с мое — поймешь, какие порядки в армии должны быть.

— Да, я повоевал малость, — Анфимов вскинул голову, упрямо посмотрел на Гая. — Я, правда, в больших командирах не был, смотрел на все снизу.

— То-то и оно... Но ты приглядись к делу сейчас и подумай.

— Ладно, подумаю.

Гай вскочил в седло, дернул поводьями. Вот тебе первый разговор с одним командиром — с чем пришел, с тем и ушел... Не сумел переубедить Анфимова — таков итог. Вроде все сказал, что надо было сказать, а толку не добился... Значит, не все сказал! А чего не сказал? Что самое плохое в выборности для армии? Что в крутой момент бойцы пойдут вразброд, не послушаются командира, станут митинговать, когда надо активно действовать. А крутых моментов на войне хоть отбавляй... Надо припоминать каждому такие моменты. Тот же Анфимов помнит, как под Климовкой отряд заартачился, не захотел идти в атаку — мало, мол, сил, пусть дадут подмогу. Гай приехал в разгар спора, сразу понял, о чем речь. «Кончай базар! — крикнул он, не слезая с коня. — Вы такие храбрецы и не верите, что собьете белых! Ну-ка давай в цепь, через полчаса мы будем уже в Климовке. Кто не трус, за мной!» Он соскочил с коня и пошел перед, за ним пошел один, другой, потом двинулись все разом. В лощине растянулись цепью. Гай закричал: «Вперед, храбрецы! За мной, ура!» Белых выбили с позиций и с ходу ворвались в село. Надо было напомнить Анфимову про этот случай. Это же не в бровь, а в глаз... Любой приказ командира должен выполняться беспрекословно. Если этого нет — нету и дисциплины, нету и армии. Тебе это ясно. постарайся найти слова, чтобы стало ясно и другим. Как жаль, что нет Валериана Куйбышева, вот бы кто смог сагитировать всех командиров. Как его слушали бойцы отрядов, когда он приезжал к сенгилеевцам! Под Климовкой батальон белогвардейского полка имени Фортунатова ночью напал на Самарскую дружину Андронова. Дружина, потеряв одиннадцать человек убитыми, отступила из Климовки. Из Новодевичьего, где тогда находился штаб сводного отряда, отравили на помощь Андронову отряд Устинова. Куйбышев это время был в штабе сводного отряда и предложил выехать на передовую. Когда машина прибыла под Климовку, Суйбышев взял карабин Гая и повел дружинников. После жаркой схватки Климовка была освобождена. На опушке леса обнаружили обезображенные трупы красноармейцев, через день их торжественно похоронили в Климовке. И там, над братской могилой, Куйбышев произнес страстную речь. И прямо отсюда дружинники под командованием Куйбышева пошли в бой. Сражались отчаянно и отбили атаку врага. Был еще один случай с участием Куйбышева. Однажды, когда Куйбышев в очередной раз приехал в штаб сводного отряда, разведка донесла, что снизу по Волге движется буксир с баржами. В штабе решили, что это приближается вражеский десант. Решено было дать ему бой с помощью вооруженного орудием и пулеметами буксира «Дело Советов». Куйбышев и Гай сели на буксир. Но стоило только ему отойти от причала, как он начал вертеться на одном месте и наконец остановился носом к берегу. Гай бросился к капитану буксира — старому седому мужчине мрачноватого вида — и в ярости потребовал объяснений. Капитан сказал, что испортилось рулевое управление. «Почему оно вдруг испортилось именно сейчас?» — закричал Гай. «Я не знаю, но руль не работает», — отвечал капитан. Гай решил, что капитан не хочет идти навстречу десанту, выхватил револьвер и приказал капитану сблизиться с вражеским караваном. Испуганный капитан стал вертеть рулевое колесо, но буксир не слушался руля. Гай схватил капитана за рукав и потащил его на корму: «Если я увижу, что руль цел, я тебя пристрелю!» — кричал он, потрясая револьвером перед носом капитана. Гай подошел к корме, положил револьвер, снял сапоги и прыгнул за борт. Через минуту он вылез по брошенному ему тросу и сказал, что действительно рулевая тяга порвана. Капитан был пощажен. А когда буксир с баржами приблизился к «Делу Советов», выяснилось, что на баржах плывут беженцы из Астрахани, Царицына и Саратова.

* * *

Следом за Анфимовым шел Сенгилеевский отряд. За командира тут был председатель сельсовета — временно, пока не найдется опытный военный человек; Гай сперва хотел проехать мимо — какой резон говорить с ним, раз он тут гость, но потом решил все же поговорить — хоть он и временный, но на совещании у него голос.

— Ну как идете?

— Скорее бы к своим... Если б знать, что к вечеру будем у своих, то еще бы прибавили. — Председатель с надеждой посмотрел на Гая, авось скажет что-нибудь утешительное, известное пока только ему, но Гай молчал. — Нам бы командира знающего, товарищ Гай.

— Будет у вас командир, погодите немного, — у него уже был на примете боец Самарского отряда, бывший унтер-офицер, провоевавший всю империалистическую войну, но надо было еще поговорить с ним самим — как он, возьмется ли за нелегкую долю? — Я тут с одним человеком поговорю, потом назначу. Слушай, мы завтра совещание собираем — если не будет сюрприза от белых. Будем говорить про то, как из нашей партизанщины регулярную армию делать. Я за то, чтобы армия была армией, а не митингами по любому поводу. Поддержишь?

— Я за вас двумя руками, товарищ Гай! Столько про заслыхал от людей... Как вы, так и я.

— Ну, значит, договорились.

Гай поехал дальше навстречу колонне, но не прошло и пяти минут, как издалека, от головы колонны, донеслись винтовочные выстрелы, потом простучала пулеметная очередь. Гай круто повернул лошадь, ударил плеткой, лошадь взяла в галоп.

Головного отряда на дороге не было, он рассыпался в цепь, влево и вправо от дороги. Близ дороги, в неглубокой лощине, сбился в кучу эскадрон Тоникса. Гай подлетел туда, поискал глазами Тоникса, подозвал к себе.

— Что тут такое?

— Вон там был какой-то отряд конных, — Тоникс взмахнул плеткой правее дороги. — Увидели нас, стали стрелять. Ну мы их пулеметом и пугнули.

— Ну и что они?

— Зашли за горку возле дороги, не видать их. Гай поскакал к цепи, отыскал Устинова.

— Что думаешь делать?

— Буду сближаться. Если не собью сразу с высотки, подожду артиллерию, тогда вместе с Тониксом пойдем в атаку.

— Действуй.

Гай отдал поводья Иванову, велел отвести лошадей в лощину, сам пошел рядом с Устиновым. Прошли метров сто, с высотки ударил пулемет, около цепи взметнулись фонтанчики земли.

— Ложись! — закричал Устинов. — Короткими перебежками вперед!

Гай лег рядом с Устиновым, глядя, как отряд двинулся перебежками к высотке. Гай остановил бойца:

— Давай быстро в лощину, там мой ординарец с лошадьми. Скажи ему, чтоб скакал к батарее и скорее привел сюда три орудия. Понял?

— Понял, товарищ Гай!

Перед высоткой залегли — пулемет прижимал к земле, стреляли и из винтовок. Устинов послал связного на правый фланг — велел обходить высотку с фланга, оттуда вскоре донеслись выстрелы и разрывы гранат.

— Ну что, ударим? — Устинов посмотрел на Гая.

Гай ощутил холодок напряжения — сейчас нужно вставать и бежать под огнем, заставил себя встать. Взмахнул рукой с маузером, закричал гортанно:

— За мной, храбрецы! Вперед!

И побежал по заросшей травой земле, ощущая спиной бегущую цепь. С высотки бешено строчил пулемет, впереди поднялись фонтаны гранатных разрывов. «Бежать быстрее, бежать быстрее», — колотилось в мозгу. До вершины оставалось метров двадцать. Гай увидел, как вскочили и бросились бежать белогвардейцы, выстрелил несколько раз на бегу. Глянул вправо — там, у пулемета, шла рукопашная, лязгало железо, кричали что-то. Гай остановился, мимо пробежали бойцы вниз, под горку, за убегавшими белогвардейцами. Гай не сразу отыскал Устинова, тот тяжело дышал, глаза блестели, он то и дело облизывал языком губы.

— Сбили! — радостно сказал Гай Устинову. Тот коротко кивнул, бросил:

— Будут знать, чертовы дети!

— Скажи Тониксу, чтоб выслал дозор человек в пять, если встретят кого, пусть в бой не ввязываются. Я поеду орудия потороплю.

Гай вернулся в лощину, вскочил в седло и поскакал вдоль дороги навстречу отрядам.

Вдали показались три упряжки с орудиями. Гай подождал, когда они подъедут, сказал Кожмякову:

— Давай к Устинову, он скажет, что делать. Вперед пехоты не лезь, у белых там кавалерия есть.

— Понятно.

Гай доехал до отряда Андронова, приказал ему обогнать обоз и идти вслед за Устиновым, быть в резерве на случай боя. Андронов громко скомандовал идти быстрее, говор в колонне стих, отряд в молчании прошел мимо сидевшего на лошади Гая.

Гай решил проехать вдоль колонны, рассказать отрядам об успешном бое, люди томятся неизвестностью — что там за стрельба была. Поравнявшись с отрядом Анфимова, Гай приподнялся на стременах и выкрикнул:

— Белые выставили заслон с пулеметами. Бойцы отряда Устинова сбили его и пошли дальше. Нас никто не остановит, товарищи бойцы!

Так доехал он до замыкающего колонну отряда Жданкина. Остановился рядом с ним, оглядел горизонт за колонной, подозрительного ничего не было.

— Появлялся кто с утра? — спросил он Жданкина.

— Да вроде нет. Проехали тут верхом двое поперек дороги, но это, наверное, местные.

— Дозорные пусть все время на виду держатся, не отстают. А то налетят и поминай как звали.

— Да наши дозорные сами нам на пятки наступают, — засмеялся Жданкин. — Отгонять приходится.

— Ну, бывай тут, — Гай стеганул лошадь, кивнул Иванову: — Пошли вперед.

Пока ехал, думал о совещании с командирами/Вот сейчас будет разговор с Андроновым — как склонить его на свою сторону? Почему командиры так держатся за выборность? Наверное, потому, что они независимы от вышестоящего начальства, которое не сможет сменить командира, раз он выбран коллективом. Дорожат этой независимостью. Зависимость от мнения коллектива стреноживает командира. Бывают случаи, когда вместо исполнения, приказа начинается его обсуждение, и ничего командир не может сделать, отряд решает по-своему. А как быть в этом случае вышестоящему командиру, который ждет исполнения своего приказания, рассчитывает на одно, а на самом деле получает другое? Самостийность путает все карты. Как переломить это бесконечное новгородское вече? Завтра тоже будет вече, и неизвестно, чем оно кончится.

Доехали до боевой дружины коммунистов Самары. Гай подозвал Андронова.

— Как дела?

— Идем помаленьку, — кряжистый, неторопливый Андронов держался со спокойной уверенностью. — Привала на обед, я слыхал, не будет?

— Покорми людей всухомятку на привале. Как у тебя в отряде?

— Да вроде все в порядке.

— Слушаются тебя?

— Уговоришь — слушаются. На командирской должности язык работает без устали.

— Это-то и плохо! У командира рот должен пореже раскрываться, тогда цена словам будет больше. А у вас каждый пустяк семь раз обсуждается.

— Ну разъяснить же надо что к чему.

— Опять же это плохо — каждое распоряжение семь раз растолковывать. На войне ты не новичок, Андронов, а того не хочешь понять, что тут порядки не гражданские должны быть.

— Почему же не хочу, я это давно вижу, что трескотни много.

— А чего ты терпишь?

— Так не я эти порядки завел! Меня самого командиром выбрали. Да и тебя тоже выбирали, когда ты в Самарскую дружину пришел.

— Это уже дело прошлое. Нам нужно настоящую армию создавать, не то мы все время битые будем. Пока белые воюют, мы митингуем. А в итоге бежим, как зайцы, не знаем, где наши находятся.

— Да, у белых дело поставлено серьезно.

— А кто нам мешает сделать свою крепкую армию? Сами же мы себе и мешаем партизанщиной. Выбираем, митингуем, заменяем, чуть что не так вышло. На войне прежде всего об общей обстановке думать надо. Бывает, что для отряда тяжко, для общего дела хорошо. Без убитых на войне не обходится — на то война.

— Да кто против этого спорит, — сказал Андронов.

— Вот ты и скажи свое слово на совещании. Ты командир авторитетный, к тебе прислушаются.

Он хотел поговорить еще с Павловским, но на пути к нему услыхал далекую винтовочную трескотню и прибавил ходу. Проехал мимо отряда Павловского не останавливаясь. Отряд Устинова застали опять в цепи, только теперь он был повернут вправо от дороги. Устинов стоял на возвышении, глядел в бинокль в сторону далекого леска.

— Что тут у вас?

— Кавалерия белых была. Постреляли, крутнулись и ушли вон туда, — он ткнул биноклем в сторону леска.

Гай подъехал к Тониксу, стоявшему с эскадроном неподалеку.

— Если белые появятся, погоняй их как следует, чтобы не крутились возле нас. А сейчас выдели людей в разведку, я пойду с ними. Вон видишь дома? Это уже Воецкое.

Вместе с бойцами Гай доехал до села и послал разведчиков дальше. Колонны постепенно подходили к Воецкому и втягивались в село. Впереди был отдых и ночевка.

Утром Гай послал Иванова по отрядам известить командиров о том, что по приходе в Кармалинское в пять часов дня в штабе будет совещание. Лившицу он сказал, чтобы юридическо-следственная комиссия присутствовала на совещании в полном составе.

— Я на вас надеюсь как на самого себя, — сказал он, требовательно глядя на Лившица. — После того как реорганизуем отряды в батальоны и полки, вам придется комиссарить в новых частях. Нужно разворачивать агитационную работу, сейчас, сами знаете, с этим плохо. Поговори в комиссии, чтобы готовились к совещанию, всем, наверное, придется выступать. Почти все командиры против реорганизации. Надо их переубедить во что бы то ни стало.

— Командиров уговорить можно, а вот отряды...

— Ну, постепенно и отряды надо переубедить. А начинать нужно с головы. Если сами командиры будут за реорганизацию, то и бойцов легче сагитировать, они нам помогут. Сам-то ты целиком за это?

— Я твой союзник, можешь на меня рассчитывать, — улыбнулся Лившиц.

Гай позавтракал, оседлал коня, сказал связному, чтобы он искал его в колонне, и поехал к уже выступившему авангарду. Солнце только поднялось над горизонтом, но на улице были не только бойцы отрядов, а и жители села. Они стояли у заборов, молча глядя на проходящие мимо отряды, и было на их лицах выражение угрюмой озабоченности происходящим. Вчера были белые, сегодня красные, и вот они снова уходят, что сулит завтрашний день? Гай ощущал вину перед этими озабоченными людьми, словно он обманул в чем-то их ожидания, оставил всех на произвол белогвардейцев. Скоро ли придет время, когда они будут освобождать от белых эти села? Это зависит не только от того, что они соединятся с главными силами, но и от общей ситуации на фронте, которая ему неизвестна. Где сейчас штаб Первой армии? Где проходит линия фронта? Неужели он не встретит на ближайшей к ним станции Майна части Красной Армии? Неизвестность, везде и во всем гнетущая неизвестность, которая хуже горькой правды. Может, белые отогнали наших далеко на запад, к Инзе? Или еще дальше? Знать хотя бы, сколько дней еще идти. А может, возле Майны, куда они решили идти, сосредоточены большие силы белых? Тогда нужно поворачивать на юго-запад и идти вдоль железной дороги к Инзе. Если бы не обоз, они могли бы двигаться свободно в любом направлении. А с обозом нужны дороги, нужны села, чтобы сменить лошадей и подводы. Но без обоза не обойтись. После стычек у Суровки опять появились раненые, надо их везти с собой. Один раз уже оставили в Тушне...

Устинова он нашел в самой голове отряда.

— Надо идти быстрее, — сказал Гай, — чтобы к обеду быть в Кармалинском. Пусть весь эскадрон Тоникса идет в Кармалинское и дальше километра на три, посмотрит, где белые.

— Ладно, я скажу Тониксу.

— После обеда соберемся на совещание. Будем организовывать регулярные части. Я на тебя все-таки рассчитываю, Устинов. Подумай еще раз над тем, о чем мы с тобой говорили.

Устинов молча кивнул головой.

Гай поехал навстречу движению колонны, мимо десятков глаз, внимательно глядящих на командира. Гай старался выглядеть спокойно и уверенно. Настроение командира быстро передается бойцам, это он уже давно приметил. Пусть самого томит неизвестность, пусть висит над душой ожидание внезапного удара — выглядеть он обязан спокойным и уверенным.

С подвод соскочили два ездовых, подбежали к Гаю.

— Когда отпустите домой, товарищ командир?

Этих ездовых с лошадьми брали еще в Суровке, обещали в Воецком отпустить. Но когда стали обходить дворы в Воецком, выяснилось, что лошадей почти нет. Отговаривались тем, что послали лошадей то за сеном, то за зерном, но крестьяне из комбеда сказали, что богатеи, прослышав о временной реквизиции лошадей, угнали их в лес. Пришлось задержать тех, что брали в Суровке. Что сказать этим двум мужикам, с надеждой глядящим на него?

— Придем в Кармалинское, возьмем новых лошадей, тогда и отпустим. А если не наберем — придется дальше идти. Вы на Красную Армию работаете. Чем скорее разобьем белых, тем вам легче будет, понятно?

— Да оно понятно, но далеко от дома уже ушли. И бросили хозяйство посеред уборки...

— Не одни вы бросили — вон сколько нас идет. Что делать — нам не дают буржуи жить мирно... Пусть пока бабы потрудятся за нас.

— Так-то оно так, но домой вертаться надобно...

— Потерпите до Кармалинского, там решится, — твердо бросил Гай и пришпорил коня.

На возвышенности остановился, огляделся. Голова колонны скрылась в лощине, остальная часть была на виду, длинно змеилась почти к горизонту. Далеко в стороне маячили боковые дозоры, дальше было чистое поле с далекими зубцами леса за хвостом колонны.

От колонны отделился высокий мужчина в военной форме с маузером на боку. Это был Жданкин, командир Симбирского коммунистического отряда.

— Был от тебя Иванов, — заговорил он еще за несколько шагов, — сказал про совещание в Кармалинском. Что, нету там белых?

— Скоро узнаем. Тоникс пошел туда с эскадроном.

— АО чем будем говорить в Кармалинском?

— О чем уже говорили: надо создавать регулярные части вместо партизанских отрядов.

— Назови хоть горшком... Лишь бы воевали хорошо.

— А ты считаешь, что мы хорошо воюем?

— Что можем — делаем, — уверенно сказал Жданкин.

— Что можем... Мало мы пока можем! Если бы не так, не бегали бы теперь, как зайцы, а наступали на Самару. Вместо этого Симбирск и Сенгилей сдали.

— Сила у них большая.

— Не силы — порядка у них больше. Отрядными наскоками белых не одолеешь, тут нужен сильный кулак.

А мы до сих пор растопыренной пятерней в них тычем. Не отряды сейчас нужны — полки и дивизии с крепкой организацией и дисциплиной.

— В полках те же бойцы будут воевать, что в отрядах воюют.

— Те, да не те — порядки другие будут. Помнишь, под Новодевичьим твои заартачились — не одолеем, мол, беляков сами, нужна подмога. Два часа разговоры разговаривали. А потом ударили — и куда белые делись. Ну а если бы белые не ждали два часа, а трахнули по нас, пока мы митинговали, что было бы? А было бы то, что мы бы драпанули, потому что время упустили. И таких случаев в каждом отряде полно.

— Это есть — иной раз много разговариваем.

— Армия не базар, тут говорить должны только командиры.

— Ну это ты загнул — одни командиры! Теперь армия не та, что при царе была, бойцы голос должны иметь.

— В том, что касается военных действий, разговоров не должно быть. Тут слово командира — закон! И воевать мы будем плохо до той поры, пока это твердо не поймем.

— По-моему, главное — сознательность, чтоб бойцы знали, за что воюют. И хуже то, что у нас комиссаров и агитаторов не хватает. Вот соединимся со своими, надо просить у начальства, чтоб прислали знающих партийцев. Они боеспособность быстрее поднимут, чем мы.

— Да кто против этого спорит — сознательность нужна. Комиссары нам вот как нужны, — Гай провел ребром ладони по горлу. — Но одной сознательностью тут не обойдешься.

— Да я не спорю, — вяло сказал Жданкин. — Пусть командиров назначают сверху, я только против того, чтобы уничтожали отряды. Сейчас люди друг друга знают, из одного города все, воюют поэтому дружней. А смешай их с чужаками — хуже будет.

— Не должно быть хуже! Все мы воюем за революцию, тут чужаков нет.

— Бойцы привыкли друг к другу, доверяют каждому, а ты про свою организацию заладил.

— Да куда они денутся, твои бойцы, в том же одном полку и будут воевать. Был отряд, станет батальон.

— Не знаю, не знаю... То в одной гуще все живут, а то по разным ротам да взводам. Одно дело — артельно, другое — каждый сам по себе.

— Солдат не сам по себе воюет, а вместе с другими. Тут люди разные есть. Одни с охотой в бой идут, другие от боя рады отмотаться.

— У нас в отряде все добровольцы, никто их воевать не заставлял.

— Ты вперед смотри, а не назад, — с силой сказал Гай. — На одних добровольцах далеко не уедешь. Теперь мобилизация дает главные силы. Вот выйдем из окружения, будем пополняться бойцами по мобилизации. А это тебе не добровольцы, их надо научить воевать, тут дисциплина, ответственность нужна.

— Вот из них и нужно новые части делать. А наши отряды пусть так и воюют, как раньше.

— Один порядок для всех должен быть!

— Я тебе свое мнение сказал, — упрямо проговорил Жданкин.

— Советую тебе подумать до совещания.

Жданкин промолчал. Гай вскочил в седло и поехал дальше. Он был недоволен собой — старался, а не сумел переубедить Жданкина. А это авторитетный командир, к его голосу прислушиваются. Почему упрямится Жданкин? Какие еще ему нужны доводы? Почему Павловский, с которым Гай говорил о мобилизации еще в Сингелее, сразу поддержал его? В чем тут дело? Наверное, в том, что у Павловского под началом несколько мелких отрядов, и он уже убедился, как ими трудно управлять. А может, потому, что Павловский в царской армии был, как и он, Гай, офицером, а Жданкин унтер-офицером? Будь бы он, Гай, в старой армии солдатом, наверное, как и Жданкин, считал бы рядового заглавной фигурой. Дело еще и в том, у кого какой военный опыт. Устинов, кстати, тоже был солдатом, потом унтер-офицером. Вот и ему трудно отказаться от выборности. Сейчас каждый день на вес золота. Нужно срочно создавать регулярные части со штабами и службами, только в этом случае можно остановить, а затем и победить белых. Для него это ясно как дважды два, но как убедить остальных командиров? Кто его поддержит? Павловский, Воробьев, Лившиц со своей комиссией, пожалуй, Петухов — он по одному отряду Прохорова понял, что нужна военная организация и дисциплина. Вот и все союзники, остальные — против или колеблются. Как их уговорить? Объявить новый порядок приказом? А если бойцы встанут против — какой толк в таком приказании, которое повиснет в воздухе, как проткнутый надувной шарик. Ведь дело не в одних командирах — отряды, все бойцы стоят за выборность, за то, чтобы воевать, как воевали. Им не прикажешь...

Так или иначе, нужно добиваться реорганизации. На совещании помогут Лившиц, Павловский, члены следственной комиссии. Не получится в этот раз, получится в следующий, должно получиться, иначе поражение. А революция сейчас зависит от победы на Восточном фронте. Здесь решается ее судьба — быть царству свободы и справедливости или снова подпасть под пяту капитала. Победа должна быть добыта любой ценой, даже ценой нашей жизни.

Гай хотел еще раз поговорить с Анфимовым и Андроновым, но от Устинова пришло донесение, что Тоникс побывал в Кармалинском, белых там сейчас нет, но накануне побывал какой-то отряд, который ушел в сторону Кутеповки. Гай помрачнел: несомненно, это был один из отрядов Каппеля, действующих в этом районе. Кутеповка находится рядом с Майной — это соседние станции на железной дороге Инза — Симбирск. Вероятнее всего, белые двинутся в сторону Инзы и завтра будут в Майне. Что делать, куда двигаться из Кармалинского? Судя по всему, возле Майны и далее по линии к Инзе белых сейчас нет. Для того чтобы спокойно отходить вдоль железной дороги на Инзу, нужно дать отпор отряду Каппеля, тогда он не станет их преследовать. Стало быть, нужно идти прежним курсом на Майну, выбить оттуда белых и на следующий день идти к Инзе, оставив до полудня надежный заслон в Майне.

Гай повернул назад — к голове колонны — и пустил лошадь резвой рысью по обочине.

Атаковать Майну нужно поручить отрядам Павловского и Петухова, вводя подкрепления по мере надобности.

— Товарищ Гай! — окликнули его из колонны. — У нас тут разговор про революцию зашел, разъяснили бы нам, кто прав.

Это бойцы из отряда Андронова, или, как он официально именуется, Боевая дружина коммунистов Самары. Народ здесь башковитый, и рассудить их будет нелегко.

— Як вам заеду, как только освобожусь, — сказал он громко, чтобы слышали в отряде. — Сейчас мне некогда, ждут в голове колонны.

Как не хватает знающих комиссаров. То и дело вспыхивают споры — как будем жить при социализме, какие будут порядки. Лившиц с Самсоновым нарасхват, осипли оба от бесконечных выступлений.

Да, так о чем он думал до того, как окликнули? О том, кто будет атаковать Майну. Почему выбрал эти два отряда? С Павловским и Петуховым не придется спорить — хватит ли сил захватить Майну. Самим Павловскому и Петухову уговоров не избежать — командиры мелких отрядов будут спорить. Гай представил нагловатую физиономию Прохорова и усмехнулся — Петухову предстоит нелегкий разговор...

Устинова он нагнал у небольшой рощицы вдоль ручья. Бойцы лежали на земле, возницы поили лошадей.

— Где Тоникс? — спросил Гай подошедшего Устинова.

— Я ему приказал пройти верст пять за Кармалинское — в сторону Майны, поглядеть, что там.

— Правильно. Давно был связной?

— Да уж с час не было, скоро должен быть.

— Ну ты тут долго не задерживайся. В Кармалинском сразу посылай боевое охранение вперед и по сторонам, версты на две от села. На ночь поставь самых надежных, чтобы не спали, черти, как было в Суровке.

— Сам буду проверять, не заснут, — обиженно сказал Устинов.

— Что говорил связной от Тоникса? Белых много?

— Нет, скорей всего, то была разведка. Ушли они в сторону Кутеповки, где, по слухам, большой отряд.

— Откуда слухи?

— Были на днях там крестьяне из Кармалинского.

— Пушки видели?

— Про это не говорили.

— Ну ладно, двигай дальше.

Гай поднялся на пригорок возле дороги и стал смотреть, как проходят отряды. После отрядов потянулся обоз, потом подошел отряд Андронова. Гай разыскал глазами бойцов, которые выходили к нему час назад, подошел к колонне.

— Ну что тут у вас за вопросы? — спросил он худощавого кареглазого бойца с пушистыми темными усами.

— Да вот спорили тут, какая жизнь при социализме будет, — сказал тот, идя рядом с Гаем. — Некоторые говорят, что жалованья не будет, а будет общий котел — бери сколько еды съешь и вещей сносишь. А другие говорят, что норма будет.

— Сперва по норме жить будем, покуда хозяйство не наладится. А дальше, когда коммунизм построим, все будет общее — бери, сколько кому надо.

— А когда это будет, товарищ командир?

— Ну этого я тебе точно сказать не могу. Сначала нужно мировую революцию сделать, а там уж видно будет когда что.

— Где нам полное учение Карла Маркса прочитать? Или комиссара нам пришлите, когда со своими сойдемся, — пусть нам расскажет про Маркса и мировую революцию.

— Про это вам Лившиц расскажет, я ему скажу, чтоб он к вам пришел. Еще что хотели спросить?

— Говорят, что теперь армия регулярная будет, — сказал боец, шедший слева от Гая, с пулеметными лентами вперехлест. — И приходить туда будут не по добровольности, как мы, а по мобилизации. Командира тебе пришлют сверху, как в царской армии. Нравится или не нравится, воюй с им до гроба.

— У белых армия набирается по мобилизации. Значит, и нам нужно большую армию создавать, а тут без мобилизации не обойтись, надо призывать народ воевать.

— А что же раньше говорили, что везде власть будет выборная — что в селе или городе, что на заводе, что в армии? А теперь, выходит, на попятную пошли, — сказал боец с пулеметными лентами.

— На гражданке власть выборная, а в армии это не годится. В некоторых отрядах получат приказ и начинают его обсуждать — надо ли его исполнять или повременить можно. С такими порядками воевать нельзя, будешь сто раз битый.

— Выборный командир или назначенный — все равно приказ обсудить надо. А может, нам задание не по силам дадено, тогда как? На верную гибель идти?

— Мы с буржуями насмерть деремся — или мы их, или они нас. И никакой командир без потерь воевать не может, В атаку он идет вместе с вами, значит, и своей жизнью отвечает за отданный приказ, — Гай оглядел бойцов, проверяя, как они воспринимают сказанное.

— Были бы все командиры, как ты, тогда и разговору никакого не было бы, — сказал боец с пушистыми усами. — Пусть бы и назначали таких сверху, какая разница.

— Вот, вот, я тебе об этом и говорю — все дело в том, какой командир. А его со стороны лучше видно — как он командует. Я вашего командира, к примеру, не хуже вас вижу. Хороший он или плохой — все как на ладошке.

И если провинится — сразу его сниму. Вот так и должно быть, я за это и агитирую.

— Ну это еще подумать надо, — сказал невысокий, но кряжистый боец, до сих пор молча слушавший разговор. — Такие важные дела решать с бухты-барахты не след.

— Да покуда ты думать будешь, белые тебя так причешут, что родная мать не узнает. Тут дело ясное, решать немедля надо.

— Вам сверху видней, — нехотя сказал кряжистый боец, но было заметно, что он остался при своем мнении.

— Ну ладно, мы тут с вами хорошо помитинговали, пора кончать, — сказал Гай, в общем довольный разговором. Есть бойцы, которые поймут, что пора кончать с партизанщиной, на таких можно опереться в дальнейшем. Но большинство все-таки стоит за выборность, это факт. И трудно будет их переубедить. Надо Лившицу сказать, чтобы политбеседы в ближайшее время проводили в основном на эту тему.

* * *

Еще не доезжая до санитарных повозок, услышал стоны — дорога давала себя знать. Гай подъехал к первой повозке, где лежал раненный в грудь пулеметчик из отряда Петухова. Лежал он без рубашки, туго обмотанный бинтами, на губах темнела кровь, которую вытирала платком сидящая рядом медсестра.

— Ну как он? — спросил Гай у медсестры.

— Мучается очень, — она посмотрела на Гая, в ее больших синих глазах были боль и сострадание.

— В сознание приходит?

— Да.

— Скажешь ему, что немного осталось, через час будем в Кармалинском, отдохнет.

Раненый открыл глаза, с усилием перевел взгляд на Гая и тихо сказал:

— Скорей бы, мочи нет.

Гай помнил этого пулеметчика по бою у Новодевичьего, там он, почти окруженный, отбивался от каппелевцев, выручил его атакой Тоникс — налетел на неприкрытый фланг и пошел рубать, пока белые не кинулись бежать.

На другой повозке лежал боец без ноги — началась гангрена. Гай подошел к изголовью, положив руку на боковину, пошел рядом.

— Терпишь? — он взглянул в обрезавшиеся глаза бойца, тот, скользнув взглядом по лицу Гая, молча уставился в небо.

— Очень переживает, что ноги лишился, — тихо сказал подошедший Дворкин.

— Сколько всего у вас раненых?

— Восемнадцать лежачих да еще шестеро легких.

— Нужно чего вам?

— Да как будто все есть. Если бы спирта литра два-три.

— Где его тут достанешь! Может, где крепкого самогона найдем, дадим вам. Только на дело пускать надо, а не баловаться самим.

Гай тихонько пожал руку раненому бойцу, тоже сказал: «Потерпи немного, через час будем в селе» — и пошел дальше вдоль повозок, говоря что-нибудь ободрительное раненым.

На последней подводе санитарной части сидел мрачный Николаев и мазал чем-то разутую ногу.

— Что, поранило?

— Да вот ногу растер, отвык ходить долго.

— Не нога виновата, портянка. Не умеете наматывать.

— Меня учить не надо, я сам могу научить. Сдуру сапоги новые надел, а старые выбросил.

— Ну как, надумали в начальники идти?

— Дайте еще три дня сроку, подумаю. -

— Что вас пугает, что вы так долго думаете?

— Нужно особый характер иметь — для командования. У меня, должно быть, такого характера нет. И вообще армия не для меня.

— Почему?

— Один француз сказал, что, пока существует армия, пассивное подчинение должно быть в чести, но само существование армии — явление прискорбное.

— Не очень понятно сказано. Почему — прискорбное?

— Ну хотя бы из-за пассивного подчинения.

— Такой вы свободолюб?

— Я хочу сам распоряжаться своей жизнью.

— Вам что, все равно при каком режиме жить?

— Нет, отчего же. Я противник эксплуатации.

— Ну раз так, в чем же дело?

— Я все-таки подумаю еще денек-другой.

— Ну как угодно, — холодно сказал Гай, обернулся, поманил Иванова с лошадьми. — Едем в Кармалинское. Нужно найти подходящий дом для совещания.

Через полчаса они были в селе, поехали по главной улице, высматривая дом побольше. Как всегда, это был поповский дом возле церкви. Гай велел Иванову найти коменданта штаба Сушко, чтобы тот договорился с попом о постое, сам поехал к западной окраине села, откуда завтра отряды пойдут к Майне. На окраине он остановил коня и долго смотрел на уходящую вдаль проселочную дорогу. Что ожидает завтра в конце пути? Скорее всего, бой с белыми за Майну. И сколько ни думай, исход этого боя яснее не станет, ибо о белых неизвестно ничего — сколько их, есть ли бронепоезд, артиллерия, кавалерия. Завтра Тоникс пусть идет всем эскадроном до самой Майны и только с окраины пошлет в Майну разведку.

Подъехал Сушко, доложил, глядя в сторону, что в поповском доме сняты для постоя две комнаты — большой зал и спальня. Поехали к дому; Гай велел Иванову послать связных в отряды, сообщить о месте совещания, а самому после обеда быть на улице и встречать прибывающих командиров. Вскоре Сушко позвал обедать — попадья накрыла стол возле летней кухни под большой липой. Гай подивился ее щедрости — чего только не было на этом столе!

За столом уже сидели Воробьев и Иванов, с аппетитом уплетая закуски.

— Графинчик бы спросить у попадьи, — засмеялся Воробьев.

— Вот уговоришь командиров на совещании — я тебе сам поставлю, — серьезно сказал Гай, усаживаясь за стол.

— После обеда только немцы пьют, нам бы до, — все так же весело говорил Воробьев.

— Ладно тебе смеяться, — сердито сказал Гай. — Я на тебя очень рассчитываю сегодня. Ты должен убедить всех, что без штабов воевать нельзя.

— Они будут против, каждый сам себе голова. Штабы для них — от царской армии остаток.

После обеда Сушко принес в зал стулья, расставил вдоль стен. Через некоторое время в комнату стали заходить командиры. Полным составом пришли члены следственной комиссии — Лившиц, Самсонов, Панов, Андрианов, Зейфен, сели рядком, косясь на иконы с зажженной лампадкой. К пяти часам собрались все, расселись, закурили, лампадка поплыла в волнах сизого дыма. Гай с Воробьевым сидели за столом посредине комнаты.

— Сегодня надо обсудить вот что, — Гай встал, одернул китель, оперся руками на стол, обвел взглядом сидящих вдоль стен командиров и членов следственной комиссии. — До сих пор мы воевали по-партизански. Каждый отряд действовал сам по себе, сам решал, кто им будет командовать, когда и как ему драться. Нередко получалось — кто в лес, кто по дрова. Отряды должны быть собраны в кулак, чтобы вместо плохо связанных друг с другом отрядов были четко организованные армейские части. Нужно, чтобы командиры частей назначались вышестоящим начальником и никто не имел права его смещать. И самое главное — сегодня договориться о безусловном выполнении всех приказов, без всяких обсуждений и митингов. Если мы не покончим сегодня с партизанщиной, то нам не избежать поражений от белых. Единственный выход — свести отряды в полки, разбиться на батальоны, роты, взводы. Кроме того, в полках должны быть созданы штабы. Сейчас у нас не хватает людей для штабов. Выйдем из окружения — попросим штабников у Первой армии. Полки, артиллерия и кавалерия составят сводный отряд, который в дальнейшем, по выходе из окружения и пополнении новыми частями, организуется в регулярную дивизию. Прошу высказываться по существу вопроса.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Гай подождал некоторое время, взглянул на Лившица. Тот решительно встал:

— Товарищ Гай говорит дело! Давно пора нам кончать с партизанщиной, от которой один вред и никакой пользы. По любому поводу у нас митингуют, как будто это не армия, а цыганский табор. У белых в армии больше порядка, хотя классово это разнородный материал. А мы, являясь пролетарской армией, не можем организоваться, чтобы стать грозной боевой силой. Митинг — это средство выражения классовых интересов, но не место для обсуждения боевых приказов. Это нужно помнить каждому бойцу, я не говорю уже о командирах. А у нас сами командиры созывают подчас митинг, чтобы обсудить приказ. С этой практикой надо решительно и безжалостно кончать! Все мы должны помнить призывы товарища Ленина к укреплению дисциплины и созданию крепкой революционной армии. Пролетарский боец должен проявлять полную сознательность в этом вопросе, не быть анархистом. Без этого нам не одолеть классового врага.

— Легко тут бросаются словами — «партизанщина», «анархия». И к каким порядкам нас зовут? — Прохоров пересунул по поясу на живот маузер, обеими руками оперся на него. — А зовут нас к тем порядкам, против которых мы революцию делали! Товарищ Гай скучает по царской армии, где он был офицером. Революция дала нам право сообща решать важные вопросы. А товарищ Гай с подпевалой Лившицем хотят похерить то, что мы завоевали в революции.

Сознательный пролетарках всегда выбирал себе достойных вожаков. Сам Гай был выбран командиром Самарской дружины эсеров, А теперь, когда он стал командиром Сенгилеевской группы отрядов, ему не по душе революционные порядки, ему подавай все то, что было в проклятой царской армии: слепое выполнение приказов, полки, батальоны, штабы, назначение командиров. Я уверен, что настоящие революционные командиры не пойдут на лишение права голоса. Товарищ Гай хочет, чтобы бойцы снова стали бессловесными солдатами, которыми можно помыкать как хочешь. Это у вас не выйдет!

— Правильно говоришь! — поддержал Прохорова Устинов. — В отрядах командиров должны выбирать, бойцы лучше знают, кто хороший командир, а кто плохой.

— Разговор не только про это идет, — встал из угла Андронов. — Выборность — это наше право. Но нужно организовывать полки, а потом дивизию, товарищ Гай правильно говорит. И еще одно — про выполнение приказов. Приказ нужно выполнять любой ценой, это первое требование для революционного бойца. Если этого не будем делать — это и есть партизанщина, Прохоров, против этого не пойдешь.

— Еще один подпевала вылез! — насмешливо сказал Прохоров. — Заведет Гай свои полки и дивизии — от революционных порядков рожки да ножки останутся, ты хоть это сообрази, — Прохоров повернулся к Андронову, постучал себя согнутыми пальцами по лбу.

— Я соображаю, что не Гаю, а тебе власти хочется, — жестко сказал Андронов. — Воюешь ты в основном с бабами да самогонщиками, вот тебе с этим расстаться не хочется. Тебя не только военная, любая дисциплина пугает. Как где петухи да куры кричат, точно знай — это отряд матросов в бой вступил.

В зале засмеялись, кто-то сказал: «Точно говорит, едри его в корень!»

— Когда надо, матросы себя покажут! — вскинулся Прохоров. — Если из ваших рук только кормиться, то давно бы с голоду околели.

— Ты эти самостоятельные заготовки брось, — сказал твердо Воробьев, — а то мы начнем к стенке ставить таких заготовителей.

— Ты нас не пугай. Мы классово себя ведем, отбираем только у кулаков излишки и, где надо, готовы ответ держать.

— Вот ты Лившицу и будешь давать объяснения! — сказал Воробьев.

— А вы не понимаете, что для Гая военная часть — машина, а он ее хозяин, — твердил свое Прохоров.

— Я считаю, что полки и штабы организовывать нужно, — вступил в разговор Жданкин. — Этого от нас и Советская власть требует. Должно быть единое командование и полный порядок. Чтоб из полка шло снабжение продуктами и боеприпасами — вообще всем, что нужно. И пополнения давали взамен раненых и убитых из полка.

— Жданкин правильно говорит, — сказал Гай. — Раз полк организуется, должны быть такие службы, чтоб все это делалось. А полк должен получать все из дивизии.

— Красиво говоришь, да как на деле будет, — сказал Прохоров.

— А так и будет, как говорю, — твердо сказал Гай. — Кто еще хочет сказать?

— Я за полки и дивизию, если все будет так, как Гай говорит, — встал Анфимов. — И за то я, чтобы приказы выполнялись без разговоров. Но отряды должны остаться в полках, уже привыкли воевать сами. Командиров полков пусть начальство назначает, а в отрядах командиры выбираться должны, чтобы с командира спрос иметь. И жить он должен, как живет боец, из одного котелка хлебать. И в атаку вместе ходить — тогда он людей будет беречь, сдуру никого никуда не пошлет.

— Верно Анфимов говорит! — выкрикнул Устинов.

— Не-е, с командира тоже спрос нужен, — стоял на своем Анфимов. — Чтобы не только он с бойцов спрашивал, но и бойцы с него. Это будет пролетарская власть.

— Не везде бойцы настолько сознательны, чтобы правильно себя вели, — сказал Лившиц. — Вон Прохоров сидит, пусть честно скажет, кто кем командует — он отрядом или отряд им? У него в отряде полная анархия, делают, что им нравится. А командир выбранный. Это как по-твоему, порядок?

— Ты тень на плетень не наводи, — вскинулся Прохоров. — У нас в отряде полный революционный порядок! Матросы лишнего не берут и приказу подчиняются, если он правильный.

— А как вы определяете, правильный он или нет, на митинге? — Гай подался к Прохорову.

— Нужно будет, и на митинге спросим, как действовать. Всегда права масса, а не единица, хоть у ней семь пядей во лбу.

— Пока ты будешь обсуждать, боевая обстановка может десять раз измениться, — горячо сказал Гай. — На войне часто минуты решают дело. А вы митинговать будете до той поры, пока вас белые не прихлопнут. Выборный или не выборный командир, приказ нужно сразу выполнять, без обсуждений. Это ты кур можешь голосованием делить, а на войне одно в силе — приказ командира.

— Прохоров загнул насчет приказов, — пробасил Анфимов. — Зачем тогда командира выбирать, если его приказов не выполнять.

— Полки и дивизию нужно создавать немедленно, — убежденно сказал Павловский. — Пора кончать с кустарщиной, пора выполнять декреты Советской власти. Все важно, о чем говорили, — и выполнение приказов, и снабжение, и пополнение. Но важнее всего четкая организация дела. Для успеха важно собрать в одном месте большие силы и быстро действовать. С отрядной организацией это невозможно.

— Почему невозможно? — удивленно спросил Тоникс. — Получил команду — и действуй. Другое дело, что некоторые начинают обсуждать приказы, стоит ли их выполнять.

— Одно с другим связано, — возразил Гай. — Раз армейская организация, раз командиров назначают, значит, и дисциплина армейская, когда приказы не обсуждают.

— А я говорю, что Гаю большой власти хочется. — Прохоров опять встал, опираясь руками на маузер. — Пока отряды есть, он еще на них оглядывается, а когда появятся полки, он на нас чихать будет. Неужели вы не чуете, почему он против выборности? Он не командиров боится, он массы боится, которая всегда правду-матку режет. Удивляюсь я тут некоторым, вроде Павловского, который руки подымает, сдается Гаю без боя. Помяните мое слово — он вас в бараний рог скрутит, когда его порядки настанут.

— Ну ты ври, да не завирайся! — выкрикнул Панов. — А то мы без тебя Гая не знаем, кто он такой да чего хочет.

— Мое дело вас предупредить, чтобы вы ушами не хлопали, — сказал Прохоров. — Сейчас продадите, потом снова не купите.

— А ты не бойсь, мы своего не уступим, — бросил Анфимов. — И Гаем нас не пугай, мы не из робких.

— Я пару слов еще насчет дисциплины скажу, — поднялся Самсонов. — Здесь Гай верно говорил, что без дисциплины армии нет. Надо собрать всех бойцов и предупредить, что невыполнение приказа будет теперь считаться следственной комиссией как измена пролетарскому делу, как предательство мировой революции. А за такое дело полагается расстрел.

Самсонов сел, в комнате застыла тишина.

— Нет больше желающих говорить? — спросил Гай. — Значит, большинство стоит за организацию полков и дивизии, за то, чтобы приказы выполнялись немедленно и беспрекословно. Я поддерживаю предложение следственной комиссии насчет мер при невыполнении приказов, пора нам военную дисциплину установить. Хватит одними уговорами заниматься, пора и власть употребить. Здесь говорилось о моих якобы личных целях. Организация боеспособной армии — не моя прихоть, а указание партии и Советской власти. Сейчас по всей стране идет формирование частей Красной Армии, наша задача — выполнить установки Советской власти. Нужно в ближайшие два дня одеть всех в военную форму — обмундирования у нас достаточно. Можете получить его у начальника вещевого склада.

Значит, договорились: за неисполнение приказа будем направлять виновного в следственную кбмиссию. Объявите всем, что революционную дисциплину не имеет права нарушать никто.

Гай помолчал, все смотрели на него внимательно.

— Завтра выступаем в шесть часов. Порядок движения такой: впереди пойдут Павловский, Петухов и Тоникс, старший в авангарде Павловский. Следом за авангардом идет батарея Кожмякова. Прикрывать отход будут отряды Андронова и Устинова, старшим назначаю Устинова. При выходе на железную дорогу отряду Павловского выслать разведку в обе стороны километров на пять. О результатах немедленно высылать донесение мне.

— Привал на обед когда будет? — спросил Петухов.

— Сделаем часовую остановку перед выходом на железную дорогу, если не обнаружим противника. Ну а если завяжется бой, обедать не придется, будем с ходу атаковать Майну. Если вопросов нет, на этом кончим. Воробьев и следственная комиссия остаются, остальные свободны.

Когда командиры отрядов вышли, Гай сказал:

— Надо нам активнее агитировать за создание батальонов и рот, убеждать командиров и бойцов, что это необходимо. Попросим у командования Первой армии военспецов из бывших офицеров и создадим штабы, иначе управлять частями не сможем.

— Штабы, безусловно, нужны, — сказал Лившиц, — но еще нужнее опытные партийцы, чтоб вели у нас политическую работу. Тем более что придет новое пополнение, многие необстрелянные. Надо объяснять бойцам, с кем и за что воюем, а то многие не понимают, почему нам приходится воевать с белочехами.

— Да, это верно. Следственной комиссии со всеми делами одной не управиться. Но вы молодцы — такую агитацию ведете! Из вас готовые комиссары будут. Вон Самсонов пойдет комиссаром полка, Панов тоже.

— А кто же будет у нас работать? — ревниво сказал Лившиц.

— Тебе тоже комиссарить придется, — засмеялся Гай. — А следственную комиссию превратим в революционный трибунал.

— Неужто на железной дороге не встретим своих? — сказал Воробьев, заворачивая цигарку. — Вряд ли они отошли далеко от Симбирска.

— Я сам об этом думаю, — ответил Гай. — Если не встретим, повернем на юго-запад, пойдем вдоль дороги в сторону Инзы. Нам бы найти исправный телеграф, чтобы связаться с частями Первой армии, уже легче будет. Хуже всего плавать вот так, в неизвестности. Но бойцам о своих тревогах ничего не говорите. Выйдем скоро — и весь ответ. Есть же где-то Советская власть и войска?  

Утром Гая разбудил Иванов:

— Товарищ Гай, вас тут Лившиц добивается.

Гай сел на кровати, тряхнул головой, сбрасывая сонную одурь. Что-то случилось, раз будят, нужно быть готовым ко всяким неожиданностям. Быстро оделся, сполоснул лицо под рукомойником, вышел из дому. На крыльце стоял Лившиц, нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу.

— Что такое? — спросил Гай, всматриваясь в лицо Лившица.

— Приходили от Петухова, сказали, что не могут найти Прохорова. Похоже, что сбежал с несколькими матросами.

— Надо задержать.

— Теперь ищи ветра в поле. Куда он подался — к нашим или к белым?

— Даже если к нашим, судить будем!

— Нужно поговорить с людьми, — предложил Лившиц. — Предупредить, что дезертирам пощады не будет.

— Ладно. Ты иди в отряд Прохорова, мы туда подъедем. Гай велел Иванову подавать машину. Вскоре подъехал

Гайдучек с бойцом охраны.

— Давай вдоль колонны езжай. Потом в отряд к матросам заедем. Рассчитывай с бензином до конца дня, сегодня езды много будет.

Машина, чадя сизым дымом, покатила по селу. Всюду уже копошились возле домов бойцы, ржали лошади, лениво переругивались ездовые, на дорогу стали выкатываться телеги обоза.

Возле домов, где с вечера расположился на ночевку отряд Прохорова, матросы о чем-то возбужденно говорили. Гай увидел Лившица, подошел к нему:

— Ну что, не объявился Прохоров?

— Не объявился и не объявится. Матросы говорят, что нет еще шести человек из отряда.

— А касса отрядная у кого хранилась?

— У Прохорова, я уже спрашивал.

— Так, значит, и деньги унес, сволочь... Весь отряд собрался?

— Все здесь.

Гай поднялся на сиденье, вскинул руку, требуя тишины. Говор стих.

— Товарищи матросы! Ваш командир оказался предателем. Так поступают только подлые трусы, бросающие своих товарищей в трудную минуту. Пусть падет на его голову проклятие трудового народа и наше презрение! Пусть он знает, что нигде не уйдет от сурового возмездия. Наши отцы и матери, братья и сестры ждут от нас героических подвигов ради торжества дела пролетариата. Мы не должны обмануть их горячих надежд на освобождение от гнета эксплуатации и капитала. Наша жизнь принадлежит революции, и мы докажем, что оправдаем надежды мирового пролетариата. Все вы добровольно вступили в отряд для борьбы с хищниками буржуазии. Командование Сенгилеевским сводным отрядом твердо уверено, что среди вас не найдется ни одного человека, который может опозорить звание бойца революционной армии. Все, как один, на борьбу с рабством и эксплуатацией!

— Давай нового командира выбирать! — выкрикнули из матросской толпы.

— Мы становимся регулярной частью Красной Армии, и командиров будет назначать теперь вышестоящее командование из числа надежных и проверенных товарищей. У вас командиром будет Киселев. Его знают в наших отрядах как храброго и твердого бойца, который прошел всю германскую войну. Приказываю подчиняться ему беспрекословно во всех случаях боевой жизни. Он придет к вам через полчаса. А пока выступайте рядом с отрядом Петухова. Идти только своим ходом, подводы обоза не загружать.

— Ты нам не указ! — крикнули из толпы. — И Киселев твой нам не нужен, мы своего командира выберем.

— Я вас не уговаривать пришел, а требовать выполнения приказа! — Гай всмотрелся в толпу, силясь определить, кто кричал.

— Плевали мы на твой приказ! — крикнул широкоскулый матрос с кустистыми бровями, не таясь, он добавил: — Много вас тут, соловьев, чирикает, всех не переслушаешь.

— Я вас предупреждаю, что, если кто не выполнит приказа Киселева, будет расстрелян!

— Мы твоего Киселева сначала на тот свет отправим, — матрос махнул рукой, качнулся, и Гай понял, что тот пьян.

— А ну иди сюда, я на тебя погляжу поближе, какой ты храбрый, — сказал Гай, расстегивая кобуру маузера.

Матрос было дернулся вперед, но его удержали, из толпы примирительно сказали:

— Давай твоего Киселева, поглядим, что за птица. Гай сошел с сиденья, подозвал Лившица:

— Ты здесь побудь еще с матросами, пока Киселев придет.

— Ладно, не беспокойся.

Гай поехал к западной окраине села, где уже вытягивались по дороге отряды и обоз. Бегство Прохорова — факт позорный, но нет худа без добра — одним ненадежным командиром меньше. Киселев — твердый человек, с характером, он и дисциплину подтянет, и воевать будет несравненно лучше Прохорова. И пусть Лившиц ему поможет, поговорит еще с матросами. Или Самсонов — этот тоже умеет с народом говорить. Слава богу, что жизнь сама распорядилась с Прохоровым. Рано или поздно он попал бы в следственную комиссию, но неизвестно, как бы повел себя в этом случае его отряд. Могло повториться то, что было под Симбирском, когда матросский отряд отказался подчиняться бугульминскому командованию.

На окраине села Гай увидел Павловского в кругу бойцов. Когда Гай подъехал к ним, Павловский сказал:

— Вот бойцы тут рассуждают — нужна ли революционной армии единая форма. Им не хочется бросать гражданскую одежду. Что вы скажете на это, товарищ Гай?

— Я скажу, что военная форма удобнее, чем гражданская одежда. Да и пообтрепались вы изрядно, поглядите на себя. Где взять новую гражданскую одежду? У наших снабженцев много обмундирования. И потом, военная часть должна выглядеть по-военному, это на противника производит большое впечатление. Так что не жалейте свои рубахи и пиджаки, гимнастерка сейчас вам нужнее. А кончится война — сами для себя наделаем много одежды, голова об этом пусть у вас не болит.

Гай отозвал Павловского к машине:

— Держи с Тониксом постоянную связь. Выйдешь на железную дорогу, пошли один отряд вперед километра на четыре, а сам оседлай дорогу, выставь заслоны в обе стороны. Разыщи, где есть телеграфная связь на дороге, я туда сразу приеду.

— Мне в первую очередь пушки понадобятся, если встречу противника.

Павловский выжидательно смотрел на Гая, тот кивнул:

— Пришлю четыре орудия с Кожмяковым... Ну счастливо тебе идти.

Гай сел в машину, сказал Гайдучеку ехать обратно, на другую окраину села.

Навстречу потянулись колонны людей, скрипучие телеги обоза. Гай молча вглядывался в лица, стараясь уловить настроение бойцов. Лица были хмурыми, но спокойными. Доехав до батареи Кожмякова, Гай подозвал командира:

— Иди ближе к голове колонны. Услышишь стрельбу впереди — поезжай с четырьмя орудиями к Павловскому. Если услышишь сзади — посылай три орудия туда, не дожидаясь приказаний. Ясно?

— Ясно, — сказал медлительный Кожмяков, глядя печальными глазами на Гая.

Медлительность, даже меланхоличность Кожмякова была обманчивой, в бою он действовал решительно и скоро. Гай не раз имел случай в этом убедиться. Особенно азартен он был в артиллерийских дуэлях, выдвигаясь на наблюдательный пункт далеко вперед, чтобы было видно батарею противника. И кричал в телефонную трубку:

— Мажете, поганцы, мимо проносит! Давай два вправо и беглым три снаряда. Веселей там поворачивайтесь!

Кожмяков отошел к орудиям и зашагал рядом с первой пушкой, понурив голову. Гай посмотрел, усмехаясь, ему вслед и велел Гайдучеку ехать дальше. Мимо опять потянулись размеренно идущие колонны, покатились подводы. Возле госпитальных подвод Гай остановил машину.

— Где доктор Николаев? — спросил он у миловидной сестры в белой косынке.

— Вон на той подводе едет, — девушка махнула назад рукой. С подводы уже сходил Николаев, пошел навстречу.

— Ну что, доктор, надумал что-нибудь? — сказал требовательно Гай.

— Да вроде надумал. — Николаев, ухмыляясь, пошел рядом, глядя под ноги на пыльную дорогу. — Вы так жмете, что долго раздумывать некогда. Я иду начальником против своей воли, подчиняясь вашему нажиму. Лечить людей — это пожалуйста, а командовать — не моя стихия.

— Тогда считаем, что вы уже начальник санчасти. Где Дворкин?

— Здесь он. Дворкин! — крикнул Николаев и помахал призывно рукой.

— Я назначаю доктора Николаева начальником санчасти, — сказал Гай подошедшему Дворкину. — Вы будете у него заместителем.

— Вот и слава богу! — радостно воскликнул Дворкин. — Давно пора было, я сколько говорил Борису Николаевичу.

— Сколько у вас раненых? — спросил у Дворкина Гай.

— Тридцать два.

— Сделайте все, чтобы им ехать было не так тяжко, — сказал Гай Николаеву, направляясь к подводам с ранеными.

На первой госпитальной подводе лежал простреленный навылет в грудь пожилой боец. Гай подошел к нему, но Николаев сказал сзади:

— Говорить с ним не надо, ему хуже будет, закашляется.

Гай пошел ко второй подводе, там лежал боец с забинтованными головой и плечом из отряда Устинова. Гай знал его в лицо, но фамилии не помнил.

— Потерпи еще немного, браток, — сказал Гай бойцу. — Завтра-послезавтра выйдем к своим, положим в госпиталь.

— Да я ничего, — сказал боец. — Вон на той подводе хуже, — он показал рукой на едущую следом подводу.

Там лежал раненный в живот пулеметчик Бажанов, тоже из устиновского отряда. Видно, дела у него были плохи, лицо заострилось, губы запеклись от жара, он монотонно стонал, закрыв глаза.

Гай оглянулся на Николаева. Тот покачал головой: безнадежен. Гай обошел остальные подводы, подбадривая раненых, сказал Николаеву:

— Если будут еще раненые, скажите Сушко насчет подвод. Чтоб у вас на подводах просторно было, не навалом лежали. Не будет лишних подвод, барахло бросим.

Гай сел в машину, поехали дальше. Вскоре его остановил Анфимов.

— У меня три неисправных пулемета, что с ними делать?

— Погрузи на подводу и отправь к Жданкину. Там мастера есть, оружейники. — Гай посмотрел на озабоченного Анфимова, спросил: — Настроение у бойцов, как?

— Нормальное... Спрашивают, когда к своим выйдем.

— Кто бы мне это сказал... Думаю, на железной дороге найдем связь, выясним, где наши. А бойцам скажи, что через два-три дня должны соединиться. Но повоевать, скажи, придется вскорости.

На окраине села остался только отряд Петухова. Гай вышел из машины, разыскал Петухова.

— Киселев уже у матросов?

— Да, вступил в должность... Трудный орешек ему достался.

— На войне легких не бывает. Тебе что, легко?

— Какой там черт! Вон мои голос подают: почему остались в прикрытии без пушек?

— Скажи: надо будет, пришлют. Пушки и в другом месте понадобиться могут. Обороняться не то что наступать, это-то они понимают? — Гай досадливо качнул головой: — Эх, когда мы митинговать кончим!

— Докуда мы тут стоять должны?

— Постоишь часа два, если никого не будет. Ну а если кто подойдет, держи еще часа два, не меньше. Надо, чтобы обоз подальше ушел.

Гайдучек развернул машину и покатил по пустынной улице. Изредка из дворов выходили жители, провожали машину взглядом. Гай не смотрел на них — было неловко, что отдают село в руки белых. Это было, пожалуй, самым тяжким чувством в их походе. Да еще постоянная тревога — не обложат ли со всех сторон. Насколько лучше — хоть и тяжелее — наступать, занимать все новые и новые села, как это было в их июльское наступление вдоль Волги, когда шли в сторону Сызрани.

Да, тревога сверлит мозг уже шестые сутки — с того дня, как пришло известие о падении Симбирска. И самое неприятное — неизвестность, неведение того, где находятся главные силы белых и где расположены наши войска. Идем, можно сказать, вслепую, тычем пальцем разведки в настороженно-молчаливое пространство: наткнемся на кого или нет? И карта, на которую глядишь каждый день, полна загадок, везде чудится притаившийся враг. Кто их ожидает возле железной дороги? Свои или чужие?

Эти шесть суток — самый серьезный экзамен в его жизни до сих пор.

Поравнялись с отрядом Устинова. Бойцы шли молча, только кое-где звучал говорок. Была в этом молчании усталость прошедших дней, тревога перед неизвестностью, сосредоточенность солдатской работы — идти весь день с оружием в руках и знать, что так будет и сегодня, и завтра, и послезавтра. Что эта ходьба может прерваться одним — боем с неприятелем, из которого не всем удастся выйти живыми и невредимыми. Гай смотрел на нестройные ряды походной колонны, и в сердце росла тревога за этих усталых людей, за судьбу всего разросшегося сводного отряда. Пятый день петляем по лесам и полям, и никакого просвета, никакой ясности — сколько еще идти, кто встретится в следующий час этого затянувшегося марша.

За околицей Гая поджидал Лившиц. Поднял руку, сел в машину, наклонился сзади к Гаю:

— Кого ожидаешь встретить на железной дороге?

— Спроси что-нибудь полегче... Ожидать надо худшее, чтоб не застало врасплох. Поэтому я вперед послал проверенных людей. Павловский и Тоникс не робкого десятка. И отряд Павловского обстрелян.

— Раненые истомились ехать.

— Знаю. Может, найдем на станции дрезины, пошлем людей в дальнюю разведку в сторону Инзы, где-то же должны быть наши.

— А если ушли за Инзу?

— Куда бы ни ушли, будем пробиваться. У тебя что, другое мнение?

— С чего ты взял? Я спрашиваю, чтобы знать, к чему готовиться, к чему людей звать.

— Это другое дело... Ты сам верь и другим говори, что непременно к своим выйдем. Только бы в окружение не попасть — с обозом прорываться тяжко.

Лившиц попросил ссадить его возле госпитальных подвод:

— Потолкую с ранеными.

— Это ты правильно решил. Почаще к ним заглядывай.

Только тронулись, сзади из-за села донеслись выстрелы, потом зачастила пулеметная дробь.

— Давай туда, — Гай махнул рукой в ту сторону, откуда слышались выстрелы.

На окраине села поставили машину под деревья, дальше Гай с Ивановым двинулись пешком, потом перебежками. Добежали до строчившего пулемета. Петухов стоял рядом с пулеметом на коленях и смотрел в сторону приближающихся частыми перебежками белогвардейцев.

— Сколько их там?

Петухов глянул на Гая через плечо, ответил:

— Сотни две наберется. Шрапнелью бы их шарахнуть!

— Кожмяков на выстрелы пошлет три орудия, скоро приедут.

Слева заработал еще один пулемет. Белогвардейцы залегли, потом ползком двинулись вперед.

— Передай по цепи — приготовить гранаты, — скомандовал Гай, Петухов прокричал команду.

Стрельба разгоралась все сильнее, впереди возникла фигура офицера, он что-то прокричал, белые поднялись и кинулись в атаку.

— Беглым огнем! — закричал Петухов.

Зарокотали пулеметы, зачастили винтовочные выстрелы, атакующие стали падать, но цепь быстро набегала. Перед бегущими вспыхнули резкие разрывы гранат, цепь словно споткнулась, замедлилась и вдруг бросилась назад.

— Давай им, жарь вовсю! — азартно закричал Петухов пулеметчику. Тот, припав к пулемету, водил стволом влево-вправо, закусив губу. Вскоре стрельба стихла, вдалеке виднелись перебегающие фигурки людей, потом и они исчезли. Но минут через двадцать опять засновали люди, постепенно подтягиваясь ближе, — было ясно, что белые готовят еще одну атаку.

Прибежал ординарец, лег рядом:

— Орудия прибыли, вон устанавливают.

Гай оглянулся — на окраине села прислуга разворачивала орудия, лошадей отводили за дома.

— Беги туда, скажи, чтоб приготовились стрелять шрапнелью, — обратился Гай к Иванову, тот, пригнувшись, побежал к орудиям.

— Поленились окопаться хоть немного, — сказал Гай Петухову. — Вот и будут ненужные потери.

— Думал, не пойдут в атаку, — оправдывался Петухов. — Постреляют и отойдут.

— Они тебе сейчас отойдут, держись только, — укоряюще сказал Гай. — Если подойдут ближе, пойдем врукопашную, передай по цепи.

Петухов послал двух бойцов влево и вправо с приказанием, потом поднялся во весь рост и стал оглядывать в бинокль позиции.

— Подтянули еще людей, — сказал он с досадой. — Видно, решили всерьез нас вышибить.

— Сколько у тебя пулеметов?

— Четыре. Все стоят здесь, — Петухов повел рукой влево и вправо.

Гай взял бинокль у Петухова, стал глядеть перед собой. Цепи уже подошли вперед, взяв винтовки наперевес. Но едва они стали подниматься из лощины, сзади рявкнули орудия, и над головами атакующих возникли серые дымы шрапнели. Раздались пулеметные очереди, и опять в цепи стали падать люди.

Но на этот раз атакующие не добежали до прежнего места, залегли, потом стали отползать назад под клубами дыма шрапнельных разрывов.

— Скажи спасибо артиллеристам, — сказал Гай. — Без них тебе бы тут задали перцу.

Обрадованный Петухов молча кивал головой. Гай усмешливо посмотрел на него, потом сказал:

— Вряд ли они еще раз полезут. Подождем часок, будем сниматься.

Через час отряд Петухова оставил позиции и прошел походной колонной через село. Гай поехал вперед на машине. Солнце уже пекло вовсю, высоко над степью носились стрижи, медленно плыли по небу величавые белые облака. Гай рассеянно смотрел по сторонам, прикидывая, где примерно находится сейчас отряд Павловского с эскадроном Тоникса. На пригорке велел Гайдучеку остановиться и выключить мотор, вслушался в жаркую тишину погожего летнего дня — перестрелки не было слышно ни впереди, ни сзади. Справа по горизонту синел лес, Гай некоторое время смотрел в бинокль, пространство перед лесом было безлюдно.

Жаркий день давал себя знать — бойцы шли медленнее, чем утром, растянувшись длинными колоннами, у подвод с питьевой водой — кучки народа. Гай тоже остановился у одной из подвод, все напились еще холодной колодезной воды, поехали дальше. Воздух по горизонту уже струился маревом, над дорогой висела пелена пыли.

Догнав подводы с ранеными, Гай подозвал Николаева:

— Пусть ездовые тенты соорудят над тяжелоранеными. Привяжут палки в углах и простыни натянут, все не так жарко ехать.

— Это идея, как сами недодумались!

— Пошлите Дворкина с сестрой к Петухову, там раненые есть. Вечером подводы для них выделим.

— Хорошо.

Гай доехал до отряда Андронова, приказал выделить в боковое охранение еще по двадцать человек — пусть идут параллельно дороге километрах в двух, в пределах видимости, и если будет нападение, во что бы то ни стало задержать продвижение белых до подхода основных сил. Предупредил Анфимова, что его отряд будет резервным в случае нападения с фланга — как услышат стрельбу, тотчас же, не дожидаясь команды, идти на помощь боковому охранению. Предупредил о том же Кожмякова: если услышит орудийную стрельбу, тотчас направлять туда два орудия.

И все-таки, скорее всего, главное произойдет на железной дороге. Если столкнемся с белыми, попробуем сбить их с позиций, занять станцию, выяснить по телеграфу обстановку. Если в Симбирске белые, они должны — по логике вещей — идти вдоль дороги на Инзу, пока не встретят сопротивления. Как далеко они продвинулись по железной дороге? Есть ли они на станции Майна, куда он приказал идти Павловскому и Тониксу? Тревога не давала покоя, и Гай вдруг решил сам пойти с Тониксом до Майны, чтобы выяснить наконец, кто же там находится. Через полчаса они нагнали его эскадрон.

Гай попросил лошадей себе и ординарцу, подъехал к Тониксу.

— Давай пойдем рысью до Майны. Вышли вперед дозор, пусть идет на виду.

Подождали, пока дозор отойдет подальше, и тоже перешли на рысь. Из-под копыт взметывалась густая пыль, оставляя за эскадроном длинный шлейф. Вскоре показался небольшой лесок, дозор скрылся в нем, было тихо. Вошел в лес и эскадрон, потянулись березы и осины, пыли стало меньше. Минут через пять лес кончился, выбрались на небольшой взгорок и увидели на горизонте столбы вдоль железной дороги, коробки станционных построек. Гай смотрел в бинокль, станция была пустынной, не было видно ни паровозов, ни вагонов. Опять пошли рысью вслед дозору. Тоникс крутил головой, оглядывая фланги, но везде было пусто и тихо.

Вскоре дозор скрылся за станционными строениями, по-прежнему было тихо.

— Неужто никого нет? — с надеждой спросил Тоникс.

— Через пять минут выясним, — с недоверием к этой тишине сказал Гай.

На станции было тихо и пусто, в станционном доме никого не было. Гай спешился, прошелся по перрону, заглянул в окно телеграфной комнаты.

— Тоникс! — крикнул он командиру эскадрона. — Пошли людей в поселок, пусть разыщут телеграфиста и приведут сюда. Заодно и начальника станции пусть прихватят.

Гай пошел вдоль путей, вглядываясь в уходящие к горизонту рельсы. Не дошли сюда белые? Или прошли эшелонами в сторону Инзы, и теперь мы в тылу у них? В конце станционных путей стояли две платформы, изрешеченные осколками. Кто их бросил здесь — наши или белые? В какой переделке они побывали? Гай повернулся и пошел к станции — там уже стояла на перроне кучка людей, среди них — Тоникс, о чем-то расспрашивающий коренастого человека в серой жилетке.

— Есть здесь начальник станции? — спросил Гай, подойдя к группе.

— Я начальник, — отозвался мужчина в серой жилетке.

— Когда здесь были войска?

— Вчера проходила одна часть, вагонов десять и бронеплощадка. Вон оставили две платформы побитых.

— Что это была за часть?

— По телеграфу говорили, назвались шестым Мценским полком.

— Наши, — обрадованно сказал Гай и обернулся к ординарцу: — Быстро за машиной, пусть Гайдучек прямо к станции подъезжает. И Воробьева с собой захватит.

Вскоре приехал Воробьев, сели в машину и покатили в сторону Инзы, к соседней станции Чуфарово. Станция тоже была пуста и безлюдна. Подъехали к вокзалу, разыскали начальника станции.

— Где отряд, который был вчера?

— Они сразу поехали к Инзе, без остановки.

— Телеграф работает?

— Да.

Молодой телеграфист с прыщавым лицом испуганно смотрел на вошедших.

— Связь с соседней станцией есть?

— Есть.

— Давай по линии такую телеграмму, — Гай подошел к столу, оперся рукой, нависая над телеграфистом: — Командиру шестого Мценского полка. Мы прибыли с Сенгилеевского фронта, соединясь по дороге со Ставропольским отрядом Павловского. У нас очень большие силы. Именем революции прошу вас немедленно вернуться обратно всем составом на станцию Майна для совместного наступления на Симбирск. Командующий Гай.

— Могут не поверить нам, — сказал задумчиво Воробьев. — Скажут — откуда такие взялись.

— Добавь к телеграмме, — сказал Гай телеграфисту: — Обо мне можете справиться у Пугачевского, который командовал нашей группой войск.

Просидели час на станции, но ответа не получили. Вернулись на станцию Майна. Гай вызвал Тоникса:

— Пошли две группы в ближайшие села, пусть поищут, где есть связь с Инзой. Как только найдут, доложите мне.

Гай приказал Павловскому переходить железную дорогу и двигаться на север до села Аксакове, там располагаться на ночевку.

Пришел ординарец, сказал, что комендант штаба Сушко нашел дом для штаба, ждет Гая там. Гай вызвал Воробьева, расстелил на столе карту и стал намечать направления действий разведки на завтра. Было решено выслать конную и пешую разведку в сторону Симбирска — на Тагай, Кочетовку, Выры, Ельшанку.

— Ну а теперь — ужинать и спать. Завтра будем искать связь с Первой армией.

Утром позавтракали, Гай поговорил с Воробьевым о передвижении отрядов. Решено было расположиться тремя группами в селах Аксакове — Жеребятниково, Командак — Карцовка — Майна и Березовка — Сосновка. Штаб с отрядом охраны будет находиться на станции Чуфарово. Накануне из эскадрона Тоникса пришло донесение, что в селе Анненково есть телеграф, имеющий связь с Инзой. В машину сели Гай, ординарцы Иванов и Титаев, тронулись в Анненково. Через час были около телеграфа, который помещался в двухэтажном кирпичном доме. Попросили телеграфиста связаться с Инзой и разыскать штаб Первой армии. Тот долго стучал ключом, слушал ответы, но связи со штабом не было. Наконец, когда Гай уже отчаялся что-либо узнать, телеграфист сказал, что на проводе штаб Первой армии. Гай радостно вскочил, быстро подошел к аппарату.

— Передавай. Я командующий Сенгилеевским и Ставропольским отрядами, частью Симбирской группы войск Пугачевского. Желаю знать положение дел и местонахождение Пугачевского, ибо пятый день совершенно изолирован. Продвинулся сюда с боем.

Аппарат некоторое время молчал, словно на том конце провода были в растерянности, потом пришел вопрос:

— С какой станции вы говорите?

— Из села Анненково, близ станции Майна.

— Хорошо, — читал ответ телеграфист. — Спрашиваем для проверки. Как фамилия начальника Сенгилеевской группы, который командовал до вас?

— Отвечай: Сенгилеевским фронтом командовали Мельников, Афанасьев, после них командую я. Фамилия моя Гай.

— У аппарата Куйбышев, — телеграфист быстро глянул на радостно встрепенувшегося Гая. — Назовите фамилию вашего политического комиссара с помощью шифра, присланного вам начальником штаба Пугачевского.

— Какой там еще шифр? — воскликнул Гай. — Передавай: Дорогой товарищ Куйбышев, это я, Гай. Говори свободно и не беспокойся! Лившиц у меня, а также Самсонов, Панов, — Гай хотел назвать еще несколько самарских работников, которых знал Куйбышев, но тут застучал аппарат, телеграфист потянул ленту:

— Говорит Тухачевский. Скажите, удерживают ли чехословаки Симбирск и сколько у вас штыков и орудий сейчас.

— Не знаю, с кем я говорю, — вспылил Гай, — с товарищем Куйбышевым или с Тухачевским?

— Сейчас говорит Тухачевский. Куйбышев находится тут же.

— Где Пугачевский, мой непосредственный начальник?

— Никто этого не знает. Наш штаб Первой армии продолжает оставаться в Инзе. Все время беспокоились о вашей судьбе, так как знали, что вы двигаетесь к дороге Горюшки — Симбирск, но по взятии Симбирска белочехами потеряли с вами связь и не могли ее восстановить. Приветствую ваш героический прорыв. По-видимому, наши части все время принимают вас за чехословаков. Жду ответа.

— Передавай, — радостно сказал Гай. — Дорогие товарищи! Получив приказ Пугачевского отодвинуть фронт, я приступил к исполнению, занял Сенгилей, фронтом по прямой линии к Ставрополю и Самаре, но вдруг от частных лиц стало известно, что Симбирск взят чехословаками. Учтя положение, я оставался в Сенгилее до последнего момента. Присоединил и весь отряд Павловского, который оперировал на левом берегу Волги. Общими силами прорвали цепь неприятеля, который окружил нас с четырех сторон, и удачным маневром, зигзагами, мы вышли сюда, то есть в тыл неприятеля. Здесь я узнал, что на Инзу еще вчера отошли наши войска, кажется, шестой Мценский полк. Я дал телеграмму этим частям немедленно вернуться обратно и соединиться со мной, чтобы наступать на Симбирск. Наши силы: полторы тысячи штыков, двенадцать орудий, около ста пулеметов. С собой я везу раненых. Хотелось бы узнать ваше мнение.

— Тут не может быть двух мнений, — ответил Тухачевский. — Немедленно вышлите на станцию Вешкайма надежных людей для связи и ждите дополнительных приказаний. Оставьте у телеграфа человека, который каждую минуту мог бы вызвать вас. Обнимаю вас как героя. Привет всем вашим товарищам. Тухачевский.

— Ну хорошо, — облегченно сказал Гай, счастливо глядя на Иванова и Титаева. — Ты, Титаев, оставайся здесь, мы пришлем конных связных. Поехали в Майну!

Дорога в Майну показалась куда короче, чем утром. В ушах стоял высокий голос телеграфиста, передающего слова Куйбышева и Тухачевского. А главное, спало с души гнетущее ожидание опасности, ожидание, не покидавшее его с той минуты, как стало известно о падении Симбирска. Теперь все ясно: позади, в направлении Инзы, части Первой армии, впереди и справа — белочехи. Нужно выстраивать отряды фронтом на восток и юго-восток, ожидая подхода частей Первой армии. Как же хороша ясность, определенность!

У штабного дома стояли Лившиц и Воробьев — нетерпеливо ждали возвращения Гая. Гай легко выскочил из машины, летящим шагом подошел к стоявшим и, похлопывая торжествующе по плечу Лившица, сказал:

— Говорил только что с Куйбышевым и Тухачевским, очень рады нашему появлению. Поздравляют с удачным походом. Победа, друзья, победа!

Гай весело засмеялся, не в силах удержать ликование, толкнул в плечо и Воробьева:

— Вышли-таки к своим! Давайте сейчас все в отряды — сообщить бойцам о разговоре с Куйбышевым и Тухачевским, подбодрить народ. Я поеду в Аксакове, через два часа вернусь, соберемся вечером на совещание. — Зовите командиров отрядов на восемь часов в Чуфарово. Штаб пусть сейчас переезжает туда. Гайдучек, заводи, едем в Аксакове!

В Аксакове собрали отряды на митинг. Гай, стоя в машине, обратился к бойцам:

— Дорогие товарищи! Пять дней мы шли через территорию, захваченную врагом, пробиваясь через белочешские заслоны, оставляя в земле наших лучших товарищей. Их кровь не пропала даром, она отдана победе пролетарских войск над буржуями. Сегодня я говорил по телеграфу с товарищами Куйбышевым и Тухачевским. Они горячо поздравляют вас с окончанием трудного похода и надеются на ваши новые победы в борьбе с белой армией. Товарищи Куйбышев и Тухачевский верят, что вы покроете себя неувядаемой славой, как и положено настоящим борцам за народное счастье. Вперед на борьбу с ненавистными слугами капитала!

Из Аксакове Гай поехал на митинг в Жеребятниково, а оттуда, как и обещал Лившицу и Воробьеву, через два часа вернулся в Майну. Возле вокзала стояла кучка людей, Гай увидел Лившица, Панова, Самсонова, штабных ординарцев.

— Товарищ Гай, по телеграфу сообщили, что с соседней станции от Инзы идет бронепоезд.

Через десять минут вдалеке показался черный приземистый паровоз с султаном дыма; погромыхивая на стрелках, бронепоезд подкатил к вокзалу и остановился. По ступенькам вагона на перрон сошел массивный, с крупной головой Куйбышев, красивое его лицо расплылось в улыбке, затем спустился подобранный, сдержанный и точный в движениях двадцатипятилетний Тухачевский. Гай бросился им навстречу. Куйбышев обнял и расцеловал его, хлопая по плечу, говорил:

— Мы ждем врага, собираемся биться, а, оказывается, это свои. Ну молодцы, ну герои!

Он весело рассмеялся, обнял Лившица, потом Самсонова и Панова. Тухачевский тоже обнял Гая:

— Вы действительно герои, честь вам и хвала! Мы считали вас погибшими, а вы живы-здоровы, да еще какими стали обстрелянными бойцами. А вы умелый командир, товарищ Гай, — вывести такую махину из глубокого тыла белых мало кому по плечу. Пойдемте, расскажете о том, как действовали, а потом поговорим о планах на будущее. Есть тут у нас одно предложение с товарищем Куйбышевым, обсудим его.

Гай, Лившиц, Воробьев, Панов, Самсонов зашли в штабной вагон бронепоезда, сели за стол. Гай стал рассказывать о событиях, начиная с налета белых на Сенгилей 21 июля, сказал о выбранной тактике отхода, Тухачевский тут же похвалил: «Молодцы, правильно придумали!» Подробно рассказал о совещании в Кармалинском, о попытке покончить с партизанщиной и перейти к формированию регулярных частей.

— Мы вам тут поможем! — твердо сказал Тухачевский. — Вот приказ, — он положил ладонь на пакет из светло-синей бумаги, — здесь говорится о том, что на базе всех отрядов нужно сформировать дивизию. Назовем ее Симбирской дивизией. Командиром дивизии назначаю товарища Гая.

Гай рассказал о численном составе и командирах отдельных отрядов, выделил Павловского и Воробьева как самых опытных и умелых, рассказал о следственной комиссии и ее работниках.

— Договоримся вот о чем, — сказал Тухачевский. — Из всех отрядов нужно создать два полка. Командирами назначим Павловского и Воробьева. Командовать батальонами будут командиры нынешних отрядов, и по их представлению командир дивизии утвердит командиров рот.

— А как быть с комиссарами? Нам нужны опытные партийцы.

— Они у вас уже есть, — веско сказал Куйбышев. — Комиссаром дивизии утверждаю Лившица, комиссарами полков будут Самсонов и Панов. Смелее выдвигайте своих! У вас несколько коммунистических отрядов, народ грамотный и бывалый.

— Нам нужен юридически грамотный партиец для работы в трибунале.

— Поможем, пришлем толкового и твердого человека. Как у вас с дисциплиной?

— Пока не совсем хорошо, товарищ Куйбышев, — сказал Лившиц. — Есть еще случаи мародерства, невыполнения приказов.

— С трусами нужно поступать беспощадно, вплоть до расстрела, — сказал Куйбышев. — Если станем нянчиться, развалим армию. Мы будем вас контролировать — как укрепляется дисциплина в вашей дивизии.

— Еще дивизии нет, а вы уже говорите «в вашей дивизии», — заметил Гай.

— Дивизия уже есть, причем обстрелянная и боевая, — решительно возразил Куйбышев.

Заговорил Тухачевский:

— Сегодня же прочитайте мой приказ во всех отрядах о формировании полков, батальонов и рот. Мы вам поможем с пополнением. Будем давать уже сформированные части, полностью укомплектованные. Усилим вас и начнем наступление на Симбирск.

— Да мы об этом сами думали, — оживился Гай. — У нас кавалерии только один эскадрон, хорошо бы сформировать кавалерийский полк. А поскольку наступать будем вдоль железной дороги, следовало бы иметь бронепоезд.

— Вот скажи ему о пополнениях, сразу аппетит разыгрывается, — засмеялся Тухачевский. — Наступление мы еще специально обговорим. А пока главное — сформировать боеспособную и четко организованную дивизию.

— Хорошо, — сказал Гай и, улыбнувшись, добавил: — Если бы вы знали, как хорошо, когда есть кому подчиняться. А то все решения висели на мне последние пять дней. Сам себе командующий.

— Ну чем-чем, а приказами мы вас обеспечим, — тоже улыбнулся Тухачевский. — Хотя я вас понимаю — действовать в такой обстановке очень тяжко.

— Мы сначала и не говорили бойцам, что окружены. Но долго солдата не обманешь — догадались, что кругом враг, тем более что начались бои.

— Бойцы у вас молодцы, дрались хорошо. И дивизия железная будет. Сразу же создавайте штаб дивизии, мы вам дадим несколько спецов из офицеров. Требуйте от командиров ежедневных донесений о происшедшем за день и об обстановке. И сами давайте в штаб армии ежедневную сводку. Четкость связи и управления — главное условие успеха.

— Эти же слова я своим командирам говорил, — засмеялся Гай. — Теперь у меня будет такая мощная поддержка, как командарм Тухачевский.

— Начальником штаба дивизии будет Вилумсон, у него опыта хватает, — сказал Тухачевский.

— Не стесняйтесь обращаться в штаб когда угодно, — сказал Куйбышев. — Чем можем — поможем.

— Да я не из стеснительных, — улыбнулся Гай. — Буду обращаться, еще надоем.

— Связь будем держать пока телеграфную. А когда штаб армии подойдет поближе, посылайте связных. — Тухачевский поднялся из-за стола, встали и все остальные. — Завтра к шестнадцати часам приезжайте с комиссаром в штаб армии, дадим вам людей для штаба и для политработы. Обмундирования и оружия хватает, или есть нужда?

— С этим у нас полный порядок, везем запас в обозе. Прошу только некоторых тяжелораненых забрать в армейский госпиталь.

— Отправляйте хоть сегодня. Вопросы есть? — Тухачевский оглядел стоящих. — Ну тогда до завтра.

Гай с командирами вышел из вагона, пошли к станции.

— Ну что ж, теперь мы не сироты, — радостно засмеялся Гай. — Есть кому за нами приглядеть и, если надо, потребовать.

— Да, с таким командиром и комиссаром воевать веселей, — одобрительно сказал Лившиц.

— Посылай связных в отряды, пусть командиры съезжаются к шести часам, — обратился Гай к Воробьеву. — Ты пока побудь в штабе до прихода Вилумсона. — Он повернулся к Павловскому: — А ты срочно пришли Вилумсона в штаб. Ну что, поехали в Чуфарово.

Гай, Лившиц, Самсонов и Панов поехали в машине вдоль железной дороги.

Приехав в Чуфарово, Гай расположился пока в комнате начальника станции. Велел передать по телеграфу в штаб армии, что командование и штаб дивизии с сегодняшнего дня находятся в Чуфарове. Стали прикидывать, какие отряды в какой полк определять, чтобы полки были примерно равными по количеству штыков и пулеметов. Просидели час, определили составы. Гай приказал интенданту сегодня же обмундировать батальоны первого полка в одинаковую форму. Тот с частью походного склада поехал тотчас же по указанным отрядам.

В комнату вошел Воробьев, доложил, что все командиры будут на совещании в срок.

— Сушко, подлец, опять вымогательством занялся, — гневно сказал Воробьев. — Приходили ко мне два бойца, сказали, что Сушко получил взятку с жителей Чуфарово, чтоб не определял в их дома на постой. Я проверил — все подтвердилось.

— Расстрелять мерзавца! — жестко сказал Гай. — И объявить по отрядам, какая будет кара за вымогательство у населения.

— Правильное решение! — Лившиц встал из-за стола, заходил по комнате. — Я ему дважды говорил, чтобы бросил свои замашки, и, как видно, проку нет.

— Распорядись, чтобы Сушко немедленно передали следственной комиссии, а им скажи наше мнение.

Гай посидел некоторое время молча, думая о только что принятом решении. О грабежах и вымогательстве не раз говорилось на митингах, предупреждали, что будут беспощадно карать тех, кто отступал от революционной дисциплины. И вот от слов нужно переходить к делу. Мелькнула жалость к Сушко, в общем расторопном коменданте штаба, но тут же пришла мысль о тех, кто стал жертвой его вымогательства: что они будут думать о революционной армии? Уговорами, выходит, не обойтись... И если хочешь добиться твердой дисциплины, надо быть беспощадным к тем, кто ее нарушает. Жалость к таким, как Сушко, обернется бедой в трудную минуту. И все-таки в душе саднило сожаление о случившемся, досада на то, что приходится прибегать к таким крутым мерам.

Приехал Вилумсон, поговорили о работе штаба, о структуре и функциях отделов.

К шести часам съехались все командиры отрядов, задымили табаком.

Гай встал, оглядел сидящих:

— Сегодня совещание короткое, вопрос один: как выполнить приказ командующего Первой армией о сформировании дивизии.

Гай зачитал приказ Тухачевского и сказал:

— С сегодняшнего дня мы уже не Сенгилеевско-Ставропольский объединенный отряд, а Симбирская дивизия. Мы теперь регулярное соединение Красной Армии и подчиняемся установленным в ней порядкам. Из отрядов образованы два полка. — Гай зачитал списки отрядов, вошедших в первый и второй полки. — Отныне приказы командиров не обсуждаются, самостийные митинги запрещаются. Комиссарам полков и командирам батальонов обо всем подробно рассказать бойцам. В ближайшие два дня всем бойцам и командирам получить на складе военное обмундирование. Какие будут вопросы?

— А что делать с гражданской одеждой? — спросил Устинов.

— Сдать пока на склад, потом подумаем, куда ее деть. Скорее всего, раздарим населению.

— И все-таки зря назначили командиров батальонов, — упрямо сказал Устинов, разгоняя перед собой табачный дым. — Надо было бы выбрать их на собрании батальонов. Кто лучше бойцов может знать своих командиров?

— Ты уже говорил об этом в Кармалинском, слыхали твои доводы, — резко сказал Гай. — Мы теперь часть армии, порядки в которой не обсуждаются.

— Теперь и мнения своего не выскажи, так, что ли? — взорвался Устинов.

— Если мнение твое будет расходиться с приказом, то лучше помолчать.

— Но совет должен какой-то быть, ведь и приказы нужно выполнять с умом, подумавши, а не с бухты-барахты, — поддержал Устинова рассудительный Кожмяков. — Недаром говорят, что ум хорошо, а два лучше.

— Совет будет в штабе, — сказал Гай, остывая от стычки с Устиновым. — Будем собираться и решать, как лучше выполнить приказ, и чтобы приказы были ясные как божий день.

— Нужна хорошая связь с частями и штабом, — сказал Павловский. — Просите штаб армии выделить связистов) с полевыми телефонами. На одних конных связных не; выедешь.

— Это дельная мысль, Вилумсон доложит в штаб армии. Еще что?

Все сидели молча, свыкаясь с тем, что сказал Гай. Кончилась привычная отрядная жизнь, впереди была тревожаще-новая. Как-то она сложится?

Перед вечером Гай вышел на улицу, кликнул Гайдучека, решив съездить в Майну, проверить боевое охранение в сторону Симбирска. Белые все время шли по пятам, нужно быть готовым к любым неожиданностям.

Выехали из Чуфарово, нагнали только что обмундированный батальон. Гай велел Гайдучеку остановиться, чтобы пропустить идущих. Бойцы шли по четыре в ряд, четко отбивая шаг. Впереди шел Анфимов, тоже одетый, как все.

Гай, приподнявшись с сиденья, жадно оглядывал батальон, словно стараясь понять нечто важное для себя. Колонна шла по пыльной дороге вперед, уходя в сгущающиеся сумерки. Перед нею лежали долгие и жестокие дороги гражданской войны, которые еще предстояло пройти.

Мирным летним днем пароход с пассажирами шел вниз по Волге. Прошли Ульяновск, бывший Симбирск, приблизились к Сенгилею. На палубе у правого борта стоял подтянутый командир Красной Армии с тремя ромбами комкора в петлице. Он задумчиво смотрел на берег и вспоминал о том, что было здесь десять с лишним лет тому назад, в июле 1918 года... Теперь кажется удивительным, как он мог вывести свои отряды почти без потерь из плотного окружения белогвардейцев. И все-таки вывел!

В августе того же года из всех отрядов Гая была сформирована дивизия, штурмом овладевшая Симбирском. Гай послал телеграмму Владимиру Ильичу Ленину, который выздоравливал после покушения на него эсерки Каплан: «Дорогой Владимир Ильич! Взятие Вашего родного города — это ответ на Вашу одну рану, а за вторую — будет Самара!» Ленин направил бойцам ответную телеграмму: «Взятие Симбирска — моего родного города — есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил. Поздравляю красноармейцев с победой и от имени всех трудящихся благодарю за все их жертвы». За взятие Симбирска дивизия получила наименование Железной. Ее бойцы поистине с железной неотвратимостью настигали и изгоняли белых из Сызрани, Бугуруслана, Бузулука, Белебея.

В битвах гражданской войны рос и мужал полководческий талант Гая. Он участвует в боях почти на всех фронтах, за умелое руководство войсками награждается двумя орденами Красного Знамени.

Вскоре после гражданской войны Гай оканчивает военную академию и становится начальником кафедры истории военного искусства. Приближались новые битвы, и его воинский опыт помогал молодым командирам в обретении командных навыков. Но самому Гаю участвовать в новых битвах уже не довелось.

  Гай Дмитриевич Гай

 Штаб 24-й Железной Симбирской дивизии после награждения ее Почетным революционным Красным знаменем. Сидят в центре в креслах: член РВС Восточного фронта П. А. Кобозев и командир дивизии Г. Д. Гай. Станция Инза (Восточный фронт).

Демобилизация ветеранов 3-го конного корпуса (в первом ряду справа Г. Д. Гай).