— Ты что-то там говорил о весёлых вещах, — перешёл я к более предметному разговору, разливая остатки Двина по бокалам, — давай — о весёлых вещах гораздо приятнее говорить, чем о грустных. Мне просто интересно, что же мы дальше будем делать, дорогой Тимофей Андреич? — осведомился я, — жизнь ты мне изрядно испоганил, взять хотя бы эти две статьи уголовного кодекса… кстати-кстати, не далее, как несколько часов тому назад капитан из ментовки… ну который очередной раз с меня показания снимал… он был весьма озабочен вашим отсутствием. И просил меня сразу же сообщить им, когда ты появишься в поле зрения. Так мне что — сообщать или погодить?

— Не надо ничего сообщать, — хрюкнул инспектор, — всё равно не успеешь. Относительно же того, что мы будем делать дальше, тут всё по-разному. Что будешь делать ты, мне не очень интересно, а лично у меня срок командировки в 1972 год подходит к концу, осталось всего (он посмотрел на наручные часы… надо ж, Командирские)… всего шесть с половиной минут.

— А потом что? — быстро вычленил я главное звено из всего из этого, — инспектор Жменя пропадёт с концами?

— Тело останется, — любезно сообщил он мне, — а как оно будет себя вести, зависит от твоего поведения.

— Не, ну нормально, — возмутился я, — припёрся тут из своего 22 века, нагадил и назад сваливает, да ещё и кадавра своего мне подбрасывает. Так порядочные люди не поступают.

— У нас там другие понятия о порядочности, — уведомил он меня. — Абсолютно диаметральные вашим.

— Стой-стой, — сделал последнюю попытку я, — вы же там сильно продвинулись относительно нашего 2022 года. Не говоря уж про 1972-й… ты бы оставил тогда хоть артефакт какой-нибудь из вашего времени, наверняка же вам с собой выдавали какие-то такие штуки.

— Догадливый, — снова включил свою гаденькую ухмылку Жменя, — конечно выдавали и даже не одну, а сразу три. Они все у меня в этом чемоданчике.

— Погоди, первая штука это бутылка армянского коньяка что ли? — пронзила меня догадка.

— Ответ неправильный, — недовольно ответил он, — коньяк он и в 22 веке коньяк, это так, для укрепления доверия.

— А что тогда ещё? Чемоданчик же пустой, я туда специально заглядывал.

— Плохо смотрел, Антоша, — и он расстегнул невидимую молнию с длинной стороны дипломата.

Оттуда вывалились три предмета — зелёный шарик диаметром около трёх сантиметров, полосатая палочка в жёлто-синей гамме, где-то в десять см длиной, и красная пирамидка, тоже маленькая.

— И что это такое? — спросил я, тупо осмотрев сокровища. — Детские игрушки напоминает.

— Слушай сюда, Антоша, и запоминай, — перешёл на быструю речь Жменя, — у меня минута остаётся. Шарик это для перемещения в пространстве — чтобы мгновенно очутиться в другом месте, надо… — но договорить он не успел, а как-то разом обмяк в своём кресле и захрипел.

— Эй, постой, — начал трясти я его за плечо, — ты не договорил!

— Часы отстали наверно, время вышло, я ухожу, — выдал он, наконец, осмысленную фразу. — Пока, Антоша, может увидимся когда-нибудь… а с этими штуками сам разберёшься, там ничего сложного нет.

После чего он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и отключился. Опять ведь кинул, попаданец поганый, подумал я… но додумать не успел, потому что тело Жмени пришло в движение, конвульсии какие-то по нему пробежали.

— Где я? — спросил Жменя-2, — открыв глаза.

— В квартире 25 дома номер 3 по улице героя Покрышкина, — сообщил ему я.

— А ты кто?

Совсем дело плохо, подумал я, но продолжил скармливать ему информацию:

— Колесов Антон Палыч, учитель математики.

— А я что здесь делаю?

— Сидишь на диване, — мне его вопросы уже надоели, поэтому я взял инициативу в свои руки, — а ты… вы то есть Жменя Тимофей Андреич, инспектор районного отдела народного образования, и сейчас пойдёте к себе домой… это в соседнем подъезде, могу проводить.

И я встал и подошёл к этому бывшему-нынешнему Жмене с целью помочь ему передислоцироваться подальше от моего дома. Но не тут-то было — Жменя вскочил на ноги с неожиданной прытью и попытался ударить меня в лицо. Не попал, потерял равновесие и растянулся на полу. Блять, да что происходит-то, подумал я, крыша что ли у него окончательно поехала на почве переноса личности?

— Спокойно, Тимофей Андреич, — попытался урезонить его я, — вы переволновались, вам надо лечь и полежать — а лучше всего это сделать в своей постели. Пойдёмте, я вас провожу.

Но уходить он не пожелал, а вместо этого резво вскочил на ноги и кинулся на кухню. Пить что ли захотел, озабоченно подумал я, заглядывая туда через дверной проём. Но пить Жменя и не собирался, а вместо этого он вытащил из подставки самый большой разделочный нож (так-то у меня их там целых четыре штуки торчало), выставил его перед собой и попёр на меня с устрашающим криком «аааааа!». Я немедленно отпрыгнул назад в зал, соображая, чем можно защититься от этого маньяка… но ничего подходящего на глаза не попалось.

Тогда я взял в руки все три жменевских артефакта, вдруг вывезут… а сам Жменя тем временем медленно придвигался ко мне, заливаясь истерическим смехом и поигрывая ножом в разных плоскостях. А я сначала покрутил между пальцев шарик, но ничего не добился, убрал его в карман и принялся за полосатую палочку… примерно с тем же успехом. И наконец, уже ни на что не надеясь, начал нажимать на все стороны красной пирамидки. При нажиме на третью по счёту сторону со значком, напоминающим букву тэт в иврите, со Жменей вдруг что-то произошло, он перестал двигаться и кричать, а вместо этого тупо оглядел зажатый в руке ножик, а затем взял и воткнул его себе куда-то в район грудной клетки.

— Стой! — вырвалось у меня, — ты чего делаешь?

Просто я живо представил себе капитана из ментовки, как он протоколирует место происшествия и опрашивает меня на предмет этого ножа, и прямо вот в реальном времени увидел себя в роли главного подозреваемого… особенно с учётом предыдущей истории вопроса. Но Жменя-второй слушать мои выкрики не стал, а подошёл к стенке, упёр в неё ручку ножа и довёл таки задуманное до конца — после этого он свалился вниз на ковёр, кровь с его груди обильно начала стекать на пол, а я… ну что я… проверил пульс у Жмени и не нашёл его.

А затем я сел на диван и попытался собраться с мыслями, получилось это откровенно плохо. И полушарии, мои неутомимые советчики в последний месяц, спрятались и не подавали признаков жизни… ладно, поговорю сам с собой, хотя это голимая шизофрения, как утверждал доктор Стравинский.

— Как ты оцениваешь свои дела, кэп? — спросил я сам у себя.

— Хреново, кэп, будто сам не видишь, — ответил я себе.

— И что будем делать?

— Валить отсюда надо, вот что…

— Почему?

— Потому что если ты сейчас ментуру вызовешь, то ни в жизнь не докажешь, что это он сам себя, а не ты его…

— Так отпечатков же на ноже нету…

— Ну как нету — ты ж им пользовался? Хотя бы раз? Вот видишь, есть там всё…

— Ладно, допустим ты меня убедил, свалю я… вот только куда, это первый вопрос…

— А второй какой?

— Всю жизнь же я не буду прятаться, либо найдут, либо когда-то придётся возвращаться — тогда что?

— Во-первых, есть такие места, в коих и за всю жизнь не найдут…

— Магадан что ли?

— Как вариант, хотя и других мест много.

— А во-вторых что?

— Во-вторых, дорогой Антоша, то, что за время твоих пряток могут произойти разные события, в том числе и положительные для тебя. И всё может наладиться само собой.

— Ой, не верю я в такие вот счастливые случайности, — честно признался я самому себе, — всякая херня сама собой регулярно происходит, а чтобы повезло, это очень редко бывает.

— И тем не менее такой шанс есть… а если ты останешься тут, шансов у тебя совсем никаких не будет ни на что, кроме следствия, суда и срока в местах отдаленных.

— То есть ты мне советуешь самому проследовать в эти отдалённые места, а не по приговору?

— То есть да, в Магадане за колючкой и в лагере жить гораздо хуже, чем там же, но вольняшкой на прииске.

— И как же мне прикажешь туда следовать, на эти прииски? Прямиком на вокзал или в аэропорт? Пока в розыск не объявили?

— Слушай… — задумался я-второй, — прямиком наверно не надо, а сделай-ка ты вот что…

И далее он продиктовал мне пункты моего спасения… а первый-я, то есть собственно Колесов Антон Палыч, кивнул головой и принялся их выполнять. Вытащил из шкафа дорожную сумку с ремнём через плечо, закинул туда тёплые вещи, принёс из ванной умывально-бритвенные принадлежности, вытащил всё, что было в холодильнике и в кухонном шкафу, не требующее горячей обработки. Подумал, и ещё туда же нож и ложку положил, нож не тот, естественно, который из Жмени торчал, другой. А сверху всё это закрыл одеялом жаккардовым метисным (как его именовали в таблицах выигрышей денежно-вещевых лотерей), еле-еле сумка застегнулась. И переоделся в спортивный костюм и кеды.

А теперь что… теперь в поход, труба зовёт… на улице давно уже стемнело, так что меня вряд ли кто увидит… стой, артефакты из будущего забыл — сунул три этих хреновинки в карман плаща. Теперь точно всё…

Двор был пуст и тёмен… хотя нет, где-то возле стадиона раздавались детские голоса. Аккуратно обошёл это место десятой дорогой и углубился всё в тот же районный парк, все дороги, похоже, сюда ведут. Мимо той самой трансформаторной будки проследовал с некоторой опаской, вдруг ещё чего выкинет, но нет, обошлось. Северный выход из парка в район соцгородка, миновать винный отдел гастронома номер два — злачное место, тут всегда оживлённо, даже после закрытия. И наискосок через гаражи и пустыри выходим на Калининскую дважды краснознамённую железную дорогу имени Кагановича. Шутка, без имени она, но когда-то была такой.

В полутьме одолевать ямы и колдобины, засыпанные строительным мусором, было не очень просто, но я справился. Примерно через полчаса моих странствий по задворкам Заводского района я наконец выполз к цели моего путешествия — к станции Новокалининск-Сортировочная. Здесь имело место огромное количество вагонов, ждущих очереди на ремонт, и вагонов, уже ничего не ждущих, а просто окончательно списанных. Когда-то в детстве я часто бывал здесь с друзьями, в войнушку мы играли или просто искали, чем поживиться в таком рыбном месте. Так что планировку этого места и примерное расположение подходящих ещё для временного пристанища вагонов я знал неплохо.

А искать здесь меня можно полгода, можно и год, если быть аккуратным и не вылезать куда не надо — охраны-то тут никакой. К тому же пути отступления замечательные — с одной стороны глухие болота и пустоши с Водяными и бродячими собаками, с другой — дремучий лес… с Бабами-Ягами и волками. Нет, сам-то я ни в Водяных, ни в Баб-Яг никогда не верил, но легенды такие ходили. Вот собаки с волками это реальность, сам видел не один раз.

Вагон я себе подобрал после длительных поисков — они или закрыты наглухо были, или представляли собой грустное зрелище — с разбитыми окнами, сломанными сиденьями и гигантскими кучами мусора. Нормальное обиталище нашлось на пятом по счёту подъездном пути рядом с развалинами сторожки для путейских работников. Вполне приличный зелёненький вагончик с целыми стёклами и с одной незакрытой дверью — то ли забыли её закрыть запиральщики, то ли замок оказался неэффективным. Так что внутрь я проник быстро и безболезненно.

Выбрал купе проводников, оно относительно чистым было, а в титане по соседству даже и воды немного осталось. Разложил вещи, осмотрел приборы (они все обесточены, естественно, были, но проверка всё равно не помешает), вытащил из пакета с едой бутерброд и начал перекусывать… жаль, костёрчик тут не разведёшь — мигом же вычислят. Сунул на автомате руку в карман и нашарил там три подаренных Тимошей артефакта. Вот-вот, подумал я, самое время заняться этим увлекательным делом. Жменя же сказал на дорожку, что тут всё просто… но лучше бы инструкцию оставил, сука.

Итак, начнём с конца — красная четырёхгранная равносторонняя пирамидка красного цвета, длина стороны… измерить нечем, но на вид около четырёх сантиметров… на каждой грани выдавлен свой символ… непонятный. Про один из них я, кажется, уже заикался, он был очень похож на букву тэт из иврита, а три остальных… с чем бы их сравнить-то… ну хоть так — первый это круговой лабиринт, второй волнистая буква «твёрдый знак» из кириллицы, а последний более всего походил на советский знак качества, только внутри пентаграммы никакого СССР конечно не было и вместо стилизованного человечка, она же развёрнутая на 90 градусов буква К, имела место волнообразная кривая, касающаяся всех пяти углов. Хитро… на что уж я там нажимал-то, когда Жменя начал себя ножом пырять? Кажется на тэт… нет, туда я больше жать не буду, а испробую-ка знак качества.

Нажал, ничего не изменилось. Первые пять-шесть секунд ничего, а затем окружающий мир резко наклонился и начал закручиваться в воронку какую-то… а я вместе с ним. Я поскорее повторно нажал на картинку — закручивание остановилось, а потом развернулось назад, как пружина. Мир некоторое время покачался и застыл в своём изначальном устойчивом виде.

Ну её, подумал я, откладывая пирамидку в дальний карман своей дорожной сумки, ещё выкрутит тебя тут, как бельё после стирки. Давай остальные штучки проверим. Полосатая палочка, хм… волшебная поди… а чего, я парень рисковый, могу покрутить и понажимать её в разных местах. Но ничего у меня с ней путного не вышло — не реагировала она ни на нажатия, ни на потирания, ни даже на изгиб, из какого-то упругого материала была слеплена, так что гнулась хорошо, не в кольцо, конечно, но в дугу точно.

Когда я уже разочаровался в этой палочке и тоже собирался убрать её в дальний ящик, то ненароком задел одним её концом за железный край купейного столика. Тут же в лесу, который по правую руку от Сортировки располагался, что-то сильно громыхнуло. Возможно, связан этот грохот с палочкой, а может и нет, подумал я — надо проверить. Окончательно определил её в тот же карман, что и пирамидку и вышел из вагона.

Лес начинался практически от подножки, смешанный сосново-берёзовый с густым труднопроходимым подлеском. Почти тут же на опушке и грибы росли, в основном несъедобные, но три-четыре штуки вполне себе годные в пищу, как я отметил, надо будет запомнить — вдруг пригодится. Облако дыма от взрыва стояло чуть наискосок от вагона метрах в ста, я туда и направился немало сумняшеся. Потому что рисковый я парень.

А тут и верно что-то взорвалось, решил я, прибыв на место происшествия, имелась здесь приличных размеров воронка и куча выброшенной в стороны земли. Старый снаряд что ли… откуда он здесь, у нас последний раз военные действия происходили в гражданскую войну, да и их-то военными действиями сложно назвать. Воинских баз и полигонов здесь тоже отродясь не располагалось… не, они-то как раз в нашем регионе есть, но километрах в ста отсюда, а тут одни болота и овраги.

Отложил решение этой жгучей загадки на потом и спустился в воронку — взрывом разворотило какой-то сруб из вековых брёвен и в нём зиял здоровенный прогал. А чего, опять сказал я сам себе, ты же парень рисковый, чего б тебе в этот прогал не залезть? Взял и залез… видно там ничего, конечно, не было, ладно, что я фонарик догадался с собой прихватить, еще когда в квартире собирался.

По всей вероятности это был схрон староверов-раскольников, их тут очень много по нашей области в разных местах обитало — всё было покрыто толстым слоем пыли, но икону в углу я таки разглядел. И ещё сундук в другом углу, необъятных размеров. Ничего из этого я трогать не стал, а просто запомнил место и вернулся в свой родной почти уже вагончик. Там ничего не изменилось и это радовало. Ну чего, Антоша, давай уж мы с тобой и последнюю игрушку из арсенала товарища Жмени испробуем, зелёный шарик…

Жменя же начал чего-то про него говорить, но не успел — для перемещения в пространстве якобы эта штучка предназначена… хм… и чего с ним сделать надо, с этим шариком, чтобы переместиться? Покрутил его в руках, покатал по столику, бросил даже на пол — ничего не произошло. Ну давай повнимательнее рассмотрим этот шарик что ли… надписей на нём никаких, выступов и впадин тоже… хотя стоп, вот тут какая-то заусеница видна, давай-ка мы за неё зацепимся…

Шарик вдруг зажужжал и раскрылся по экватору (ну это если считать, что у него есть экватор) и с обоих боков из него заструилась такая синенькая дымка. Я на всякий случай отпрыгнул в дальний конец купе, но ничего страшного не случилось, а дымка эта взяла и застыла, образовав два экранчика, примерно пять на пять сантиметров каждый. А далее шарик спросил самым что ни на есть человеческим голосом:

— Начальная точка перемещения та, где вы находитесь?

— Дда, — с трудом выдавил из себя я.

— Введите координаты конечной точки перемещения и подтвердите выбор.

Заморгал правый экранчик — присмотревшись, я увидел на нём карту окружающей местности, примерно два километра в поперечнике.

— А если я дальше хочу переместиться? — сразу же задал я вопрос шарику, — а не в пределах этой карты?

— Это невозможно, — замогильным голосом просветил меня он, — дальность перемещения предметов данным устройством не превышает двух километров.

— Значит на Сейшелы не выйдет, — задумчиво начал размышлять я, — а жаль.

— Да это наглядное пособие по геометрии, — попытался я навести тень на плетень, — сработал на досуге.

— Интересное пособие, — капитан нагнулся, взял банку и пирамидку, банку поставил на стол, а пирамиду начал вертеть в руках.

— Ты только поосторожнее с ней, — вырвалось у меня.

— А что такое? — удивился он, — внутри взрывчатка что ли?

— Нет там никакой взрывчатки, — хмуро парировал я, — а просто я её снабдил некоторыми механизмами, может палец зажать…

— Покажи, как работает, — и он протянул пирамиду мне, попутно задев за значок твёрдого знака на одной грани.

Ну всё, подумал я, закрыв глаза, трындец капитану… но когда открыл глаза, всё оставалось на своих местах, и комната эта со шкафом, диваном и пианино, и капитан, протягивающий мне пирамидку. Осторожно взял её, стараясь не прикасаться ни к чему лишнему, а потом прогнал очередную пулю милиционеру:

— Игрушка новая, я её ещё до конца не отладил, так что ничего показать не могу.

— Ну тогда ладно, бывай, Палыч, — сказал капитан, но не удержался от шпильки, — сгущёнка-то просроченная, не боишься отравиться?

Я взял банку со стола, посмотрел на выдавленную дату на крышке — действительно срок её закончился ещё в июле месяце, усмотрел ведь чёрт глазастый.

— Нет, не боюсь, — ответил я, — у нас сроки годности с большим запасом ставят. К тому же в Госрезерве, насколько я знаю, такие консервы по десять и больше лет лежат и ничего.

— Это ты верно заметил про Госрезерв, — капитан наконец-то открыл входную дверь и убрался с моих глаз.

Но тут за окном упало что-то большое и с сильным грохотом, дерево, судя по всему. Я молча запер квартиру и спустился вниз, не ожидая ничего хорошего. Упал тополь высотой под сорок метров, как раз напротив входа в мой подъезд он стоял. Свалился чуть наискосок, задев краем скамеечки — если б оно днём случилось, могло бы и убить кого-нибудь. Дверь осталась свободной, а одну из скамеек накрыло. Капитан стоял возле тополя, почёсывая затылок, к нему подтянулось уже несколько жителей дома.

— Ну беда, — сказал капитан, — опять мне ночь не спать…

— Надо вызывать МЧС, — вырвалось у меня.

— Кого-кого? — переспросил тот.

— Ну этих… пожарных что ли, — поправился я, — у них все инструменты есть, должны справиться. А коммунальщики сейчас всё равно спят, не найдёшь никого.

Капитан ещё раз подозрительно посмотрел на меня, но сказать ничего не сказал, а отправился к будке телефона-автомата. А я перекинулся парой слов с вышедшими на огонёк жителями.

— От ить какая напасть, — сказала мне смутно знакомая тётка в пуховом платке, Мари-Ванна кажется её звали, — а если бы я на этой скамейке сидела?

— Ну так не сидела же, — ответил я, — значит что? Значит надо радоваться, что гроза мимо прошла.

— И то верно, Иванна, — вступил в разговор другой сосед в спортивном костюме с надписью СССР на спине. — За это можно и выпить.

— Тебе бы всё водку жрать, — внесла толику реализма в наш диалог Мари-Ванна, — кажинный день глаза заливаешь, ирод.

Но их захватывающей беседе не суждено было продолжиться и набрать нужный градус, потому что вернулся капитан.

— Сейчас пожарники приедут, а вы расходитесь по домам, граждане, ничего интересного тут больше не будет.

И он как в воду глядел — больше ничего интересного тут не случилось… ну если не считать того, что на прощание, когда дерево уже распилили и сложили распиленное в палисаднике, капитан мне заметил с хитрой ухмылкой — «интересные у тебя игрушки, Палыч, аж дух захватывает». На что я ему ничего не ответил, а просто ушёл спать.

А наутро я захватил Васю Дубина с моделькой, и мы вдвоём потопали в школу на встречу с директором.

— Как дела, Антон Палыч? — так встретила меня в пустой школе Оксана Алексеевна.

— Дела идут, — отшутился я, — контора письма пишет. Всё более-менее в норме, включая уголовку. Мы тут с Васей принесли обещанное устройство, можем продемонстрировать, только плакаты нужны.

— Ираида все нарисовала, — ответила директорша, — вон оно там на стуле лежат.

Я посмотрел, что там такое лежало на стуле в углу — два полотнища красного цвета, на одном было написано «Леонид Ильич Брежнев 1906–1972», на другом красовался герб Советского Союза, окей, именно то, что надо.

— Класс, — так я выразил свои чувства, — только сверху бы на них планочку приделать и верёвку привязать.

— Щас сделаем, — немедленно откликнулся Вася, — я знаю, где это взять.

И Вася оказался человеком слова — через пять минут всё было исполнено в лучшем виде.

— Теперь пошли во двор, — скомандовал я, и мы дружно переместились на площадку, образованную тремя палочками в букве П, в виде которой и была выстроена наша школа.

Там имел место памятник погибшим в Великой Отечественной, а по бокам от него несколько флагштоков, на которых сроду никаких флагов не висело. Вася аккуратно сложил в несколько слоёв один из плакатов, поставил сверху квадрокоптер (Оксана долго моргала, взирая на эту каракатицу, но вопросов так и не сформулировала) и зацепил верёвочку за крюк внизу модели, это я специально настоял на такой опции.

— Начинай, — махнул я ему рукой, — у тебя лучше получится.

И он начал — моделька поднялась в воздух, утаскивая за собой разворачивающийся шлейф плаката. Хоть и с натугой, но она справилась с задачей. Далее Вася осторожно подвёл всю связку к флагштоку и зацепил верёвку за крючок сверху, к которому верхушка флага прикреплялась.

— Теперь назад сдавай, — не выдержал я с подсказкой.

— Сам знаю, — огрызнулся Вася, — не маленький.

И он аккуратно отвёл квадрокоптер в сторону спортивного зала, освободив зацеп верёвки. Плакат с Леонидом Ильичём остался на месте.

— Здорово, — не удержалась директорша. — Давайте второй вешать.

Вася повторил процедуру ещё раз — через минуту герб СССР красовался на правом флагштоке.

— А как мы это снимать будем? — поинтересовалась Оксана, — наверх лезть придётся?

— Зачем, — возразил я, — этот крючок же вниз опускается вот этой штукой, и я покрутил приспособление для подъёма-спуска флагов, плакат оказался у меня в руках.

— А не засбоит ваша штука на митинге? — засомневалась директриса.

— Давайте ещё раз повторим, — предложил я, — если опять всё нормально будет, значит и на митинге не подведёт…

Он оказался незакрытым — я осмотрел класс, ничего тут подозрительного не обнаружил, и тогда толкнул уже дверь направо. Там сначала шла небольшая кладовка для наглядных пособий и разных плакатов, а уж далее располагался самый он, живой уголок. Лично я в нём был всего один раз, запомнил только, что числились в его составе пара кроликов с облезлой шерстью, несколько канареек в большой клетке и упомянутый Васей ёжик, большой и суровый. Днём он всегда спал.

Этот ассортимент мне и предстал перед глазами, кролики молча смотрели на меня красными глазами, ёжик спал, а канарейки верещали без умолку. А кроме того в дальнем углу имела место англичанка Софья, связанная по рукам и ногам и прислонённая к стеночке, а во рту у неё ещё и кляп торчал, похоже из тряпки, которой доску протирают. Край юбки у неё задрался, обнажая подвязки чулков, и чулки, и подвязки были советскими и страшными на вид. Я быстро одёрнул юбку, чтобы Вася не увидел, чего ему не надо, и начал развязывать Софью.

— Я помогу, Антон Палыч, — присоединился ко мне Дубин, и мы в четыре руки начали распутывать узлы.

Верёвка, кстати, была очень похожей на ту, что недавно притащил Вася для плакатов. Через минуту мы справились, и я вспомнил, что надо кляп выдернуть… Софья закашлялась и кашляла добрых две минуты. Потом попыталась встать и не смогла, ноги видимо затекли. Я помог ей, зацепив за плечо, и тут её, наконец, прорвало:

— Суки-бляди-пидарасы, — внятно произнесла она, Вася аж остолбенел от такого фонтана эмоций.

— Софья Пална, — укоризненно заметил я, — выражайтесь поприличнее, тут же молодёжь рядом.

— А мне пох… — заявила она, плюхаясь на стул рядом с канарейками, — воды принеси.

— Так, — начал распоряжаться я, — Василий, притащи водички, в учительской графин со стаканом должны быть, а мы пока побеседуем.

Васю как ветром сдуло, а я приступил к допросу потерпевшей.

— Так кто там суки-то с пидарасами? — спросил я, садясь на соседний стул, — может расскажешь.

— Все суки, — сумрачно ответила она, растирая руки с рубцами от верёвок, — а ты в первую очередь. Я в сортир выйду.

Когда она вернулась, я продолжил:

— Я тебя точно не связывал, у меня стопроцентное алиби и свидетелей куча. Так что давай про остальных сук.

— Не буду, — и тут она передёрнула плечами, а по лицу её прошла гримаса отвращения, — уж больно противно. Где там твой Васёк, я пить хочу.

Васёк был лёгок на помине, влетел в живой уголок буквально через секунды после этих слов и протянул полный стакан Софье. Та выпила его почти целиком, потом встала и твёрдым голосом сказала:

— Там ведь митинг, кажется, должен начинаться, надо идти.

— Подожди, — остановил я её, — у тебя кофта испачкалась сзади… да и юбка тоже… и один чулок порвался. Не хочешь себя в порядок привести?

— Где? — тут же начала она осматривать себя. — И точно, надо переодеться… время до начала митинга ещё есть?

— Да, — посмотрел я на наручную Славу, — целый час почти.

— Тогда я домой, а когда вернусь, тогда и поговорим, — сообщила она мне и унеслась по направлению к выходу из школы.

— Что это с ней было? — спросил меня Вася.

— Посттравматический стресс, — вытащил я из памяти этот термин, — бывает и не такое, если связанным пролежишь несколько часов.

— А кто её связал? — продолжил вопрошать он, — и главное зачем?

— Это большой вопрос, кто, — задумчиво отвечал я, — а вот зачем, можно придумать — наверно она кому-то помешала… или маньяк какой у нас в школе завёлся…

— Жуть как интересно, — у Васи зажглись глаза, — я про маньяков только в зарубежных детективах читал, а тут оказывается, они и у нас действуют.

— Это пока только предположение, — притормозил его я, — может всё гораздо проще и без маньяков обойдётся.

— В милицию-то заявлять будем? — перешёл на деловые рельсы Вася.

— Лично я нет, мне хватит вчерашнего общения с ними. Если Софья заявит, тогда уж никуда не денемся, свидетелями пойдём. Давай-ка мы вот что сделаем, давай пройдёмся по школе с осмотром, вдруг тут и ещё какие-то сюрпризы спрятались.

— Давайте, — обрадовался Вася, — вместе пойдём или разделимся?

— Вместе, — резко ответил я, — мало ли что, лишний свидетель не помешает.

И мы начали с этого второго этажа, где были учительская с живым уголком. Все три сортира, мальчиковый, девочковый и учительский я с особой тщательностью проверил, памятуя о недавних событиях, но ничего криминального там не нашёл. Далее мы подёргали двери в кабинетах, которые располагались в большой планке буквы П, и приблизились к спортивному залу — там все раздевалки были крепко заперты, а вот дверь в сам зал распахнулась сама собой, когда мы подошли к ней. Видимо нажали на половицу какую, которая соединялась с косяком.

— Не нравится мне это, — мрачно сказал я Васе, — но проверить всё равно надо бы.

И мы зашли, озираясь, внутрь… на первый взгляд всё тут было, как всегда — бревно, козёл и брусья в одном углу, куча матов в другом, волейбольная сетка протянута поперёк зала.

— Вон там что-то, — толкнул меня рукой Вася, — за матами.

И я тоже зацепил краем глаза непонятное шевеление за этими матами.

— Стой, — сказал я Васе, вытащил из-за шведской стенки перекладину от турника, и только тогда двинулся вперёд, скомандовав Васе держаться позади меня…

Во двор начали стекаться школьники, как я увидел в окно учительской, наверно пора спускаться.

— Василий, бери коробку, а я плакаты прихвачу, — скомандовал я, — и пошли к народу.

— Здравствуйте, Антон Палыч, — раздалось сразу из многих мест, а громче всего получилось у Аллы Лосевой.

— Привет, — сказал я им всем сразу, — не шумите тут, ведите себя спокойно. Сейчас съёмочная группа подъедет и начнём.

— Какая съёмочная группа? — немедленно поинтересовались многие.

— Обычная, — ответил я, — телевизионная. Наш митинг в новостях вечером покажут.

— А почему наш? — повторила мой вопрос Алла.

— Это я не знаю, кто-то так вот выбрал.

— А в коробке у вас что? — продолжила допытываться она.

— Наглядная агитация, — не стал я раскрывать карты заранее.

И тут подкатил оранжевый ПАЗик с надписью на борту «Телевидение», и из него начали выгружаться ответственные за съёмки товарищи. Директриса естественно встретила их в первых рядах, мило побеседовала с начальником всей этой команды, а потом передала ему бразды управления.

— Значит так, ребята, — громко сказал он, — выстраиваемся в две колонны вдоль дорожки, в камеру не смотреть, не сморкаться и не лыбиться, мероприятие серьёзное. Перед памятником будет учительский коллектив, сколько вас?

— Десять человек, — пояснила Оксана.

— Очень хорошо, а дальше всё по вашему распорядку, как вы там наметили…

— Сначала я скажу речь, — продолжила директорша, — потом Антон Палыч от учителей и Вася Дубин от учеников. А в конце гимн запускаем (готово? — крикнула она, обернувшись к окнам, — всё готово, — ответила пионервожатая из окна пионерской комнаты) вон из той колонки звук пойдёт.

— Надо проверить готовность, — предложил старший.

— Валя, включи на минутку, — крикнула она пионервожатой, из колонки на подоконнике полилось «Союз нерушимый республик свободных».

— Отлично, — обрадовался начальник.

— Но это ещё не всё, — остановила его Оксана, — напоследок у нас одна техническая новинка запланирована.

— Какая? — спросил он.

Оксана взяла его за руку, подвела к коробке, которую так и держал в руках Вася, открыла её и в двух словах пояснила суть… старший (а звали его, как выяснилось Вениамин Христофорыч, язык сломаешь) немного подумал, а потом махнул рукой — делайте, как знаете.

— Если с первого раза не получится, можно будет дубль снять? — вклинился в диалог я.

— Можно, — ответил этот Веня, — но только один дубль, у нас плёнки мало. Кто такую штуку придумал?

Я молча показал пальцем на Васю, а тот не стал отпираться.

— И напоследок мы с тобой коротенькое интервью тогда запишем, не испугаешься сказать на камеру пару предложений?

— Чего мне пугаться-то, — недовольно отвечал Вася, — я не из пугливых.

И вы наверно удивитесь, но митинг прошёл без единой запинки и помарки, даже наша моделька вполне уверенно зацепила оба плаката за флагштоки. Вася, конечно, позапинался, когда на него камера вплотную наехала, но в целом справился с задачей. Про меня упомянул разок, мол это Палыч был инициатором идеи, а я её только реализовал в металле. Вениамин остался доволен, директриса тоже, а основной вопрос у школьников был — когда всё это по телевизору покажут?

— Вечерние новости смотрите по второй программе, — сказал старший группы, после чего они смотали провода и отбыли по направлению к центру города.

— Молодец, — сказали мы Васе одновременно с директоршей, а продолжила она одна, — может ты ещё чего-нибудь изобрёл?

— А как же, — ответил он переглянувшись со мной, — портативный магнитофон заканчиваю делать.

— А чего в нём такого нового? — удивилась она, — их же уже на нашем заводе делают, портативные.

— Этот будет совсем портативный, — вступил я, — чтобы в карман положить можно было. Прослушивание на наушники — очень удобно в поездках или прогулках, сидишь себе в поезде, к примеру, слушаешь Дип Пёрпл… ну или Магомаева… и никому не мешаешь. Можно его использовать и как диктофон…

— А это что такое?

— Ну разговор важный записать если понадобится… или песню с телевизора на худой конец.

— Любопытно, — хмыкнула она, — а сейчас можете по домам идти. Всех касается, — повысила она голос, — сейчас идите по домам, а завтра обычный учебный день с утра.

Вася убрал квадрокоптер в коробку, выдержал натиск наиболее любопытных учеников и очистил двор от своего присутствия, кивнув мне напоследок. А ко мне, можете себе представить, подошла Софья и коротко бросила:

— Разговор есть небольшой.

— Конечно, Софья Пална, — вежливо отвечал я, — я вас внимательно слушаю.

— Не здесь — проводи меня до дому, — упорно держалась она формы обращения на «ты», — по дороге и поговорим.

В школе мне больше нечего было делать, поэтому я взял её под ручку, и мы вышли за ограду.

— Понимаешь, какая штука, Антон, — начала она, глядя куда-то в сторону хоккейной коробки, но сбилась и замолчала на полуслове.

— Какая штука? — помог ей я, — давай уже выкладывай, а то мне загадки разгадывать третий день кряду приходится.

— Это я заложила тебя в роно…

— Остались, конечно, но они сильно отличаются от ваших.

— Насколько сильно?

— Намного… — лаконично ответил голос, а я уж не стал настаивать на подробностях, а вместо этого перепрыгнул на новую тему:

— Вот такой ещё вопросик меня мучает — что вы там в трансформаторной будке спрятали? Жменя обмолвился, что, мол, машина времени там стоит, но что-то для вчерашнего переноса ему никакие приспособления не понадобились, прямо с этого дивана упрыгал в свой 22 век. И своего кадавра мне оставил… так что же в будке-то тогда?

Голос задумался на добрую минуту, возможно, спрашивал у хозяев дополнительные инструкции на этот счёт, но потом отмер и произнёс:

— В будке запасной командный пункт.

— Опа, — удивился я, — тут уже сразу два дополнительных вопроса возникает — чем он командует и где основной?

— Командует группировкой прогрессоров в этом времени, — немного погодя ответил он, — а про основной пункт я не имею права ничего говорить.

— Чем дальше в лес… — пробормотал я, — слово «группировка» подразумевает, что вас тут как минимум двое, а как максимум взвод. Про остальных прогрессоров тебе, конечно, тоже запретили выдавать информацию?

— Точно, — ответил голос, — эта тема под абсолютным запретом.

— Тогда, может, скажешь, почему и как я здесь оказался? Я же не из вашего века и в списке этих ваших прогрессоров не числюсь — что я тут вообще делаю?

— Это был эксперимент… — глухо отвечал голос, — группа сотрудников тестировала новые формы воздействия на окружающую среду.

— А я, выходит, тут в роли подопытной мышки очутился?

— Можно и так сказать…

Я посмотрел на часы и увидел, что вот-вот начнутся новости по второй программе.

— Давай на сегодня мы общение прекратим, — сказал я голосу, — у меня другие дела есть, а завтра, к примеру, продолжим наше увлекательное общение.

— Я не против, — отозвался он, а я зацепил ногтем край заусеницы и сложил всё это добро обратно в сумку.

Местные новости начались с ублюдочной заставки с крутящимся вокруг своей оси оленем, музыку же по случаю траура убрали совсем. Сначала, естественно, церемонию похорон на Красной площади показали, это добрых десять минут отняло, а затем уже перешли к локальным новостям. Сперва выступали какие-то сумрачные рабочие с Завода, потом влез в кадр колхозный механизатор, произнёсший пафосную речь на фоне тарахтящего трактора, ну а на закуску подрастающее поколение приготовили в лице школы 160. Нет, а что — мне даже понравилось, вполне достойную картинку сняли. И Васю в финале почти не вырезали, вышел, как живой. Квадрокоптер наш тоже красивым получился. И я пару раз промелькнул — когда речь говорил и когда рядом с Васей стоял на интервью.

Не успели новости закончиться, как в дверь позвонили. Я открыл — там стоял Васин папаша с бутылкой водки в одной руке и куском сала в другой.

— Ну ты дал, Палыч, — возбуждённо начал он, — мой пацан теперь на всю страну прославится.

— Пока не на всю, — автоматически поправил его я, — а только на нашу область, в других же местах нашу вторую программу не показывают.

— Всё равно здорово, — не унимался папаша, — это дело требует того… обмывки.

И он потряс водкой в воздухе — в виде разнообразия это был не Коленвал, а совсем даже Столичная, с панорамой гостиницы Москва на этикетке.

— Вишь, какую я водяру ухватил, — похвастался он, — элитную. Её на экспорт гонят.

— Ну заходи, — мысленно махнул рукой я, всё равно же не отвяжется.

— Чего там у вас на Заводе-то нового? — чисто для галочки спросил я, когда мы махнули по первой рюмке.

— Да чего у нас может быть нового? — меланхолично отвечал папаша, пережёвывая кусочек сала (белорусское, сказал он про него, вчера знакомый из Витебска подогнал), — знай выполняй план, сперва обычный, потом встречный — вот и все новости. Ты мне лучше расскажи, как такая идея тебе в голову пришла? С этим… с вертолётиком.

Рассказал и про идею, и как оно всё начиналось и чем должно бы закончиться, папаша на этом успокоился, но после третьей рюмки перепрыгнул на позавчерашние события.

— А этот хряк из первого подъезда, он в натуре сбрендил?

— Врачи говорят, что да — шизоидное расстройство личности вроде.

— Он ведь тебя сначала зарезать хотел, а уж потом на улицу побежал?

— Да, всё так и было, — отвечал я, — только сначала самоубиться попробовал, а когда не вышло, пошёл других убивать.

Папаша мне сильно надоел за эти полчаса, я уж не знал, как его спровадить, но он вдруг вспомнил о чём-то и засобирался сам.

— Спасибо тебе, Палыч, за сына, — со слезой в голосе сказал он на прощание, — да и ваще ты мужик с понятием, обращайся, если чо…

Остатки Столичной он таки с собой забрал, да и не жалко… а я посмотрел на часы — до ночи ещё много времени, а схожу-ка я в парк и посмотрю попристальнее на эту трансформаторную будку, что-то не нравятся мне хороводы, которые вокруг неё водят Жменя с голосом.

На улице как-то неожиданно похолодало и не мудрено — октябрь уже на календаре. Ладно ещё, что не заморозки. Никого из знакомых я по пути в парк и по парку не встретил, добрался до искомой будочки без происшествий за пять минут. Она была прикрыта от пролегающей мимо асфальтовой дорожки и детского городка какими-то густыми кустами, так что я никого не видел и меня никто не видел. Дверь была закрыта… или прикрыта — я же ведь сломал её совсем недавно, вряд ли наши ремонтники умеют так быстро реагировать. Дёрнул за ручку, дверь и отворилась с неприятным скрипом… я на всякий случай оглянулся по сторонам, но никто, кажется, ничего не заметил. Тогда я включил карманный фонарик (не круглый, прямоугольный, в него ещё надо было вставлять такой же формы батарейку, как её… 3336Л, во как, её ещё на язык проверяли — если щиплет между двумя электродами, значит рабочая) и осветил все углы помещения…

А не было тут ничего необычного — трансформатор гудел в углу, закрытый железной сеточкой, а напротив него имел место натюрморт из пустых бутылок из-под портвейна и пустых же жестяных банок, в которых раньше лежала каспийская килька.

Хороший командный пункт у наших потомков, мысленно хмыкнул я, работа у них явно была захватывающей. Пнул ногой бутылки, они разлетелись по всему периметру, но при этом открыли лючок в полу. Квадратный, полметра на полметра и с ручкой для поднятия… понятно, бутылки тут для маскировки валялись, а пункт этот скорее всего внизу. Я человек рисковый, поэтому просто схватился за ручку и с натугой приподнял люк, он оказался неожиданно толстым и тяжёлым, на все двадцать кило. Посветил внутрь — там имела место самая обычная металлическая лестница, приваренная к стенке, и уходила она довольно глубоко. А чего нам, давай слазим, сказал я себе, взял в зубы фонарик за скобку на обратной стороне и начал спускаться вниз, подсвечивая себе в процессе.

Метров десять мне пришлось одолеть, пока лестница не закончилась — тут было расширение лаза с бетонным полом, круглая такая комната диаметром добрых три метра. По окружности она имела три двери, одна выкрашенная красной краской, другая жёлтой, а последняя соответственно зелёной. Светофор. И я оказался в положении былинного витязя на распутье — туда пойдёшь, нехорошо будет, сюда — ещё хуже, а если прямо, то совсем вилы, так кажется в сказках говорится.

Выбрал зелёную, всё поспокойнее цвет, но сначала подёргал остальные, конечно, все они были заперты, и красная, и жёлтая. А эта открылась, представьте себе, без дополнительных усилий. Посветил фонариком по сторонам, увидел выключатель сбоку от двери, включил его. Даааа, многого ожидал, но только не этого — здесь был макет обычного школьного класса, как бы не из нашей школы. Ряды парт, сбоку наглядные пособия по моей любимой геометрии, в дальнем конце доска и учительский стол. Окна были занавешены чёрными непроницаемыми шторами. Я как ни в чём не бывало подошёл к ближайшему окну и отдёрнул штору в сторону — надо ж было узнать, что там такое притаилось за этими окошками на глубине десяти метров-то…

Там была белёсая какая-то дымка, за которой просматривались очертания футуристических зданий во много этажей, в нашем Новокалининске точно таких не было в 72 году, самое высокое из того, что имелось, это 14 что ли этажка, управление местной железной дороги. Почти одновременно с отдёргиванием занавески откуда-то сверху раздался голос.

— Я бы на вашем месте закрыл бы окна, — сказал он глухим и демоническим тоном.

— Да пожалуйста, — я поставил занавески на место, — а вы кто?

— Конь в пальто, — перешёл на более понятный язык голос, — садись вон за парту, раз пришёл, будем тебя учить.

Я возражать не стал и уселся за последнюю парту у окна.

— Чему учить будете? — поинтересовался я.

— Как перестать создавать проблемы на ровном месте и начать, наконец, правильную жизнь.

— Очень своевременная тема, очень, — поддакнул я, — с удовольствием послушаю.

Освещение погасло, а вместо этого на доску начали проецироваться слайды с невидимого слайд-проектора.

— Значит, слушай сюда, Палыч, — обратился ко мне голос на фоне первого слайда с массой квадратиков и кружочков, соединённых залихватскими стрелочками, — первое, что ты должен уяснить, это вот что — сложные структуры управляются по своим внутренним законам, и бесконтрольное вмешательство посторонних и безответственных болванов в их функционирование не может приветствоваться никоим образом…

А в итоге всего этого обучения, дорогие читатели, я очнулся на своём диване в полностью раздетом виде. Даже без трусов. А рядом мирно посапывала англичанка Софья, тоже без малейших признаков одежды.

— Как-то у вас всё буднично и приземлённо выходит, — скривила губы Алла, — а как же чувства?

— Чувства это уже следующий уровень, чуть выше, чем допамин с серотонином. Ещё пара слов про них и перейдём… итак, допамин (он же дофамин в другой транскрипции) — изначально считалось, что он вызывает чувство удовольствия человека, ну типа вознаграждение за перенесённые беды и невзгоды. Однако последние исследования в этой области говорят о том, что непосредственного удовольствия допамин не приносит, а только создаёт ощущение предвкушения от удовольствия… что на мой взгляд почти то же самое…

— Это как от наркоты? — спросил Обручев, покосясь на Аллу.

— А ты-то откуда про это знаешь? — удивлённо переспросил его я, всё же начало 70-х годов это не дикие 90-е, сюда пока кокаиновые дилеры не добрались.

— Передачу одну недавно смотрел, — грамотно отбрехался он, поди проверь — была такая передача или нет.

— Да, некоторое сходство с употреблением наркотиков есть, — не стал спорить я и перешёл дальше. — Серотонин, это тканевый гормон, вызывает сокращение гладкой мускулатуры. А также определяет общее качество жизни человека. Чувство привязанности или попросту любви напрямую зависит от его количества в организме. Ну и норадреналин, наконец, принимает участие в регулировании артериального давления и отвечает за стрессоустойчивость организма. Может слышали про таких «адреналиновых наркоманов»?

— Не, не слышали, — на разные голоса отозвались десятиклассники.

— Ну это которым жизнь без риска как еда без соли, — вспомнил я цитату из известного фильма, — везде ищут приключения и переживания. Баланс этих трёх «аминов» в организме и определяет наличие или отсутствие так называемой «любви».

— Это всё понятно, — опять выступила Алла, — но не очень интересно, прямо как на уроке химии сидишь. Вы бы лучше чего-нибудь про чувства рассказали.

— Окей, давайте про чувства, — вздохнул я, — знаете, сколько лет было Джульетте, когда у них там случился бурный роман с Ромео?

— Шестнадцать? — предположил Обручев.

— Меньше, напрямую Шекспир про это не говорит, но по косвенным данным примерно 13–14.

— Ого, — восхитился кто-то сзади, — у нас Ромео под статью попал бы.

— Да, наверно, — согласился я, — но это я к тому, что любви, так сказать, все возрасты покорны. С другой стороны один итальянский поэт по имени Петрарка воспевал в стихах свою музу Лауру аж до 70 лет.

— И чего, — поинтересовалась Алла, — у них там сложилось в конце концов?

— Нет, так и смотрел на неё издали, а подойти не решился. А потом она умерла, говорят, от чумы, и остался Петрарка бобылём до самой смерти.

— Грустная история, — сказала Алла, — лучше бы что-нибудь повеселее рассказали.

— Держите весёлое, — охотно отозвался я, — мне не жалко. Владимир Владимирович Маяковский, знаете такого (знаем конечно, откликнулся класс), взял и полюбил Лилию Брик, хозяйку одного из самых модных салонов Петербурга.

— И что тут весёлого? — поинтересовалась Алла.

— А ты не перебивай, тогда узнаешь, — подколол её я. — Весёлое тут то, что Лиля была замужем за Осипом Бриком и расставаться с мужем не хотела… ну он был обеспеченный человек и в материальном плане всё у них было отлично. И тогда Лиля предложила всем им троим жить вместе, и Маяковскому, и Брику.

— И что дальше? — не выдержала Алла.

— Все трое пришли к взаимному согласию и жили под одной крышей дружной семьёй много лет.

— Даааа, — затаил дыхание класс.

— А застрелился он тоже из-за неё? — это Алла продолжила свой допрос.

— Там достаточно мутная история, достоверно не ясно, из-за чего он так… — ответил я, — по одной версии он проверял свой револьвер и случайно спустил курок. По второй — у Маяковского были большие долги и он не знал, как их отдать. Ну и третья, это естественно Лиля… хотя к тому времени их любовь вроде бы поугасла.

— А счастливая любовь часто встречается? — опять не выдержала Алла.

— Бывает, конечно, — вздохнул я, — но не очень часто. И вообще, как говорят умные люди — брак это три месяца безумной страсти, потом три года притирания друг другу и, если повезло и брак остался жив, тридцать лет взаимной жизни, основанной на системе уступок и противовесов.

— Ну нам ещё далеко до этого, — философски заметила Алла, — нам бы школу закончить.

— Закончите, куда вы денетесь, — отвечал я, — а если что, я помогу. А любовь что… это как острая приправа к еде — можно и без неё всё съесть, количество калорий от этого не изменится, но будет сильно невкусно. Или корица с ванилью в кофе, никто не пробовал?

И представьте себе, нашёл одну зацепку. Точнее не зацепку, а выступ на боковой поверхности, совсем незаметный, если не приглядываться. И длинный, в половину всей палочки — с концов он плавно сходил на нет, так что заметить его можно было только при очень пристальном осмотре. С лупой.

Ну чего, подумал я, ты же рисковый пацан Антоша? Значит нажимай… или наоборот на себя тяни… но только вот это можно разве что тоненьким пинцетом сделать, которого у меня нет. Хотя стой, в марининой косметичке может и найдётся такое добро. Прошёл в ванную комнату, рассмотрел содержимое сумочки с косметикой, оставленной Мариной перед зеркалом (интересно, чёж она её с собой-то не взяла… а, наверно походный вариант какой-то имеется), и нашёл пицетик, всего-то в пять-шесть сантиметров длиной. С очень тонкими кончиками… забираем с собой. Заодно уж и медицинский скальпель взял, с рукояткой, обмотанной чёрной изолентой — у женского пола очень неожиданные вещи в сумочках можно встретить.

Нажатие на выступ, как я собственно и ожидал, никаких последствий за собой не потянуло. И в центре, и по обоим краям пробовал нажимать, и так, и так тухляк получался. Теперь перейдём ко второй стадии эксперимента… что, стрёмно, Антон Палыч? Есть немного, Антон Палыч. Но, как говорится в народной поговорке, назвался груздем — не говори «допустим». Аккуратненько подцепил центр выступа пинцетом и потянул на себя… а он взял и выехал из палочки на добрых пять сантиметров, и между его краем и собственно палочкой развернулся уже знакомый мне экранчик. Но не синенький, как в шарике, а на этот раз оранжевый.

А на экране отчётливо прочиталась надпись: «Выберите нужный коэффициент ослабления поля». Знать бы ещё, что за поле имеется ввиду, и в каких пределах можно варьировать этот коэффициент. Но если первый вопрос остался пока загадкой, то про коэффициент я всё узнал через пару секунд — внизу вывалилась подсказка с возможными вариантами, от полутора до сотни. Сто мы, допустим, Антон Палыч, сразу нажимать поостережёмся, сказал я сам себе, а вот десятку давай попробуем. И я без дальнейших раздумий ткнул в кнопочку с соответствующими цифрами.

Сначала ничего не произошло, я даже успел подумать, что опять, наверно, холостой выстрел. Но следом за этим я как-то перестал ощущать собственный вес — лёгкость во всех членах образовалась. Аккуратно подпрыгнул и едва-едва не врезался головой в потолок, в последний момент успел среагировать и упёрся туда рукой, отрикошетив обратно к полу.

Эге, смекнул я, а не зря ведь шарик мне совсем недавно втирал про управление гравитацией, мол, в 22 веке её под контроль взяли. Десятка, это очевидно степень ослабления гравитационного поля вокруг палочки. Попробовал шагнуть по направлению к кухне и мигом переместился на всё это расстояние, в последний момент только успев упереться в косяк руками. Десять многовато, решил я и изменил коэффициент на экране на двойку. Вот это совсем другое дело… интересно, что же будет, если сотню выбрать? Думать об этом не хотелось, а вместо того я проверил радиус действия палочки — оставил её на пианино и походил кругами, возле входной двери мой вес начал ощущаться вполне обыденным образом, так что для себя я принял дальнобойность за пять метров.

Так, на часах уже шесть вечера, подумал я, пролетая мимо настенных часов с ходиками, сейчас наверно люди с Завода придут, надо тормозить шарманку. И я лихорадочно начал тыкать в разные кнопки на палочковом экране, пытаясь привести её в нерабочее состояние. Получилось это, прямо так скажем, не очень — разные коэффициенты ослабления выбирать, это пожалуйста, а вот кнопочки «Выход» там не было. А тем временем в дверь уже зазвонили, ну делать нечего, нажал на минимальный коэффициент 1,5 и отнес палочку вместе с экраном в самый дальний конец второй комнаты, может не достанет до посетителей-то…

За дверью стоял вполне прилично одетый гражданин в фетровой шляпе (!), я и забыл, что такой головной убор существует в природе, у нас-то все в лыжных шапочках ходят или капюшон накидывают.

— Антон Палыч? — осведомился гражданин.

— Самый он, — хмуро ответил я.

— Я от Егорова насчёт ваших… механизмов (нужное слово он подбирал довольно долго).

— Заходите, — распахнул я дверь, — только сам механизм, он же квадрокоптер, сейчас у Васи Дубина, так что вживую показать не смогу.

— Ничего, — ответил он, быстренько переобуваясь в тапочки и вешая шляпу на гвоздик, — мы сейчас просто побеседуем.

И прошёл в зал, откровенно озираясь по сторонам.

— Чай, кофе? — чисто для проформы предложил я, а он взял и согласился на кофе.

Ну делать нечего, сунул ему в руки последний номер «Науки и жизни», чтоб не заскучал, а сам отправился сочинять кофе с корицей. Надеюсь, в дальнюю комнату он соваться не будет, а то объясняй потом, что это за гравитационные аномалии.

Когда вернулся с разлитым по чашечкам ароматным напитком, гражданин (он, кстати, представился — Виталием Палычем его звали) сидел на том же месте, где я его оставил, и лениво листал журнал.

— Да разве ж из неё варенье варят? — тут же спросила она, глупо хлопая глазами. — Горько же будет.

— Ещё как варят, Мари-Ванна, — горячо заверил я её. — Надо просто ягоды кипятком залить на полчасика, вся горечь и уйдёт. А можно отыскать сорт рябин, который совсем не горчит — у них ягоды покрупнее. В наших лесах она тоже встречается.

— Ну надо ж, — взволновалась она, — сколько лет на свете живу, а про рябиновое варенье первый раз услышала. Спасибо тебе, Палыч, прямо на этой неделе и попробую.

Навязалась на мою голову, карга старая, со злобой подумал я — так ведь и наварит она этого дела, а если горьким окажется, с претензией придёт.

— Когда начнёте варить, — на всякий случай добавил я, — меня позовите, проконтролирую процесс.

— Ага, позову, — заверила она меня и ушла куда-то вдоль нашего стадиона.

А я посмотрел на часы, понял, что до визита Софочки ещё битый час остаётся, и решил прогуляться по району. По микрорайону то есть… вот интересно, почему микро-районы есть, а милли— нету, непорядок, сразу через три порядка ребята перепрыгнули…

Посмотрел минут пять на футбольный матч — а чего, двое-трое парнишек вполне достойно играли, на уровне молодёжного состава нашего многострадального Локомотива. Но тут ко мне подошёл Волобуев, он же Бык, и у нас завязалась такая бессистемная беседа.

— Привет, Палыч, — запанибратски обратился он ко мне, а я не стал его поправлять, хрен с ним, а просто ответил:

— Здорово, Игорёк. Как жизнь?

— Бьёт ключом, — хмуро отговорился он и тут же перепрыгнул на более насущную тему, — я всё никак не пойму, что с нами в той трансформаторной будке случилось? Курить будешь? — и он предложил мне сигарету из пачки Родопи.

— Не курю я, — отмахнулся я, — а в будке видимо какая-то защита сработала. Ты где, кстати, очнулся после этого?

— Вот здесь вот, — махнул он рукой в сторону скамеечек перед сценой, — через два часа после этого…

— Что-нибудь помнишь из этих двух часов?

— Не, совсем ничего, — потряс он головой.

— У меня то же самое, — признался я и тут же добавил, — вот что я тебе скажу, Игорь — мы с тобой сдуру влезли туда, куда не следует. И самое лучшее, что мы можем сейчас сделать, так это забыть про ту будку, как про страшный сон.

— А больше всех Жмене досталось, — всё-таки добавил он свои пять копеек в тему, — теперь его из психушки до гроба не выпустят.

Это ещё бабушка надвое сказала, выпустят или нет, подумал я, но сказал другое:

— Так что давай прекращай разговоры про эту будку, а то за Жменей проследуешь…

На лице Волобуева явно обозначились следы понимания ситуации. Он кивнул и отошёл в сторонку, а его место быстро заняла Аллочка с неизменным Обручевым под ручку.

— Футболом заинтересовались, Антон Палыч? — игриво спросила меня она.

— Не так, чтобы очень, — отвечал я, — просто мусор выбрасывал, вот и задержался на улице… с целью воздухом подышать.

— А что, мусорка уже приезжала? — озабоченно переспросил Обручев. — Она же после семи обычно бывает…

Для читателей, незнакомых с советскими реалиями утилизации твёрдых бытовых отходов, напомню, что мусорных баков возле хрущёвок никогда не стояло, а обитатели этих хрущёвок выкидывали свои отходы в специальные мусоровозы. Они обычно дважды за день приезжали, утром и вечером, и к их приезду собирались приличные толпы местных обитателей.

— Я к соседнему дому ходил, — отговорился я, показав на такую же хрущёвку через дорогу, — там на час раньше мусорка приходит.

Обручев понимающе кивнул, но Алла всё никак не собиралась успокаиваться.

— Антон Палыч, — всё с теми же заигрывающими интонациями продолжила она, — я заметила, что Софья Павловна начала косметикой пользоваться…

— И что? — тупо отреагировал я на эти слова.

— А то, что влюбилась наверно, — сообщила она с радостным смешком. — Интересно, в кого это?

— Не знаю, Аллочка, — вздохнул я, — а гадать не буду. Ну я надышался воздухом, пока.

И я отправился домой решительным шагом, размышляя по дороге о том, что будет, если Алла окончательно расшифрует наши с Софьей отношения. Ничего не придумал, плюнул и налил себе полстакана водки типа Коленвал…

Никто, насколько я смог проконтролировать, Софью не заметил, поэтому примерно через час я таки осуществил свою давнюю мечту и помыл её под душем… а потом она меня… а ещё через полчаса она задала мне неожиданный вопрос, уперев руку в щёку:

— Что-то многовато вокруг тебя странных событий происходит, Антоша, тебе не кажется?

— Креститься надо, если кажется, — попробовал увильнуть я, но не сумел, пришлось развернуть ответ в более подробном виде. — Бывают такие люди, которые буквальным образом притягивают разные неприятности. Как магнит гвозди. Я наверно из их числа.

— А что там у тебя с этим Жменей произошло? — продолжила допытываться она, — что он с ножом по улицам начал бегать?

— Не знаю, — достаточно честно отвечал я, — минут десять мы разговаривали спокойно, а потом у него что-то в мозгу, видимо, щёлкнуло, вот он и начал на людей кидаться.

— А о чём вы говорили эти десять минут? — никак не желала успокаиваться она.

— Да всё о том же, — вздохнул я, — про его заяву в ментовку и как жить дальше…

— А он правда что это… ну что он гомосек?

— Наверно, — ответил я, мне этот разговор уже начал надоедать, — я не проверял. Ты мне лучше расскажи, что там у тебя за отношения с нашей чертёжницей?

— Наверно я соглашусь, — неуверенно отвечала она, — хуже, чем сейчас, всё равно не будет. А лучше вполне может настать…

— Ну и ладушки, — я было повернулся уходить, но неожиданно для самого себя задал последний вопросик, — а кто тебя связал-то тогда… ну в день митинга, может расскажешь наконец?

Лицо у Софьи пошло какими-то нехорошими красными пятнами, так что я уже и сам пожалел, что поднял эту тему. Но она быстро собралась и таки выдавила из себя:

— Тебе лучше этого не знать.

— И чья кровь была в спортзале, мне тоже лучше не знать? — продолжил её мысль я.

— Почему же, — просто ответила она, — кровь была моя. И давай закроем на этом тему.

Я быстренько согласился с ней, и мы распрощались до завтра. А потом я решил зайти к Васе Дубину и нарисовать ему следующую цель в жизни. Но подняться на второй этаж не успел — он сам встретил меня возле палисадника с вишнями и черёмухами.

— Антон Палыч, — сходу приступил он к делу, — у меня тут одна мысль появилась насчёт магнитофончика… как его ещё больше уменьшить.

— Отлично, — обрадовался я, — пошли ко мне, там всё и расскажешь.

— Лучше ко мне, — предложил он, — когда под рукой макет, проще объяснять.

— Да легко, — согласился я, — папаша-то у тебя не дома случайно?

— Не, он сегодня во вторую смену, только что на Завод отчалил, — сообщил мне Вася. — Чай будете? — неожиданно сказал вдруг он.

— А какой у вас чай? — заинтересовался я.

— Индийский, — гордо ответил Вася, — со слоном на этикетке.

— Тогда можно, — согласился я, и он пошёл громыхать посудой на кухню.

Вернулся через пять минут, в течение которых я просмотрел «Комсомольскую правду» за сегодняшнее число… ничего выдающегося я там не увидел, если не считать отчёта о внеочередном пленуме ЦК КПСС, единогласно избравшем на высокий пост генсека Косыгина Алексея Николаича, 68 лет от роду, уроженца города Санкт-Петербурга, бывшего наркома лёгкой промышленности, а также заместителя Ставки ГКО по эвакуации. А тут и Вася вернулся с двумя чашками в одной руке и пакетом баранок в другой.

— Да, я тоже уже прочитал, — сообщил он мне, — теперь у нас Косыгин за главного.

— И что скажешь по этому поводу? — неожиданно заинтересовался я, прихлёбывая ароматный напиток из треснутой чашки.

— Да по-моему нормальный начальник, — осторожно ответил он, — не хуже предыдущего. А варианты-то там какие были? — поставил он меня в тупик последующим вопросом.

— Хм… — задумался я, — а действительно, кого там вместо него можно было назначить?

— Я вам помогу, — взял газету Вася, — в Политбюро у нас сейчас входят такие люди — Суслов, Подгорный, Полянский, Воронов, Кириленко, Шелепин, Шелест, Мазуров, Пельше, Щербицкий, Кунаев, Гришин…

— И всё?

— Нет, ещё Кулаков, — добавил Вася.

— И даже Громыки нету?

— Громыко кандидат.

— Ну я тогда даже не знаю… — задумался я, — из этих разве что Мазуров… может ещё Гришин. Суслов всегда был в тени и выходить оттуда не собирается. Подгорный…гм… недостаточно умный.

— А когда это мешало стать начальником? — задал логичный вопрос Вася.

— Ну он совсем уж неумный, таких к высшим постам у нас всё же не подпускают. Щербицкий с Кунаевым вряд ли, совсем недавно в Политбюро… Воронов, Шелепин и Шелест скоро уйдут, Кириленко с Пельше совсем старые.

— Про Полянского ещё не сказали, — напомнил Вася.

— Полянский умный мужик, но он в последнее время был замом Косыгина в правительстве, так что на первые роли пока не годится. А так-то он должен расти и расти ещё, правильно ты про него вспомнил.

— И что теперь изменится? — задал он наконец главный вопрос.

— Косыгин продолжит свои экономические реформы, если я всё правильно понимаю, — вздохнул я, — повышение самостоятельности предприятий, упор на прибыль и рентабельность, цены возможно повышать начнут…

— Так это давно уж начали, — вздохнул Вася, — мой папаша с мая месяца весь на говно изошел, когда водка стала 3.62 вместо 2.87.

— Это частности, — ответно вздохнул я, — а вот когда хлеб подорожает, тогда и посмотрим, что твой папаша скажет. И ещё наверно продолжится потепление в отношениях с Западом — Косыгин же прагматик, а прагматики хорошо знают, что худой мир куда лучше, чем добрая ссора… позиции ястребов в нашем руководстве, кстати, должны пошатнуться.

— Ястребов? — не понял Вася.

— Ну этих… военных, которые всегда хотят немного повоевать.

— Ладно, — буркнул Вася, — мы отвлеклись — смотрите, что я тут надумал. — и он выложил на стол плату управления уокменом, всю в проводах и торчащих во все стороны деталях.

Пока пил чай (не элитный индийский, который со слоном и погонщиком в чалме, а обычный грузинский, с ветками), ничего не надумал. Плюнул и собрался на вокзал в дурном настроении… из нашего микрорайона туда трамвай ходил за номером 12. Нет, ещё и автобусов парочка имелась, но на их остановку дальше было идти, да и по вечернему времени они ходили довольно редко. А двенадцатый трамвай курсировал как часы… которые двенадцать раз бьют.

В связи с полным отсутствием кондукторов билет в нём надо было самому приобретать, в железной такой кассе, привинченной к стенке. В приёмный лоток бросаешь три копейки в любом наборе, дёргаешь за рычаг сбоку и тебе вываливается отрезанный билетик. Всё механическое, никакой электрики, внутренне восхитился я, проверяя номер билета, вдруг счастливый. Но нет, цифирки слева и справа не сложились в одинаковую сумму, так что я уселся на заднее сиденье и всю дорогу, а это добрых сорок-пятьдесят минут заняло, город у нас немаленький, тупо просмотрел в запылённое окошко.

Трамвай звякнул последний раз на повороте в кольцо и насморочный голос объявил в микрофон, что ша, граждане, состав дальше не идёт, выгружаемся. Выгрузился вместе с небольшой группой граждан, отправлявшихся, видимо, в столицу — вечером от нас туда фирменный поезд уходил с поэтичным названием «Волжские зори». Поразился отсутствию сумок на колёсиках, в 21-то веке все поголовно с ними путешествовали… вот и ещё тебе, Антоша, одна незанятая ниша для творчества, сказал я сам себе.

Вокзал встретил меня приглушённым гулом, как будто на моём уроке дело происходило, запахами печёных беляшей и суетой возле касс. Зашёл в газетный ларёк, он тут чуть ли не круглые сутки функционировал, и приобрёл журнальчик «Юность» за полтинник — ничего особенно примечательного я в оглавлении не увидел, кроме смутно знакомой повести Альберта Лиханова, чисто для души, поностальгировать над Зелёным портфелем Галки Галкиной.

А тут объявили прибытие поезда из Ленинска, на третью платформу и первый путь. У нас очень оригинально они нумеровались, платформы эти — сразу возле вокзала была третья почему-то и чтобы попасть на неё, лезть в подземный переход было необязательно, прямо из зала ожидания выходи. А вот первая платформа была самой дальней… исторически так сложилось наверно. Через положенные пять минут поезд и причалил к этой третьей (а на самом деле первой) платформе. Вагон мне Марина не написала, так что я встал возле входа в вокзал справа, всё равно мимо него не пройдёт.

— Привет, Антоша, — чмокнула она меня в щёку, — не заскучал тут без меня?

— Ой, заскучал, — ответил я, — так что хоть в петлю лезь.

— Не, в петлю не надо, — рассмеялась она, — а что у тебя с этим… ну чиновником из роно? Разрешились проблемы?

И тут я понял, что она же уехала до всех этих событий с разанонимизацией и поножовщиной, придётся ведь объяснять… но делать мне этого категорически не хотелось, по крайней мере сейчас, так что ограничился коротким предложением:

— Да, все вопросы решились сами собой. Давай быстрее на остановку трамвая, а то у него скоро последний рейс будет, — и я выразительно посмотрел на часы — на них была половина одиннадцатого, а этот последний рейс, насколько я помнил, уходил ровно в одиннадцать.

На трамвай мы успели и даже заняли два свободных места в начале второго вагона.

— А у меня к тебе разговорчик один будет, — сказала вдруг Марина с самым серьёзным выражением лица.

— Правда? — ответил я, чтобы не молчать. — Ну давай разговаривай свой разговорчик…

— Понимаешь, Антоша, — проникновенно продолжила она, глядя на редкие огоньки за бортом, — я там в этом Ленинске встретила одного человека, — и тут она совсем замолчала.

— Так-так, — подбодрил её я, — ты там кого-то встретила, и что дальше? Он оказался заслуженным деятелем искусств РСФСР?

— Нет, немного не так, — поправила она меня, — он тоже учитель, только живёт в Ленинске, — и она опять замолчала.

— Давай я тебе помогу, — взял я руль управления в свои руки, — ты в него там влюбилась на этих курсах и…

— И наши чувства были взаимными, — на глазах у неё выступили слёзы. — И он меня замуж позвал, вот…

— А ты что? — спросил я.

— А я согласилась… ты же меня замуж не звал, только пользовался мной, — перешла она к упрёкам, — а он сразу позвал. А мне тридцатник скоро стукнет…

— Понятно, — вздохнул я, — в общих чертах. И что мы дальше будем делать?

— Я сегодня у тебя переночую, ладно? А завтра уже вещи заберу… только ты не обижайся — ты хороший… но не такой, как он, — и на её лице появилось мечтательное выражение.

— Слушай, — пришла мне вдруг в голову одна мысль, — а он случайно у тебя денег не просил? Мол тяжёлые жизненные обстоятельства, очень срочно надо на операцию, а я тебе всё верну после свадьбы?

— Не, — мечтательное выражение у неё сменилось на ожесточённое, — ничего такого не было. Денег у него своих достаточно.

— Ну значит ошибся, извини, — покаялся я, — а то знаешь, какие аферисты встречаются.

Переночевали мы и вправду в одной квартире, и даже на одном диване… я поневоле сравнивал маринины способности с софьиными и так и не пришёл к окончательному выводу, кто из них более сексуален и привлекателен…

И мы все втроём перепрыгнули глубокую канаву, которая тянулась вдоль железнодорожных путей, и углубились в лесок примерно в сторону шума, который только что раздался. Углубляться пришлось не слишком далеко, буквально через полсотни метров, которые мы одолели, с трудом пробравшись через густой подлесок, обнаружилась вывороченная наружу земля, песок пополам с глиной, и приличных размеров воронка.

— Снаряд что ли какой старый взорвался? — принялся размышлять вслух старший.

— Откуда здесь старые снаряды? — логично возразил ему второй, — тут военных действий с гражданской войны не было.

— Ну может у вояк склад какой был, да они забыли чего-нибудь, когда переезжали… — продолжил свою умственную деятельность Абрамыч, а Миша подозрительно прищурился в мою сторону и спросил:

— Ничего такого не случалось, когда ты здесь прятался? — исподволь перешёл он на более вольную форму общения.

Я решил ничего не скрывать на этот счёт (всё равно ведь найдут) и ответил честно:

— Случалось… ещё один такой же взрыв был, только с другой стороны путей, — и я рукой показал, где.

— Пойдём, покажешь, — скомандовал старший, и мы перепрыгнули через железку на другую сторону.

Землянка, кою разворотило три дня назад, когда я задел палочкой железную окантовку столика, была на месте. Ничего с ней не сделалось.

— Ого, — высказался Абрамыч, — а здесь взрывчик-то посерьёзнее был… а что это там за брёвна?

Тут уже я не выдержал и прокомментировал его высказывание:

— Скорее всего это схрон старообрядцев, их много в наших краях раньше жило. А потом они на север области откочевали.

— Надо посмотреть, что там в этом схроне, — решительно высказался Миша, снял плащ, отдал его старшему, а сам спрыгнул в яму.

— Ты это… — напутствовал я его, — поосторожнее там, мало ли что.

— Не волнуйся, Палыч, — бросил он мне через плечо, — мы и не в таких переделках бывали.

И он скрылся в темноте… вернулся на свет через минуту примерно, костюм его был испачкан в двух местах, а в руках у него был мешок с чем-то тяжёлым.

— Держи, Абрамыч, — протянул он мешок напарнику, — там ещё иконы есть, но я их уж не стал трогать.

Абрамыч помог ему выбраться из ямы, после чего мы все втроём заглянули внутрь мешка — там были старинные книги в тяжёлых переплётах, некоторые даже и железными застёжками.

— Стоит это дело, наверно, немалых денег, — предположил я.

— Да уж это как пить дать, — согласился Абрамыч, — но мы что-то отвлеклись. Поехали назад.

Мы загрузились обратно в Волгу, но Миша, который тут за водителя был, трогаться почему-то не поспешил, а вместо этого они оба обернулись на заднее сиденье, немного посверлили меня своими строгими взглядами, а затем Абрамыч выдал следующее:

— Вот что, дорогой Палыч, — сказал он проникновенным тоном, — мы ведь знаем, что игрушки эти у тебя где-то спрятаны. И даже их количество и примерное описание у нас есть?

— Ну и что же там описано в вашем описании? — угрюмо спросил я, — чисто из любопытства спрашиваю.

— Удовлетворю твоё любопытство, так уж и быть, — и Абрамыч достал из кармана чёрного-пречёрного пиджака ещё одну бумажку, сложенную так же вчетверо. — Шарик там у тебя должен быть, предположительно зелёный, а еще пирамидка и полосатая палочка. И у тебя сейчас ровно два выхода — или ты всё это дело добровольно нам выдаёшь, тогда можешь быть свободен, как птица… — и он показал на пролетающую над нами ворону, — как эта вот…

— А второй вариант какой? — хмуро осведомился я.

— По второму варианту ждёт тебя, касатик, длинная дорога в казённый дом, где ты будешь питаться казёнными харчами.

— А вот интересно, с какой формулировкой вы меня закрыть собираетесь? — решил уточнить я.

— Раз интересно, поясню — по обвинению в государственной измене. Статья 64 пункт А УК РСФСР.

— Ну ни хрена ж себе, — с трудом сумел восхититься я, — и как же я смог совершить измену в нашем закрытом от иностранцев городе и в полутора тысяч километрах от ближайшей границы?

— Органы разберутся, — флегматично заметил Абрамыч, — ну так как, Палыч, по какому пути пойдёшь? По первому или по второму?

Я закрыл глаза, вдохнул и выдохнул раз пять подряд, потом открыл глаза и заявил:

— По первому, конечно. Только вот этот кубик к моим игрушкам никакого отношения не имеет.

— А откуда ж он взялся в этом вагоне? — тут же уцепился за мои слова Миша.

— Честное пионерское — понятия не имею. Могу перекреститься, если надо.

— Ладно, поверим… — сменил Абрамыч выражение лица с волчьего на добродушное, — так где, говоришь, ты там их сховал? — употребил он почему-то такой украинизм.

— Обратно к моему дому подъезжайте, — хмуро ответил я. — Всё в подвале лежит.

— Давно бы так, — тоже предельно благожелательно сказал Миша, заводя мотор. — Про подвал мы с тобой, Абрамыч, как-то недопетрили…

Назад мы вернулись тем же кружным путём, и только я собрался вести их в подвал, как увидел двух кумушек на скамейке рядом с входом. Одна из них была та самая Мари-Ванна, которой я недавно скормил рецепт варенья из рябины.

— Вот что, парни, — сказал я им обоим, — вам ведь лишняя огласка не нужна, верно?

— Ну допустим, — с натугой согласился Абрамыч.

— Если мы втроём мимо этих бабусь сейчас проследуем, да сразу в подвал, это будет разговоров и пересудов на полгода.

— И что ты предлагаешь? — обеспокоенно спросил он.

— Я один захожу, делаю вид, что поднимаюсь по лестнице, а сам тихо возвращаюсь и открываю подвальную дверь. Через пару минут заходите вы, закрываете за собой дверь на улицу и тихо спускаетесь в подвал.

— А он дельную вещь предлагает, — подал голос Миша, — только учти вот что, Палыч — если ты вдруг сбежать решил, то это зря, мы тебя и на дне морском отыщем.

Процедура проникания в подвал прошла по моему плану за тем лишь исключением, что Мари-Ванна решила поинтересоваться, почему это я не в школе. Ответил, что заболел и отпросился до вечера. А далее я дождался двух гэбэшников, открыл висячий замок на двери своей дощатой клетушке, включил фонарик и сказал приглушённым голосом:

— Вон в той сумке всё и лежит.

— В какой сумке? — спросил Миша, — нет здесь никаких сумок…

Полина Андреевна куда-то испарилась со своего насиженного места, так что свидетелей того, как Мари-Ванна выносит во двор мою жёлтую сумку, не осталось ни одного. Миша подхватил сумку в одну руку, другой крепко взял бабку за локоть и повёл её по направлению к своей Волге. Я поплёлся за ними, а что мне оставалось делать?

— Шарик здесь, — Абрамыч вытащил его из бокового кармана сумки и положил на торпеду, — записывай, Миша.

Миша послушно достал блокнот с ручкой и начеркал там чего-то.

— Пирамидка вот, — продолжил тот, обращаясь с ней предельно аккуратно, за две верхушки держал пальчиками, видимо в курсе был, что это такое. — Палочка тоже на месте. Палыч, больше ничего ты от Жмени не получал?

Оказывается, они знают больше, чем я предполагал, подумал я.

— Нет, больше ничего.

— Тогда так сделаем — Мари-Ванна забывает всё увиденное, как страшный сон… забудешь, Мари-Ванна? — потребовал он подтверждения.

Бабка бешено закивала головой, соглашаясь с предложением Абрамыча.

— И отправляется к себе домой, — он открыл дверь Волги и вытолкал её наружу. — А мы все вместе прокатимся на Галкина-36. Знаешь такой адрес? — это он уже у меня справился.

— Ну ещё бы не знать, — буркнул я. — Поехали, если так надо.

И мы опять вырулили на ту же самую трассу, по которой совсем недавно катались на Сортировку. Через полчаса машина притормозила возле полосатого шлагбаума, Миша показал в окно свою ксиву, и мы медленно вкатились во двор управления КГБ по Новокалининской области.

— Вылезай, — скомандовал Абрамыч, — и вперёд вон в ту дверь. Миша, а ты мешок с книжками захвати.

И далее мы проследовали по двум длинным коридорам, куда выходили зелёные двери с номерками, но без табличек, и одной лестнице. Абрамыч отпер свой, надо полагать, кабинет, и жестом предложил заходить нам с Мишей.

— У тебя нам не удалось попить кофейку, — сказал он сразу же самым благожелательным тоном, — а здесь никто не помешает.

И он поднял трубку телефона без диска и сказал туда что-то неслышное, а Миша тем временем свалил мешок в угол.

— Сейчас нам кофе принесут, — продолжил Абрамыч, — а потом мы всё это добро опишем и каталогизируем.

Как будто они тут по два раза на неделе сталкиваются с артефактами из будущего, подумал я, никаких эмоций вообще… а тут и кофе подоспел — принес его, против моих ожиданий, не усатый прапорщик с погонами, а совсем даже молодая и красивая девушка в гражданской одежде.

— Спасибо, Милочка, — сказал Миша, принимая у неё поднос с чашками.

— А можно, пока мы тут кофе пьём, я на книжки гляну? — показал я глазами на мешок.

— Смотри, конечно, — не стал противиться Абрамыч, — нам не жалко.

В мешке, как я и ожидал, была в основном церковная литература — Ветхий завет хрен знает каких годов выпуска, Псалтырь, Катехизис и ещё что-то такое же. Всё в очень неплохой сохранности. А на самом дне обнаружился вдруг свифтовский Гулливер издания 1773 года под заковыристым названием «Путешествия Гулливеровы в Лилипут, Бродинягу, Лапуту, Бальнибарбы, Гуигнгмскую страну или к лошадям». С картинками и с переводом почему-то с французского Ерофея Каржавина… ну ни хрена ж себе какие широкие интересы были у наших старообрядцев…

— Нашёл чего-то интересное? — справился Абрамыч, заканчивая с кофе.

— Да вот, одна книжонка любопытная, — показал я издали форзац Гулливера, — не подарите?

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался он, забирая книгу у меня из рук, — я в детстве читал про этого Гулливера… ну что, Михаил, презентуем Палычу подарочек?

— Если он будет сотрудничать, то почему бы и нет, — отозвался Миша. — Давайте уже приступать.

Заняло описалово моих игрушек никак не меньше двух часов, а проверка их работоспособности так и ещё больше.

— Значит, гравитацией управляет эта самая палочка? — в третий раз уточнял диспозицию Миша. — А не шарик?

— Точно не шарик, — заверил его я. — И даже не пирамида.

— А сколько раз ты перемещался в пространстве с помощью этой хрени? — Абрамыч повертел в руках шарик.

— Один раз, я же уже рассказал — когда в вагоне сидел.

— А уровень тяжести во сколько раз уменьшал?

— Сначала в десять, потом в полтора, я же говорил.

— А пирамидка что ещё умеет, кроме того, что ты рассказал?

— Честное слово, не знаю, — прижал я руки к груди. — Можете сами проэкспериментировать.

— Сам давай экспериментируй, — и Миша сунул мне в руки оную пирамиду. — А мы посмотрим.

— Ну смотрите, ребята, — вздохнул я, — я конечно человек рисковый, но случиться может разное… не боитесь?

— Мы своё давно отбоялись, — ответил, подумав немного, Абрамыч, — крути свою машинку.

И тут я взял и нажал на ту грань пирамиды, про которую вспомнил, что она решает проблемы по самому экстремальному варианту.

— Как там у тебя с продавщицей этой? — спросила она, приперев меня к стенке возле кабинета физики.

— Распрощался, — коротко осветил вопрос я, — нет больше никаких продавщиц.

— Это хорошо, — и её лицо осветилось изнутри лёгкой улыбкой, — это хорошо.

— Хорошо-то хорошо, — внёс в разговор я трезвую нотку, — только мне вот не далее, как час назад, намекнули прямым текстом, что нам надо либо как-то легализовать наши отношения, либо расстаться. А то неправильный пример молодёжи подаём.

— Это кто же, например, так намекал?

— Кто-то, Оксана свет Алексеевна.

— Надо же, какой у нас район маленький, все обо всём мгновенно узнают, — задумалась она, — и что же ты выбрал?

— Первое, конечно, Софочка, — тут же ответил я, — давай сегодня… нет, сегодня не получится… завтра давай сходим в загс.

— Это предложение? — спросила она.

— Ага, — ответил я, — предложение… сложносочинённое.

— Я согласна, — обрадовала она меня. — А почему сегодня не получится?

— Сегодня у меня интервью на телестудии.

— Как интересно, — зажглись у неё глаза, — может и меня с собой возьмёшь?

— Боюсь, это будет непросто, — буркнул я, — пропуск только на одно лицо.

— Ладно, — вздохнула она, — буду тогда тетрадки проверять и готовиться к завтрашнему походу в загс.

— Вот и ладушки… я тогда пошёл, надо кое-какие вопросики ещё порешать. Да, — вспомнил я один насущный вопрос, — как там твои критические дни-то?

— Ещё идут… но завтра похоже закончатся.

А перед уходом из школы я ещё и заводскому сотруднику позвонил, тому, что из первого отдела. Его визитка так и пролежала у меня в кармане всё это время. Он выслушал меня, потом взял мхатовскую паузу и наконец обрадовал меня тем, что я могу забрать требуемое через полчаса на главной проходной. Я и получил там назад свою модель, благо, что пешком от нашей школы туда идти не более четверти часа. Физиономия у сотрудника была кислая и сморщенная, из чего я вывел тот факт, что ребята с Галкина-36 работать умеют. Когда захотят.

А ровно в четыре часа мы с Василием выдвинулись в центр нашего закрытого для всех иностранцев города на автобусе сорокового маршрута. По случаю вечернего времени салон был полупустым — у нас ведь как, утром все едут из нашего района в центр, а вечером обратно, а мы в противоход этим потокам, значит, попали.

На Васю было страшно смотреть, как он волновался и нервничал, я счёл нужным его подбодрить:

— Да не тушуйся, ты, боец — это ж разве проблема. Ну спросят у тебя, как ты в школе учишься и почему вдруг придумал эти штуки. Ну ответишь ты им чего-нибудь, что в этом такого страшного-то? А если с первого раза не получится, так они и второй-третий дубль снимут, пока гладко не пройдёт…

Но помогало это слабо… и я понимал Василия — сам когда-то так мандражировал, когда первый раз меня на камеру снимали. На проходной всё прошло без задержек, и вот мы уже сидим в гримёрке, а гримёры замазывают нам ненужные детали и пудрят носы, чтобы не отсвечивало это дело в горячем свете софитов.

— Значит ты Колесов, — сказал мне набежавший помреж, немолодой уже товарищ в сильно помятом пиджаке, — а ты Дубин. Вот вам примерный перечень вопросов, — и он сунул нам по листочку одиннадцатого формата, — составьте примерные ответы, чтобы не экать и не мекать в эфире. Через десять минут в третьей студии, — это он уже бросил на бегу, улетучиваясь из этого помещения.

— А чего они тут все такие задёрганные? — тихо спросил меня Вася.

— Работа сложная, — ответил я ему, — и нервная. Вот и дёргаются.

Беседовать с нами отрядили совсем даже не молодую и красивую дикторшу, которая иногда мелькала в выпусках местных новостей, а старого и лысого редактора по фамилии Циркулев, а по имени-отчеству Аполлон Автандилович.

— Добрый день, дорогие телезрители, — сказал он в камеру, растягивая рот в подобие улыбки, — сегодня у нас в гостях учитель и ученик средней школы 160 Заводского района эээ Антон Палыч Колесов и Вася ээээ Дубин. Многие, наверно, видели их придумку на позавчерашнем траурном митинге. А теперь мы побеседуем с ними в прямом, так сказать, эфире и узнаем все детали придуманного. Антон, можно я так буду вас называть? — обратился он ко мне.

— Да, конечно, — любезно разрешил я.

— Я вижу, вы принесли собой макеты этих… эээ… изделий, покажите их телезрителям.

— Пожалуйста, — с готовностью отозвался я и выложил на стол наш неказистый квадрокоптер, а Вася положил рядом магнитофончик, приведённый в божеский вид, ничего наружу не торчало. — Это вот, — показал я налево, — модель мини-вертолётика, управляемого по радио, мы между собой называем его квадрокоптер.

— А почему квадрокоптер? — немедленно поинтересовался Автандилыч.

— Квадро это четыре на латыни, у него 4 винта, а коптер это собственно вертолёт на английском.

— Понятно… — глубокомысленно заметил редактор, — а почему винта четыре, а не один, например?

— Это просто, — не выдержал и ворвался в беседу Вася, — если винт будет один, то модель будет просто непрерывно вращаться вокруг вертикальной оси из-за момента инерции. У всех же вертолётов минимум два винта…

— Правильно, — поддержал его я, — но тут вы наверно зададите вопрос — почему у нас не два винта и не три? Это тоже просто — при четырёхвинтовой схеме сильно облегчается управление моделью по всем осям. Если надо вперёд, немного ослабляем скорость переднего винта.

— А если вверх?

— Тогда увеличиваем скорость всех четырёх винтов. При повороте одновременно увеличивается скорость одного бокового винта и ослабляется — другого. Не надо заморачиваться с затратной схемой перекоса…

— Сложно, но интересно, — задумчиво продолжил редактор, — может вы нам покажете на практике, как он работает?

— Конечно покажем, — опять вклинился Вася, — для того и принесли. Смотрите…

И Вася отправился к своему папаше, а я было дёрнулся к себе домой, но вспомнил, что завтра у меня ответственное мероприятие и надо бы провести инструктаж с будущей невестой… кстати — визит в институт по этому поводу наверно отменяется, ну да перенесём, не беда.

Я ни разу ещё не заходил внутрь барака, где проживала Софья, так что всё здесь мне в диковинку было. Деревянные лестницы, узенькие-узенькие лестничные площадки, меньше, чем в хрущобах, хотя казалось бы — куда уж меньше. Таблички на каждой двери, сколько звонков каждому жильцу надо выдать. Против фамилии «Соколова С.П.» значилось «два звонка». Я и нажал два раза.

— Ой, — испугалась она, увидев меня, — а я не одета.

На ней был миленький домашний халатик из фланельки и тапочки с пушистыми помпонами.

— Да ладно, — попытался купировать я ситуацию, — не чужие же мы люди. Да и одета ты вполне себе достойно. Я насчёт завтрашнего…

— Слушай, подожди на улице, а я сейчас переоденусь и выйду.

Я пожал плечами — как скажешь, мол, начальник — и молча спустился во двор. Первый раз за последние годы пожалел, что не курю — сейчас как раз неплохо бы было затянуться сигареткой, так, глядишь, и время быстрее бы прошло. Софья вышла через четверть часа примерно.

— Слушай, — сразу взял я деловой тон, — а я ведь с твоими родителями не знаком ещё — непорядок же, да?

— Не надо тебе с ними знакомиться, — взяла она меня под руку, — да и не получится это, даже если сильно захотеть.

— Это почему же? — уточнил я.

— Мать где-то на Урале потому что, а отец лежит в отключке… пузырь после смены уже засосал.

— Мда… — сокрушённо покачал головой я, — есть у нас ещё кое-где определённые недостатки.

— Ты там, кажется, хотел что-то насчёт завтрашнего сказать? — перевела разговор она, — так говори.

— А пошли в ресторан сходим, — неожиданно для самого себя предложил я, — там и поговорим.

— Пошли, — сразу загорелась она, — только ведь у нас на весь район их две штуки, Волна и Салют, и в обоих никогда свободных мест нет.

— А мы попробуем убедить швейцаров, — не очень уверенно отвечал я, — знаешь, наверно, такую поговорку — добрым словом и червонцем можно сделать вдвое больше, чем одним добрым словом.

— По-моему, там вместо червонца пистолет упоминался в этой поговорке, — поправила она меня.

— Наверно, — ответил я, — но в СССР пистолетов в свободной продаже не бывает, так что червонец надёжнее.

Салют был ближе, мы и отправились к нему неспешной походкой. Перешли Лоскутова и через три квартала вот и он, пристрой к новенькой девятиэтажке. На нём и правда висел грязный листочек с надписью «Мест нет». Постучал в стеклянную дверь, оттуда показалась свирепая физиономия охранника в синей форме — открывать нам он не собирался, а вместо этого широко разевал рот, говоря неслышные слова про то, какие мы болваны, не умеющие читать. Я показал сложенную вдвое оранжевую купюру с портретом Ильича, и взгляд его мгновенно смягчился.

— Столик в углу слева, — сказал он мне, забирая деньги, — но мы ещё подсадим к вам кого-нибудь, стол на четверых рассчитан.

Я кивнул в знак согласия, и мы прошли в зал. Тут было шумно, весело и накурено, а в дальнем углу разыгрывалась молодёжная группа, как уж они в этом времени-то называются… да ВИА же. Официантка почти сразу же принесла меню в толстой кожаной папке, я его перекинул Софье.

— Ничего себе, — вчиталась она в строчки, — меньше двух рублей тут и нет пунктов.

— Не волнуйся, дорогая, — успокоил её я, — деньги у меня пока есть. Так что заказывай, что хочется… но в пределах разумного, конечно.

Она заказала какое-то мясо с картошкой, салатик и красное вино, а я подумал и повторил её заказ за исключением вина, вместо него попросил сто грамм коньяка — всё это вылилось в сумму в районе пятнашки… ладно, переживу.

— Так вот, — вспомнил я, зачем мы, собственно, сюда пришли, — в загсе же дают время на подумать… две недели кажется.

— Четыре, — поправила она меня. — Регистрация через месяц после подачи заявления.

— Надо провентилировать вопрос со свадьбой… — продолжил я.

А тут вино с салатами принесли — мы отвлеклись на некоторое время, а потом она ответила.

— Никогда я не понимала этих свадеб, незнакомые пьяные рожи за столами, дурацкие конкурсы, похищения и выкупы не менее дурацкие. Платье опять же в пол на один раз, больше его никогда не наденешь ведь…

— Ты к чему клонишь? — спросил я, — что не надо свадьбы?

— Ну да, — просто отвечала она, допивая бокал с вином, — обычно девочки же таким образом хотят похвастаться перед подружками — мол вот я какая, раньше вас замуж выскочила. Родители опять же хотят похвалиться перед родственниками, какую партию их дети нашли. А у меня и подруг-то никаких нет… ну Ираиду не считаем… да и с родителями у нас с тобой не очень…

— Убедительно, — ответил я, а тут и мясо приехало, здоровенный такой кусок, жареный на гриле, — тогда хотя бы в свадебное путешествие давай съездим.

— В отпуск нас с тобой вряд ли отпустят, — ответила, подумав, она, — а вот в осенние каникулы вполне можно было бы и скататься куда-то. Да в ту же Москву…

— Договорились, — ответил я, — поднимаю тост за самую прекрасную учительницу английского языка на свете…

И ничего не придумал, кроме того, что возможно эти штуки размножаются делением… по дороге проверил на всякий случай свой почтовый ящик, а там кроме стандартных Известий оказался ещё и листок из тетрадки в клеточку, сложенный вчетверо. Поднялся к себе, тут уж и развернул его, на лестнице свет слишком слепой.

А было написано на этом листочке следующее: «Приходи завтра в восемь вечера к трансформаторной будке в парке, узнаешь много интересного». Подписи, естественно, не было. Почерк незнакомый и вроде бы не ученический… и вроде бы женский, аккуратный и округлый.

Ладно, решил про себя я, о завтрашних проблемах я подумаю завтра, а пока надо пожрать чего-нибудь да телевизор что ли включить, сейчас же программа Время начнётся — вдруг что-то полезное узнаю. Пирамидку аккуратненько вынул из кармана, стараясь ни к чему не прикасаться, и положил её на верхнюю полку пианино. Откуда у тебя пианино взялось, можете задаться вопросом вы, и я вам отвечу — мать всю жизнь сама хотела выучиться нотной грамоте, но не сложилось, так она своего единственного сына в музыкалку отдала. Так я и проходил туда полных шесть лет, а пианино что… пианино прилагалось к музыкалке, благо проблем с этими инструментами в наших магазинах не было.

Соорудил бутерброд из завалявшихся в холодильнике ингредиентов, вскипятил чайник и выдвинулся к телевизору УЛПТ Чайка-4, как раз разгоревшемуся к началу программы «Время».

— Добрый вечер, дорогие телезрители, — сказала Анна Шатилова, — сегодня 6 октября и мы начинаем обзор новостей, случившихся в Советском Союзе и в мире.

Далее пошла нарезка, чего там случилось в мире, две трети из этого заняли, как вы сами понимаете, новые трудовые свершения строителей коммунизма, а оставшееся уж было про жуткие гримасы капитализма. Однако сразу по окончании этой нарезки Шатилова зачитала кратенькое информационное сообщение о внеочередном пленуме ЦК КПСС. А в нём кроме обычной словесной шелухи о руководящей и направляющей содержалась очень интересная информация об изменении расстановки в верхнем эшелоне власти.

— По состоянию здоровья и в связи с личными просьбами из состава Политбюро выведены товарищи Подгорный, Шелепин и Шелест, а на их место единогласно избраны товарищи Громыко, Гречко и Романов.

Ну а следом сразу пошли достижения хлеборобов (хотя год-то был засушливый и никаких особенных достижений не наблюдалось… по-моему в 72-м мы в первый раз должны купить зерно в Канаде) и доменные печи с шахтами. А вот Романов это любопытно… если мне не изменяет память, в той версии истории его избрали в состав Политбюро на 3–4 года позже.

Что за название, кстати, у высшего органа нашей власти — Бюро блин… на ум почему-то приходят такие обыденные вещи, как справочное бюро, бюро находок и похоронное бюро. Не говоря уж о том, что по первому замыслу это французское слово обозначало вид мебели, письменный стол с закрывающейся верхней крышкой. А как надо назвать коллегиальный орган, управляющий страной, спросите вы? Да тысяча разных вариантов — кабинет, совет, совещание, меджлис, наконец. А бюро это как-то… по-бюрократически что ли…

Больше ничего интересного в программе «Время» я не услышал, а по её окончании нашему вниманию был предложен второй почему-то тайм футбольного матча Торпедо-Москва — Динамо-Тбилиси. Это было чересчур, потому что первого тайма я не видел, да и советский футбол, если честно, в те времена представлял из себя печальное зрелище. Перещёлкнул на второй канал — там начинался музыкальный телефильм «Кола Брюньон» по Ромену Роллану. С Георгом Отсом в главной роли. Послушал минут десять, зевнул и выключил — классическая музыка меня всю жизнь в сон вгоняла…

А утро началось с того, что у нас воду отключили. Холодную, а учитывая, что горячая вода в хрущевках изготавливалась из холодной с помощью газовой колонки, то никакой воды в квартире вообще не было. Взял эмалированное ведро, оно в ванной комнате наверно на этот случай имелось, и побрёл к водоразборной колонке — рядом с бараками их у нас несколько штук стояло. Там же ведь водопровод далеко не везде проведён был, вот барачные обитатели и ходили по воду с коромыслами. А теперь и нам пригодились эти штуки.

В очереди за водой (да, не я один такой умный оказался) повстречался с Ваней Красногоровым и вспомнил, что у него же папаша какой-то большой чин в Институте.

— Здравствуйте, Антон Палыч, — поприветствовал он меня, — у вас тоже воды нет?

— Как видишь, — покачал я ведром, — а у меня к тебе небольшой разговор есть.

— Слушаю, — весь превратился во внимание Ваня.

— Твой отец же какой-то начальник в нашем Институте?

— Точно, замдиректора по АХЧ, — подтвердил он.

— Тогда у меня небольшое дело к нему имеется — не устроишь встречу?

— В чём вопрос, конечно устрою, — обрадовался Ваня, что моё дело совсем не обременительным оказалось. — Прямо сейчас вот пойдемте со мной, он через десять-пятнадцать минут выйдет из дома, там и поговорите.

— А где ты живёшь? — уточнил я.

— Да через дом от вас, на другой стороне улицы только.

Очередь к колонке подошла быстро, и вот мы уже идём обратно. Я своё ведро оставил в кустах возле подъезда (не украдут же его в самом деле), и мы пересекли нашу улицу.

— Вон же он выходит, — обрадованно сказал Ваня, указывая на мужчину в хорошем костюме и шляпе, выходящего из дому. — Папа, это Антон Палыч, наш учитель математики, у него к тебе какое-то дело есть.

— Колесов? — подал он мне руку, — слышал-слышал… ничего мне объяснять не надо, а лучше сегодня… нет, сегодня уже не выйдет, завтра часов в пять подходи на проходную, там всё и обговорим.

— А можно со мной один мальчик придёт? — вспомнил я о просьбе Васи.

— Мальчик? Ну можно и с мальчиком, подходите оба — а я побежал, у меня смена начинается.

— Ну видишь, как всё удачно устроилось, — сказал я Ване, — спасибо тебе большое.

— Спасибо карман не тянет, — весело ответил он мне.

— Понял… — задумался я, — считай, что в кармане у тебя положительные оценки по моему предмету, так годится?

— Вполне, — залился он радостным смехом, а потом добавил, — ой, скоро ж первый урок начинается.

Я посмотрел на часы и понял, что времени осталось в самый обрез, только-только, чтоб воду занести и скорым шагом до школы добежать.

А после шестого урока вместо того, чтобы в загс выдвигаться, меня с Софьей зазвала к себе директриса и долго нудела на предмет нового метода обучения.

— Завтра крайний срок, когда мы ответ должны дать… ну то есть вы мне должны его дать, а я уж наверх оттранслирую.

— Оксана Алексеевна, — наконец взял я нить разговора в свои руки, — мы сегодня с Софьей Павловной идём подавать заявление в загс, так что можно уж о новых методах обучения мы завтра поговорим.

— Что, решились наконец? — улыбнулась она, — дело хорошее… ну идите в свой загс и это… на свадьбу пригласить не забудьте.

Софья переглянулась со мной и выступила с ответным словом:

— Так мы же, Оксана Алексеевна, совместно решили свадьбу не устраивать — времена сейчас трудные, поэтому есть такое мнение, что веселиться не время.

— Ну это дело ваше, — директорша надела очки, давая понять, что разговор закончен.

А мы собрали недопроверенные тетрадки в портфели и гуськом вышли из школы по подземному коридору.

— Паспорт-то не забыла? — спросил я у неё.

— С самого утра в сумку положила, — показала она мне этот документ. — А ты?

— Аналогично, — вытащил я серпастую книжечку из нагрудного кармана. — Фамилию менять будешь?

— Обязательно, — твёрдо ответила она, — что это за семья с разными фамилиями.

— Детей сколько заводить будем? — продолжил диалог я.

— Двоих, — ответила, подумав, она, — мальчика и девочку. Но не сразу.

— Буэно (хорошо), — отозвался я, — даже эспутендо (замечательно).

— Сабиа э те иба а густа (я знала, что тебе понравится), — выдала она такую сложную фразу, что я долго соображал, что это… но сообразил.

— А говорила, что тебя плохо испанскому научили, — только и смог ответить я.

— Еще два десятка расхожих фраз помню и всё, — сказала она, — а мы, кажется, пришли.

Да, это был он самый, отдел записи актов гражданского состояния Заводского района города Новокалининска о чём гордо сообщала чёрная доска с золотыми буквами рядом с дверью. А внутри была, как вы наверно уже и сами догадались, длинная очередь — родовое проклятие социалистического образа жизни.

— Кто последний? — сразу же спросил я и занял очередь за семейной, судя по возрасту, парой.

— Тут, похоже, почти все разводиться пришли, — сказала мне на ухо Софья, растерянно обозревая людское скопление.

— Да не, — ответил я, — вон те граждане свидетельство о смерти выправляют (и я показал направо), а эти скорее всего ребёнка регистрируют (и я ткнул налево), так что разводящихся не особо много…

И тут я увидел знакомые лица в самом начале этой очереди — это была моя бывшая подруга Мариночка под руку с каким-то мутным гражданином неопределённого возраста.

Но ничего и никого необычного я в этом уже знакомом помещении не увидел — слева за сеточкой гудел трансформатор, а справа была всё та же куча пустых бутылок и консервных банок. Люк они, кстати, прикрывали полностью… а ведь в последний раз я сдвинул бутылки в сторону — значит кто-то сюда заходил с тех пор, сделал я глубокомысленный вывод.

Посветил фонариком по стенам и увидел очередную надпись углем, гласила она следующее — «залезай в люк». Ну что же, наверно надо лезть, иначе я не увижу того или тех, кто собирался рассказать мне много интересного. Взялся за ручку люка и с натугой откинул его в сторону — внутри, как и можно было ожидать, было темно и пыльно. Спустился по железной лестнице до конца, тут имелись всё те же самые три разноцветные двери, запах только не совсем обычный стоял. Но открылась на этот раз не зелёная, а жёлтенькая… нащупал выключатель справа на стене, закрыл глаза, чтобы не ослепило, и включил свет. Когда открыл глаза, то увидел интерьер моей собственной хрущёвки-двушки, а на диване, развалившись и закинув ногу на ногу, сидел бывший заведующий отделом РОНО Жменя Тимофей Андреевич. Собственной персоной. Он ещё и курил — наверно запах табака я и уловил в коридоре.

— Не ожидал, Антоша? — довольно ухмыльнулся он.

— Если честно, то не очень, — отозвался я, усаживаясь на стул возле окна (в окне был незнакомый пейзаж с небоскрёбами), — тебя же в психушку заперли, нет?

— Запиралка у них ещё не выросла, — продолжил ухмыляться он, — чтобы меня запереть. Как жизнь? Я слышал, ты жениться собрался?

— Есть такое, — ответил я, — но ты меня наверно не за этим позвал, чтобы про мою жизнь расспрашивать — давай лучше о деле.

— Ну давай о деле, — немедленно согласился он, — у тебя, возможно, вопросы ко мне накопились, так что в начале нашего разговора ты можешь их задавать и не стесняться.

— Окей, — отозвался я, — главный вопрос — ты действительно из 22 века или ближе к действительности версия этих ребят с улицы Галкина?

— Что за версия? — спросил Жменя, — ты не забывай, что меня тут не было целую неделю и я немного не в курсе ваших событий.

— Ну они считают, что ты числишься в секретном секторе нашего Института, который в подвале, и просто немного подвинулся рассудком от напряжённой работы.

— Брехня от первого и до последнего слова, — недовольно бросил он, — в Институте конечно есть режимные зоны… да что там скрывать, весь этот Институт одна большая режимная зона, но во-первых в подвале у них ничего нет, кроме складов и подводящих коммуникаций…

— А во-вторых что? — помог я ему.

— А во-вторых, я там никогда не служил… нет, бывать-то я бывал, конечно, и даже не раз, но в штат ни одного отдела не входил.

— Значит ты всё-таки из нашего далёкого будущего? — продолжил допрос я.

— Значит оттуда… ну сам посуди, откуда бы я, на твой взгляд, знал про 2022 год и про смартфоны Сяоми?

— Хорошо, убедил, — не очень уверенно ответил я, — последний вопрос и переходим к делу.

— Задавай.

— Нахрена ты представление с этим кадавром состряпал? Как-нибудь по-тихому нельзя было из нашей реальности ускользнуть?

— Нельзя, — сурово отрезал он, — всех деталей я тебе рассказать не могу, так что просто поверь на слово.

— Хорошо, тогда переходим к делу — ваше слово, товарищ Маузер… то есть Жменя или как тебя там.

— Так же, — вздохнул он, — в 22 веке меня зовут Тимофей-Андреичем Жменей. А дело у меня к тебе вот какое…

И он буквально в трёх предложениях за минуту вывалил всё, что хотел. Я немного посидел, слегка ошалевший от такого объёма новых вводных, а потом спросил:

— То есть мне продолжать жить, как жил?

— Абсолютно, — отрезал он.

— А если ребята с улицы Галкина докапываться будут? Или эти… из РОВД, они же не совсем со мной закончили?

— Не будет до тебя никто докапываться, — меланхолично отвечал Жменя, — живи спокойно, сам только никуда не влезай. Да, и пирамидку эту тебе придётся отдать.

— Какую пирамидку? — попытался я включить дурака.

— Которую ты в правом кармане постоянно нащупываешь.

— А зачем мне её отдавать? Она мне, можно сказать, жизнь вчера вечером спасла… ну если не жизнь, то здоровье точно.

— И всё равно отдавай, — протянул руку Жменя.

— А остальные артефакты, которые ты тут бросил неделю назад, тебя не волнуют? Их же кгб-шники реквизировали.

— Это им показалось, что они что-то реквизировали, — уверенно парировал он.

— А если я не отдам эту штуку, то что?

— Не выйдешь отсюда… или выйдешь, но вперёд ногами.

А я взял и нажал на ту самую грань, которая меня вчера защитой обеспечила, но ничего не произошло…

— Здесь она не работает, — просто сказал мне он, — так что можешь не дёргаться, а просто давай её сюда.

Я пожал плечами и протянул пирамиду, тот сразу спрятал её в ящик шкафа, а потом продолжил:

— Да, если у тебя значится в планах пункт «спасти СССР», то забудь — ничего и никого ты не спасёшь.

— Но ведь история-то слегка изменилась, — возразил я, — Брежнев умер на 10 лет раньше, вместо него Косыгин заступил, а не Андропов… да, и наши ребята выиграли суперсерию у канадцев, а не проиграли.

— Мелочи всё это, недостойные внимания, — обрезал меня Жменя.

А сразу после этого подёрнулся дымкой и начал медленно исчезать, а с ним и весь интерьер моей хрущёвки.

— Гнида ты всё же, Жменя, — сказал я ему на дорожку.

— А я и отпираться не буду, — сказал он, совсем почти исчезнувший, — у нас по-другому не выживешь.

— А почему ты именно меня выбрал для травли, а не англичанку, например? Или Ираиду?

— Так они же шуток не понимают, а вы понимаете, — разъяснил он всё до конца.

— Чай будешь? — предложил я ему для проформы, а он так же дежурно отказался, и тут я, наконец, остался один.

И начал размышлять над тем, что мне сказал Жменя в будочном подземелье… по уму выходило, что это самый логичный выход из всей моей круговерти, но сердце почему-то говорило, что делать этого не надо ни в коем случае. Прямо, как в комедиях Мольера — долг боролся с сердечным влечением, и победить никак не удавалось никому, в сухую ничью они сыграли. Ладно, подумаю над этим завтра — с этой мыслью я и лёг спать. Снились мне всякие и разные страсти типа Фила Эспозито, играющего в одной команде с Савелием Крамаровым в дворовый футбол на нашей спортплощадке…

А утром нас с Софьей поздравляла уже практически вся школа — сарафанное радио сработало на полную катушку. Я сначала отнекивался, мол подождите хотя бы до дня регистрации, а потом плюнул и просто благодарил за поздравления.

— Мы с тобой сегодня просто какие-то звёзды телеэкрана, — сказал я Софье, когда мы наедине остались, — в центре внимания большого творческого коллектива.

— Если честно, — призналась она, — меня это напрягает.

— Терпи, дорогая, — отвечал я, — слава это штука такая, двусторонняя — с одной стороны розы, с другой шипы торчат.

— Ты что вечером делаешь? — перешла она к деловому разговору.

— Иду в Институт, это примерно до 7 часов. Потом ничего.

— Давай в кино сходим, — неожиданно предложила она, — в нашей Родине Солярис начинается.

— Это по Станиславу Лему который? — зачем-то справился я, хотя прекрасно знал, что это и по кому это.

— Да, по нему. Банионис в главной роли, мне сильно нравится этот артист.

— Пойдём, конечно… только билетами надо озаботиться, если это премьерный показ, могут и все раскупить.

— Вот и озаботься, — показала она зубы, — кто у нас мужчина в семье, я или ты?

Во как, с удивлением подумал я, у нас уже и семья имеет место быть… но вслух сказал, что конечно, озабочусь. Сам я в кинотеатр не побежал, а нанял субподрядчика — Васю Дубина, мол, сгоняй за билетами.

— А взамен что? — спросил он.

— Сдачу себе оставишь, — разъяснил я, — по 45 копеек не бери, лучше по 35, в середину желательно, с рубля тебе останется три гривенника. Годится?

— Вполне, — удовлетворённо ответил он, — а когда мы в Институт-то идём?

— Через час примерно, как раз успеешь сбегать за билетами и перекусить.

Институт встретил нас весёленьким газоном у входа и монументальной чёрной доской с золотыми буквами «Институт изучения проблем АН СССР». Очень информативно — поди догадайся, что за проблемы тут изучают. В вестибюле я оставил Васю на скамейке возле доски почёта, а сам подошёл к вахтёру. Через пять минут изучения моего паспорта и поиска разных документов, нашлись пропуска и на меня, и на Василия.

— Подождите, — сурово сказал молодцеватый вахтёр, явно бывший военный, — сейчас к вам провожатый выйдет. У нас посетители сами по себе гулять не имеют права.

И точно, буквально сразу же из коридора, примыкающего к вахте, выскочил маленький невзрачный человечек в роговых очках, он и принял нас с рук на руки от вахтёра.

— Меня зовут Николай Иваныч, — представился он, — я референт заместителя директора по АХЧ.

— Красногорова? — уточнил я.

— Да, Ираклия Антоновича. А вас я уже знаю, вам представляться не надо, — и он по очереди ткнул в нас пальцем, — Антон Палыч и Василий, верно.

— Так точно, — только и смог ответить я.

— Пойдёмте побеседуем о ваших проблемах, — и он завёл нас в конференц-зал (судя по табличке), располагавшийся на втором этаже прямо над входом.

Тут было много-много рядов стульев и сцена справа, а на ней стол с зелёным сукном и ряд стульев. Мы и прошли к этой сцене.

— Значит, вы хотите сделать электронную приставку с развивающими играми? — заглянул он куда-то себе в блокнотик.

Только я собрался отвечать, как за стеной, к которой примыкала эта сцена, послышались глухие удары и громкие, я бы даже сказал, истерические крики.

— Что это? — опередил меня с вопросом Вася.

— Не обращайте внимания, — спокойно отвечал Николай, — очередной эксперимент какой-то.

Я сделал, как было велено — внимания ни на что больше не обращал, а взял и вывалил ему кратенькую концепцию линейки наших игрушек. Ну, погоди, Весёлый повар и то, что вчера Вася предложил про хоккей, назвал его, недолго думая, «Суперсерия».

— А что, — задумался Николай (при этом в соседнюю стену начали колотить вдвое чаще, а крики перешли уже в ультразвук), — мне нравится. Что вам потребуется для реализации идеи?

Тут уже на первый план вышел Вася, он, оказывается, записал все свои потребности на листочке, и сейчас просто раскрыл его и передал нашему куратору.

— Так, — наморщил лоб тот, — ПЗУ и микропроцессоры мы, конечно, найдём, но вот с жидкими кристаллами пока не очень… матрицу такого размера, как у вас указано, точно не отыщем.

— А какую отыщете? — спросил я.

— В полтора раз меньше по обеим сторонам, — отрезал он.

Я кинул вопрошающий взгляд на Васю, а тот подумал и кивнул головой — пойдёт мол.

— Как говорил Карлсон, — резюмировал разговор я, — поживёшь с вами, научишься есть всякую гадость. Давайте то, что есть, как-нибудь выкурутимся.

— Хорошо, — улыбнулся Николай, — посидите здесь некоторое время, я сейчас решу вопрос.

И он испарился… а удары сбоку тем временем не прекращались, а как бы не усилились.

— Слушай, они сейчас эту стенку пробьют, — шепнул я Васе, — что мы тогда делать будем?

А дома меня ждала Софья, одетая в новое какое-то платье, зелёненькое, с накладными карманами и пришитыми погончиками, стиль милитари просто какой-то. А я в запарке и забыл, что запасной комплект ключей ей вчера выдал.

— Ну мы идём в кино? — спросила она меня с порога. — Или мы не идём в кино?

— Конечно идём, — отозвался я, — билеты вот они.

И я продемонстрировал два синеньких билетика со штемпелем «Кинотеатр Родина».

— А что, уже пора?

— Да, до начала сеанса полчаса остаётся, так что самое время выходить.

— Классная одежда, — сделал я ей комплимент, — сама шила?

— Да, — смущённо ответила она, — меня мама научила на швейной машинке работать.

По дороге она кратенько расспросила меня о визите в этот страшный Институт, а я что… не рассказывать же в самом деле было про этого психа с топором — сказал, что всё прекрасно и обо всём мы договорились, и вообще там работают милейшие и отзывчивые люди. Через дорогу, правда, у них психдиспансер расположен, но это нисколько не портит общую картину.

Кинотеатр «Родина» был сразу за парком, большой и красивый, со скульптурами рабочих, колхозниц и почему-то лётчиков по всему фасаду. Мне нравились его просторные фойе, в одном из которых перед началом основного фильма даже иногда прокручивали документальную хронику. И ещё у него имелся балкон, на который надо было подниматься по фигурчатой лестнице. Видно, правда, с этого балкона было не очень хорошо, но всё равно он считался престижным местом, и билеты туда раскупались в первую очередь.

И первыми же зрителями, с которыми мы столкнулись возле билетёрши, оказалась Алла со своим Обручевым.

— О, Антон Палыч! — обрадовалась она, — Софья Пална, вы тоже на премьерный показ решили сходить?

— А что, нельзя? — самым сварливым тоном ответил я.

— Не, можно конечно, — немного смешалась Алла. — У вас куда билеты?

— На пятнадцатый ряд, — посмотрел я на них. — А у вас куда?

— А у нас на балкон, на первый, — и она гордо продемонстрировала свои билеты, мол, обошли они нас, как стоящих.

— Поздравляю, — сказал я ей, и мы разошлись в разные стороны.

— По-моему эта Алла имеет на тебя какие-то виды, — сказала мне Софья, когда мы купили по стаканчику пломбира.

— Не обращай внимания, — отмахнулся я, — обычная подростковая дерзость. Вырастет, обломается.

— Ну-ну, — с непонятной интонацией процедила Софья, — кажется второй звонок дают, пошли в зал.

А дальше был журнал «Новости дня», где на заставке крутятся часы на Спасской башне под весёленькую музычку. Старый, причём, выпуск, двухнедельной давности, так что все эти новости дня основательно полежали и испортились… в 21-то веке вместо таких журналов показывают надоевшую рекламу, так что неизвестно ещё, что хуже — старые новости или новая реклама.

Ну а потом пошла заставка киностудии Мосфильм с крутящимися рабочим-и-колхозницей и электронная музыка Артемьева. Ну и всё прочее, что тут пересказывать-то, фильм классический. Софье вроде бы понравилось, по крайней мере желания уйти в процессе она не высказала. А после финальных титров она таки высказалась:

— Жалко мне эту Хари — хоть и не человек она, но всё равно создание божье…

— Вообще-то не божье оно создание, — поправил её я, — а этого Соляриса, но что жалко, согласен.

— И конец я не совсем поняла — где там происходит встреча Криса с отцом?

— Да на Солярисе и происходит, — пояснил я, — он считал мысли Криса и смоделировал эту ситуацию специально для него. Отсылка, кстати, к картине Рембрандта, знаешь наверно такую.

— Возвращение блудного сына? Да, знаю, конечно… но кино сильное, этого не отнять.

— Я слышал, что Тарковский снял Солярис в пику «Космической одиссеи»…

— Что за фильм?

— Стенли Кубрик сделал лет 5 назад… там тоже сплошной космос, инопланетный разум и нравственные метания… и сбрендивший главный компьютер космического корабля.

— И ты видел это кино?

— Нет, — вздохнул я, — где ж я его увижу, читал описание в каком-то журнале… с картинками.

И тут мы опять натолкнулись на Аллу со своим хахалем, они шли по парку по параллельной аллее, но увидев нас, перестроились.

— Антон Палыч, ну как вам киношка? — спросила она с задорной улыбкой.

— Класс, — меланхолично ответил я, — не такой, как ваш 10-В, конечно, но близко.

Она похлопала глазами, въезжая в шутку, но довольно скоро залилась счастливым смехом — въехала таки.

— А тебе как? — спросил я у неё.

— Если честно, я там половину не поняла, но красиво… и у Хари шикарное платье, я бы от такого не отказалась.

Свой 10-В класс мне пришлось успокаивать целых пять минут, настолько все были встревожены и расстроены. Но потом с горем пополам довёл я этот урок до конца. А когда пришёл на перемене в учительскую, там уже сидел милиционер из РОВД, нет, не вчерашний капитан, а какой-то незнакомый старлей, и он старательно записывал показания сотрудников насчёт Зои.

— Да вот же её классный руководитель пришёл, — показала на меня завуч по воспитательной работе, — он больше всех про неё знать должен.

Старлей бросил на меня хмурый взгляд, а потом сказал, что хотел бы побеседовать со мной с глазу на глаз. Софья тут же предложила ключ от своего кабинета, там не будет уроков в ближайшее время. Старлей взял ключ и мы направились на первый этаж в самый конец коридора, напротив столярной мастерской.

— Значит, вы у нас будете Колесов? — спросил он, усевшись на учительское место.

— Да, — отозвался я, — Антон Палыч, классный руководитель Зои Мамоновой.

— Очень хорошо, — чиркнул что-то в своём блокноте он (старший лейтенант Андронов, так он представился, без имени-отчества). — Расскажите, когда вы в последний раз видели Зою.

— Вчера и видел, — сказал я, — у меня алгебра была в её классе, пятым уроком… значит где-то около двенадцати я и видел её, как она собрала портфель и вышла из класса.

— После этого не сталкивались?

— Не припоминаю такого…

— Что вы вообще про неё сказать можете — с кем дружила, не было ли у неё ссор в последнее время?

— Хорошая девочка, отличница, поведение примерное, — начал я, — с кем дружила… да я собственно к этому не приглядывался, сидела вместе с Олей Фроловой, к неё наверно лучше про это спросить. Ссор и неприязненных отношений с кем-либо я не замечал, характер у неё незлобивый…

— Понятно, — буркнул старлей, — вот тут у меня записано, что она ходила на занятия гимнастикой, которые вы во дворе проводили.

— Когда ж это было, — присвистнул я, — больше месяца назад. И точно, приходила она на эти занятия раза два-три, а потом я забросил их, другие дела навалились.

— И ещё у меня есть сведения, что вас вместе видели в нашем парке…

— Что вы говорите? — взволновался я (не помнил такого категорически), — и когда нас видели?

— Вчера во второй половине дня, около шести часов.

— Не может этого быть! — воскликнул я, — сразу после уроков я вместе с Васей Дубиным ходил в Институт, вернулись мы уже после шести. У меня куча свидетелей есть — вы меня что, в чем-то подозреваете?

— Ну-ну, не волнуйтесь так, Антон Палыч, — успокоил меня он, — никто вас ни в чём не подозревает… пока.

Не понравилось мне это «пока» в контексте предыдущего.

— Ещё что-то можете сказать о Зое?

— Кажется больше ничего… да, у неё бабушка есть в деревне, не могла она просто к ней сорваться?

— Проверим, — буркнул старлей, — подпишите вот здесь, — и он сунул мне протокол.

Я прочитал, потом подписал, всё там было записано верно. А далее мы вышли из класса — старлей отправился в учительскую, а я предупредил Софью, потом забрал портфель и вышел на улицу, хватит с меня на сегодня. Но далеко уйти мне не удалось, там стояла Алла, Обручев и Половинкин, специально меня дожидались что ли.

— Антон Палыч, что ж это такое делается? — запричитала Алла.

— Спокойно, — остановил её я, — а может она просто взяла и сбежала из дому, такое иногда случается с подростками. Никаких конфликтов в семье у неё не было?

— Я не слышала, — ответила Алла, а двое других учеников подтвердили её слова, ничего мол не видели и не слышали.

— И никто её не видел после уроков? — продолжил допытываться я.

— Я её провожал до дому, — признался Половинкин, — но на этом и всё. Расстались мы около часа дня.

— Ну тогда будем надеяться на нашу милицию — ничего страшного пока не произошло, должна найтись ваша Зоя, — успокоил я ребят.

А возле подъезда меня караулил Вася…

— Слышали? — спросил он меня.

— Если ты про Зою, то не только слышал, но и был допрошен на этот счёт, — хмуро ответил я. — А ты можешь что-нибудь нового сообщить?

— Могу, — так же хмуро ответил он, — только не здесь.

— Пошли ко мне, — вздохнул я. — заодно пообедаем.

А сзади неё замаячила физиономия Игорька Волобуева по прозвищу Бык.

— Ну что, поговорим? — предложил я Зое, она согласно кивнула и спустилась на насыпь, а за неё прыгнул и Игорь. — Не, с глазу на глаз, а ты пока погуляй, — отсёк я его.

И мы прошли в мой практически родной уже вагончик, там она тяжело опустилась на деревянную полку и утёрла остатки слёз на щеках.

— Рассказывай уже, горе ты моё, — предложил её я. — А давай, если хочешь, я сам угадаю, почему ты сорвалась…

— Угадывайте, — предложила она мне… совсем как в Угадай-мелодии через двадцать лет, подумал я и начал угадывать.

— У тебя признаки беременности и ты решила сбежать от такого позора.

— Угадали с первого раза, — опять залилась она слезами. — Задержка две недели уже.

— От Игорька, я так понимаю, этот подарочек приплыл?

— От него, — продолжила лить слёзы она.

— Значит, вот как мы поступим, дорогая гражданка Мамонова, — перешёл я на официальный тон, — во-первых, задержка это ещё не окончательный приговор. Надо в женскую консультацию сходить — ты ведь там не была, как я понимаю?

— Не, только этого мне ещё не хватало.

— А придётся, — сурово отрезал я, — лично я ставлю на то, что это случайность, не имеющая к беременности никакого отношения. Но даже если оно и подтвердится, то ничего страшного я тут не вижу — знаешь, во сколько лет в русских деревнях начинали рожать? Не знаешь — в 15–16 лет запросто. А на востоке вообще замуж до сих пор выходят в 14. Организм у тебя уже сформировался, так что…

— А что люди-то скажут?

— Поговорят и забудут, другие темы для пересудов найдутся. Теперь про Игорька — он ведь от ребенка не отказывается, так?

— Говорит, что женится… — пробормотала она.

— Это он молодец, уважаю — вот, значит, и свадьбу сыграете… вместе со мной почти одновременно.

— А вы что, женитесь?

— Похоже, что в нашей школе ты одна про это не знаешь — да, женюсь, через месяц. Пошли теперь с женихом поговорим.

Зоя встала и задела ногой за край лавки, и из-под неё выкатилась давешняя моя полосатая палочка… выручалочка.

— Ой, а это ещё что такое? — спросила она, поднимая её.

— Не трогай, — вырвалось у меня, но поздно, она её подняла и видимо нажала там на что-то, и палочка заработала — мы оба подвисли в воздухе, как воздушные шарики.

— Я же сказал, не трогай, — я дотянулся до неё и отобрал палочку, — это опытный образец, еще не отлаженный.

Я нажал ещё раз на тот выступ, и мы оба грохнулись на пол. Ничего вроде не сломали себе и на том спасибо.

— Что это было, Антон Палыч? — от удивления Зоя даже забыла про свои печали.

— Экспериментальная разработка Института, — смело соврал я (хотя может и не соврал — КГБ-шный же капитан мне именно такую версию скормил), — её надо обратно сдать, а то мало ли что. А ты прекращай реветь и отправляйся в женскую консультацию.

Она согласно кивнула, но заметила, что надо бы собрать вещи, а на это уйдёт некоторое время. И опять залезла вместе с Игорьком в тот старинный вагон.

— Ну чего, кажется всё в порядке? — полуутвердительно спросил меня Василий.

— Ага, договорились…

— А о чём договорились?

— Извини, Вася, но тебе лучше этого не знать.

Он немного надулся и отошёл в сторонку, я же вдруг вспомнил про старообрядческий схрон, это совсем в двух шагах же отсюда.

— Пойдём клады искать, пока они там собираются, — предложил я Васе, и он сразу повеселел.

— Конечно пойдём, — ответил он, — это гораздо интереснее, чем искать полоумных истеричек.

Ничего я ему на это отвечать не стал, а просто перепрыгнул глубокую канаву, окаймляющую крайние пути, и углубился в чахлый лесочек.

— Что-то вы слишком уверенно идёте, — заметил Вася, следующий хвостом, — как будто у вас карта этих кладов имеется.

— Карты у меня нет, зато есть кое-что другое, — туманно ответил я, — вон за той кочкой оно и должно быть.

И мы оба уткнулись в давешнюю вывороченную землю, окружающую вход в землянку.

— Ничего себе, — восхитился Вася, — я догадался — вы в прошлую свою отсидку это место раскопали, но проверить, что там внутри, у вас времени не было.

— Угадал, — сказал я, — значит, я первым иду с фонариком, а ты за мной, если хочешь. Ничего там не трогай и ни к чему не прикасайся, понял?

— Не тупой, — шмыгнул носом он, и мы нырнули вниз…

Книжки я все забрал у Васи — кто его знает, что его папаша с ними сделает, у меня целее будут, и сложил на нижнюю полку книжного шкафа в дальней комнате. А вечером пришла из школы Соня и начала меня пытать на предмет сегодняшних приключений.

— И где она была, это Зоя? — первым делом спросила она меня.

— Где-где, — попытался отшутиться я, — у козла на бороде, — но она шутки не поняла.

— У какого ещё козла?

— У обычного… с рогами который и с этой… с бородой, — но видя, что шутка не прокатывает, я перешёл с аллегорического на простой язык, — на Сортировке пряталась. Там мы и нашли её с Василием.

— А от чего она пряталась? — продолжила пытать меня Софья.

— Знаешь, я как-то не стал прояснять этот вопрос — зачем мне лишние знания, которые только приносят лишние печали, верно? От чего-то или от кого-то пряталась, а теперь перестала… всё прекрасно, жизнь легка и замечательна, у нас скоро свадьба — чего ещё надо?

Она не нашлась, что ответить на такой простой вопрос и ушла готовить ужин из того, что имелось в холодильнике.

— Слушай, — сказала она оттуда буквально через минуту, — а у нас вся соль закончилась. Сходил бы в гастроном, пока он открыт….

— Си, сеньора, — вспомнил я подходящий оборот из испанского, — а больше ничего не надо? Ну чтоб два раза не бегать.

— Заодно и пачку сахару прикупил бы, — выглянула она из кухни, — и батон с печеньками, чтобы чаю было с чем пить.

— Уже иду, — я взял дырчатую авоську, проверил, на месте ли кошелёк, и спустился со своего третьего этажа во двор.

Тут было тихо и пустынно, даже обычных старушек на лавочках ни одной не было видно… и даже в хоккейной коробке никто не бегал с гиканьем и хыканьем. Ну и хорошо, приставать никто не будет, подумал я и свернул на проспект Героев. Очередь ко входу гастронома тянулась аж от угла этого дома, куда он был встроен.

— Что дают? — спросил я у бабульки, стоявшей последней.

— Дык наборы дают суповые, — ответила она, поморгав глазами, — суповые, и говорят, костей там почти что нету.

Я смутно помнил такие товары из своей предыдущей жизни — обычного-то мяса в советских магазинах не стало со времён Никиты Сергеича, только на рынках или в коопах, а вот такие заменители-эквиваленты иногда выбрасывали в свободную продажу. Костей в нём обычно бывало сильно больше половины, но стоило это счастье удивительно дёшево, рубль с копейками за кило…

За набором я в очередь становиться не стал, а протолкнулся в дверь и пошёл налево, где бакалея с хлебным отделом располагались. Соль с сахаром, слава богу, у нас пока без очередей можно было приобрести. Взял ещё свежий нарезной батон, полкило овсяного печенья, потом подумал и попросил взвесить 200 грамм конфет с завлекательным названием «А ну-ка отними» и с девочкой на этикетках, которая дразнила собачку. Всё вместе мне обошлось в трёшницу.

А когда уже выходил из дверей, опять проталкиваясь через говорливую очередь, столкнулся нос к носу с Аллочкой Лосевой, без своего ухажера… удивительное дело — куда не пойду, везде она оказывается.

— Ой, Антон Палыч, — расцвела она в улыбке, — у вас тоже сахар закончился?

— Как видишь, — буркнул я, махнув авоськой.

— А что там с Зоей-то приключилось? — тут же перескочила она на более близкую её тему.

— Нашлась живая и здоровая, — продолжил я, — между прочим, ты могла бы и помочь в поисках.

— Как это? — округлила она глаза.

— Вы же подружки, неужели ты не знала, с кем она гуляет последнее время?

— Мы с ней полгода уже не общаемся! — фыркнула она, — буду я ещё следить, с кем она гуляет.

— А чего ж перестали общаться? — поинтересовался я, — что там произошло полгода назад?

— Не скажу! — гордо ответила она и наконец-то зашла в магазин и скрылась с моих глаз.

О-хо-хо, подумал я, маленькие детки — маленькие бедки, а большие детки соответственно сами понимаете что…

А вечером меня ещё вызвал на лестницу Вася (в квартиру он постеснялся заходить при наличии Софьи) и продемонстрировал на подоконнике первый прикидочный вариант игры «Ну, погоди» — не всё там конечно гладко было, работать и работать надо, но я его похвалил.

И ещё перед самым сном я почему-то вдруг вспомнил эпизод в школе, когда я связанную Софью обнаружил в живом уголке, и зачем-то начал её пытать на этот предмет.

— Может расскажешь всё-таки без пяти минут супругу, что там с тобой приключилось-то? А то я никак не могу даже приблизительно сложить этот паззл в картинку…

— Какой паззл? — не поняла она.

— Ну это… — изобразил я на пальцах, — интеллектуальное занятие такое, когда картинку сначала разрезают на мелкие кусочки, потом их смешивают, а дальше ты уже должен собрать из кусочков целое.

— Бред какой-то, — так она выразила своё отношение к интеллектуальности такого занятия, — больше людям заняться нечем. А про связывание расскажу, так уж и быть… только сначала поужинаем.

— Да, — ответил я в некотором замешательстве, — это я немного расслабился, моя дорогуша… а вот опять же для справки — если ты так глубоко в теме, расскажи про этого Светония, кто такой, чем знаменит, почему его книги так дорого стоят?

— Да пожалуйста, — пожала плечами она, — Гай Транквилл Светоний, жил в конце первого и начале второго века нашей эры. Личный секретарь императора Адриана…

— Стой, — сказал я ей, — давай совместим полезное с приятным.

— А это как? — озадаченно спросила Софья.

— Переместимся в горизонтальное положение и уберём излишнюю одежду… в Древнем Риме кажется так беседовали о прекрасном?

— Уговорил, чёрт красноречивый, — ответила она, смеясь и снимая с себя лишнюю одежду.

— Ну так вот, — продолжил я, пристраиваясь сзади, — я что-то слышал про вал Адриана, это в Англии, кажется.

— Ну да, построил он такой, — ответила, громко дыша, Соня и тут же добавил, — ой, не так быстро!

— Извини, слишком увлёкся, — сказал я, настраиваясь на нужную волну, — дело в том, матрона Софрония, что ваши формы действуют на меня чересчур возбуждающе. Как было сказано в Энеиде Вергилия — потому что нельзя быть на свете красивой такой. Особенно прекрасна у тебя попа, если это интересно, — поделился я с ней таким откровением.

— Попа как попа, — озадаченно ответила она… — да, что-то я не помню такого поворота у Вергилия, — отвечала она, всё громче и быстрее дыша. — Ты главное не останавливайся на полпути, Антоний. А вал Адриана… да хрен с ним, и с валом, и с Адрианом, если честно, — завершила она свои исторические изыскания.

— Абсолютно с вами согласен, матрона Софрония, — сказал я, переждав немного. — Но книжки эти таки можно было бы загнать за очень приличные деньги.

— Спасибо тебе, матрон Антоний, — обняла она меня, — вот так бы каждый день было… а книжки мы загоним, это я тебе обещаю.

— Йо интентаре, сеньора (я постараюсь, госпожа), — ответил я, и мы почти одновременно провалились в глубокий сон без сновидений.

А разбудила она меня ранним утречком, даже слегка темновато за окном было.

— Вставай, Антоний, — сказала она, тряся меня за плечо, — нас ждут великие дела.

— А кофе будет? — поинтересовался я сквозь сон.

— Глаза открой — на подносе всё стоит, — просветила она меня.

Через пятнадцать минут мы уже были одеты и готовы к дальнейшим приключениям. На улице свежо, конечно, было, но не как в ноябре — устойчивый плюс. Слава ещё богу, что по причине раннего утра никого нам не встретилось по дороге на эту грёбаную Сортировку… вот ей-же-ей, проторил я сюда торную дорожку, четвёртый что ли раз за неполный месяц сюда мотаюсь.

— Вот вагон, в котором я прятался, — ткнул я пальцем в эту сторону, — а вот там Зоя с Волобуевым ховались.

— Так значит она от этого хулигана залетела? — связала концы Софья.

— Во-первых, не залетела, нет у неё ничего, как сказали в женской консультации, — начал возражать я, — а во-вторых, Игорёк прямо на глазах перевоспитывается и превращается в полезного члена общества.

— Ну не буду спорить, — опустила глаза она, — ты мне лучше покажи, где вы книжки откопали.

— Это вот там, в глубине леса, — показал я направление, — раскольнический схрон там оказался, ну а в нём сама понимаешь, что…

И мы направились в ту сторону, перепрыгивая на ходу ямы с канавами и огибая густой валежник, тут его много нападало.

— Тааак, — протянула Софья, оглядывая развороченный вход в убежище, — только не надо мне впаривать, что оно само собой так разворотилось.

— Я и не собирался, — пожал плечами я, — это дело разворотилось тут, когда я в том вагоне сидел… взяло и взорвалось, может снаряд какой сдетонировал.

— Какой ещё снаряд? — возразила Софья, — у нас тут последний раз боевые действия случались во время гражданской войны, с тех пор все снаряды сто раз протухли бы.

— Ну может вояки обронили, — вяло парировал я, — с тем, что у нас тут сплошные военные базы и лагеря, спорить не будешь?

— Ладно, будем считать, что убедил, — сказала Софья с большим, впрочем, сомнением в голосе, — заходим?

— Конечно, — согласился я, — за эти и пришли, — и мы гуськом занырнули в прохладную темь схрона, а я сразу включил предусмотрительно захваченный фонарик.

— Вон там иконы висели, — показал я направо.

— Что-то я не вижу никаких икон, — ответила Софья.

— А в этом сундуке книжки лежали, — направил я свет фонарика налево.

Сундук был распахнут и на первый взгляд абсолютно пуст.

— Я так и знала, — зашипела Софья, — надо было вчера идти.

— Стой, тут в углу ещё что-то есть, — остановил её я, — сама смотри.

Я направил свет фонарика в дальний правый угол, и он выхватил из окружающей тьмы две раскрытые книги, явно из числа тех, что лежали в сундуке. Софья немедленно метнулась в этот угол, взяла обе книги под мышку и скомандовала мне выбираться на свет божий. Что я и сделал с большим облегчением — всё же схрон этот угнетающе действовал как на моё сознание, так и на подсознание тоже… на воздухе оно как-то спокойнее всё же было.

— А ты не врёшь? — посмотрела она мне в глаза, — какая-то ненаучная фантастика пошла. Путешествия во времени невозможны, это давным-давно ясно всем вменяемым людям.

— На данный момент да, полностью согласен с тобой — это невозможно, — ответил я, — но ты же не будешь отрицать, что наука не стоит на месте, технологии тоже развиваются с приличной скоростью. Лет 20 назад и путешествия в космос считались невозможными, однако ж сейчас туда, как на работу, летает народ.

— Ну допустим, — с видимой натяжкой согласилась она, — через 150 лет люди получили эту возможность. Но где прекрасные снаружи и внутри люди будущего и где эта харя ублюдочного Жмени? Не вяжется одно с другим как-то…

А мы тем временем добрались до нашего подъезда, миновали шеренгу бабушек на скамейке и молча зашли в мою хрущёвку.

— То, что ты там навоображала о прекрасном будущем, — прямо сказал я ей, — это твои личные проблемы. А мне лично этот Жменя, например, сообщил, что у них там в 22 веке то ли 35, то ли 37 разных гендеров…

— Гендеров? — не поняла Софья.

— Ну да… — пошевелил пальцами я, — это от латинского слова «генус», то есть род — грубо говоря, у нас есть только мужчины или женщины, ну может быть плюс гомосеки с лесбиянками, да и то их у нас крайне мало… кто это, знаешь или пояснить?

— Знаю, — махнула рукой она, — давай дальше.

— Так вот, а вот у них в промежутке между мужским и женским гендерами толпится ещё вагон с тележкой разных промежуточных сексуальных формаций — трансгендеры, гендерквиты, бигендеры, андрогины, демигендеры, мультигендеры, нонгендеры и маверики.

— А маверики-то это кто? — спросила она, — с английского это переводится, как индивидуалист или независимый человек.

— Знаешь, мне так же тошно вникать во всё это, как и тебе — давай обойдёмся без уточнений. И ещё этот Жменя заикнулся, что традиционный способ продолжения рода у них не то что неглавный, но даже в первую десятку не входит.

— Ужас какой-то? — приложила руки к щекам она. — И зачем им это надо?

— Не знаю, не спрашивал… — ответил я, — про Жменю продолжать или тебе этого достаточно?

— Продолжай, конечно, — согласно кивнула она, — а я пока чайник поставлю.

— Так вот, — усилил я голос, чтоб она и на кухне услышала, — зачем конкретно его заслали к нам, он не раскололся, сказал только, что наблюдателем, в том числе конкретно за мной. А ещё он оставил, зачем не знаю, но оставил три артефакта из своего времени…

— Дай угадаю, — выглянула с кухни Софья, — это были пирамидка, полосатая палочка и шарик.

— Откуда знаешь? — хмуро спросил я.

— Не скажу, — улыбнулась она, — но ты продолжай, это всё очень интересно…

— Хорошо, — вздохнул я, — продолжаю…

Но ничего больше мне сказать не удалось, потому что погас свет во всей квартире.

— Пробки, наверно, перегорели, — предположил я, — дай спички, я посмотрю на счётчик.

Софья наощупь выбралась из кухни и сунула мне в руки коробок.

— Только вряд ли дело в наших пробках, — добавила она, — потому что за окном тоже никакого света нет.

Я посмотрел в окно — действительно из всех источников света там имела место только круглая Луна на небе.

— Ну я всё-таки проверю — мало ли что, — ответил я и чиркнул спичкой.

Как и следовало ожидать, пробки были в норме, у всех красная кнопочка была утоплена, как положено. Я погасил спичку и крикнул в зал:

— Пойду ещё на подъездный агрегат посмотрю — вдруг там чего не то…

— А ты знаешь, где он находится? — удивлённо спросила Софья.

— Делов-то, — фыркнул я, — как спустишься в подвал, так слева возле стенки шкаф стоит. Ключ от подвала у меня есть… а шкаф, я надеюсь, не заперт — последний раз, когда я мимо него проходил, он нараспашку стоял.

И я открыл дверь и вышел на тёмную лестницу, на полу был белый прямоугольник от полной Луны — это было последнее, что я запомнил… очнулся не знаю, через сколько, всё на той же лестнице, залитой уже светом тусклой подъездной лампочки. На лицо мне лилась струйка холодной воды.

— Хватит, — сказал я в пространство, — я уже очухался.

Струйка перестала литься, и вместо неё раздался софьин голос:

— Господи, как ты меня напугал, — сказала она, — я уж и на улицу бегала, и скорую хотела вызывать — как тебя угораздило так ловко свалиться?

Я огляделся по сторонам, лежал я на ступеньках головой вверх, на спину больно давили рёбра.

— Походу это меня не угораздило, а угораздили, — сказал я, пытаясь принять вертикальное положение, — помогли мне в смысле.

Софья подставила мне плечо, и там мы доковыляли до дивана.

— А что это за листочек? — вдруг спросила она, беря в руки обычный клетчатый лист со стола, — я сюда ничего не клала, а ты?

— Я тоже нет, — сказал я, предвидя, впрочем, что там могло быть написано, — зачитай.

— Тут написано «Спасибо, Антоша, за книги. Надеюсь, больше не встретимся. Пока».

— А подпись?

— Нет никакой подписи, — упавшим голосом сказала Софья, после чего метнулась к книжному шкафу. — Все старинные книжки пропали, — сообщила она оттуда.

— Да, что-то это вылетело у меня из памяти, — признался я, — а кто у нас голы забил в том первом матче?

— Харламов же, — удивлённо ответила Алла, — а ещё Якушев, Зимин и Мальцев три штуки. У вас точно всё в порядке?

— Да, я в норме, — ответил я, — иди, Лосева, следующий урок вот-вот начнётся, встретимся в три часа у северной трибуны.

И она послушно исчезла из кабинета математики, а я с тоской ещё раз поглядел в окно и побрёл в учительскую комнату. Там меня встретил… угадайте кто… правильно, завуч по воспитательной работе с непонятной улыбкой.

— О, Антон Палыч, — сказала она, — вы не забыли, у вас сегодня мероприятие?

— Какое мероприятие? — не понял я.

— Я так и думала, что забыли — к нам приезжает съёмочная группа фильма «Джентльмены удачи», а мы с вами назначены встречающими и обеспечивающими.

— И точно забыл, — тупо отреагировал я, — а во сколько это дело назначено?

— Так в три часа же, в нашем актовом зале всё будет проходить. Я жду вас в два часа здесь, в учительской.

Вот блин, подумал я, а как же обещание Алле на три часа… ааа, как-нибудь выкручусь. А тут из соседней комнаты и Софья Павловна подтянулась.

— Антон Павлович, — сказала она с обидой в голосе, — что же это вы про меня забыли.

— Ничего я не забыл, — ответил я, не понимая, в общем и целом, о чём речь.

— Ну а раз не забыли, то тогда встречаемся в четыре в физкультурном зале, — и она вышла из учительской, гордо подняв голову.

Совсем плохо, сокрушённо подумал я, ни хрена я не понимаю в этом новом сверкающем мире, который создала Соня, нажав не на ту сторону пирамидки. Для полного счастья не хватает ещё Тимоши Жмени из районного наробраза…

И ведь накаркал — следующим человеком, с коим я столкнулся нос к носу, выйдя из учительской, был именно он, товарищ Жменя.

— О, Антон Палыч, — сказал он мне, растягивая губы в приветливой улыбке, — что же это вы не заходите на огонёк? А я всё жду-жду…

— На какой огонёк? — это всё, что я смог сформулировать в ответ.

— Как на какой, на зелёный, — всё с той же улыбочкой продолжал Жменя, — мы же с вами в одном спектакле задействованы, в нашем районном ДК.

— Да, совсем что-то заработался, — машинально пробормотал я, — завтра обязательно загляну.

— Не завтра, а сегодня, у нас же репетиция назначена на пять часов, — назидательно сообщил мне Жменя, — заходите обязательно, а то без вас всё разваливается.

— А что за спектакль-то? — спросил я, — извините, из головы совсем вылетело.

— Мастер и Маргарита же, — внимательно посмотрел на меня Жменя, — вы поэта Бездомного там играете, а я Коровьева.

— Вспомнил, — сделал деловой вид я, — непременно сегодня приду. А, я извиняюсь, что вы в нашей школе делаете? Вы же в РОНО работаете?

— Ушёл я оттуда, месяц уже как ушёл, — отвечал он с ехидной ухмылочкой, — и теперь у вас завучем числюсь. Что-то вы заработались совсем, Антон Палыч, что таких вещей не помните.

— Да, заработался, — согласился я, — пойду прилягу на часик, — и без задержек направился на выход.

Надеюсь, что место моего жительства Соня с помощью этой грёбаной пирамидки не изменила, думал я, заходя в подъезд своей хрущёбы. И надежды мои оправдались, ключ к 28 квартире на третьем этаже подошёл, и через две минуты я уже лежал на своём продавленном диване, пялясь в экран разгорающегося телевизора Чайка-4. А по нему транслировали настроечную таблицу, по обоим доступным в 72 году каналам, по второму и десятому…

Очнулся я через час примерно, не заметил, как и заснул. Посмотрел на часы — без пяти три, надо идти выручать Аллочку… быстро поднялся, сполоснул лицо и двинулся в строну северной трибуны. Успел почти вовремя, Алла стояла там, припёртая в угол двумя здоровенькими пареньками, и жалобно что-то бормотала.

— Эй вы, двое, — перешёл на командный голос я, — быстро отошли на два метра.

— А ты ещё кто такой? — с угрозой в голосе спросил Волобуев.

— Атас, Бык, — дёрнул его сзади за рукав второй парень, — это учитель из школы, Колесом его зовут.

Волобуев сразу сбавил тон, но не сдался сразу.

— Да хоть велосипедом, мне пох, — гордо ответил он этому второму, а потом добавил мне, — катись, пока цел, Колесо, — и громко заржал своей немудрящей шуточке.

— С хера ли мне валить, Бычара? — перешёл я на более понятный язык, — это ты щас свалишь, причём очень быстро.

И я поднял кстати валявшийся тут рядом прут от арматуры, а затем поигрался им в воздухе вправо-влево, так что воздух засвистел.

— Не связывайся, Бык, — угрюмо продолжил второй парень, — про этого Колесо разное рассказывают, будто у него с мозгами не всё ладно…

— Мы ещё увидимся, — сплюнул сквозь зубы Бык, и они оба быстрым шагом очистили место действия.

— Расскажем? — вопросительно глянул он на Софью, та молча кивнула, тогда Жменя продолжил, — каждая из этих книжек в 22 веке стоит миллион талонов, если не больше…

— Стоп, — остановил я его, — что такое талон и какой у него курс?

— Талон, Антоша, — со вздохом начал меня просвещать он, — это денежная единица Свободной Независимой Конфедерации… это то, что на место России и СНГ пришло, если не понял…

— И чего можно купить на один талон? — продолжил вопросы я.

— Дополнительный час жизни, например, — это Софья вклинилась в диалог.

— А если что-то более привычное? — поморщился я, — из еды например или напитков.

— Еда и напитки у нас остались в далёком прошлом, — сказал Жменя, — мы не питаемся, а подзаряжаемся.

— Ну ладно, — не стал спорить я, — подзарядка на один день сколько стоит?

— Два с половиной, правильно, Софочка? — зачем-то уточнил этот момент Жменя, — но это если у тебя есть связи или прямой доступ в сеть…

— А если нет доступа? — продолжил задавать я тупые вопросы, сам не знаю почему.

— Там разные варианты возможны… вплоть до тысячи талонов, если не повезёт.

— Ясно в общих чертах, — буркнул я, — вы, короче говоря, — загоните книжки на аукционе и оплатите ещё лет десять жизни на каждого. Надеюсь, больше я никого из ваших ребят не увижу?

— Я бы не стал утверждать это так категорично, — ухмыльнулся Жменя, — но в ближайшие пару месяцев точно нет. Нам пора..

— Да, время поджимает, — согласилась с ним Софья, — скоро вход заблокируют.

— Вход куда? — решил я уже идти до конца со своими вопросами.

— В трансформаторную будку, Антоша, куда ж ещё, — рассеяно ответил он, и они оба быстро покинули мою хрущёвку.

Я подошёл к окну, вышел на балкон и проконтролировал их отход — не соврал Жменя, оба они направились к парку именно в той его части, где стояла эта пресловутая будочка. На стадионе играли в футбол две команды пацанов, а на бортике сидела, весело болтая длинными ногами, Аллочка.

— Антон Палыч! — обрадовалась она, увидев меня на балконе, — что же вы со встречи-то ушли?

— Щас я спущусь, — ответил я и вышел из квартиры — не хватало ещё орать на весь микрорайон.

— Дела срочные образовались, — сказал я ей, — вот и ушёл. А там что-то интересное было?

— А то как же, — весело продолжила она, — вам почётную грамоту должны были вручить, за помощь правоохранительным органам. Режиссёр передал через директоршу, вручать-то некому было.

— Ясно, — ответил я, — а ещё что было?

— Крамаров с Вицыным смешные случаи со съёмок рассказывали, а Видов потом дал автографы всем желающим…

— И тебе тоже?

— И мне тоже, — ответила она, и в этот момент в парке что-то конкретно так жахнуло — в небе появился столб чёрного дыма.

— Ой, что это? — испуганно спросила Алла.

— А пойдём посмотрим, — предложил ей я. — Может снаряд какой старый сдетонировал…

— Да у нас тут военных же действий сроду не было, — отвечала Алла, — откуда там снаряды?

Пацаны, гонявшие мячик, тоже остановились и примерно половина из направилась туда же, куда и мы…

— Ничего себе, — потрясённо сказал я, увидев масштабы разрушений — деревья полегли примерно в радиусе 50 метров от той самой будочки, а на месте неё была здоровенная воронка.

— Здесь, кажется, трансформаторная будка стояла, — задумчиво сказала Алла, но тут раздалась сирена и одновременно с двух сторон прямо по парковым дорожкам прикатила милиция справа и военный грузовик слева. Из грузовика посыпались солдатики внутренних войск, они оперативно оцепили место взрыва, а милиционеры начали разгонять любопытствующих.

— Расходимся, граждане, больше ничего интересного тут не будет, — говорили они народу.

— А ведь я видела, как вы в эту будку заходили, — сообщила мне Алла с задумчивым видом.

— Что ты несёшь? — попытался обидеться я, — зачем мне туда соваться, я что, электрик?

— Электрик-не электрик, но как вы заходили, я видела, — стояла на своём она, — вот как выходили, не дождалась… что там хоть внутри-то было?

— Много будешь знать, — буркнул я, — скоро состаришься. Ты же не хочешь быстро состариться?

— Ладно, не хотите говорить, не надо, — обиделась она, — и ещё я видела, как тут в засаде сидел один мент… караулил кого-то…

— Вот и докараулился, — завершил разговор я, — пойдём, менты правильно говорят — ничего интересного здесь больше не будет.

— Да, а у меня для вас посылка есть, — вдруг вспомнила Алла такой вот момент.

— Что за посылка, почему она у тебя? — задал я сразу 2 вопроса.

— Вот вы про ментов сказали, я и вспомнила — капитан из нашего отделения попросил передать… утром ещё — вас не застал, отдал мне, потому что знает, что я в вашем классе учусь.

— И где она?

— Сейчас принесу, — и она мгновенно испарилась, а я не торопясь прошёл к своему дому и сел за доминошный столик, пустующий по случаю середины рабочего дня.

— Вот, держите, — и Алла протянула мне фанерную коробку, у которой верхняя крышка была заколочена гвоздиками.

— Надеюсь, там не бомба лежит, — пробормотал я для себя, но Алла услышала.

— Да какая бомба, что у нас тут, Ближний Восток какой, у нас бомб не бывает.

— Ну давай тогда откроем и посмотрим, что там мне передал этот капитан из отделения, — предложил я.

И она согласилась, а я поддел верхнюю крышку, благо закреплена она была еле-еле, и мы вдвоём уставились внутрь.

— Что это, Антон Палыч? — с недоумением спросила Алла.

В ящике лежал смартфон Ксяоми, судя по надписи Redmi на задней крышке… рядом там, естественно, значился шильдик Made in China.

— Какая-то электронная штучка, — выдал я Алле то, что в голову пришло.

Она тут же взяла её в руки, покрутила и сообщила, что сбоку есть кнопочки:

— Можно я их понажимаю?

— Делай, что хочешь, — сказал я сквозь зубы.

Она нажала сначала на длинную клавишу, регулирующую громкость, ничего, естественно, не произошло, а потом и на маленькую — появилась заставка со временем и земным шаром, снятым из космоса.

— Это часы электронные что ли? — спросила она, водя пальцем по экрану… и доводилась — заставка пропала, но вместо иконок там высветились крупные русские буквы, сложившиеся во фразу «Я ещё вернусь, сука!».