Мне больше ста лет. И вы думаете, что я сморщенная старушка и горбатая, как баба-яга? – Ничего подобного. У меня нет ни одной морщинки, держусь прямо, волосы каштанового цвета, но я их не крашу, как делают многие ваши бабушки (и очень правильно). А щечки у меня всегда румяные, глазки блестят. Люблю наряды, но, к сожалению, не могу танцевать, а так хотелось бы… Да я и ходить-то не умею. Не потому, что ноги болят. Боли я вообще не чувствую, даже если меня уколоть иголкой… А говорить я могу только с такими же, как я…

Вы не догадались, кто я? – Да я же кукла! И за сто с лишним лет побывала у многих девочек, моих «мам», во многих домах, но… в одной семье. Да, да! Как? – вот увидите. Накопилось у меня много рассказов, которыми хочу с вами поделиться. Слушайте же. Родилась я не в России, где вы живете, а во Франции, в городе Марселе. Родилось одновременно со мной несколько кукол и даже один Полишинель. Это то же, что в России у вас клоун. Нам было весело смотреть друг на друга, видеть, как нас в мастерской одевают в разные красивые платья. Но моё платьице мне казалось самым нарядным: с большим розовым бантом вокруг пояса и с кружевами на плечах.

Возможно, что вам сейчас и не понравилось бы, ведь теперь другая мода, чем сто лет тому назад. Мы бы, например, не вздумали носить штаны, как теперь носят ваши новые куклы. Да я вижу, что и руки, и ноги у ваших новых кукол совсем из другого материала и могут сгибаться. А у меня тоже могут гнуться, но не так хорошо, и могут даже сломаться. Мне повезло, что у меня были хорошие «мамы», и сломалась я только один раз, и не по вине «мамы». Но об этом после, а пока расскажу по порядку.

Вот живём мы пока без «мам» в мастерской, уже готовые нарядные куклы, болтаем друг с другом, но люди нас не слышат и не понимают. Но вдруг нас стали раскладывать по коробкам и даже… подумайте… привязывать ко дну коробки и даже… ещё хуже… закрыли крышкой и перевязали верёвкой.

Какой ужас! Мы лежим в темноте и чувствуем, что нас куда-то везут. «Не бойтесь, девочки! – кричит ещё не привязанный и всё знающий Полишинель. – Нас везут в магазин, где будут продавать всяким детям. И если вам повезёт, вы приобретёте хороших «мам», которые будут вас беречь и наряжать, что вы так, глупышки, любите», – сказал и рассмеялся. Он вечно нас дразнил и называл «модницы-нарядницы». А сам-то, сам – в жёлтых шёлковых шароварах, красной рубашке с золотыми пуговицами и на шее – широченный воротник кружевной, называется «жабо». И всё же урод уродом.

Мы немного успокоились. Вот привезли нас и разложили по полкам. И – о, счастье! – начинают развязывать и открывать крышки. Вот и Полишинель захохотал от радости, увидя свет. А меня всё ещё не открывают. Лежу и плачу, да еле-еле слышу, как подруги (их тоже открыли) переговариваются. Им в магазине нравится: здесь много самых разнообразных игрушек, не только куклы, как в мастерской. Ах, скорей бы меня открыли, чтобы всё это увидеть! А я всё плачу. «Чего нюни распустила! И не стыдно! Держи себя в руках, настанет и твой час», – кричит Полишинель. И час настал.

И настал день освобождения от тьмы, от заключения. Вот как это случилось. Слышу резкий звонок. (В магазин по звонку входят.) Даже я сквозь крышку слышу. Мужской голос требует хозяина. Всего не разбираю, но слышу, что говорит кто-то по-русски. (Мы ведь, куклы, понимаем речь на всех языках.) Прислушиваюсь, ничего не разберу. И вдруг чувствую, что рука хозяина хватает коробку, в которой я лежу и… раскрывает её. Наконец, всё слышу и всё вижу. Вот хозяин обращается к какому-то важному русскому капитану, стоящему у прилавка, и говорит: «Эта кукла может понравиться вашей дочке. Она, пожалуй, самая красивая из всех». Это я-то!!! Как мне приятно было слышать его слова! А противный Полишинель всё меня дразнил, что у меня – глаза вылупленные. Ему просто завидно, что у меня большие, а у него – просто пуговицы…

Но я прислушиваюсь к разговору. «Могу ещё предложить, – говорит хозяин, – вот эту смешную куклу» – и показывает… Полишинеля. «Ха-ха-ха! – рассмеялся на весь магазин покупатель. – Какая смешная штуковина! Это тоже может понравиться моей дочке. Шевченко, смотри, вот потеха, не купить ли его?» – обратился он к стоявшему рядом громадному матросу, одетому так же, как наши французские, только без помпона на шапочке, а с ленточкой.

А матрос не мог глаз отвести от моего наряда, и мне показалось, что я ему очень понравилась. «Нет, ваше высокоблагородие, – отвечал матрос несмело, – ваша дочка может испугаться такой образины. Нос-то какой! Крючком, да красный, что у индюка. Вот эта-то куколка так всенепременно понравится: и нарядная, что тебе царевна!» Ах, какой славный матрос! Ведь угадал, что мне так захотелось к дочке капитана, в другую страну и к доброму матросу.

«Выбери меня, милый капитан, меня полюбит твоя дочка, ну, выбери, возьми меня, пожалуйста!!!» – говорю я, но он не слышит, стоит в нерешительности – и я ему понравилась, и Полишинель. Вижу матрос нервничает. «Ваше высокоблагородие, – говорит он робко, – решайте, кораблю пора отчаливать, склянки уже бьют» (это на корабле так часы отбивают). А хозяин лавочки, боясь, что русские уйдут, ничего не купив, говорит: «Всё же думаю, что эта куколка понравится больше вашей дочке» (это про меня). «Ну, хорошо, будь по-вашему, заверните», – сказал решительно капитан и стал платить деньги.

Как я обрадовалась на сей раз, когда меня снова стали упаковывать в мою тёмную коробку! «Прощайте, подруги!!!»

Быстро шли мы к кораблю, ждавшему у пристани своего капитана. И вот я чувствую, что мы уже на палубе, потому что слышу громкое «Здравия желаю, ваше высоко…» Это, видно, матросы здороваются со своим капитаном, а значит, и со мной.

Вот, чувствую, пришли в каюту (так комнаты на всех кораблях называются). Капитан куда-то заспешил, сунул меня довольно небрежно на полку и ушёл. Я уснула, мечтая уже завтра проснуться в объятиях моей первой «мамы». Теперь я понимаю, какая я была глупая – ведь по морю мне предстоял долгий-предолгий путь. Да еще какой страшный! Вот увидите.

Но утром меня порадовал мой добрый капитан: он позвал своего друга и помощника, чтобы показать ему меня: «Вот какой подарок везу дочке». Раскрыл коробку и даже (мне на радость) отвязал меня, чтобы представить во всей красе. Тут уж я наслушалась всяких похвал. Но капитан, как всегда, торопился, сунул меня в коробку, не привязал к донышку моей темницы и верёвкой не обвязал, и оба ушли. Ну, и обрадовалась же я, что лежу так свободно. Но вы увидите, дети, что радоваться мне пришлось недолго…

Я проснулась от какого-то страшного толчка. Крышка приоткрылась, и я обнаружила, что свет в каюте погас. Потом опять зажёгся. Ещё толчок с сильным ударом в стену, свет опять потух, и мне показалось, что я взлетела высоко-высоко и тут же спустилась вниз. Грохот и странный скрип становились всё сильней, и с ними взлёты и падения – вверх-вниз, вверх-вниз.

По коридору за дверью я слышала беготню бесчисленных ног, резкий голос, что-то приказывающий. И удары в стену, где было окно.

Я поняла: это была буря. Но не такая, как в Марселе, когда волны ударяли в прибрежные скалы и мирно откатывались с шумом. Теперь волны опрокидывались – Боже мой! – на наш корабль и бросали его во все стороны. Я одна в этом ужасе всяких звуков – свист и завывание ветра, удары в стену, стук беготни над головой. Мне страшно, меня бросает в коробке, стукает головой об её стенки.

Но самое страшное произошло, когда грохот чего-то тяжёлого, падающего, потряс весь корабль… Меня выбросило из коробки, и я упала вниз, – к счастью, на что-то мягкое. Я не знаю, разбилась я или нет – ведь боли я не чувствую. И вот теперь меня катает по полу. «Ай-яй-яй! Спасите!» – кричу. Глупая, ведь никто не услышит. Моё бедное платье! Во что оно превратится! «А волосы растрепались», – подумала я, когда меня на минуту зажало между ножкой стола и стулом. Сейчас меня опять начнёт буря катать по полу, вырвет из этого случайного пристанища.

Но – о счастье! – дверь открылась, и в каюту вбегает Шевченко, мокрый с головы до ног. Еле удерживаясь на ногах, в темноте он ощупывает то место, где лежала моя коробка. Наступив на неё ногой и поняв, что я выпала из неё, он начинает ползать по каюте, шаря повсюду… и… находит меня. Бормоча про себя: «Ах, батюшки, вот беда! Как же это? И не упаковали, не укрепили…» – он отряхнул платье и стал своими огромными пальцами осторожно ощупывать сначала лицо. «Ну, слава Богу, кажется, цело», потом руки, ноги и всё тельце. – «Всё как будто в порядке, вот только парик…»

Привязал меня к измятому дну коробки (как я обрадовалась!) и, крепко обмотав верёвкой, положил в чемодан, конечно закреплённый на полке. Какой молодец: вспомнил обо мне во время страшной бури, когда все заняты спасением корабля. «А как же он отлучился со своего поста? – думаю. – Ведь не должен был». И тут я поняла, что вспомнил обо мне капитан и послал Шевченко меня спасать. Какой же он добрый! А я-то его в мыслях бранила, катаясь по полу, что он меня не упаковал хорошенько! Я решила, что буду терпеть и не буду больше плакать. Но, почти засыпая, я вдруг представила себе, что моё чудное платье совсем испорчено и даже разорвалось, а мои волосы растрепались, и никто ими не будет любоваться.

Вспомнила я тут милых мастериц в марсельском магазинчике, которые всегда могли помочь в беде, когда в нашем наряде что-нибудь не в порядке: переодеть, зашить. А здесь, на корабле, кто мне поможет? И я опять в слезах… Но помощник нашёлся, и не один.

Буря утихла. Уже не было страшных ударов в стену. А к качке я даже стала привыкать. Она даже меня усыпляла. Утро следующего дня началось с того, что в дверь вошли с шумом оба моих друга. Громкий голос капитана говорил: «Ну, брат, не до куклы мне сейчас. Принеси-ка мне чего-нибудь поесть да горячего чая. Отдохну часок…» И тяжело повалился на койку, которая заскрипела под тяжестью его грузного тела: «А с куклой уж делай, что найдёшь нужным, чтоб исправить урон. Это тебе не сломанная мачта».

Ах вот что с таким грохотом рухнуло ночью, чуть не проломив потолок, – вспомнила я. – Это сломалась мачта корабля! И мне стало стыдно, что я плакала из-за испорченного наряда. Я решила терпеливо ждать: пусть починят мачту, тогда примутся и за меня.

Но принялись за меня раньше. После завтрака и долгого пыхтения трубкой капитан захрапел. В дверь тихонько вошёл Шевченко, достал из чемодана коробку со мной и куда-то отправился, сам с собой, как всегда, разговаривая: «С Санькой, Митяем и Лёшей поговорю, чего-нибудь придумаем». Пришли в комнату, где матросы живут. Называется «кубрик». Табачного дыма там было столько, что я в коробке чуть не задохнулась. Но я решила всё терпеть.

Когда открыли коробку, я увидела трёх матросов. «Ну, показывай, что у тебя за беда». Шевченко осторожно распаковал меня, и матросы выпучили глаза: «Кукла… братцы, смотрите, вот потеха!!!» И все три головы чуть не столкнулись надо мной. «Гляди, гляди, да сработана-то как! И руки и ноги сгибаются. А пальчики-то какие малюсенькие, а как заправдашные! Глаза, вишь, закрывает. А ну, дай-ка!» И все шесть рук стали меня вертеть – мою бедную голову, руки, ноги.

«Да тихонько вы, сломаете!» – испуганно закричал Шевченко и решительно выхватил меня из рук самого грубого – Саньки. «Да не бойся, не повредим, видим, штука тонкая, – обиделся Санька. – С часами управляемся, не то что…»

«А чего с ней делать надо?» – деловито спросил другой матрос. «Да вот сапожок совсем разорвался, парик приклеить (так он назвал мои волосы) да как-то причесать, – он застенчиво улыбнулся. – Юбка оторвалась, – зашить. Я бы сам, да пальцы у меня, вишь, какие…» – «Знаем, знаем», – отозвались двое.

И тут я увидела, что у моего бедного Шевченко двух пальцев на правой руке нет. У матросов работа, девочки, трудная, особенно на парусном корабле. Надо по верёвочным лестницам лазать, паруса поправлять. Вот и сорвался, упал и сломал пальцы. Это уж после один из матросов мне рассказал.

«Справим всё, не беспокойся, и сапожок Митяй сошьёт. Не такую обувку штуковал. Справим», – сказал старший матрос. Шевченко снял с меня платье, сапожки. Ленту, воротник сунул себе в карман: «Постарайтесь, братцы, капитан табачку пришлёт», – и ушёл.

А Санька, который на Шевченко обиделся, что тот не дал меня повертеть, сказал, когда дверь закрылась: «Ну и детина вымахал, а сам с куклой возится, сю-сю-сю-сю, неженка…» Матросы рассмеялись. А мне это не понравилось – ведь по доброте это Шевченко делает. Я этого Саньку не полюбила.

Я осталась одна в неуютном кубрике с чужими матросами. Без платья коробка мне казалась такой холодной, что я опять чуть не заплакала, но вспомнила Шевченкины пальцы… а ведь он не плачет.

Через три дня Шевченко, сияющий, с улыбкой до ушей, явился в каюту с помятой коробкой. Я замерла, лёжа в ней. Будет ли наш строгий капитан доволен работой матросов-мастеров? Хорошо ли исправили все беды, которые наделала буря в моём наряде? Что мачту исправили, я уже слышала от матросов, но это другое дело.

«Ну, как дела с куклой? Так же хорошо, как с мачтой? – спросил капитан. – Не подвели молодцы и с такой мелочью? – и стал меня осматривать: – Ну, ничего. Всё хорошо, дочка и не заметит».

Капитан вдруг задумался. Я это знаю, потому что он тогда, глядя в окно, в рассеянности поглаживал свою лысину: «А кукла-то, видно, любит одеваться (ну как угадал!), – сказал он. – Вот приедем домой, там мои сестры оденут её по-всякому – они такие мастерицы!.. А как ты думаешь, Шевченко, ведь для нарядов нужен шкафчик, а?» «Как же-с, ваше высокоблаг…», – обрадовался Шевченко. «Уж не смастерить ли нам что-то вроде…? Есть у нас в мастерской подходящий материал?» Шевченко засиял весь и закивал головой: «Есть, есть как же-с. Я хороший товар заготовил, когда в Марселе стояли, обязательно надо шкафчик сработать, уж как девочка радоваться будет!» – «Вот как море успокоится, начнём, готовь инструменты», – сказал капитан и от удовольствия предстоящей работы потёр руки.

Я была потрясена: капитан, такой важный начальник громадного корабля, перед которым все трепетали, – и будет сам строгать и мастерить из дерева кукольный шкаф! Вот здорово! Он и это умеет!

Теперь надо ждать тихой погоды. Скорей бы! А ждать нам пришлось недолго. На следующий день было уже спокойно. «Пошли, поработаем часок, сказал капитан. – Там всё готово?» – «Так точно!» – рявкнул Шевченко. Забрали меня в коробке и пошли.

Девочки! Чего только я не увидела в тесной комнатушке-мастерской. Сначала неинтересное: доски, какие-то щепки, пилы, ножи и всякие инструменты… Но зато и какие прекрасные вещи! Вот, шкатулочка для драгоценностей блестит лаком.

Но самое чудесное кораблик. На нём и мачта с парусом, и маленькие матросики в разных положениях: кто бежит, кто стоит навытяжку, а кто лезет по верёвочной лестнице. Там и спасательные лодочки, и пушки, и крохотные ядрышки в кучке. Чудо! Всего не рассказать.

А я сижу на полочке, привязанная, конечно (а вдруг буря), и любуюсь, как ловко капитан без кителя, засучив рукава, строгает, режет ножом, оттачивает всё-всё умеет. А про себя мурлычет какие-то песенки. Тут же и Шевченко на подхвате, что полегче, и больше с клеем возится, да ловко так, забыл, что не все пальцы.

А время от времени прибегает матросик, такой молоденький, «юнга» называется, почти мальчик и, вытянувшись, докладывает: «Разрешите доложить. На корабле всё в порядке!» А глаза так и бегают с любопытством. Остановились на кораблике и оторваться не могут. «Ступай, ступай!» – строго сказал капитан. Убежал. Через некоторое время прибежал другой, такой же молоденький. Докладывает, что всё в порядке, а сам уставился на кораблик – не оторваться. Видно, первый юнга ему про кораблик рассказал. И тут уж ему здорово попало. И за что? «Ты что, не знаешь, что юнгам при докладе начальству надо в глаза смотреть?!» Да строго так. Юнга испуганно вытянулся: «Так точно, ваше высокоблагородие, в глаза смотреть», – повторил он. «Кругом марш!» – приказал капитан. А когда дверь за ним закрылась, рассмеялся и сказал: «Вот увидишь, третий прибежит, кораблику «в глаза смотреть»». Так оно и было. Но тот уж, бедный, так и не посмотрел на кораблик, уставившись при докладе на капитана. Мы все долго смеялись.

А мой шкафчик скоро был готов. Вы бы видели, девочки, какой он стал красивый, когда его покрыли лаком. Створки открываются, внутри медные крючочки (чтобы платья вешать), блестят, как золотые. Ну, просто настоящий гардероб, как капитан его назвал.

А я всё думаю, зачем меня принесли в мастерскую? Неужели для того, чтобы я на их работу смотрела? И вот, оказалось, что после шкафа капитан задумал мне креслице сделать. А ведь нужно сначала смерить, как мне в нём удобно поместиться. И даже сначала нарисовать «начертить» называется. Но рисунок мне как-то не понравился: непохоже капитан нарисовал. Я даже огорчилась, какое некрасивое. Но когда сделали, все части скрепили, Шевченко их склеил, получилось так красиво! Чудо! И как удобно в нём! Жаль, что потом приходилось опять в коробку ложиться. Вот приедем домой, – всё время в нём сидеть буду.

Скорей бы! А ехали ещё долго, заходили в разные порты (так морские города матросы называют). Но ничего интересного не покупал капитан. Так хотелось, чтобы ещё какую-нибудь куклу купили, с кем бы поговорить. А то всё люди да люди, не слышат, не понимают. Уж я рада была бы Полишинелю, хоть и дразнилка он. Скучно! Но наконец…

«Наташенька! Папа приехал!» – первые громкие слова, которые я услышала, а ещё в коробке лежу. Потом радостные крики, всё женские голоса. Давно не слыхала, на корабле ведь женщин не бывает.

И вот – торжественный момент – открывают коробку, – встреча с первой мамой-девочкой. Уже знаю, что зовут Наташей. Передо мной светлые голубые глазёнки, смотрят, ещё не улыбаются, а с любопытством. Вот уже ручки взяли меня, обняли, глаза заулыбались и восхищённый голосок: «Спасибо, папа!» А капитан: «Ну что? Нравится?» – «Очень, очень!» – целуются.

Я дома! Но мне интереснее всего узнать, есть ли ещё куклы, с которыми поговорить можно. Да, да, вижу – есть! Вот кукла Катя. Не такая нарядная, как я, но улыбается, и мы знакомимся. Вот маленькая Тамара. Немножко капризное лицо, кажется, не очень довольна, что я появилась. Вот в кроватке лежит куколка-бэби, укутана в одеяльце. Тут же и Мишка, одет в штаны и даже с галстуком. Отвернулся, пока стесняется, но, наверно, будем дружить. И ещё не очень красивая, тряпочная, чернилами нарисованы на носу очки, – учительница, будет нас учить, – Наташа сказала.

И началась новая жизнь. Ведь мы, куклы, оживаем, девочки, когда с нами играют, с нами разговаривают, хотя мы не отвечаем, всё понимая. А особенно любим, когда нас переодевают в новые платья, когда нас моют (мне можно только лицо), и особенно – когда нас показывают другим детям. Вообще-то мы и без людей веселимся, болтаем меж собой. Я решила рассказать новым подругам про мое путешествие, про бурю: как было страшно и как меня спас Шевченко. Только бы он не остался на корабле, ещё вдруг уедет куда-нибудь в другую страну… Нет, не уедет, пошёл на кухню здороваться с прислугой и кухаркой. Значит – свой человек. Не уедет.

Все разошлись; с нами, куклами, остались Наташа и няня, которая всё не может налюбоваться на моё платье, трогает очень осторожно мои руки, ноги: «Ах, какая красавица! А как же назовём-то её?» – спрашивает. А быстрая Наташа уже придумала:

«Назовём её так, как Папа называет Маму: Шура или Шурочка». – С этой минуты и по сей день, все сто с лишним лет, меня и зовут Шурочка.

А вот на следующий день нянины слова меня очень удивили. Вот послушайте. Говорит: «Дома-то нужно бы платье другое Шурочке надеть, не то запачкаются кружева да ленты. Вот приедет из Петербурга тётя Лиля, нашьёт ей живо всяких – мастерица она».

«Как, – думаю, – значит, мы ещё не в Петербурге? И опять будем плыть по бурным морям? Куда же мы приехали? А ведь все на корабле – и матросы, и Шевченко – только и радовались: «Подходим к Петербургу! Петербург уже виден! Ура! Скоро дома!»». Ничего не понимаю. И спросить не у кого. Вот Полишинель бы объяснил. Он всё знает. Мне стало грустно.

И вот узнала наконец всё. И конечно, из разговора людей. «Шевченко!» – кричит капитан из своего кабинета. (Он рядом с детской, где мы живём с Наташей.) «Шевченко! – ещё громче: – Где ты там? Беги к коменданту и закажи катер. Едем в Петербург в 2 часа. Скажи, будем обратно в Кронштадте в 6 часов».

Вот оно что!!! Значит, мы в Кронштадте, и Петербург не очень далеко, раз на катере, а не на корабле, и обратно в тот же день. Ура! Всё теперь знаю. А Кронштадт, наверно, приморский небольшой городок вроде Марселя. Теперь буду ждать, когда гулять пойдём с Наташей и посмотрим, есть ли в нём пляж, где люди купаются в море и лежат на солнышке, где так весело.

Ждать пришлось недолго. Самое главное, что Наташина тётя сшила мне красивое белое пальто. И вот идём. Действительно, виднеются корабли у пристани, как в Марселе. На улице всё матросы и морские офицеры, как на палубе. Только идут спокойно, не суетятся, как на корабле.

И никакого пляжа, и никакого яркого солнышка в Кронштадте нет, а дождик накрапывает, ветер свистит. И Наташа просит няню идти домой: холодно, и зонтик не взяли. Вот и вся прогулка.

Но зато дома нас ждал сюрприз. Входим в детскую, хотят с меня пальто снять. «А куда же пальто повесить?» – говорит Наташа. «Как куда? – отвечает Наташина мама, входя в детскую. – А это что?» И показывает на гардероб, что только что распаковали вместе с другими вещами. – «Какая прелесть! Знаю, знаю! Это папа мне. Когда долго плавает, всегда что-нибудь мне смастерит. Теперь будет у Шурочки, куда вешать её платья!» Но самый большой сюрприз впереди.

Наступила весна. И в доме страшная суета. Все чем-то заняты. Наташина мама – покупками, прислуга – уборкой и чисткой квартиры, кухарка – конечно, выпечкой каких-то больших, высоких, залитых глазурью булок («куличи» здесь называются). Тёти собрали вокруг себя знакомых ребят и учат их красить яйца. Перед каждым – стакан, в котором красная краска, а у кого синяя, а то и зелёная. И ложечкой они мешают варёные яйца. «Почему оно у меня так долго не красится? – говорит самый младший. – Мешаю, мешаю, а всё розовое». – «Будет и твоё красное, имей терпение», – поучает тётя. А дети постарше кисточками рисуют на яйцах картинки. Всё это значит, что завтра Пасха, самый торжественный в церкви (и в Марселе тоже) и самый весёлый праздник, ещё и потому, что весна пришла даже и в дождливый Кронштадт.

А жаль, что эти выкрашенные яйца потом будут разбивать и съедать. А вот тёти умеют сырые яйца проткнуть насквозь, выкрасить, продеть в дырочки ленточку и, сделав бантик, повесить даже на гвоздик, чаще под иконой. Как красиво! «Раз люди так делают, значит и куклам надо», – решила Наташа, в кухне выпросила яйцо и пришла в кукольный уголок.

Взяла кукольный зонтик, проткнула яйцо и – о, ужас! – яйцо вылилось на ковёр. Плача, бросилась Наташа к няне, её нигде нет. Бегает, зовёт… Навстречу Шевченко:

«Что случилось?» – «Яйцо пролилось на ковёр… Что делать?» – «Можно спасти ковёр, не плачь! – вытер липкую лужу, свернул ковёр и ушёл. – Когда вернутся родители, всё будет в порядке». И всегда-то Шевченко выручит, какой молодец!

Но яйца-то с ленточкой не получилось. И как это тёти делают, что жидкость не проливается? И скорлупка цела? Волшебницы, что ли? Вся эта неприятность была забыта после необыкновенной встречи.

Вечером следующего дня в доме гости. Неинтересные для Наташи и нас взрослые. Но вот появляется у нас в детской гость, и я ахнула от неожиданности. Это был тот офицер, друг капитана, который на пароходе приходил на меня смотреть. Помните? А теперь он пришёл сам с подарком Наташе.

«Христос Воскресе, Наташенька. Вот тебе ма-а-а-ленькое яичко». И вынимает из чемоданчика громадное яйцо, с меня ростом. «Оно открывается, вот смотри!» – нажал кнопку и… как вы думаете, кто из него вылезает? Полишинель!!! Вот так сюрприз! Я страшно обрадовалась, да и он: «А! Модница-нарядница! Как я удачно вылупился из яйца! Да вижу, тут целая компания. Всё девчонки? – Нет, вот и Мишка, – привет. Разрешите представиться! И он запел песенку, которую сочинил, сидя в своём яйце:

Я месье Полишинель». Так весело он нас встретил. И мы поняли, что с ним не соскучимся. А Наташа тоже обрадовалась Полишинелю: «Какой смешной и мягкий. Пусть его будут звать Мяка». «Мяка, Мяка, – хорошо», – одобрили и мы, все куклы. Наташа решила, что и ему тётя Лиля сошьёт на смену домашний костюм.

Она не знала, конечно, что я с ним уже знакома, и что родились мы в одном городе и даже в одной мастерской. Судьба нас опять свела в новом месте.

Надо сказать, что весёлый и смешной Мяка доставлял немало хлопот учительнице. Он на уроке всё время шутил и нас смешил, хотя учился он хорошо, даже лучше Миши, нашего первого ученика.

Расскажу вам хоть два случая на уроке, когда мы не могли удержаться от смеха, хотя видели, что это учительнице не нравится.

Сидим мы на уроке арифметики. Всё шло хорошо, пока писали цифры. Но вот начался устный счет. Учительница задаёт задачу: «У меня на столе лежит два яблока. Потом я положила ещё два, а мама принесла ещё одно яблоко. Сколько яблок теперь лежит на столе?» «Пять», – быстро отвечает Миша. И вдруг Мяка: «Нет, четыре!» – «Почему четыре? Подумай хорошенько, Мяка», – говорит учительница. А Мяка опять: «Четыре, потому что я съел одно».

Мы смеёмся, а учительница нервно поправляет очки и не улыбается: «Не шали, Мяка, ты мешаешь думать детям». А ещё труднее было удержаться от смеха на другом уроке. Нам объяснили, что такое рифма, и дали пример. «Назовите, говорит учительница, мне рифму к слову «чудеса»». Подумав, я говорю: «Оса». – «Правильно, – одобрила учительница. – Ещё кто придумает?» Тамара кричит: «Леса». – «Тоже правильно. А ты, Миша, что молчишь?» Миша мечтательно смотрит в потолок и говорит: «А я придумал целое стихотворение, но в рифму к слову «варенье»: «Я люблю варенье и сладкое печенье»». Учительница улыбнулась: «Ну, уж известно, что наш Миша сластёна. Но хорошо придумал». И вдруг Мяка: «Хорошо, но неинтересно. А я придумал про «варенье» такое:

Мы все расхохотались. Учительница нахмурилась: «Ты говоришь совершенную чепуху, Мяка». – «Так я нарочно сочинил ерунду про чепуху», – заявил Мяка. Хорошо, что в руках Наташи зазвонил колокольчик – урок окончился, а то Мяке ещё попало бы. А Мякина чепуха, признаться, нам понравилась. И когда учительницы не было, мы её все распевали. Жаль, что Наташа не слышит. Вот бы посмеялась!

Но Мяка мог быть и серьёзным, и многое нам пояснял. И откуда он всё знал?! Объяснил он мне также, как тёти продевают ленточку сквозь яйцо, да так, что у них ничего не льётся на ковёр. Вот как: «Надо взять сырое яйцо, проткнуть осторожно иголкой дырочки с двух сторон и сильно дунуть в одну дырку. И вся жидкость выскочит с другой стороны в подставленную чашечку… Тогда и ковёр цел, и яичко пустое для раскрашивания. Ленточку-то и проденут сквозь обе дырочки, и даже можно из жидкости яйца сделать гоголь-моголь с сахаром, если долго взбивать», – закончил Мяка свое объяснение. А Мишка при этом облизнулся. Его уж, конечно, заинтересовал гоголь-моголь.

А ещё Мяка нам рассказал про Кронштадт. «Это, – говорит, город-крепость. Он защищает Петербург от нападения врагов с моря (ведь воздушного нападения сто лет тому назад не могло быть), поэтому здесь много военных кораблей с пушками и крепкие стены крепость, и много военных моряков. Стоит он на острове. Кругом вода, и попасть в Петербург можно зимой на лошадях (машин тогда тоже почти не было, только в Петербурге редко попадались). А стает весной лёд, тогда можно и на лодке, на катере, на яхте».

Вот какой у нас Мяка: и шутник, а всё знает. Мы все его полюбили.

Матрос Шевченко очень любил мою маму-Наташу и упросил её папу-капитана разрешить для забавы девочки привезти в дом настоящего живого медвежонка. Где он его взял? Оказывается, во время отпуска он охотился в лесу и там подобрал сиротку-мишку (его мать-медведицу убили).

Всё это я услышала в кухне, когда няня с Наташей (я у неё неотступно на руках) пришла за молоком. «Сам-то (это капитан), – сказала кухарка, – любит животных, а уж дочку ещё больше. Ну как не побаловать девочку! Разрешил держать медвежонка в комнате Шевченко. Но строго-настрого запретил выводить медвежонка из каморки, когда его самого нет. Только при капитане и на поводке».

Как Наташа была рада увидеть настоящего мишку, такого смешного шалуна! Он ей и нам очень понравился и казался совсем не страшным, а забавным.

Но вот однажды пришли мы с прогулки: няня, Наташа со мной и Мякой в коляске. Няня с Наташей разделись и пошли мыть руки, а нас в коляске оставили в прихожей. Слышу, кто-то позвал Шевченко, а дверь в его комнатку выходит в переднюю. Он быстро вышел и не закрыл плотно за собой дверь.

Вдруг эта дверь распахнулась, и из каморки выскочил медвежонок. Теперь, без поводка, он мне показался страшным. Шалун-мишка увидел пёстро одетого Мяку и хвать его лапой – поиграть с ним, видно, захотел. А вы знаете, дети, какие у него когтищи?! Вмиг Мяка очутился в его страшных лапах. «Ай-яй-яй! Спасите!» – закричала я. Но ведь люди не слышат, не понимают. Мишка поволок Мяку в столовую, что рядом.

А там как раз был накрыт стол – ждали гостей. Я не видела, что там происходит, но услышала страшный крик прислуги и затем звон разбитой посуды. Няня потом рассказывала, что медвежонок вцепился когтями в скатерть, хотел что-то стащить со стола и через минуту уже барахтался под скатертью и всем, что на нём: тарелки с едой, рюмки, бутылки с вином – всё, всё разбилось и пролилось.

В переднюю, где я оставалась в коляске, вбежал взлохмаченный и сердитый Шевченко (первый раз его таким вижу), таща за собой на полотенце испуганного мишку. Мне их обоих было жалко – воображаю, как им обоим попадёт! Но Мяка, Мяка! «Что с ним?!» – подумала я.

А с ним произошла беда: «Мишка разорвал Мяке ногу, – сказала вечером няня. – А уж посуды перебил – не счесть!» Наташа заплакала – всех жалко: и Мяку, и Шевченко, и мишку. Мы все притихли – что-то будет?!

Как попало Шевченко, не знаю, а медвежонок исчез из дома. «И правильно, – заявила няня. – Нечего зверей в квартирах разводить. Ещё не то могло бы случиться. Боже упаси!» И ещё долго про себя ворчала на «барина». Это значит на капитана… и на Шевченко. Но негромко.

А Мяки тоже три дня не было. Я думала, что мишка его съел. Но на четвёртый день появился, немного грустный. И я увидела, что одна нога у него короче и немного тоньше, видно, пришлось, зашивая, ему ногу подрезать немного.

Но Мяка у нас – настоящий мужчина. Когда Тамара не очень деликатно ему заявила: «Ой, у тебя одна нога короче», – он ответил шуткой: «Ничего, зато другая длиннее». Шутка хорошая, но мне почему-то не хотелось смеяться. А Наташа Мяку ещё чаще стала брать с собой гулять. И ещё попросила тётю сшить ему новый костюм.

Однако выдумщиком он остался по-прежнему. И стал как-то больше фантазировать. Вот пример. Тамара все приставала к нему с вопросами: «Тебе было очень страшно, когда тебя схватил медвежонок?» – «Да нет, не очень. Я и не в таких когтях побывал», – сказал он небрежно. «Ой, расскажи!» – в один голос попросили мы все. «Ну, не сегодня, я спать хочу!» – и замолчал. Тут уж проси-не проси, – слова не добьешься. Но на следующий день…

Про бурю на море вы уже знаете от Шурочки. Только она эту бурю слышала, но не видела, а я не только видел, но страшную силу её на себе почувствовал, потому что на палубе очутился в самый разгар её. Вот как это было.

Мой хозяин, который меня купил в Марселе, в лавочке, где и Шурочка продавалась, сдружился с рулевым. Это важный человек на корабле. Он стоит за рулём (называется штурвал) и управляет кораблём. Куда повернёт штурвал – большое колесо, – туда корабль и пойдёт. А капитан ему приказывает, куда повернуть, значит, он ещё важнее рулевого.

Вот слышу, мой хозяин-офицер с рулевым поспорили. Тот говорит: «Будет большая буря скоро – буревестники летают, и ветер тучу гонит». А мой хозяин возражает: «Какая буря может быть в море? Это в океане бури сильные бывают, а здесь – пустяки, да и погода солнечная». А рулевой своё: «Нет, будет буря». А мой офицер: «Нет, не будет! Давай поспорим: если я выиграю, то ты мне отдашь то, что в Марселе купил. Если ты – то я тебе отдам, что там купил». «Хорошо, – отвечает, – давай! Только ты мне покажи, что ты купил: мой прекрасный нож новый, что я там приобрёл, ты уже видел», – говорит рулевой. «Ладно», – ответил мой офицер и принёс меня (конечно, вынув из яйца) на палубу. Ну, понравился я штурману, говорит: «По рукам». Это значит – согласен.

И только они руки друг другу пожали, как задул страшный ветер, волны сразу с дом величиной. И пошли волны бросать наш корабль так, что матросы еле на ногах держатся. «Полундра!!!» – кричит матрос в трубу. Это значит – все на палубу, по местам. Тут и капитан выскочил, сам встал за штурвал, но и командует, кому что делать, как паруса направлять. Про меня уж забыли, конечно, хоть рулевой меня себе взял – ведь он спор выиграл. Сунул меня в угол между канатами.

Да какое там… Как волна хлынула на палубу, меня подхватила и унесла в море. «Ой, – закричала Тамара, – и ты стал тонуть?!» – «Нет, я хорошо плаваю. Носит меня волна вверх-вниз, вверх-вниз. Ну, думаю, отнесёт меня от корабля далеко.

Но случилось самое страшное – громадная акула. Пасть свою зубастую открыла и на меня… а я ей как раз и вставил доску, что тут плавала, стоймя в ее пасть так, что закрыть рот она уже не могла. Тут я и вывернулся, а акула так с разинутой пастью и уплыла».

«Ой, как страшно! Ну ты и молодец!» – восхищались мы его находчивостью. А Миша говорит: «Постой! А как же ты говорил, что в каких-то когтях побывал?» – «А это ещё не всё, – сказал Мяка, подумал и продолжал: – Вот уплыл я от акулы, и вдруг – страшная встреча ещё с одним морским хищником. Кружит надо мной буревестник – такая большая серая чайка. Он решил мной поживиться. Хвать в свои когти и взлетел высоко-высоко. Ну, думаю, тут мой конец. А мой враг, видно, понял, что не рыба я, не гожусь для еды, и бросил, да как раз угодил мной на наш корабль. Вот повезло!

Тут меня подхватил наш Шевченко и понёс меня подправить матросам-мастерам. Славные такие матросики – Санька, Митяй и Лёша. Они мне все дырки зашили». – «Ой! – вскричала я. – Да это те мастера, которые и меня в порядок привели!» «Да-да, они», – обрадовался Мяка.

Вот что рассказал нам Мяка. А вы уж, дети, решайте, что тут правда, а что выдумка. Но слушали мы его рассказ, затаив дыхание. Это-то Мяке и нравилось – значит, интересно.

Только ночью мы, девочки, плохо спали: всё акула снилась, кому с доской во рту, кому без доски – ещё страшнее.

Прошла зима. Затем весна, наступило весёлое лето. Потом и оно прошло, и опять осень… И мы заметили, что нашу Наташу всё чаще и чаще стали взрослые отвлекать от игры с нами. То её мама зовёт – хочет ей новую книжку почитать, то заставит её саму азбуку читать или что-то писать. Потом появилась какая-то строгая тётя, худющая, с очками на носу.

На нас, кукол, никакого внимания – будто нас нет. И вот посадила она Наташу за громадный чёрный рояль и заставила пальчиками ударять по чёрным и белым косточкам (клавиши называются). Наташины пальчики не могли так быстро по этим клавишам бегать, как у её мамы. И не получалось маминых красивых песенок и танцев, которые мы так любили. Ничего похожего – всё отдельные звуки – тюк-тюк… И неужели песенки и весёлые танцы её мамы состоят из таких отдельных звуков? И неужели Наташа тоже научится так быстро бегать пальчиками по клавишам, как её мама? Мяка говорит: «Научится», – а я не верю. Сколько же терпения надо!!!

А как весело мы с Наташей кружимся, когда её мама танцы играет! Но это теперь так редко бывает… Жаль… Мне уж даже плакать хочется. «Глупая, – говорит Мяка. Разве ты не видишь, что наша Наташа изменилась, выросла? Мы же учимся, а людям, знаешь, сколько всего знать нужно, сколько надо учиться. Вон, капитан корабли водить умеет. Думаешь, он долго в куклы играл?» Мяка рассмеялся, и я за ним, когда представила себе, как капитан в куклы играет.

«Выросла», «изменилась» – какие странные слова. А мы же не растём, не меняемся. А когда Мяка сказал, я и вправду заметила, что Наташа выше стала, и косички ей няня уже длинные заплетает – бантика уже на голове нет, а только на конце косички, и небольшой. А вот няня не выросла, но тоже изменилась, толще стала, и белые волоски на голове появились. А у капитана волос ещё меньше на голове стало. Все они меняются, а мы нет, почему? Мяка говорит: «Они живые». Да и не только люди. У соседей котёночек какой игрун был, так смешно за бумажкой-комочком бегал. А теперь стал большой кошкой, лежит всё на диване. И спит. Неинтересно.

Мяка говорит, что медвежонок, что ему ногу ободрал, наверно, в большого и страшного медведя превратился. Хорошо, что капитан велел его в зоопарк отдать. Вот пойдём в петербургский зоопарк, может, его увидим. Наверно, и не узнать изменился. Интересно.

«А ты думаешь, только люди и животные меняются? А заметила, как травка к Пасхе быстро выросла, где кухарка крашеные яйца раскладывала? А бутончик… помнишь?.. в розочку превратился, а потом розочка завяла и пропала. Вот как все живое изменяется». А жаль, что завяла, лучше бы осталась такой красивой, – подумала я. – И уж не знаю, хорошо, что мы, куклы, не растём и не изменяемся, или плохо? «Хорошо, хорошо, – говорит Мяка, – не хочу вянуть, как розочка!» – и смеётся, что сравнил себя с розочкой. И тотчас сочинил песенку:

Я повеселела. А скоро и ещё веселее нам стало жить, и Наташа опять к нашим играм приблизилась, правда, ненадолго. Расскажу завтра, как это случилось.

Начался следующий день с огорчения и для нас, и для Наташи, но потом… вот увидите. Только затеяла Наташа с нами интересную игру, вдруг приходит в детскую её мама и сообщает: «Наташа, сегодня вечером придёт с тобой знакомиться новая учительница. Она будет с тобой заниматься французским языком и поедет с нами на дачу. Будь с ней вежлива и послушна. Кукольный уголок приведи в порядок, что-то у тебя вещи разбросаны, куклы не причёсаны», – и ушла. Мы все погрустнели. Придёт такая же строгая, в очках, как учительница музыки, на нас не поглядит и будет к Наташе приставать с книжками и тетрадями. И совсем не останется у Наташи времени играть с нами. Я, конечно, заплакала, а Наташа тоже нахмурилась и пошла искать няню. Она всегда свои беды ей выкладывает. Наша игра расстроилась.

К вечеру Наташа с няней всё в наших кукольных комнатах убрали. Нас, кукол, Наташа за стол посадила, нам новые платья надели. Мишке новый галстук повязали, а Мяке втиснули в руку перо – будто пишет. Открылась дверь, и в комнату вошла Наташина мама, весело болтая по-французски с молоденькой, улыбающейся толстушкой: «Я вас попрошу Наташу не утомлять чтением и письмом, а просто в игре развязать ей язык. Она начинает уже говорить, но мне некогда с ней заниматься, да вы это сделаете с умением. Вы ведь знаете, что в институт принимают девочек, понимающих французскую речь.

Вот моя Наташа. Наташа, подойди, поздоровайся с мадемуазель Анн». Наташа робко подошла и присела в реверансе это такой поклон перед взрослыми. Вижу, что она внимательно посмотрела на подошедшую и вдруг… улыбнулась, что с ней редко бывает при знакомстве со взрослыми. А учительница взяла её за руку и сразу подвела к нам: «Ну, познакомь меня с твоими куклами, как их зовут? А Миша не кусается?» – и защебетала то по-русски, вставляя французские слова, то по-французски, а увидит, что непонятно, на русский перейдёт, да так ловко и весело, что Наташа сразу охотно отвечать стала на её быстрые вопросы. И игра с нами продолжилась. «Да это не учительница, а подруга и Наташе, и нам», – заявил Миша. А Мяка засмеялся: «Я вижу, ей ещё и самой в куклы поиграть хочется». И жизнь у нас пошла – одно веселье, с выдумками новой нашей «подруги». А её длинное имя Наташа быстро сократила и превратила в Мдзель-Анн. Её в доме все полюбили, прогулки с ней были одно удовольствие. Французский Наташе нисколько не мешал, ну, а мы-то с Мякой всё понимали – родной он нам. Что-то будет на даче?! Вот уж где наиграемся в Павловском парке! Только бы нас всех разрешили взять! Едва ли…

И позволили взять только двух: «Если тебе покажется мало, купим ещё новую в Павловске», – сказала мама. Наташа выбрала меня и Мяку. А Мдзель-Анн взяла в свои вещи маленькую Тамару, конечно, с разрешения «Мадам» (это Наташина мама). Едем!!!

И вот мы на даче в Павловске. Там дивный парк. Только не всегда можно было тогда детям бегать всюду по дорожкам. Во дворец тоже не пускали, как теперь. «Там живут родные царя», – с таинственным видом заявил Мяка-всезнайка. Мы видели, в каких красивых каретах они приехали. Целая вереница верхом скачущих блестящих военных и за ними карета, которую везут шесть лошадей, запряжённых по паре… (Совсем как в сказке про царевну, что Наташина мама читала.) Вот тогда и не пускали в парк около дворца, и можно было только далеко от дворца гулять.

Пришли мы тогда, далеко обходя дворцовую часть парка, к красивому дому с толстыми колоннами из розового мрамора; совсем в лесу, над ручьём, стоит памятник какому-то царю. Мдзель-Анн затеяла с нами игру в прятки. Я у Наташи, а Мяка – у Маши, соседской девочки, с которой Наташа дружила. Девочки нас прятали: то меня спрячут Маша ищет, то Мяку – тогда Наташа искать должна. Весело! И не заметили, что туча надвигалась, и только когда гром загрохотал, спохватились. «Дети, быстро домой! – кричит Мдзель-Анн. Пальтишки на головы, бегом!» Меня в Мдзель-Аннин платок закутали, бежим, уже дождь полил, через лужи скачем. Добежали уж до ворот, вдруг Наташа: «А где Мяка? Маша, ты же его прятала. Неужели забыла взять?!» – «Забыла», – оторопела Маша и назад бежать хочет. Мдзель-Анн не пускает: «Домой, домой, промокли мы. Вот переоденемся, тогда сходим за Мякой».

Я, конечно, заплакала, вижу, и Наташа испугалась за Мяку: «Ой, кто-нибудь его возьмёт, пропадёт наш Полишинель бедный!» Расплакалась. Мдзель-Анн утешает: «Никто не возьмёт, сейчас гроза, а потом уж и поздний вечер, никто не гуляет, – обещает рано утром за ним сбегать: – Я знаю, где его Маша спрятала».

А грозища во всю мощь! Прибежали домой. Мама Наташи встречает недовольная, что мы далеко зашли и грозу прозевали. А гроза до ночи не переставала грохотать. Так и уложили Наташу спать, а Мяка остался на всю ночь, да в грозу, в тёмном парке, бедняга! Наташа долго не могла успокоиться. Мдзель-Анн утешает: «Да не промокнет он, под крышей, не плачь. Не пропадёт твой Мяка».

Наташа рано проснулась. Смотрим, Мдзель-Анн уже одета: «Быстро вставай, за Мякой пойдём». Убежали. Мы с няней остались дома и слышу её воркотню: «Не досмотрела, вот и кукла пропала, а всё ветер в голове, играет с детьми, как маленькая». Это она, знаю, про кого: про Мдзель-Анн.

Долго мы ждали. Не идут и не идут. Только к обеду вернулись. Входит Наташа в детскую… Слава Богу! У неё на руках Мяка. Ура! Нашёлся. «Почему так долго?» – говорит опять недовольная мама Наташи. Но скоро она перестала сердиться, когда услышала интересный рассказ Мдзель-Анн.

Вот этот рассказ:

– Простите, что мы так долго, начала Мдзель-Анн. – Мы опять должны были обходить далеко дворцовую часть: проезжали кареты, наверно гости во дворец к великому князю.

Наконец мы прибежали к памятнику императору Павлу, где играли с девочками вчера. Я хорошо помнила, где мы спрятали Полишинеля – в нише подвального окна, незаметной в стене. И вдруг видим: стоит там часовой солдат с ружьём. А Мяки в нише нет. Я огорчилась, не знаю, что делать. А Наташа решительно подошла к солдату и смело спрашивает: «Господин солдат, вы не видели здесь моего Полишинеля?» А я думаю: ведь часовой не должен, стоя на часах, разговаривать. Да и зачем он тут стоит? И вдруг заговорил наш часовой: Какого такого «пошинеля» (коверкает слово – первый раз слышит)? А Наташа смело: «Да кукла такая, в жёлтой рубахе, с красным носом, на клоуна похожа». Солдат улыбнулся. И вдруг отставил ружьё, полез в свою сумку, что сбоку висит, и… достаёт оттуда нашего Полишинеля: «Этот?» – говорит улыбаясь. «Да, да, он!» – схватила своего Мяку и ко мне. Тут и я расхрабрилась и спрашиваю: «А как кукла к тебе попала, и зачем ты тут поставлен?» – «Как зачем? Куклу сторожить», – и рассказал мне следующее.

Рано утром великий князь Константин всегда гуляет со своими сыновьями в парке. И вот пришли они к памятнику. Младший из сыновей подбегает к отцу со словами: «Папа, смотрите, какую смешную куклу я нашёл вон там в нише». – «Эта кукла, по-видимому, забыта каким-то ребёнком. Это чужая вещь, изволь вернуть её на прежнее место», – строго сказал отец. Смущённый мальчик выполнил требование отца. А обращаясь к офицеру свиты, отец добавил: «Чтобы куклу никто не тронул, поставьте караульного солдата, пока за куклой не придёт её владелица».

– С той поры солдат и охранял Полишинеля, – закончила свой рассказ Мдзель-Анн. «А про значок-то не рассказали», – напомнила Наташа, показывая маме флажок на груди у Мяки. А я ещё раньше заметила его и удивилась. «Ах да, забыла, спохватилась Мдзель-Анн. – Маленький князь, расставаясь с Полишинелем, прикрепил ему на грудь свой значок в виде флажка, сказав: «Вот тебе морской Андреевский флаг, помни обо мне и будь моряком, а не Полишинелем», – и убежал за отцом». «Очень интересный рассказ, он понравится капитану, за обедом обязательно повторите его, – рассмеялась мама и добавила, обращаясь к Наташе: – Мой руки и живо за стол».

Когда они ушли, Мяка говорит: «А я тебе расскажу, за что я получил этот значок». – «За что?» – говорю я. «За спасение мышонка». – «Как? Расскажи, какого мышонка?» – стала я приставать. Но он заявил, что ночь не спал и должен отдохнуть: «Завтра узнаешь». Всё. Вы же знаете, что он не любил, когда к нему приставали. А утром…

Отшумела гроза, прошёл дождь. Настала ночь. Тихо, только тяжёлые капли падают с дерев. Сплошная тьма окутала лес. И вдруг сквозь тьму и тишину прорвался чей-то крик: «Уху, уху-уху!» Я понял – это филин так кричит. Он не спит по ночам и охотится за мелкими зверьками. Знаю, что меня не тронет, а всё же – мороз по коже: уху-уху!..

Вдруг что-то вблизи зашебаршило. Мелькнула отдалённая зарница и на мгновение осветила место, где я сижу. Всматриваюсь – маленький мышонок, мокрый, продрогший, мечется по холодному полу, ищет укрытия. А «уху-уху» уже близко раздается, схватит филин мышонка. А тот, бедняга, бегает, где спрятаться – ни щели здесь в мраморе… и спрыгнуть вниз страшно. Так жалко мне его стало. Я его кличу! «Сюда, сюда, ко мне под рубашку, иди, иди!» И представь: понял, что моя рубашка единственное прикрытие. Шмыг ко мне, прижался, а сам дрожит от страха и от холода. Но сообразил, видно, что шевелиться нельзя – филин заметит и схватит (тут и мне заодно попадёт) – прицепился и замер. Лежит, как мёртвый, у меня под рубашкой. А филин уже на соседней сосне шевелится, слышу. «Ну, разбойник, не дам я тебе мышонка, улетай гоняться за другими. Их много из залитых норок вылезло, а этого не дам… мой мышонок». Посидел филин на сосне, посидел, выдохнул злобное «уху!» и улетел, неслышно махая крыльями. А я боюсь дохнуть, разбудить мышонка. Да и сам задремал.

Проснулся, когда весь лес уже огласился пением птиц. Встало солнышко и пригрело нас с мышонком. Слышу, шевельнулся, даже пискнул, вылез из-под рубашки, встряхнулся и… убежал куда-то… «Беги, теперь не опасно!» – думаю. А тут садовники и сторожа ходить стали, перекликаются… «Ну, а дальше ты всё знаешь».

Мяка замолчал. «А как же маленький князь мог знать про мышонка? Ты ж ему не рассказывал», – усомнилась я. Он помолчал и сказал: «Не знаю, только мне так интересно думать, что награду я получил за спасение мышонка». Я подумала и говорю: «И мне это нравится, пусть – за мышонка». Мы весело рассмеялись. «А моряком не хочу быть. Останусь Полишинелем», – заявил Мяка решительно. «Правильно», – согласилась я, вспомнив бурю и ещё… акулу.

«А разве может быть такое?» скажете вы. Да, представьте – может. Вот я вам расскажу, как это было, и вы поверите.

Стали мы к концу лета замечать, что всё чаще и чаще укладывать вечером Наташу приходила няня. Спросит Наташа: «А где же Мдзель-Анн?» А в ответ: «Да не знаю. Наверно, в концерт пошла». И улыбается. Или: «Сегодня бал у кого-то, пригласили всех барышень, и наша пошла». А Наташа любила, когда Мдзель-Анн ей на ночь читала, она к концу лета всё стала понимать по-французски и уже хорошо говорить научилась.

И наступил день, который мне запомнился на всю жизнь.

Гуляли мы с няней. На удивленный вопрос Наташи о Мдзель-Анн няня ответила коротко со скрытой улыбкой: «Она сегодня в церкви… День такой…» И дальше ни слова. Пришли мы домой. А там суматоха… Ну, думаем, гости, дело у нас обычное. Странно только – Мдзель-Анн опять с нами нет…

Вдруг приходит в детскую Наташина мама. Сегодня даже красивее одета, чем обычно при гостях. А лицо радостное, но какое-то серьёзное. Садится. Наташу за обе ручки ставит перед собой и как-то не сразу начинает разговор: «Наташа, у нас радость, Аннет выходит замуж. Сегодня свадьба, поэтому у нас гости. Я знаю, ты её любишь и тоже порадуешься за неё. Правда? Да и за себя, потому что она останется навсегда в России и даже пока будет жить в Кронштадте и часто будет приходить к нам. Её муж – моряк. Но завтра они уезжают в свадебное путешествие во Францию. Аннет зайдёт с тобой проститься.

А сейчас няня наденет тебе твое любимое розовое платье, и ты придёшь к гостям поздравить новобрачных на минутку и подаришь Аннет на память вот эту чашечку. Красивая, правда?» Я ахнула, когда увидела очаровательную китайскую чашечку. (Наверно, капитан привёз её из Китая.) В дверь постучали: «Барыня, вас зовут». – «Иду, иду, – крикнула мама. – Ну, будь умницей!» – поцеловала она Наташу и быстро вышла.

Мы все оторопели: уезжает от нас наша Мдзель-Анн! Наташа стоит какая-то беспомощная, растерянная, опустив ручки… К счастью, пришла няня, села. Наташа уткнулась ей в колени и заплакала. А за ней, конечно, и я. А няня гладит Наташу по головке: «Не плачь. Ты уже большая, должна понимать. Радуйся за неё: ведь сирота она и бедная. А теперь будут хорошо жить. Он её баловать будет. Увидишь, какое богатое ожерелье у неё на шейке, – это он ей. А к нам ходить оба часто будут, пока в Кронштадте останутся. Привязалась ведь она и к маме, и к тебе. Плакать нельзя. А коли плачешь, значит плохо её любишь». – «Нет, хорошо люблю, но только… как же без неё?» – прохныкала она. «Радуйся её счастью. Вытри слезы, и давай одеваться. Вон, как я платье тебе накрахмалила, все залюбуются…» Наташа улыбнулась сквозь слезы.

А из столовой доносился весёлый шум пирующих, смех, музыка и крики заздравные и почему-то: «Горько». Странно даже: веселье, а «горько»?..

На следующий день, только мы проснулись, распахнулась дверь, и в детскую входит стремительным шагом пара, уже в дорожных костюмах. Мдзель-Анн и с ней… Боже мой!.. Да это же помощник капитана и его друг, который подарил Наташе Полишинеля, нашего Мяку. Вот кто теперь муж Мдзель-Анн. «Я так и знал, – заявил хвастливо Мяка. – Очень рад, что он не только меня удачно выбрал, но и жену, – и добавил: – Правда, она немного красивее меня», и рассмеялся.

Мдзель-Анн стала поспешно прощаться с Наташей. А её муж подошёл к нам, куклам, и торжественно пожал Мяке руку: «Я рад, что ты вылупился в этом доме. Этот дом приносит счастье. Я буду в Марселе и передам от тебя привет лавочнику, у которого я тебя приобрёл». – «И от меня, и от меня!» – кричала я, но он не слышал. Видя, как Наташа прощалась с Мдзель-Анн, я прослезилась, но Мяка мне строго сказал: «Опять хнычешь, глупая, разве ты не поняла, что Золушка нашла своего принца?» – «Да, да, это как в сказке, – согласилась я. – Ведь я плачу от радости за обоих». (Тут я не совсем сказала правду: к радости присоединилась капелька горечи разлуки.)

В дверь постучали: «Лошади поданы». – «До свидания, будьте счастливы!» – кричали мы уходящей паре. На сей раз мы были услышаны, потому что кричали вместе с Наташей.

В доме стало тихо. Все, видимо, ушли в парк провожать отъезжающих. И вдруг, после некоторого молчания, Мяка произнёс: «А Мдзель-Анн больше нет». Я возмущённо: «Как так нет? Она вернётся, мы её увидим в Кронштадте, мама сказала». А он своё: «И всё-таки мадемуазель Анн больше нет». – «Перестань меня дразнить, я сейчас заплачу», – уже захныкала я. «Но есть мадам Анн». – «А-а-а, поняла, ну это верно, – согласилась я и прибавила: – И всё-таки ты – противный дразнилка!» Он рассмеялся. А я успокоилась.

Люди – какие-то всё же странные «существа», как говорит Мяка. Всё им что-то хочется, что-то надо. Всё им на месте не сидится. Уж казалось бы, как хорошо дома! Все дружные, весёлые – и музыка, и танцы дома бывают. Так нет! Глядим – капитан опять в море собирается, ремонт корабля торопит. И охота ему в эти океаны с бурями страшными, с акулами да буревестниками!..

Наташиной маме хочется в Петербург, в театр, в концерт. А зачем? – села да и сыграла сама, а то – сестру-музыкантшу пригласила, или скрипача знакомого…

И Наташа туда же: «Скорее бы мне вырасти! Поеду учиться в Смольный институт. Там столько подруг будет!» А разве мы не подруги? Мяка говорит: «Не разговариваем». А няня? Уж такая говорунья! Да приходит и Маша, что Мяку в парке забыла.

«Ой, скоро, скоро будет у нас спячка», – говорит Мяка. Мы испугались.

Вы не знаете, дети, что такое спячка? А Мяка-всезнайка объяснил. «Когда, – говорит, – мамы-девочки у кукол вырастают, они своих кукол или другим детям отдают, или «на спячку» убирают в сундук и берегут для своих будущих детей… Наташа нас так любит, что не захочет расстаться с нами и побоится отдать в чужую семью… Наверно, «на спячку» уложит. Ну что ж! Поспать, отдохнуть тоже неплохо (он любил поспать): спят же медведи в берлогах целую зиму. Ну, а мы и несколько лет проспать можем, пока детские руки или вообще человеческие нас не оживят, как Принц Спящую красавицу. Помнишь?»

И он напомнил мне картинку из сказки во французской книжке. Там в замке все сразу заснули. И король с королевой, и стража, и вся прислуга, и повар с большой ложкой в руках (хотел суп пробовать), и поварёнок – мальчишка, что кошку за хвост схватил, и кошка заснула – все, все… «И тоже они долго-долго спали, пока принц не пришёл и принцессу не разбудил. Вот так и мы будем спать. И даже интересно, как это мы проснёмся, и уже, может быть, совсем в другом городе, и разбудит нас другая мама-девочка. А теперешние дети будут совсем взрослые – мамы и папы будущих своих детей. Узнаем ли мы их?!» – размечтался наш Мяка и заодно так заговорил нас, что мы перестали бояться «спячки».

И вот наступил решающий для нас, всех кукол, день. Увезли нашу Наташу в институт. Наплакались мы все, расставаясь. И ждём нашей участи. Приходит няня уже убирать детскую. Тут уж будет другая комната для взрослых, может быть для гостей. Ведь часто приезжают из Петербурга с ночёвкой.

Вот подошла няня к нашему уголку и прослезилась. Ну и я, конечно, заплакала. А она, как всегда, ворчит: «Ишь, что вздумали – в институт девочку! Будто дома не научат, али в школе. А там, Бог его знает, какие учительницы – поди, сердитые… Да и девочки озорные бывают, ещё обидят нашу-то, ведь скромница она… А с куклами куда? Раздавать будут, что ли? – таких-то красивых…»

Вошла Наташина мама: «Няня, сейчас Шевченко принесет сундучок, знаете, кованый, который пойдёт к Елизавете Романовне (это тётя Лиля) в Петербург. Туда на дно уложите, пожалуйста, аккуратно кукол. Наташа велела всех-всех взять. Только куклу-учительницу не надо. Можно её отдать куда-нибудь. А шкафчик и все платья упакуйте в картонную коробку из-под моих шляп. А сверху в сундучок уж я сама уложу свои вещи». И ушла.

«Ну вот, наша судьба решилась: «на спячку», – заявил Мяка. Ну и хорошо. В этом славном доме останемся. Вот уж высплюсь на славу! А проснёмся, поболтаем-поболтаем и опять уснём».

«Да, – подумала я, – это не в отдельных коробках привязанными лежать, как в мастерской да в магазине, здесь будет веселее всем вместе. Интересно, какой это сундучок?»

И вот увидели. В жизни не видала больше никогда такого. Представьте: Шевченко приносит тяжёлый, хоть и пустой, сундук, кованый, значит весь покрытый железом, рисунком отделанный.

Няня к нему… да никак открыть не может. Заперт, да и скважинки, куда ключ вставляется, нет. Входит Наташина мама: «Вы удивлены? Как в него попасть? А он с секретом. Вот смотрите!»

Нажала в одном чуть заметном по пятнышку месте в крышке. И тотчас отпрыгнул кусочек железа, и там в щели лежит ключ. Вынула его мама, потом в другом месте, уже в стенке, ещё нажала незаметное пятнышко – открылась скважина для ключа. В неё она вставила ключ и повернула – раздался красивый звон, так что мы вздрогнули. И крышка открылась. А внутри сундучок отделан синим бархатом. И это ещё не всё. У крышки тоже свой секрет. Она двойная. Нажмёшь пальцем там, в бархате, одно пятнышко, и тотчас откидывается часть крышки внутри. А там уже лежат сложенные бумаги, которые надо хранить, разные важные документы, ценные бумаги, медали, награждения по службе, что капитан получил и даже его папа – всё хранится, чтобы дети знали про отцов, дедов. А потом ещё туда Наташина мама положила драгоценности старинные, чтобы, как в музее, хранились.

Вот в какой важный сундучок нас положили. Закрыли крышку, ключ опять с музыкой повернули. Ну, наверно, в щель обратно убрали, и скважинка, слышим, захлопнулась…

«Спите, куколки… – говорит няня. – Не скучайте, до новой встречи! Бог даст, увидимся!» – «До свидания, до свидания!» – кричали мы, но нас, как всегда, не слышали. Скоро мы заснули.

Кованый сундучок, в котором мы спали, время от времени открывался. Что-то из него брали, что-то другое на смену положат, но нас не трогали и не вынимали. А мы ждали… И ждали мы в Петербурге, у тети Лили. Туда ведь отвезли наш сундучок.

Мяка что-то считал, соображал, раздумывал, прикидывал и вдруг объявил, что прошло ни много ни мало, а двадцать лет нашей спячки. Я не поняла, что это значит, да мне все равно спится хорошо. Когда откроют сундучок, проснемся, поболтаем и опять уснем… «А годы идут», – скажет Мяка. И я опять не понимаю, что такое «годы», и куда они идут. Надо подумать: ведь поняла (потому что сама видела), что дети растут, взрослые изменяются, а розочки вянут, а потом пропадают. Может быть, и это когда-нибудь пойму.

И вот наступили в жизни перемены.

Что нас в сундуке куда-то везут, мы, конечно, почувствовали, и что из одного экипажа в другой переносили. Потом по стуку колес Мяка определил, что в поезде едем. «А раз в поезде, значит, в другой город, – говорит Мяка. – Соображать надо».

А мне жаль, что из Петербурга уезжаем, может быть, без тети Лили – она, говорят, старенькая. «А кто же нам платья шить будет?» – захныкала я. А Мяка осуждает: «Да только бы тебе о платьях думать, модница-нарядница, и, подумав: «Да Наташа тебе сама не хуже сошьет». – «Наташа?! – воскликнула я. – Да разве девочки умеют шить?» – «Глупая! – перебил меня Мяка. – Опять забыла, что они шить не умеют, но зато расти быстро очень умеют».

Я постыдилась своей глупости, но расхохоталась, когда представила себе Наташу ростом с Шевченко. «Никогда таких больших девочек не видела!» И опять рассердила Мяку: «Да не только растут люди, но и изменяются. И об этом забыла? Учи тебя, учи, а ты все свое». И даже отвернулся.

Мне стало стыдно. Ну, посмотрю, какая же Наташа стала: неужели так изменилась, что не узнаю? Вдруг она теперь толстая, как няня, и лысая, как капитан. И опять рассмеялась. «А что смеёшься, хорошо, значит, выспалась», – сказал Мяка…

И вот приехали. Так мне было любопытно увидеть скорей Наташу, её маму, няню, Шевченко… Но опять та же история: открывают сундучок, достают что-то, а нас не вынимают… И я опять в слезах.

Но вот однажды плотно крышку не закрыли, и не прозвонил закрывающий её ключ. Можно слышать всё, что делается кругом. А услышали мы суматоху в доме, такую знакомую в Наташиной семье, когда гости или праздник.

«Ну, значит, наша семья, – заявил Мяка. – А я боялся, вдруг в чужой дом нас завезли». И только сказал, вдруг раздался громкий лай. «А вот это что-то новое, незнакомое, – удивился Мяка. Ничего не понимаю». – «Ой, как страшно!» – вскрикнула я. «Чего ты испугалась! – ведь не медведь же – собака…» – «Но это опасно для меня, – раздался голос Миши. – Знаешь, как собаки медведей травят, если охотничьи». И вдруг голос: «Райка, что ты лаешь! Ведь это папа пришёл». Это был детский голосок мальчика.

«Ну вот, девочки нет, а мальчики не умеют играть в куклы», – заскулила я. Мяка молчит, прислушивается. И ещё слышим мужской незнакомый голос: «Наташа, не пускай, пожалуйста, Райта в детскую, закрой дверь».

«Всё незнакомое в этом доме», – продолжаю хныкать. «Как незнакомое? А слышала: Наташу назвал голос? – значит, мы дома, дома, ура!» Но меня это ещё не успокоило. У няни тоже была сестра, Наташа – Наташ много. Может быть, и чужая», – «Нет, нет, наша, наша. Кто же может ещё открыть сундучок с секретом, ведь это знают только в нашем доме», – обрадовался Мяка, и я немного успокоилась, и Миша тоже: «Конечно!»…

Ждём. А суматоха продолжается. Слышим шаги нескольких людей, несущих что-то тяжелое. И женский голос: «Сюда, сюда несите и в гостиную, в угол, поставьте и закрепите, пожалуйста, чтобы не упала на детей. – Няня, когда ёлка обсохнет, дня через два, приведите детей, будем её украшать. А пока не надо их сюда пускать…»

Вот что, принесли ёлку! Как интересно! Значит, мы приехали как раз к Рождеству. К празднику весёлому уж нас обязательно вынут! «Ура, ура!» ликуют Мяка и Миша. «А сказали «дети», значит, может быть и девочка есть», – сообразила я и даже похвастала своей сообразительностью друзьям. «Молодец! за твой великий ум ты получишь даже награду от великого князя». Вечно он смеется надо мной. Но я не обиделась. Мне было интересно, что будет дальше.

А дальше было все то же. Няня не идёт, и нашему терпению пришёл конец. Мы с Надей стали приставать к Мяке с вопросами (он же всё знает): почему нас так долго держат взаперти? Что с нами будет? Как же дети без игрушек? Почему не идёт няня? А Мяка: «Вот расхныкались. Двадцать лет спали – ничего, а тут трёх дней подождать не можете!» Мы оправдывались: «Так нас не будили, вот мы и спали, а теперь…» Но меньше всего терпения у маленькой Тамары. Она просто всё время плачет. И стали мы просить Мяку, чтобы он рассказал ей какую-нибудь сказку, чтобы её успокоить. «Ладно, подумаю, – говорит. – А про что?»

Тамара оживилась: «Сочини сказку про зайчика, как был зайчик и пропал». У нас, и правда, был зайчик и потерялся, а она его очень любила. Задумался наш Мяка, лежит, сочиняет. И придумал он такую сказку.

Слушайте, говорит. Сказка называется «Зайчик-убегайчик» или просто «Ты бы».

У одной зайчихи было два зайчика. Один послушный: лежит себе возле мамы, никуда не убегает, а другой… Что ни день… прыг… и убежит. Но возвращался. А тут вернулся к маме, ушко ободрано, шерстка на спинке повыдергана. Спрашивает его мама-зайчиха: «Где ж ты был, мой Заинька?» И слышит в ответ:

(Он всё в рифму говорил. Помните? Нас в Кронштадте учили, он и запомнил.) А мама его всё расспрашивает: «Тебя, видно, поймали и избили?» А он:

«Ты бы, – говорит мама-зайчиха, – за кустик спрятался». А зайка:

Мама опять ему: «Ты бы на елочку, Заинька, залез». А он:

Жалеет его мама: «А ты бы в бороздку присел, и не видно Заиньку». А тот опять:

Мама всё старается его научить на будущее, чтоб опять не попался Зайка: «Ты бы в деревню, да в сарай спрятался, и не нашли бы тебя». А он:

Уж не знает мама, что ещё придумать, как от людей спастись: «А ты бы…»

И вдруг рассказ Мяки прерывает звонкий поворот ключа. Мы вздрогнули. Тут уж теперь нам не до Зайчика, потому что слышим голос: «Няня, помоги мне вынуть всё из сундука и достать кукол, они на дне лежат».

Ура! Ура! Освобождение!

А что дальше было, завтра расскажу.

Не сразу попали мы в руки девочки, новой мамы. Приняли нас руки няни. Но не той кронштадтской няни, которая любила поворчать на хозяев. Помните? Эта новая няня была моложе и красивее из-за доброй улыбки. «И всё здесь будет новое?» – разочаровалась я. «Нет, не всё, – говорит Мяка. – Мы-то не новые, и сундучок тоже старый, и ещё что-нибудь старое найдём, – и добавил: – А вот для здешних детей мы новые». Как интересно! Мы и старые, и новые. «А новое интересно», – заявил Миша. Но где же новые дети? Нас почему-то им не показывают. А скоро я поняла, почему.

В комнату вошла высокая стройная дама. «А! Вот и нашли мы «старое знакомое»», – обрадовался Мяка. «Где?» – спрашиваю. И вдруг опять слышим тот же мужской голос: «Наташа, а куда поставим сундучок? Он здесь мешает». – «В столовую», – ответила эта новая тётя.

И тут я всё поняла, но и удивилась: как!!! Это она?! Наша бывшая девочка Наташа?! Как выросла, как изменилась! Она! Она! Вижу – те же глазки, те же волосы красивые. Вот сюрприз!

И в подтверждение моей догадки эта тётя Наташа говорит: «Как я рада, смотри, няня… Это всё мои куклы. Вот Шурочка, вот смешной милый Мяка, Надя, Мишка, маленькая Тамара. Хорошо, что сохранились! Они уж, наверно, понравятся моим ребятам. Не говори пока детям ничего про них – будет ёлочный праздник, вот тогда…»

Опять ждать, ну, ничего. А пока няне велено нас привести в порядок, отгладить и накрахмалить мне платье. Как интересно! А кто же этот мужчина чужой? Голос не капитана. И вспомнила я вдруг Мдзель-Анн, её свадьбу… и поняла, что Наташа уже большая, наверно, вышла замуж, как Мдзель-Анн. И новые дети, – может быть, её дети. Так оно и оказалось. «Как ты думаешь, Мяка, её муж – тоже капитан или ещё помощник, как муж Мдзель-Анн?» – «Совсем не обязательно он моряк, – ответил Мяка. – Ты привыкла, что в Кронштадте все моряки. Но приходил же к нам скрипач – не моряк».

Ну, значит, муж Наташи музыкант. Я вчера слышала, как кто-то играл на рояле, и совсем не танцы и песенки, как Наташина мама, а длинные и очень шумные «пьесы», как говорила учительница. На этом я успокоилась. Музыкант, – как та учительница, и, наверно, в очках. «Тоже не обязательно», – возразил Мяка. Ах, скорее бы праздник! Всё узнаем.

Мы, девочки, стали обсуждать, сумеет ли няня нам выбрать красивые платья. «Ох, уж эти мне модницы-нарядницы!» – вздохнул Мяка. «Ну, как ты не понимаешь! Это же праздник и к тому же – первое знакомство с детьми», – сказала Надя. А одевать нас пришла сама тётя Наташа, как теперь мы решили её называть. И мне надели то платье с кружевами и лентой, в котором я и явилась в эту семью. Всех одела тётя Наташа очень нарядно. Лежим в шкафу, ждём…

Вдруг слышим церковный перезвон колоколов, где-то близко, как бывало в Кронштадте на Пасху. «Жаль только, что не видим, как яйца красят», – говорю я. «Что ты! Яйца красят только на Пасху. На Рождество – ёлка, – это уж Мишка выказал свои познания: – Жаль только, что не видим, как ёлку украшают, – вот это интересно. Я однажды видел в Кронштадте, когда меня в гостиной забыли. На самую верхушку крупную сверкающую звезду сам капитан нацеплял. И то на стул становился – никому не достать было. А потом уж Наташина мама принималась и тоже на табурет становилась. Подавала из коробки игрушки ей тётя Лиля. Да по выбору, не просто так подряд, а какой там шарик по цвету подходит и по величине. С толком! А потом уж на нижние ветки дети вешали и часто спорили: «Это не подходит, лучше красную свистульку. Дай, я повешу – нет, я лучше». Когда все игрушки повесят, опять капитана приглашают – свечки прищипывать. Надо, чтоб прямо стояли да крепко держались, ведь зажигать будут. Тут уж мама Наташина командует, встав подальше, чтоб всю ёлку видно было: «Нет, нет, не сюда, правее и выше, на крепкую ветку. Вот так, теперь хорошо», – скажет».

А Мяка добавляет: «Да, капитан уж тут, вижу, не приказывает, а как рулевой, команду слушает», – мы смеёмся. Вот так у нас время и проходит за разговорами. И подошло…

«Няня, неси игрушки, пока дети с папой гуляют», – слышим. Вошла няня, нас в охапку, сначала меня и Надю, Мяку и Мишку под мышку, идём. Вот и ёлка – красавица! Мишка радостно: «Звезда, звезда та же и кораблик тот же, и шарики… Много старых игрушек вижу». А я уж не узнаю, забыла. Свечи стройно стоят, не горят, конечно, ещё день. Под ёлкой белая салфетка покрывает «ноги» ёлки, будто снег. Вот под ёлку и сажают нас рядком, возле смешного Деда Мороза с белой бородой и доброй улыбкой. Мы знакомимся. Мяка тотчас начал с ним болтать и расспрашивать, где мы, в каком городе – мужской разговор.

А мы, девочки, осматриваем комнату. Просторная, можно даже танцевать, уютный уголок у дивана, перед ним круглый столик с бархатной скатертью на нём и лампа, очень красивый абажур, тут и рояль, а на полу лежит ковёр шкура с мордой. «Разинутая пасть лисы», – объяснил Мяка.

И вдруг! явление. Сначала слышим, кто-то скребётся в дверь… Ещё посильней и… дверь открывается, не совсем (с той стороны задвинута чем-то), но просовывается чья-то морда. Дверь ещё шире, и втискивается… – ой, как страшно! – собака. «Не бойся, она не тронет, – уверяет Мяка. – Охотничья». И откуда он знает!

Входит не очень решительно: видно, ей не позволяют здесь бывать. Следим, – вот подошла, оглянула ёлку и к нам. Сердце замерло. Вдруг, как тогда медвежонок Мяку, схватит и ножку покусает! Нет, понюхал и равнодушно отошёл. А дверь-то открыта, и вот тихой поступью входит ещё посетитель – кот. Увидя собаку, немного опешил, но всё же любопытство одолело – вперёд к ёлке… И присматривается к какой-то игрушке. Посмотрела я и вижу: это очень хорошо сделанная птичка, ну как живая. Кот дотянулся и потрогал лапой, потом обеими лапами потянул, ёлка качнулась. «Вот этот зверь страшнее», – сказал с опаской Мяка. Но тут произошло неожиданное: с громким лаем на кота бросился пёс. А вслед за лаем вбежал в комнату, видно, хозяин. Совсем не похож на капитана: на голове черные волосы, смеющиеся глаза, и худенький. «Это что такое?! – говорит. – Райт, ты же знаешь, сюда ходить нельзя. Ещё возню затеяли, а дети спят. Прочь отсюда!» И сильный шлепок по спине. А в глазах бедного Райта обида: «За что? Я же спас ёлку. Кот бы её опрокинул, вот я и залаял на него». Как несправедливо! А коту не попало. Но Мяка защищает хозяина: «Он же не знает всю историю с птичкой». Любить Райта мы, куклы, решили единогласно. И даже Мишка забыл свой страх перед охотничьей собакой. Дверь хозяин закрыл плотно. И мы опять одни.

Настал вечер; в комнате темно. И вот пришли, наконец, зажигать ёлку оба: тётя Наташа и муж. Сначала верхние свечи зажглись, потом все ниже, ниже и вот уже вся ёлка сияет, и разноцветными огоньками засветились все шарики, звёздочки, бусы. «Посидим, полюбуемся без детей». Сели на диван и стали вспоминать ёлки в детстве. Тетя Наташа рассказала, как девочки-институтки устраивали ёлку для детей-сирот, конечно с учительницами, как сначала был концерт, в котором Наташа пела французскую песенку Золушки, забыла слова и убежала со сцены.

А муж рассказал, как все его братья и он сам приехали к маме в имение (значит, на дачу) на рождественские каникулы. Передаю его рассказ: «Вот уже собираются гости, входят в гостиную и удивлены – ёлки нет. Какой же праздник без ёлки?! Подходит старший брат к балконной двери, откидывает штору… А на балконе всеми огнями сияет красавица-ёлка. «А теперь все надевайте шубки, пошли в сад!» – говорит отец. Вышли все, а там самая большая ёлка во дворе, тоже вся в огоньках, и снег кругом серебрится и блистает разными звёздочками. Был тихий-тихий вечер. Вдруг убежал куда-то старший брат и приводит целую ораву ребят из соседней деревни. Каждый переодет, кто как выдумает. Кто в маске козла, всех пугает рогами, кто в медвежьей шкуре и тоже на лице медвежья маска, кто просто на голову нацепил большой пучок соломы, что глаз не видно. А вот топает на ходулях мальчик в длинной рубахе, да так ловко, даже приплясывает. А сам вдвое выше всех. Стали вокруг ёлки хороводом ходить. Из дома выбежали девушки-прислуги, тоже включились в хоровод с песнями.

Кто дома остался, говорили, что всё это веселье выглядело из окна и с балкона, как сказка.

Вдруг младший брат Петя с плачем бросился к няне. «Что ты? Кого испугался? Медведя?» – спрашиваем. А он: «Нет, вон тот большой, страшный». А, это мальчик на ходулях. А тот увидел Петю плачущего, соскочил с ходуль: «Ты что? Меня боишься?» «Нет… – говорит Петя. Это не ты, тот страшный и большой, а ты маленький». Тогда мальчик вскочил опять на ходули: «Вот я какой большой!» Петя понял и рассмеялся.

А этот Петя теперь уже студент и придет к нам вечером на ёлочный праздник, а пока прислал детям подарки. Надо их тоже положить под ёлку», – закончил он свой рассказ и встал, чтобы принести их. Это были две большие коробки. Их и положил возле нас. Интересно, что же там?

И наступил, наконец, самый важный момент – знакомство с детьми. Открылись широко двери и видим на пороге трёх детей: девочка, уже болыненькая, вот-вот в школу пойдёт; мальчик поменьше, в матросской рубашечке и ещё коротеньких штанишках; и маленькая девочка, держится ручкой за брата, несмело, а глаза сразу на ёлку и даже остановилась от удивления. А старшие дети сразу к подаркам и читают билетики, кому какой пакет и какая кукла. У меня на билетике написано «Кате», и старшая не берёт. Значит, не ей. «Значит, она не Катя», – думаю. А вот на коробке написано: «Шуре», – и старшая с радостью открывает ей обещанное, видно, складывание. И тут же находит Мяку, на котором тоже написано: «Шуре». «Какой забавный! – говорит. – Вот уж подруги посмеются!» Схватила – и к маме благодарить. А мальчик к Мишке подошёл и долго читал: «Лёше». «Вот это мне», – говорит, но сам оглядывается, видно, что ещё что-то ждал. И увидел коробку, написано тоже «Лёше». Тут уж присел и стал с горящими от нетерпения глазами раскрывать. «Поезд!!!» – и благодарить надо, и оторваться от поезда не может. Но папа-хозяин сам подошел: «Нравится?» А мальчик молча прижался щекой к папиной руке, а потом потянулся поцеловать и обнять. «Потом сложим рельсы и пустим поезд, а пока ещё семафор закрыт, поезд ехать не может», – говорит папа серьёзно.

А маленькая всё стоит и любуется ёлкой. Тогда мама взяла её за руку и подвела ко мне: «Вот тебе куколка Шурочка, люби её и береги, как я для тебя сберегла. Головка у неё фарфоровая, это значит – бьющаяся, с ней осторожно». Катя бережно взяла и прижала к себе. Значит, сразу меня полюбила.

Стали приходить гости, взрослые. А под ёлкой ведь ещё коробки лежат. Как тут при гостях распаковывать? Неудобно, и разложить негде. «Пойдём в детскую, там сразу и играть будем», – предложил Леша. Убежали, с трудом захватив всё, и их папа помог. Он всё понимает. Жаль, что с гостями остаться должен.

Вот мы и в детской. Просторная, и кукольный уголок есть, и знакомимся со здешними игрушками. Здешние куклы неинтересные. Наверно, будут их отдавать кому-нибудь, раз уж мы приехали. Только одна с фарфоровым личиком нам понравилась и ещё зайчик, хоть и грязненький, но такой славный! Наверно, из той сказочки, что Мяка нам сочинил «Зайчик-убегайчик», которого на капустном поле поймали и били. Да-да, он. И глазки грустные. Будем его любить и жалеть. Может, доктору покажем. А вот и доктор, куколка-мальчик. Вырастет, доктором будет. Хорошо, если его оставят. Ведь куклы болеть могут.

А что же подарил детям дядя Петя? Посмотрим. Вот уж Лёшины нетерпеливые пальчики развязывают верёвки, да никак не могут. «Дай я», – это старшая сестра Шура. Развязала. Какой подарок Лёше! Представьте! Пожарный обоз. Вот это самое для мальчика интересное. Он уж знает, как их всех расставить «гуськом».

Это уж надо, дети, вам подробно рассказать, как сто лет назад пожарные гасить пожар ехали, совсем не похоже на теперешние, на машинах. А эти игрушечные точно сделаны, как настоящие, только что маленькие. Вот Лёша расставляет. Впереди «скачок». Это пожарный верхом на лошади с трубой. Гудит, чтобы давали дорогу обозу. Он же первый узнает, где, что горит, как машины расставить, где воду брать. За «скачком» на четвёрке лошадей в повозке пожарные, везут лестницы, шланги и всякие нужные инструменты: багры, ломы, топоры. Рядом с кучером стоит пожарный, который должен звонить в колокол, как теперь гудят машины непрерывно. За ними бочки с водой, а вдруг близко воды нет! И наконец – самое интересное для мальчиков – паровая машина, чтобы воду качать. Блестит котел, и медные трубы начищены. Лошади у пожарных самые быстрые, гривы так и развеваются. Начищенные каски на головах пожарных блестят. Вот каких пожарных получил от дяди Пети Лёша. Он сразу же побежал в ванную за водой: надо же узнать, как работает водокачка! Но няня не позволила: «Вот приедем летом на дачу, там и будешь водой поливать, а здесь нельзя». Правильно.

«Дети, – вдруг раздаётся тёти-Наташин голос, – куда же вы убежали? Надо старших поздравить. Бабушка пришла, дядя Петя приехал». Как жаль детям с новыми игрушками расставаться! «Надо, надо, ведь ненадолго, придёте, опять играть будете», – торопит няня. А Катя прижимает меня, но молчит. Няня видит, что расстаться не может: «Ну, ладно, иди уж с куколкой новой…»

Ура, не расстаёмся. Мне ведь тоже интересно посмотреть, как дети взрослых поздравлять будут. Неужели тоже что-то подарят, а что? Приходим. Вся семья собралась, нас ждут, с гостями разговаривают. Против ёлки на самом большом кресле сидит пожилая, совсем седая… Боже мой!.. Так ведь это тёти-Наташина мама, бабушка наших детей. Улыбается детям (значит, и мне) доброй улыбкой. К ней и подходим: впереди старшая, Шура, целует бабушку, потом Лёша, потом мы с Катей.

Ласковая её рука и меня погладила: «А! Шурочка! Как хорошо, что нашлась в сундучке! Она тебе нравится?» Это она Катю спрашивает. И не ждёт ответа, а рассказывает даме, что рядом с ней: «Эту французскую куклу Наташа получила, когда ей было четыре года. Теперь играть в неё будут уже её дети. Подумайте, как интересно!» Дама меня хвалит: «Прелестная куколка! А моя не сохранилась, а теперь таких кукол нет…» Катя стесняется, жмётся к маме.

Но вот какая-то тётя говорит: «А дети приготовили бабушке подарки, Шура (это старшая) прочтёт бабушке французское стихотворение. Шура, начинай! – и, обращаясь ко всем в комнате: – Господа, прошу внимания!» И Шура спокойно и достаточно громко читает, немного покраснев от волнения, ни разу не запнувшись, длинное стихотворение. Все аплодируют. Бабушка благодарит, целует. Теперь очередь Лёши. А ты тоже мне прочтёшь стихотворение? – спрашивает бабушка. «Нет, у меня не стихотворение, а басня». – «А-а, очень хорошо, – Крылова?» – «Нет, дедушки Крылова». Все смеются. Он хмурится. «Ну, начинай», – говорит тётя. А мальчик, вижу, обиделся, что смеются, и потупился, но начинает читать, глядя в пол:

«Не плакал, а рвался», – поправляет тётя. Лёша продолжает:

тут уж все рассмеялись неудержимо. А бедный малыш бросился к тёте, уткнулся ей в юбку и заплакал.

Мне ужасно жалко стало мальчика. Он так старался, учил трудную басню. А над ним смеялись. И на тётю я рассердилась, что такую трудную басню для него выбрала. Многое и мне было непонятно в этой басне.

Вечером, когда уже пришли в детскую, рассказала я Мяке и Мише всё. Когда дошла до того места в басне, где голубок «раздевался», Мяка тоже рассмеялся: «Какая чепуха получилась: «голубь раздевался»! Ха-ха-ха! Да тут, наверно, в басне – «издевался»». – «А что такое «издевался»?» – спросила я. «Это значит, – объяснил Мяка, – «смеялся». Смеяться можно, когда весело, даже когда, например, Полишинель или клоун смешно упадут, споткнутся, но не больно ушибутся. Но когда у другого человека или животного горе, несчастье, разве можно смеяться? Это называется «издеваться». А у чижа было несчастье – попал в западню – ловушку. Какой же тут смех? За это издевательство судьба голубка и наказала: он сам потом попал в западню – ловушку, так сказано в басне». Как хорошо нам объяснил Мяка всю басню!

«А я думала, что «западня» – это имя злодейки», – призналась я со смехом над своей глупостью. И все весело засмеялись. А Мишка, подумав, сказал: «А мальчик ошибся, для него это несчастье, и что взрослые рассмеялись – это то же, что издевались. Нехорошо». И все замолчали и стали думать.

«Ты прав, – заявил Мяка. – Тут надо было удержаться, чтобы его не обидеть. Или посмеяться незаметно от него, если уж удержаться невозможно. Хорошо, что мальчик не знает, что я рассмеялся, он и на меня бы обиделся. Но ведь, наверно, не все смеялись?» – спросил он меня. «Да-да, не все, – ответила я. – Бабушка даже на всех, кто смеялся, замахала руками, а потом подозвала мальчика и ласково его утешала, и похвалила, главное, за то, что он выучил такую трудную басню. И еще его папа не смеялся и дядя Петя не смеялся, а быстро сказал, что летом приедут тушить игрушечный пожар к ним на дачу. Мальчик сразу успокоился и убежал…»

«А маленькая девочка Катя ничего не подарила бабушке?» – спросила одна из здешних кукол. «Как же, подарила – карточку; я плохо рассмотрела, но видела, что на ней были иголкой сделаны дырочки, и по ним вышит красными нитками рисунок зайчика. Это тоже, наверно, та же тётя ее научила. И бабушка всем показывала, как ловко маленькая это сделала». Вот какие подарки дети к празднику бабушке приготовили. Молодцы!

Вдруг в гостиной, что рядом с детской, разговоры и весёлый смех прервались. Мы решили, что все в столовую пошли чай пить, а оказалось, что не так. Через несколько минут раздались звуки рояля. И слышим, что не танцы или там песенки бабушки, а грустные какие-то тихие звуки, а потом кто-то красиво-красиво запел длинную песню, и так этот голос вместе со звуками рояля прекрасно сливался, что мы все забыли разговоры и слушали-слушали, и не хотелось, чтобы это кончилось. «Кто же это поет?» – думал каждый. А когда песня кончилась и немного длящиеся ещё звуки рояля затихли, слышим, все стали хлопать и голоса «браво!» раздались с просьбой, видно, чтобы ещё что-то спели. «Как хорошо! – сказал Мяка. – Аплодируют, значит всем понравилось. Наверно, ещё споют, интересно, кто же так хорошо научился петь?»

В это время в другую дверь из коридора в детскую вошла няня и с ней маленькая девочка, бедно, но чисто одетая, и за руку нянину держится и робко входит. Обе тихонько к двери в гостиную подошли, и няня девочке: «Вот, гляди в щёлочку и слушай, как наша хозяйка поёт». Это она про тётю Наташу! Так это тётя Наташа так хорошо поёт! Постояли у двери няня с девочкой, послушали и пошли тихонько. Но уходя, девочка глянула на меня и остолбенела: «Тётя, гляди, какая красивая куколка, видно новая да нарядная. Откуда же такая?» – «Из сундучка вынули. Она ещё у хозяйки была, когда ей четыре годика минуло. Давно, тебя ещё и на свете не было. Французская она. Пошли, потом как-нибудь поближе посмотришь, а теперь домой с мамой надо ехать. Пошли, пошли!» И увела няня девочку, а та всё оглядывалась на меня. «Это племянница нянина, Глаша. Из деревни приехала тётю навестить», – объяснила здешняя куколка.

Началась наша кукольная жизнь с новой мамой-девочкой Катей. Она выдумщицей была на разные игры: то нас переодевать вздумает, то купать начнет, – не по-настоящему водой, а так, будто водой, сухой губочкой вытирает. И за всех кукол сама говорит, все капризы наши изображает, будто кто-то нашалил, непослушного накажет, потом простит. Словом, всё с нами делает, что с детьми на самом деле происходит. И нам весело, мы будто в театре что-то изображаем.

Но вот однажды её выдумка чуть бедой не окончилась. Был вечер, дети поужинали, и перед сном их мама (значит, наша тётя Наташа), как всегда, еще со старшими чтением занялась, а младшую, Катю, отпустила полчаса поиграть с куклами. И затеяла Катя бал устроить для нас, кукол, но не в наших комнатках, а в гостях у Мяки, который для уюта под ее кроватью жил. Но там ведь темно, надо осветить бал. Заметила, что няня спички всегда в карман фартука кладет. А фартук няня вот здесь на стуле оставила… Вот удачно! Достала спички, осторожно зажгла свечку, что на тумбочке стоит. Как раз маленький огарочек остался и под кровать встанет.

Но сначала маленькие креслица, стульчики поставила и маленьких куколок, наших младших подруг, что тётя подарила, туда посадила. Как хорошо всё устроила, теперь надо зал осветить. И поставила свечку посередине. Сейчас начнут куколки танцевать.

Но вдруг… и Катя, и мы почувствовали, что плохо пахнёт, пошёл дымок… «Ой-ой-ой!» – Мяка первый понял, что беда. А как дать знать? Но запах пополз, видно, в соседнюю комнату, где мама с детьми занималась. Мигом тётя Наташа прибежала: «Что ты делаешь?! Разве можно?! Ильюша!!!» – кричит.

Прибежал папа, няня, и дети тут. Лёша тащит свою игрушечную водокачку: «Папа, вот качай, я воды много налил». Но никто его не слушает, няня быстро всю кровать разобрала и тюфяк дымящийся унесла. Катя в ужасе стоит в дверях и плачет. «Видишь, что ты наделала! – говорит ей строго мама. Чуть весь дом не сгорел!» – «Маленькая она, не понимает», – защищает её папа, взял Катю за руку и увёл с собой. Принесли откуда-то другой матрасик, постелили. Уложили всхлипывающую Катю… Ушли. Пришла няня, села у кроватки, гладит вздрагивающую спинку и шепчет молитву. Стало тихо.

Маленькие куклы, что тётя подарила, отвлекали Катю от игры с нами, и я обижалась. Мяка меня стыдил: «Что ты обижаешься, ведь с маленькими куклами игра совсем другая. Она включает Катю в общую игру с братом. Вот посмотри, как они интересно вместе с Лёшей устраивают целую кукольную жизнь, повторяя человеческую».

И я стала наблюдать за их дружной игрой. Каждый управлял своими игрушками. Слышу, Лёша предлагает: «Катенька, давай поиграем в «топ-топ и дзинь-дзинь»». – «Давай», – охотно согласилась Катя.

Вот Лёша строит из кубиков вокзал. Просторный, в нем может поместиться много пассажиров в ожидании поезда, и буфет там есть, чтобы перекусить. Это уж Катя устраивает из столиков и стульев маленьких. И посуда малюсенькая из бирюлек есть.

Вот и куколки подъезжают уже в колясках, заполняют зал-буфет, пока поезд не пришел. Куколок мало, пришлось дополнить публику папиными пешками от старой заброшенной шахматной игры. Солдатики смотрят за порядком. Всех их Катя переставляет, будто они идут и нараспев: «Топ-топ, топ-топ».

А вот уж и поезд подходит, и Лёша за него шипит и двигает по рельсам «дзинь-дзинь».

Пора из буфета выходить и садиться в вагоны. И Катя опять: «Топ-топ, топ-топ», – передвигает куколок. К вокзалу подъезжают машины с пассажирами-солдатиками – «дзинь-дзинь». И уже первый звонок, «дзинь-дзинь-дзинь», все спешат, не опоздать бы, быстро бегут: «Топ-топ-топ». И поезд тронулся после второго звонка – «дзинь-дзинь-дзинь».

Поезд отошел с куколками и едет далеко-далеко и все пыхтит: «Пуф-пуф-пуф». Вот почему игра называется «дзинь-дзинь и топ-топ». Самая дружная игра на свете!

У Кати всё в игру повёртывалось. Вот подарил папин друг всем троим искусно сделанные из шоколада лакомства: в корзиночке сидит курочка, а под ней и вокруг нее её яички. И всё из шоколада – прелесть!

Старшие дети сразу же принялись за это сладкое блюдо (после обеда мама позволила). А Катя не стала есть и тихонько ушла в детскую. Тут мы и полюбовались этим шоколадным чудом. Вот разыскала Катя своих стареньких, уже хроменьких цыпляток и устроила курятник, как на даче видела, и пошла игра: «Цып-цып-цып, клох-клох-клох». Хорошо поиграла, но няня зовет гулять, надо идти. И решила Катя: пусть курочка с цыплятами пока на солнышке погреются, а из яичек, глядишь, и цыплятки шоколадненькие вылупятся. Как интересно! Словом, поставила их на окно. Это, помню, уж на Пасху было.

Пришли дети с прогулки, разделись, и Катя сразу к окну. И что же видит… Боже мой! Вместо курочки и чудных яичек – шоколадная лужа на окне. Чуть от корзинки ещё какие-то следы различить можно, а то всё сплошная шоколадная кашица. Заплакала бедная.

Прибежал Лёша: и шоколад жалко, и сестрёнку утешить старается. А Шура – иначе: увидела всё это и рассмеялась: «Ну вот, пожадничала, не съела, теперь пропала вкуснятина!» – «Да не пожадничала, поиграть хотелось», говорит Катя сквозь слезы. Досадно ей было, что Шура над ней смеется. Лёша взял кукольный ножичек и стал ковырять лужицу: то Кате, то себе в рот. А Шуру лужей не угощал: зачем смеялась над Катей?

Вот как Катина игра обернулась. Няня опять Катю не бранила, хоть отмывать подоконник трудно пришлось.

Мишка наш очень уж шоколад жалел он же сластёна. Помните?.. А Мяка песенку сочинил:

Катя песенку не слышала, жаль, хотя я думаю, что игра ей слаще шоколада.

А мы, куклы, играли иначе, когда оставались одни. Мы же не можем передвигаться, переставлять предметы, и нам приходилось придумывать свои игры, только переговариваясь друг с другом. Наши игры были «умственные», они требовали догадки, выдумки и даже знаний больше, чем игры живых детей. Откуда нам знания получать, когда мы даже не читали, а чтения мамины вслух детям мы слышали редко. Но нам повезло – у нас был Полишинель-всезнайка. Он руководил нашими играми и учил нас, как вы, дети, наверно, уже заметили. Он и придумывал наши игры. И, играя, мы многое узнавали и даже умнели. Что б мы делали без Мяки!!!

Были у нас легкие игры. Вы, наверно, их знаете. Вот, например: Мяка называл нам какую-нибудь букву. Ну, например «с», и потом, обращаясь по очереди к нам, требовал: «Катя, назови домашнее животное на букву «с»». Подумав, Катя говорит: «собака», – и получает очко. Потом спрашивает меня: «Назови предмет мебели на букву «с»». Я отвечаю: «скамейка» – и получаю тоже очко. Потом к Тамаре: «Назови молочный продукт на «с»». Она думает-думает и не знает. Значит, очко не получает. А ведь есть же «сливки», «сметана». Затем он велит назвать рыбу, обращаясь к Мишке. Тот называет «сом» – правильно. Выиграл тот, кто получил больше очков.

А вот трудная игра – в стихи. Мяка дает строчку и велит продолжать в рифму. Тут было много у нас смеху, потому что одной рифмы не достаточно: надо, чтобы было складно и новая строчка была связана по мысли с первой. И вот получалась иногда чепуха вроде стихов Мяки, которые он для смеху сочинил и чтобы подразнить учительницу. Помните? «Чепуха жарила варенье». За чепуху никто не получал очко, но зато выходило смешно!

Вот Мяка задает такую строчку: «Наташа хорошо поёт». Я кричу: «Я придумала: «Корова молоко даёт»». Рифма правильная, но ведь нескладно. «Причем тут корова со своим молоком?» – смеется Мяка, и все смеются: это нескладно и неладно. Я и сама чувствую, но другого не придумала.

«А как надо? Сам придумай», – говорю Мяке, и он тотчас отвечает: «Наташа хорошо поёт, всем пример нам подаёт». Все мы согласны, что это получилось и складно, и ладно.

Такая же чепуха получилась у Нади. Мяка задал нам строчку: «Папа зажигает ёлку». После долгих раздумий Катя говорит: «Я видала нынче тёлку». Все смеются: совершенная чепуха. «Это трудная строчка, – защищает Надю Мишка. – Нет больше рифмы, кроме «тёлки». А как ты скажешь?» – обратился он к Мяке. И тот быстро отвечает: «Папа зажигает ёлку, мы видали это в щелку». – «Ну, это трудно, задай что-нибудь полегче», – просим мы Мяку.

«Хорошо, вот уж совсем легко, – говорит Мяка. – Завтра мы пойдем гулять». Тут уж я решила блеснуть и говорю: «И цветочки собирать». – «Правильно, – говорит Мяка. – Только завтра вместо цветочков найдем снежные сугробы, но все же очко ты получаешь». Я была довольна. «Еще, еще, – просили мы, – это интересно, хоть и трудно».

Наконец и мы все вместе правильно сочинили, когда Мяка нам задал такую строчку: «Мишка любит сладости». – «На свете много радостей», – ответили мы, сговорившись, в один голос и получили каждый по очку.

Город, в котором мы теперь жили, называется Тверь. Это Мяка узнал у Деда Мороза под ёлкой. Куда этот Дед потом девался, не знаю. Наверно, его до следующего Рождества в сундучок спрятали. Но Дед умный был, вроде Мяки, много чего знал, даже про город рассказал, что он на большой реке стоит – Волга называется, самая большая река в России. Мы далеко от реки жили, да и неинтересно было на пристань идти теперь, зимой.

Но однажды няня говорит: «Сегодня пойдем смотреть, как мама на коньках катается, хотите?» – «Хотим, хотим!!!» – кричат дети. «А я возьму свои коньки, ведь я тоже могу немного уже кататься. Можно?» – просит Шура. «Нет, милая, мы идем на каток для старших, а мама тебя на детском катке учит, на пруду. Мама велела вас привезти, чтоб вы посмотрели, как взрослые, уже наученные, катаются и шибко бегают. Там для них и музыка играет, и рестораны всякие построены, чтобы согреться и поесть, и горы выстроены. Вот увидите». – «На трамвае поедем. Ура!!!» – обрадовался Лёша. Он знал, что катки только на реках и на прудах устраивали. А это далеко.

А у Кати – одна просьба: «Можно Шурочку взять, я её не уроню, позволь, няня». – «Ну уж ладно, бери». Вот счастье! И я поеду. Долго Катя меня одевала. Ведь тётя Лиля (помните?) мне всё нашила и навязала: шубку беленькую с меховым воротником, и капор из той же материи, тоже с мехом, и муфту красивую, чтоб руки греть. Связала и рукавички. Едем. Лёша в восторге. Жаль только, что окна замёрзли – ничего на улицах не видно. Приехали и слышим уже музыку, веселые вальсы. Ребят много собралось смотреть. Мы зрители, и для детей горы из снега навалили и утоптали большие сугробы. Можно забраться на них, и все видно.

Вот конькобежцы, кто парами, кто в одиночку по широким аллеям, усаженным ёлочками, бегают. Так быстро и плавно, руками не размахивают, как теперь принято. А дамы, если в одиночку, руки в муфте держат. Тогда труднее на ходу удержаться, чем когда руками махаешь. Вот попробуйте!

А у наших детей одно желание – маму увидеть. «Где же она, где?» Как интересно смотреть на эту веселую толпу, двигающуюся мимо нас: все по-разному одеты, у некоторых в руках шарики разноцветные. Мужчины дарят дамам и тогда едут медленно, а вот кто-то упустил шарик, и он взлетел, и ветер его понёс высоко. Все смеются, а он уж и лопнул там, кажется нам, что на небе. Пары держатся скрещенными руками. Но не все хорошо умеют. Некоторые дамы еще беспомощны, и их кавалеры еле-еле удерживают. Или сажают в специальные санки и быстро катают. И всем весело.

«Но где же мама?» – не терпится Лёше. И первая увидела Шура: «Вон, вон, сморите, в синем костюме и без пальто!?» – «Да, – говорит няня. – Это специально на вате заказывала мама, красивый сшили и не холодно, раз уж всё бегает, не простудится». – «Где? Где?» – Кате не видно. Няня взяла ее и подняла: «Вон, смотри, с подругой в паре. Сейчас на часы смотрит, знает, что мы здесь стоять должны в 3 часа. Подъедет». Шура и Лёша машут ей рукавицами. Вот увидала, подбежала к сугробу нашему, улыбается и показывает нас подруге. Раскраснелась, красивая такая стала. Велела няне пройти к специально выделенному месту на льду, где еще больше собралось народу, и все смеются.

Пошли мы. А там двое мужчин на коньках, конечно. Но все время падают, один другого поднимет, а сам тоже упадет. Потом обнимутся и оба кувырнутся. Катя сначала удивилась, что все смеются, а потом поняла, что они нарочно делают вид, будто не умеют на коньках устоять. Ну так смешно изображают своё неумение и падения, что все от хохота покатываются. А они все серьезно, будто ушибутся. А потом обернулись на народ, увидели, что все смеются, и бежать! Тут уж всем ясно, что это клоуны веселят народ. Вот бы Мяка посмотрел и посмеялся! Нахохотались мы вдоволь. И няня уж торопит домой идти. Поздно, и холодно становится. И мама машет, чтобы уходили. А жаль. Все расскажу своим куклам-подругам. Сумею ли только?!

Приехав домой, я рассказала друзьям про нашу прогулку, и про каток на реке, и про клоунов смешных, что очень Мяку заинтересовало, ведь он сам Полишинель.

А вот маленькая Тамара очень нас удивила вопросом: «Как это каток на реке? Ведь река – это вода, я сама реку Неву видела в Петербурге, когда меня возили к Наташе в институт. Нева – это широкая вода». Все мы рассмеялись. «Ты что? Разве не знаешь, что Дед Мороз зимой превращает воду в толстый лёд, по которому не только люди могут бегать, но и лошади, запряженные в тяжелые сани?» – сказал Миша. Тамара первый раз это слышала, её не брали на прогулки зимой, вот она и не видела ни льда, ни снега.

«И это всё делает Дед Мороз, что с нами под ёлкой сидел?» – продолжала удивляться Тамара. Ну, тут уж пустился в рассуждение Мяка: «Тот Дед – кукла, а настоящий мороз – это просто сильный холод, который всё в природе изменяет своим холодным дыханием. Люди тепло одеваются, звери в норы забираются, в берлоги, а птички, молодцы, улетают перед зимой в далёкие тёплые края. Только вороны да воробьи холода не боятся, их люди подкармливают, и ещё некоторые маленькие птички, например, синички». – «Да, да, я знаю, что няня в форточку вешает кусочки сала, что синички и воробушки любят», – сказал Миша.

«А зайчики тоже в берлоги залезают?» – заинтересовалась про своих любимцев Тамара. «Нет, они надевают теплые белые шубки, чтобы не замёрзнуть и чтобы их на снегу не было видно», – похвастала я своими знаниями. «Как? Так на серенькую шкурку надевают еще беленькую, как люди?» – приставала Тамара. Тут пришлось Мяке ей объяснять, как серенькая шерстка у зайчика постепенно вылезает, а беленькая, пушистая, вырастает. А весной – наоборот, опять серая заменяет белую. «И это тоже весной дед-чудодей делает?» спросила Тамара. «Нет, это уж волшебница-весна своим теплом и лаской». А я вспомнила, что в Павловском парке видела глубокой осенью белочку, всю рыженькую, а хвостик серенький, видно, к зиме готовилась.

Стало уже темно, и мы закончили наши разговоры о природе. А завтра я расскажу вам еще про одну зимнюю прогулку, тоже интересную. Спокойной ночи!

Был морозный день. И тётя Наташа решила, что девочкам гулять не следует. А папа детей был от службы свободен и предложил сыну (значит, Лёше) погулять: «Мальчики не должны бояться мороза, – сказал он. – Надень башлык, завяжи потуже, и пошли», – добавил он обрадованному малышу (Лёша любил гулять с отцом). И вдруг тётя Наташа говорит: «Вам не трудно занести в мастерскую для починок игрушек Полишинеля? У него еле держится колпак на голове, а наш клей не годится, пробовала. Мастерская тут поблизости. Сделайте это, дети любят с Мякой играть». Папа согласился. И вот отправились, все трое мужчин – папа, Лёша и Мяка. Нам было немного завидно, но мы решили, что Мяка нам всё расскажет про прогулку. Мы с нетерпением стали ждать.

Наконец приходят. Румяные от мороза, но весёлые, а Лёша всё продолжает задавать вопросы, уже раздеваясь: а почему… да почему?.. «Какой он любопытный!» – говорю. Мяка поправляет: «Не любопытный, а любознательный, – различать надо». Ну, значит, и мы любознательные, потому что с нетерпением ждем Мякиных рассказов про прогулку. А Мяка, как всегда: «Подождёте, хочется после мороза полежать». Колпак ему хорошо починили, он его хохолок под щёку и уснул. Ждём.

Вот проснулся, а мы молчим: он не любит, когда пристают. Уж стемнело. Неохотно начал: «Посадили меня в маленький чемоданчик… щёлк – это папа закрыл меня, ничего не вижу и не слышу. Плохо, думаю, как же я ничего на улице не увижу и кукляшкам своим ничего интересного не расскажу. И стал я просить – лежу и шепчу, повторяю и повторяю: Я хочу, я хочу, я хочу,

Долго я просил, и вдруг – щёлк – открылся чемоданчик, и я… вывалился из него на заснеженный тротуар, а мой колпак совсем отвалился.

Удивился папа: «Что такое? Никогда чемоданчик сам не открывался». «Прости, папа, – смущённо залепетал Лёша. – Мне показалось, что Мяке душно в чемодане, и я решил приоткрыть, не думал, что он совсем откроется». Папа рассмеялся:

– Ну, хорошо. Мы посадим его так, что он сможет дышать, – сказал он и, подняв меня, посадил в чемодан так, что моя лысая голова торчала из щели чемодана. Мне было стыдно, что я без колпака, а тут еще двое мальчишек с любопытством уставились на мой пёстрый костюм: «Смотри, смотри, клоун, а нос-то какой, наверно, из цирка», – перешёптывались они, но сразу убежали, когда папа обернулся. Но вот и мастерская близко. Приклеили мне колпак, и отправились мы дальше. Голова моя опять снаружи, но уж теперь в колпаке, как полагается.

Лёша, как всегда, разные вопросы задает: «А почему трамвай только по рельсам ходить может? А автомобиль везде может? А почему у лошади пар изо рта идет? А почему, когда холодно, извозчик в ладоши хлопает?» (Вы уж, наверно, можете ответить на эти вопросы, дети.) Папа терпеливо на все отвечал.

Приходим мы на набережную реки. И тут вижу, на реке происходит что-то удивительное. Стоят здоровые человек пять мужчин. Лошадь запряжена в сани без кузова, в котором обычно сидят, а одни полозья. А на них лежит громадный кусок льда. Он светился на солнце всеми цветами радуги, как драгоценный камень в короне сказочной королевы. Приглядевшись, я увидел, что такие же громадные куски льда стоят неподалеку и их уже грузят на другие сани и куда-то увозят. Тут уж Лёша от удивления даже забыл свое «почему» и стоял открыв рот. Папа тотчас начал рассказывать.

«Ты знаешь, говорит, что есть съестные продукты, которые легко портятся. Например, мясо, рыба, все молочные продукты. Как их сохранить? Их сберечь может только холод. И вот люди придумали особые каморки – ледники, которые набивают льдом, обычно или под землей, или в подвалах, спрятанных от солнца, и поблизости помещают то, что надо уберечь от порчи. Это особенно нужно в магазинах, где много товара, – лежит он несколько дней, но не портится на льду». – «И у нас есть такой ледник дома?» это уж Лёша с вопросом. Папа объясняет: «Нет, нам не нужно. Мы много не покупаем, а аппетит у нас с тобой такой, что мы быстро всё подъедаем, ничего не успевает портиться», – смеется папа…

Но тут вдруг смотрим – мужики что-то зашумели, спорят, вожжами машут, лошадку понукают, а она никак не может вытащить из большой дыры во льду сани, на которых лежит тяжеленный, вырезанный из льда кусок его. Полозья глубоко ушли в прорубь, лошадёнка слабенькая, мужички на неё кричат, один даже хлестать её начал, ей больно, а силёнок не хватает, чтобы вытащить сани. «Бедная лошадка! – чуть не плача говорит Лёша. – Папа! Как же ей помочь?!» И тут я решил опять попросить:

И вот смотрим, один мужичок отвязал лошадь, которая должна была уже отвозить нагруженные льдом сани, быстро её впрягли на помощь измученной лошади в сани, застрявшие в проруби. Другие возчики взялись за оглобли и с гиканьем на пару лошадей вытянули с трудом сани. Ну, слава Богу! Все с облегчением сняли рукавицы и стали со лбов вытирать пот. Лошадка отдыхает, чуть дыша. А её хозяин стоит, гладит её и хвалит, и жалостливо: «Ну, ну, бедняга, измучилась…»

А папа подошел к ней, когда она уже на берег въехала, и дал ей большой ломоть хлеба, что купил в булочной. У неё так и полилась слюна изо рта от удовольствия. Прожевала и закивала головой. «Это она тебя благодарит, папа», – сказал довольный Лёша. «Тут пора уже было уходить домой»», – закончил свой рассказ Мяка.

Вот, дети, как же трудно было добывать лёд для ледников! Так было сто лет тому назад, когда люди не придумали ещё холодильников, без которых ваши мамы и дня обойтись дома не могут, не говоря уже о продуктовых магазинах.

Мы, куклы, долго молчали, думали всё и о бедной лошадке, и об измученных мужичках, а ещё удивлялись Мякиной доброте. Он не только себя из душного чемодана вызволил, но, главное, лошадке помог. А Миша еще добавил, что, наверно, бывали случаи, что лошади гибли, затянутые в прорубь тяжелыми санями. «Я всю ночь не буду спать!» – сказал он, но через 5 минут уже погрузился в глубокий сон.

Думаю, что Мяка скоро пожалел, что рассказал нам о своем волшебстве: мы все стали к нему приставать с вопросами и просьбами: «Ты обо всем можешь попросить? А чтобы мы на луне очутились, можешь попросить?» спросил Миша. Он очень интересовался всем, что на небе: его кроватка стояла ночью так, что он мог через окно смотреть ночью на звёзды, на луну, а днем на облака, и всё мечтал туда полететь. «Нет, – ответил Мяка. – На луну не могу – слишком далеко, и дороги не знаю», – прибавил он с улыбкой.

«А можешь попросить, чтобы весна пришла? Мне надоела зима, редко гулять берут». – «Это я могу, только не сейчас, а так через недельки две», – подумав, прибавил он. «Почему не сейчас?» – «Потому что сначала надо внушить Деду Морозу, чтобы он перестал всё морозить, потом попросить, чтобы снег стаял, потом, чтобы лёд на Волге сошёл, а знаете… я-то видел, какой он толстый, потом надо Солнце попросить, чтобы всю воду подсушило – все это дело долгое и трудное». Мы все с ним согласились.

«А сколько это – недели две?» – спросила Тамара. «Это я знаю, – заторопился Миша. – Четырнадцать раз заснуть и четырнадцать раз проснуться. Это не так долго». – «А там и лето придет. Ты попроси, чтобы мы на дачу поехали. Можешь?» – спросила я. «Это могу, только не обязательно в Павловск. Хорошо?» – улыбнулся Мяка. Мы согласились: интересно и другое место посмотреть.

И вот Миша стал прилежно дни считать, глядя на небо, а Мяка просить: «Я хочу, я хочу, я хочу…» И… как вы думаете: ровно через две недели кричит, утром проснувшись, Миша: «Ура, сосулька, сосулька висит, и капельки с нее падают! Мяка молодец – весна пришла!» – а сам смеется. И мы, девочки, подхватили: «Браво! Мяка молодец, и пришел зиме конец!»

Проснулись и дети, радуются: «Я сегодня надену свою новую матросскую шапку», – говорит Лёша. «А я драповое пальто и скину противный капор, надоел», – заявила Шура.

И стало все так быстро к весне да, пожалуй, и к лету клониться.

И вот уже знакомая предотъездная суматоха в доме. Нет, сначала послезимняя: сушат меховые вещи на дворе на солнышке, шубы на меху, тяжелые, даже из сундуков что-то вынимают, вытряхивают, чистят, сушат. Даже наш сундучок вынесли посушить. Уж не нас ли хотят опять укладывать? Не хочется! Мяка утешает: «Нет, это только, когда в другой город или когда на большую «спячку» собирают, а на дачу налегке поедем, не в сундучную поездку». Он всё знает, потому что к взрослым разговорам прислушивается и соображает.

Вот что он из разговора детей уловил: Леша спрашивает: «Шура, как думаешь? Дядя Лёша позволит мне на его лошади покататься? Или на офицерской нельзя детям?» И тотчас Мяка понял, что дядя Лёша – кавалерист.

«Думаю, что нельзя таким маленьким. Но у него, мама говорила, есть в имении (значит, на даче) пони для детей. Это маленькие лошадки. На них неопасно, трусят себе потихоньку. Я в зоопарке видела. На них покатаешься», отвечает Шура. Вот и сообразил Мяка из этого разговора, что поедем, наверно, в гости в имение дяди Лёши.

А у нас свои обсуждения вопроса, возьмут-не возьмут, кого дома оставят – волнения тревожные и страхи: вдруг отдадут кому-то в другой дом. Бывает и такое, ведь пропал куда-то зайчик-убегайчик. «Ну и что? – говорит Мяка. – Я знаю, что его отдали той славной девочке Глаше, няниной племяннице. Помните? Которая с таким вниманием слушала пение тети Наташи и на нас, кукол, всё смотрела. Так, наверно, рада была хоть Зайку получить в подарок! Я даже рад был, что его ей отдали. Наверно, и вымыла его няня чисто». Тамара тоже больше не жалела Зайчика. И всегда-то Мяка успокоит нас.

«Дети! Выбирайте! Каждый может взять только одну куклу. У ваших двоюродных сестёр и брата, куда мы едем, много игрушек. Да и едем туда ненадолго», – сказала тетя Наташа.

Вот так решился главный вопрос с нами: Катя выбрала меня, Шура – Мяку, а Лёша – Мишку. «Это еще хорошо, – сказал Мяка. – Я думал, никого не позволят взять».

Настал день отъезда. Суматохи в доме, как всегда, много. А у нас одна забота: не забыли бы нас-то захватить. Нет, не забыли. Едем скучно, в чемодане. Ничего не видим и не слышим. Мяка говорит: «В поезде. Стук особенный, и резкие толчки после остановок». Выспались хорошо. А проснулись, когда уж выносили чемоданы из экипажа под страшный лай множества собак. И окрики: «Уберите собак, дети испугаются!» И радостные, шумные приветствия, и взрослые голоса, и детские.

Не сразу нас вынули. Видно, убежали дети всё осматривать: дом, сад… Но вот и наши первые впечатления, сразу невиданные и сильные. Не только для нас, кукол, но и для наших детей. Выходим в сад, через балкон, а там лежит громадный пёс, лохматый, рыжий, белыми пятнами, а смотрит добрыми и даже грустными глазами, не лает; лениво встал и большущую свою лапу подает новому для нас мальчику – Коте, который его потрепал по шее: «Не бойтесь, он добрый, не тронет».

«Хочешь на него сесть?» – это старшая двоюродная сестра к Кате обратилась. А я у нее на руках. И, не дожидаясь ответа, хвать нас и сажает громаде-псу на спину. Катя боится, но молчит. «Том (так звали пса), покатай девочку с куколкой тихонько». И Том осторожно, медленно пошагал. Катя вцепилась в его пушистую шерсть, а Тата, старшая кузина, придерживает нас с Катей. Едем верхом на собаке. Смешно… Котя рассказывает нашим старшим детям, что эта порода собак, сенбернары, очень умная. Их учат спасать людей и в горах, когда вьюга занесет неосторожных, попавших в беду спортсменов, и даже из воды вытащат, а при пожарах – из огня.

Это первая встреча, а дальше – больше. Пришли (уж без Тома) на площадку. А там в середине столб, наверху поворотный круг, к крюкам этого механизма привязаны толстые канаты, какие мы на корабле видели; на конце каната петля, в которую узкая подушечка вделана. Их четыре. Вот две сестры, Тата и Муся, и брат их младший, Котя, растянули эти канаты и сели в петли, как в кресла. Все в одну сторону повернулись, куда бежать надо. И раздалась команда старшей, Таты: «Вперед!» Сначала медленно, ведь канаты тяжелые, и в сторону от центра, столба, их растягивать нужно. Потом все быстрее, быстрее. Вот бегут, канаты натянуты, дети уж подпрыгивают… И уже подлетели, оторвались от земли… скачок, другой и… пошли, пошли, прыжки все выше, выше… одни юбки у девочек от нас, маленьких, видно, мелькают да голые пятки Коти: он сильнее всех от земли отталкивается и толчок дает вращению колеса. Чудо!!! Но как смело, уж еле земли касаются – так их в стороны разнесло. Весело, у Леши глаза горят, так ему хотелось бы попробовать! Но вот команда: «Тише! Тише!» И постепенно движение умедляется, летуны уже чаще по земле бегут… и совсем остановились. Их лица разгорячились, волосы у девочек растрепались… вылезают из петель-кресел. Все довольны, а мы поражены!

А чудеса не кончились на этом. Вдруг слышим топот лошадей. Смотрим – из аллеи выскакивают два всадника, несутся прямо на нас. Катя со мной, стоим оторопело, и Леша к нам подбегает и тащит нас за скамейку, в укрытие. Но это и ни к чему: на самом скаку у площадки останавливаются кони как вкопанные, их так решительно осадили всадники. Кто же это? Один – дядя Лёша, это не диво, мы таких лихих наездников видели в Павловском парке. А другой? Боже мой! Да это тётя Маруся, его жена, да как изменилась! Вчера на балконе была такая чинная, в белом длинном платье с широкими кружевными рукавами. А теперь – вся затянута в черное узкое платье («амазонка» называется), с цилиндром на голове, который укреплен лентой, в руках хлыстик, сидит как слитая с конем, послушным каждому движению ее руки, цепко держащей поводья. Да, пожалуй, еще красивей, чем вчера на балконе. Вот соскочила, поддержанная рукой дяди Лёши, уже спешившегося с его взмыленной лошади. А тут уж и мальчик-конюх подбежал, берет коней под уздцы, чтобы увести в конюшню.

Вот это сюрприз! «Очень смелой надо быть, чтобы так лошадью управлять», – говорит Лёша. «К лошади быстро привыкаешь, меня моя Серка уже слушается. Надо только ласково с ней обращаться, – сказала Тата. – Меня папа учит верхом ездить, это так приятно». Мы поняли, что этому надо учиться с раннего возраста. Но чудеса без Мякиного колдовства продолжались. И все на той же площадке. Но это уж завтра расскажу.

– А что же там еще происходило? – спрашивают Мяка и Миша. Они ведь там на площадке с нами не были. (Кстати, такая карусель со столбом называется «Гигантские шаги» – и правильно: только вокруг такого столба с вращающимся колесом наверху можно делать, подскакивая, такие большие шаги.)

А вот что потом было.

Навстречу конюху, уводящему коней, шла от дома большая весёлая компания. Среди них знаем только наших тётю Наташу и дядю Ильюшу. Они останавливают конюха, что-то говорят ему, и все с лошадьми возвращаются на площадку. «Алексей, ты как-то обещал нам показать твое мастерство в джигитовке. Выполни твоё обещание, уж раз твой Рыжик под седлом», – говорит дяде папа Ильюша. А конюх сразу предложил сбегать за особыми для этого сапогами и специальным седлом. «Я давно не упражнялся, – отвечает дядя Лёша. – Ну, попробую». Взял под уздцы коня и стал его гладить и что-то нашёптывать на ухо.

Мигом вернулся конюх с седлом довольно плоским и мягкими сапогами. Дядя Лёша переодел сапоги, сменил седло и повёл Рыжика на круг, сняв пиджак. «Что-то будет», – думаю. Все встали подальше от круга.

Вот всадник, оседлав коня, спокойно едет по кругу, постепенно ускоряя бег. И вдруг… с громким криком «гип-гип!» бросился вскачь. Несется, как ураган, всё понукая коня. Сидит уже боком, вот соскочил, два прыжка по земле и внезапно опять на коне, стоя на седле! Нам страшно, но интересно… Вдруг видим – он уже под конём где-то… Ой, упал?! – Нет, опять в седле, перекинул ногу, два прыжка и опять стоя скачет… «Довольно, довольно», – кричит тётя Маруся. И он уже успокаивает коня и переходит на шаг: «Тише, тише!» Остановился, соскочил и вытирает платком пот со лба. Все аплодируют. «Браво, браво! Ну, ты мастер!» – хлопает брат его по мокрой от пота спине.

Маленький Лёша не может прийти в себя от восторга и даже слова не вымолвит. И вдруг дядя Лёша, узнав, что тётя Наташа никогда не садилась на лошадь: «Что ты, ведь это такое удовольствие!» Хвать её, и посадил её на тёти Марусину лошадь. Объяснил, как держаться на дамском седле боком, как узду держать, и тихонько, тихонько ведет лошадь по кругу. Тётя Наташа ничего – сидит улыбается.

Но вот дядя Леша убыстряет шаг… Уже бежит. Тётя Наташа сутулится, некрасиво трясется в седле. Ей неловко, не знает, как преодолеть тряску, как уловить шаг лошади. А вот и прическа рассыпалась, падают шпильки. Она хочет придержать волосы… Да держаться-то надо обеими руками: «Лёша, остановись, довольно, не беги!» Все смеются. А всаднице-то, вижу, плохо. Как же так? Ей плохо, а все смеются. Над ней смеются?

И вдруг раздается страшный рёв, на всю площадку. Это Катя не выдержала такого маминого неприятного положения… Тут уж дядя Лёша не на шутку испугался, остановил коня и помог нашей маме слезть. Она подбежала к Кате, раскрасневшаяся, обнимает и, оказывается, довольная – не сердится на дядю Лёшу. А мы-то с Катей расстраивались! И теперь уже Кате стыдно, уткнулась в юбку маме. «Да, говорит мама. – Этому нас в Смольном не учили. А жаль! Так интересно! А как же?..» – и пошли расспросы… Мы уж не слушали, нас уводила няня в дом. Наступал вечер…

Вот сколько событий произошло на площадке «Гигантские шаги»!

Да и без особых событий сколько удовольствий получали наши дети, бегая по прекрасному парку, уютному, где уж, конечно, поиграли в прятки и прятали нас: то меня, то Мяку, то Мишу. Но никого не забывали, как – помните? – в Павловске – только раз Мишку в бочку с водой уронили, когда его прятали; ничего, обсох и не очень испугался, говорит: «Я зато плавать научился», – смеется.

А цветов сколько везде посажено! Это тётя Маруся любит. Зато сколько букетов у них в каждой комнате стоит в вазах и даже в комнате, где мы с детьми спим. Чудо! Это ужасно няне нравится. Очень она довольна, что ее сюда взяли. Ее, конечно, очень полюбила вся здешняя прислуга. А одна, которая за «птицей» ухаживает (не думайте, что это те птицы, что в лесах и садах поют; так называет она кур, уток, гусей, – словом, домашних птиц, что для кушаний разводят), – так эта Даша пригласила нас с няней и Катей пойти посмотреть, что у нее там в «птичьем дворе» творится. Это, скажу вам, не менее интересно было, чем события на «Гигантских шагах». – «Надень старенькие туфельки, там, поди, грязно», – сказала няня. «И куда это в грязь пойдем?..» – подумала я. Но потом не пожалела, что Катя и меня взяла. Да не так уж и грязно. Пошли.

Шли мы туда долго. Мимо хлева, где коровы рогатые головы свои просовывают сквозь окошечки. Тут остановились около телёночка, который маму посасывал, а сам чуть на ногах держится. «Недавно родился», – говорит Даша.

Мимо конюшни, – как раз лошадям конюх овес засыпал.

А другой выводил одну, серую (няня говорит: «в яблоках», – это значит со светлыми пятнами по всему телу), чтобы ее купать в речке. Остановились мы и посмотрели, как конюх прыгнул на нее верхом без седла, конечно, и погнал. А она уж знает, заржала от удовольствия и осторожно стала спускаться в воду. Сначала попила, звучно втягивая воду в рот, не лакает язычком, как наш кот. (Каждый пьет по-своему.) Конюх ее понукает, чтобы глубже в воду пошла, а сам все ее трёт щёткой специальной. Ей нравится, заржала так смешно, будто смеется. И другая где-то откликнулась – здороваются. Шумно брызгая водой, вот уже и вылезла на берег, чистая. А в отдельно отгороженном садике жеребята. Бегают друг за другом и смешно подпрыгивают – играют так. Ну, так Кате захотелось погладить хоть одного, «вон того, рыженького!» Подошли к изгороди, но они боятся протянутой руки, не привыкли еще к человеку.

Первый раз всё это мы с Катей видим. Жаль даже, что быстро мимо проходим. «Даша, можно, еще раз сюда придем?» – просит Катя. Даша обещала.

А вот и птичий двор. Гвалт тут стоит, хоть уши затыкай! Это Дашу встречают её любимцы. Гуси гогочут, индюк болтает на своем непонятном языке, а одна курица кудахчет. «Всем сообщает, что яйцо снесла», – объясняет няня. Это как раз Даше на руку – свеженькое, пойдет искать и у других кур найдет, собирает в корзиночку.

Но самое интересное – вылупились утята. «Ах, вы мои хорошие!» – причитает Даша. Да уж на ногах пушистые желтенькие комочки и уже неумело, но подбирают кусочки вареного яйца, что Даша им сыплет. А тут и мама их. Но странно, не утка, а курица.

«Это что ж? Ты курице утиные яйца подложила?» – спрашивает няня. Даша смеется: «Да, утка не захотела высиживать, а курица клохчет, значит не прочь посидеть, а яиц утиных не едим, вот и подсунула. Курице-то всё равно – те же дети. Только испугается, когда они в воду полезут. Вот потеха! Начнет курица вдоль берега бегать да кричать. Потом привыкнет».

А мне стало жаль курицу: сама плавать не умеет, а утята ее не послушают, ведь им плавать легче даже, чем по земле ковылять. Но пока все пушистенькие комочки возле нее топчутся, попискивают, она довольна.

«Ой, батюшки, один-то еще не вылупился! – всполошилась Даша. – Бедненький ты мой! Силенок не хватает. Глядите! Проклюнулся, а вылезти из скорлупки не может». Тут мы увидели в гнезде, где скорлупа от уже вылупленных лежала, одно полуразбитое яйцо, в котором с трудом копошился голенький, ужасно некрасивый мокрый утёнок. Даша взяла его смело в руку, бесцеремонно зацепила пальцем его за тоненькую шейку, да так осторожно и мягко, что не повредила, и вытащила из яйца. Подышала на него: «Ничего, обсохнет, очухается и не хуже других будет». Но в вату все же посадила.

Мы больше, уж конечно, обсохшими и округлившимися его братьями занялись. До чего же они трогательные и милые! И даже не хочется, чтобы во взрослых уток превращались. «Да, интересно, как они на свет родятся!» – сказала няня и всё, как Даша, дышала на маленького беспомощного новорожденного. Тот постепенно приходил в себя. «Ну, пошли, пора к обеду».

И тут мы услышали голос Катиного папы: «Пора обедать», – он шел с Лёшей, который расспрашивал его про лошадей, они все это время были возле конюшни. Заинтересовался Лёша лошадьми после джигитовки на «Гигантских шагах». Уж не будет ли кавалеристом, как дядя Лёша?

Но не только это захватило здесь его внимание. Вечером после чая на балконе все собрались на теннис. Разбирают ракетки, какая кому подходит, немного ссорится молодежь, у взрослых-то уж свои, привычные, и бегут весело, все в белом одеты. Меня Катя прихватила, конечно. Игра эта для взрослых, но дети здешние учатся уже.

Сегодня затеяли серьезную игру братья, наш папа и дядя Леша, давно не встречались они на теннисной площадке. «Ты опять собираешься меня обыграть? – говорит дядя Леша. – Поди, натренировался там на хороших площадках в Твери, а я вот все здесь только с соседями играю. Ребята, обращается к нашим мальчикам. – Вы будете подавать нам мячи! Хорошо? Сумеете?» – «Ну, это дети наши знают и очень любят, научились уже у себя на даче», – отвечает за них наш папа. А послушайте, что там было.

Теннис игра интересная. Вы её, наверно, уже знаете. Требует она много ловкости и большой тренировки с детских лет. Вкратце объясню для тех, кто не знает. Большая площадка разделена посередине сеткой, через которую надо ракеткой перекидывать мяч, обязательно попасть при этом в квадраты, начерченные на песке мелом. Противники стоят друг против друга по сторонам сетки и перекидываются мячом. Стараются сильно ударить, чтоб противник не сумел отбить мяч. Промахнется он, не попадет в квадрат, тебе засчитают очко. Значит, сила тут тоже нужна.

Пришли мы на площадку с Катей и хорошо пристроились возле тёти Наташи на скамеечке, всё видно. Но лучше всех всё видит учитель здешних детей, потому что он забрался на вышку, стоящую сбоку. Он в этой игре судья сегодня и всем командует, должен зорко смотреть, кто неправильно сыграл, тогда крикнет «аут» (по-английски значит «мимо»), и уж с ним никто не спорит. С одной стороны сетки – наш папа, с другой – дядя Лёша. И вот по команде судьи начали. Ловко подбрасывают мячик ракеткой и перебрасываются, пока кто-нибудь из них не промахнется. А судья всё считает очки: то дяде Леше прибавляет, то нашему папе. Ровно играют, хоть горячатся, все стараются посильней ударить. И иногда публика (а тут и соседи пришли, и вся семья собралась) аплодирует.

А я всё за мальчиками наблюдаю. Они смотрят, куда мяч укатится, быстро подхватят и вовремя игроку подают. Лёша с одной стороны следит, Котя – с другой. Если в сетку мяч попадет, надо быстро подбежать, да игрокам не помешать, и убрать мяч с поля.

Вот как раз вижу: мяч попал в сетку. И вдруг с обеих сторон бегут оба, чтоб поднять его. Да оба почти лбами над мячом столкнулись. «Это мой мяч, папе он нужен», – говорит Котя. «Нет, мой. Он на моей стороне упал», – говорит Лёша. Оба хватают и не отдают друг другу. И Лёша, вижу, с силой толкнул Котю, тот упал и стукнулся головой о столбик, к которому сетка прикреплена. Смотрю кровь на лбу показалась. Подбежали оба папы. «Это Лёша тебя толкнул?» – спрашивает наш папа Котю. Тот уж поднялся, кровь платком вытирает. Взглянул на растерянное лицо испуганного Лёши и тихо так: «Нет, я сам упал». Оба папы переглянулись с доброй улыбкой. Ничего Лёше не сказали, только: «Пойди к маме и умой лицо, – это дядя Лёша Коте и: – Пошли играть!» Игра продолжилась. Лёша, смущённый, красный, отошел в замешательстве в сторону, даже забыл мяч подать, как следовало, дяде Лёше…

А ссориться мальчики начали, как я заметила, раньше. Котя заносчиво: «Мой папа лучше твоего играет, смотри, как сильно бьет у сетки». – «Нет, – говорит Лёша. – Мой зато лучше с задней линии отбивает, это труднее, мама говорила». – «А вот увидишь – мой папа выиграет». И я заметила, даже показал Лёше язык. Тому, вижу, это очень не понравилось. Отошёл нахмуренный. И вот теперь еще эта ссора из-за мяча. Как неприятно! И всё же, как здорово, что Котя не сказал папе, что Лёша его толкнул тогда у сетки!

А игра продолжалась… И перекидывались игроки долго: то наш папа мяч выиграет, то дядя Лёша. Но вот объявляет судья «матчболл» – это значит, что выигрыш всей игры решает следующий мяч. Счёт всех очков у дяди Лёши пять, не хватает одного до выигрыша. Значит, следующий мяч – решающий: или он выиграет всё соревнование, или продолжат игру завтра. Все зрители смотрят молча, затаив дыхание. Начали перекидываться. Дядя Лёша сильно играет, но наш папа отбивается не хуже, но, кажется, устал. И тут дядя Лёша размахнулся и дал такой сильный удар, что папа не мог его отбить, стоя у сетки. Мяч со свистом пролетел мимо него на самый край квадрата. Папа обернулся и с надеждой в голосе вопросительно: «Аут?» Смотрит на судью. Тот затрудняется сказать: «Кажется, на линии, но я не уверен, плохо видел».

И все тут зашумели, заспорили, кто кричит: «Правильный мяч!» Кто возражает: «Неправильный – за линией!» Тогда судья решил так: «Раз вопрос спорный у нас, взрослых, пусть решают дети. У них глаза острые». Все были согласны и спросили сначала Котю: «Что скажешь? Видел, где упал мяч?» Тот сразу прямо заявил: «Нет, я стоял далеко, не видел». Тогда тот же вопрос задали Лёше. Тот страшно покраснел, медленно подошел к отцу и сказал: «Папа, я хотел очень, чтобы ты выиграл. Но… но мяч упал на линию. Я хорошо видел. Дядя Лёша выиграл». Все аплодировали, и мне показалось, что все радовались не так успеху дяди Леши, победителя, как правдивости обоих мальчиков.

Я продолжала наблюдать за младшими братьями. Стояли они недалеко друг от друга и искоса поглядывали один на другого. Вдруг вижу, Котя приблизился к Лёше и неуверенно: «А ты молодец, что правду сказал, – и, помолчав: – Давай дружить!» Лёша с радостью подошел, просиял весь и говорит: «А ты молодец, что спас меня от наказания, хотя (тут он запнулся) сказал неправду. Ведь на самом деле ты упал из-за меня и разбил лоб». Оба рассмеялись. Я думала, что поцелуются, помирившись. Нет, по-мужски пожали друг другу руки, как только что это сделали их отцы, закончив соревнование.

Первым услышал, навострив ушки, странные звуки Мишка: «Что это такое? Уже второе утро слышу, что кто-то над нами ходит, стучит и чем-то скрипит. Слышите?» – «Домовой», – равнодушно заметил Мяка, только что продрав глаза, хотя солнце уже заглядывало в наше окошко. «Не шути, а прислушайся», – ответил серьезно Миша.

Мы спали с нашими детьми на втором этаже дома, и над нами мог быть только чердак. Заглянув однажды в щелку чердачной двери, мы увидели там разный хлам, старые вещи, ломаные стулья – ничего интересного. Кому понадобилось туда идти да еще что-то передвигать и как будто даже пилой работать? «Да, да, там кто-то есть, шумит по-человечески, не домовой, прислушавшись, заявил Мяка: – Да я слышал, дети говорили, что не надо бояться никаких домовых», – продолжал рассуждать Мяка. «Ой, как страшно! Как же дать знать дяде Лёше и всем взрослым?» – заволновалась я. «Странно, что ночью этих звуков нет. Воры обычно ночью залезают в дом», – рассуждает Мишка. «А разве ты не слышал, – заметил Мяка, – что по ночам ходит вокруг дома сторож и стучит в колотушку, чтобы воры знали, что дом охраняем?» – «Да, да. Значит, злые воры решили залезть в дом утром, когда сторож уже устанет и ляжет спать», – решила я. Мы страшно взволновались: «Как глупо, что не можем говорить по-человечьи! Будем наблюдать!» – сказал энергичный Мяка. И он действительно умел это делать.

От детей наших нечего и ждать объяснений, – бегают с утра до вечера то на «Гигантские шаги», то на теннис, мальчики – в конюшню, с нами на минутку прибежит поболтать Катя, и то мало что расскажет. Но Мяка из воздуха что-то да узнает, вернее, угадает. Раздумчиво на следующий день говорит: «Заметил, что в столовой, когда Лёша вздумал со мной играть на ковре в пираты, дамы (это значит тетя Наташа и тетя Маруся) сидели еще и допивали, болтая, чай, мужчин наших уже за столом не было. Даже стаканы недопитые оставили. Когда Лёша меня отнёс в детскую, я вновь услышал скрежет на чердаке».

«Уж не хочешь ли ты сказать, – с усмешкой спросил Мишка, – что солидные господа – дядя Лёша и наш папа, забравшись на чердак, топочат там и шумят, чтобы попугать нас, бедных кукол?» – мы с Мишкой ехидно рассмеялись. «Посмотрим», сказал Мяка, нисколько не обидевшись на наш издевательский смех. Еще три дня тайна оставалась неразгаданной.

Но вот однажды Миша оказался свидетелем такой сцены. Мальчики задумали играть, как всегда, на ковре, превращенном по фантазии опять в море, – в морской бой с кораблями, сделанными искусной рукой дяди Лёши из картона. В игре мальчиков русский корабль, уж конечно, потопил японское судно и взял в плен японского адмирала. Вот тут-то и пригодился Мишка в роли пленённого адмирала. «Он маленького роста, как все японцы, подходит», – заявил Лёша. Так Миша и стал участником морского сражения и заодно невольно подслушал разговор за столом наших дам, оставшихся опять покинутыми мужчинами (кстати, и таинственные звуки на чердаке возобновились).

Вот какой разговор услышал Миша: «Когда же, наконец, кончится эта чердачная работа? – сказала тетя Маруся. – Так хочется верхом прокатиться, и девочки уж неделю не тренировались в верховой езде». – «Скоро, через два дня будет испытание, говорят. Интересно, получится у них что-нибудь с их затеей?!», – ответила тётя Наташа.

Итак, Мяка оказался прав: на чердаке шумели не домовые, а наши мужчины. Часть тайны открылась. Они над чем-то трудились. Но над чем? Вот вопрос!

Подтверждением был еще такой эпизод. «Маленькие», как называли Котю, Лёшу и Катю, играли на площадке в песчаные пещеры с нами, куклами. Неподалёку уютно в тени пристроился учитель мсье Пьер в кресле с газетой. Вдруг распахивается чердачное окно, высовывается взлохмаченная голова и полтуловища в расстегнутой рубашке дяди Лёши: «Мсьё Пьер, будьте добры, найдите дворника (он где-то здесь поблизости) и скажите ему, что нужны еще десяток маленьких гвоздиков и побольше верёвок». – «Сейчас, – ответил мсьё Пьер. Кстати, в газете интересное сообщение о полёте на аэроплане смельчаков из Москвы в Петербург с одной только посадкой в нашей Тверской губернии. Это касается и вашей работы». «Положим, – ответил дядя Леша, смеясь, – результат нашей работы вообще, как говорят, «с печки на лавку»…» Окно чердака с шумом захлопнулось при громком смехе мсьё Пьера…

Прерываю мой рассказ небольшим отклонением.

Дети, читающие мои записки, обратите внимание на сделанное мсьё Пьером сообщение из газеты столетней давности!

Итак, летчикам аэропланов потребовалась особая смелость, чтобы отважиться на перелёт от Москвы до Петербурга, – расстояние в 600 километров. Причем мсьё Пьер поражен, что при полёте допускается «только» одна посадка! Забегая вперед, скажу, что в следующем номере газеты сообщалось, что не все «отважившиеся» аэропланы благополучно добрались до Петербурга, где их встречала тысячная толпа. Большинство из них потерпело аварии. И не удивительно. Если бы вы видели такой аэроплан, вы бы теперь рассмеялись! Он похож, право же, на бабушкину этажерку. Открытый! Бедный пилот (от силы два), обдуваемый со всех сторон, с трудом справлялся с управлением аппаратом, плохо его слушавшимся. Он был весь во власти погодной стихии!

Попросите вашего папу достать и показать вам фото первого аэроплана в России. Вы поймете, какая смелость требовалась, чтобы на нем полететь! Так было сто лет тому назад.

А теперь ваши папы и мамы даже с вами, детьми, без всякого страха садятся пассажирами на тяжеленный самолет, чтобы, возможно, лететь даже в Америку через огромный океан на тысячи километров беспосадочного перелёта!

Вот каких чудес достигли ученые-аэротехники!!! Не правда ли?! Чудеса!

Продолжаю рассказ.

Наши дети, увлеченные строительством пещер, не обратили внимания на слова дяди Лёши «с печки на лавку». Хоть шутка, но всё же это полёт! Но наш Мяка, уж конечно, прислушался к замечанию дяди и сделал вывод. «Ага! Вот они что задумали!!! – сказал он. – Они делают летательный аппарат! Ты Миша, имеешь шанс полететь на луну! Ура!» Мы с Мишей не очень поверили Мяке.

То, что наши мужчины задумали смастерить летательный аппарат, было секретом, оказывается, только для детей и, значит, для нас, кукол. Мы это поняли, когда через два дня – в день первого запуска аппарата – на дворе собралось много народа: тут и соседи по имению, и масса крестьянской ребятни – что не удивительно, ведь в работе участвовал и садовник, и дворник. Они разболтали повсюду. Все собрались перед домом, и все волновались не меньше, чем изобретатели. Ну, конечно, и мы.

А мы особенно трепетали после одного подслушанного разговора. Накануне торжественного дня на балконе после ужина наш папа вдруг говорит дяде Лёше: «Слушай, а что, если мы запустим наш аэроплан с пассажиром? Или по крайней мере с пилотом на борту?» – «Кого же ты имеешь в виду?» – удивился дядя Леша. «Ну, какую-нибудь легкую игрушку», – ответил папа. «Неплохая идея, – отвечал дядя Лёша. – Этого, как его, Мяку?» – «Нет, он тяжелый, один нос его потянет весь аппарат вниз. Вот Мишка лёгонький, плюхнется на землю – не расшибется». – «Отлично!» – поддержал дядя Лёша. (При слове «плюхнется» Мишка заметно побледнел.)

Итак, Миша летит, правда, не на луну, о чем он мечтал, а, как оказалось, с крыши на Козью полянку, и то интересно, и прославится на всю округу. Вот какой у нас Мяка предсказатель оказался! А мы ему не верили.

Пришли наши мужчины, пощупали нашего немного испуганного Мишку, даже взвесили и решили: «Годится!» Ну и задрал же нос наш Михаил: «Я буду пилотировать аэроплан в первом его полёте какая честь!» – «А не боишься?» – с сомнением заметила я. «Нет, я верю нашим изобретателям. К тому же, я видел, как они запускают «Змея», которого придумали китайцы; он летел высоко, и за длинную веревку потом его плавно спустили на землю». На сей раз разгадывателем тайны оказался наш Миша, – в основу летательного аппарата наши изобретатели взяли как раз «Змея». Это мы увидели, когда аппарат взвился над нами, но – по порядку.

Итак, через два дня зрители собрались, и вся семья с тетей Марусей во главе. Мы в полном составе, кроме Миши. Он же участник полета! Врет он, наверно, что не боится. У меня сердце за него замирало.

Глаза всех устремлены на чердачное окно. Сзади толпы стоит мсьё Пьер и держит наготове ракету для фейерверка, ждет сигнала с чердака. Вот открылась маленькая отдушина в окошке верхнего этажа, и оттуда высунулась чья-то рука и помахала. Раздался оглушительный выстрел, и в воздух взвилась огненная ракета. Сразу же распахнулось окно чердака. Все увидели… босую ногу. «Пардон, мадам!» сказала нога. Грянул неудержимый хохот публики. Затем из окон появилась крупная фигура дяди Лёши, с трудом вылезавшая сквозь узкое окошко чердака; смех усилился. «Осторожно!» раздался крик тёти Маруси. Кот, гревшийся на солнышке у окошка, с ужасом метнулся за трубу. Прошло некоторое время, пока дядя Лёша укрепился на приставленной к крыше лестнице и бросил стоявшему внизу дворнику громадный клубок веревки. «Ага! – крикнул Мяка. – Миша был прав: аппарат со Змеем!» Мы вздохнули с облегчением: наш Миша не улетит в небесное пространство, а будет пришвартован к земле. И вот в окне стал появляться, с трудом пролезая через узкое отверстие, размалёванный пестрыми красками аппарат. Разобрать, что он собой представлял, пока было невозможно. Тут и картонные части, и дощатые, и веревочные – всё сливалось в бесформенную пёструю массу. А на отдельной веревке висела беспомощная фигура нашего пилота Мишки. «Ура!» – закричал Мяка, чтобы приветствием подбодрить пилота. Мишка не откликнулся. Моё сердце сжалось от страха за него. Но вот медленно пополз по крыше, приняв всю машину с Мишей в объятия, дядя Лёша. Из окна стал вылезать и наш папа. «Не держись за раму, сорвется!» – предостерегающий крик на сей раз принадлежал тете Наташе, и вот уже оба на самом верху крыши с аппаратом, распростершим свои крылья для полёта. Ещё несколько неясных переговоров, и даже споров, между изобретателями, и рука махнула сигналом мсье Пьеру.

Ещё одна ракета взметнулась к небу, наши герои подняли аппарат над головой в ожидании порыва ветра. Он не замедлил с силой подхватить крылья аэроплана, и все ахнули: машина поплыла, немного поднявшись над головами своих изобретателей. Гром аплодисментов и криков «ура!» раздались далеко за реку. Дворник побежал, держа верёвку, в сторону полёта странной пёстрой птицы, ловко перескочил один забор, задержавшись немного в кустах, вылез на просторную поляну и ещё быстрее метнулся по дороге в сторону, куда понесло наш аэроплан.

Толпа ребятишек, в том числе и наши дети, понеслись вдогонку всего бегущего и летящего; Катю со мной на руках няня не пустила: «Куда еще побежишь! Через забор, что ли?» Мы отстали сразу же и стали следить за летящими. Вот уже Мишку почти не видно – высоко и далеко. А вдогонку дворнику раздавалось напутствие: «Разматывай веревку! Еще, еще! Смотри, чтоб не зацепила дерева!» – кричал с крыши в рупор дядя Лёша. Перемахнул дворник и второй забор, и слышны стали испуганные крики гусей, кур и индюшек. Видно, пришлось ему и в птичий двор перелезть…

Но ветер вдруг повернул в сторону и погнал аппарат к реке. Не лезть же бедному дворнику в воду за летуном! «Снижай аппарат на Козьей полянке! – раздалось с крыши из рупора. – Сматывай веревку! Не то в воду угодишь!» (Надо вам, дети, объяснить, что такое Козья полянка. Младшая дядина дочь, Муся, очень любила козочек и ухаживала за ними. Козлята были очаровательные игруньи-попрыгуньи. Дети часто туда ходили ими любоваться.) Когда Муся услышала приказ дяди Лёши посадить аппарат на Козью полянку, она страшно испугалась за своих любимцев: «Ой! Что будет с козлятами?!» – закричала она. Но поздно: аппарат уж стремительно снижался туда, тем более, что дворник, перелезая и через этот забор, запутался сам в веревке и грохнулся в канаву, всё ещё держа вытянутую руку вверх, наматывая на неё веревку. Все смешалось в одну кучу: дворник, Мишка и сверх них аппарат. Козлята в страхе разбежались во все стороны. Их, к счастью, аппарат не повредил, а упал на дворника в канаву, откуда сбежавшийся народ с трудом выгреб всё по порядку: сначала аппарат, потом Мишку и, наконец, дворника, распутывая бесконечную веревку. Тут уж приняли участие виновники всего этого события – наш папа и дядя Лёша. «Ну, слава Богу, все живы-здоровы»!

Папа нес нашего Мишку с почестями и в сопровождении криков «ура» на плече, украсив его голову заранее свитым девочками венком из полевых цветов. Ещё бы! Совершить первый полет и благополучно приземлиться на почетном поле, Козьей полянке! Это ли не подвиг!

Долго вспоминали мы потом полет «Сокола», как назвали изобретатели свой аппарат. Особенно часто, конечно, Миша. Еще бы, он же герой! Хвастливо рассказывал о красотах, увиденных с высоты, о пугающих минутах взлёта и посадки. «А полетел бы еще раз?» – поинтересовалась как-то я. «С удовольствием!» – ответил он, не задумываясь. Тем более что мы уже узнали, что отбываем домой на следующий день.

Как жаль нам было покидать уютный и такой весёлый дом дяди Лёши! «Обязательно приедем на будущий год!» – отвечали обещанием на приглашение хозяев и дети, и мы, куклы. Но нас, кукол, как всегда, не слышали… Однако наше обещание не осуществилось.

Почему мы не поехали к дяде Лёше на следующее лето, я не знаю. Но зато, прозимовав довольно скучно в Твери, мы отправились весной на «нашу дачу». И совсем не пожалели, хотя там не было ни конюшни с множеством лошадей, ни птичьего двора, ни «Гигантских шагов». В общем, скромная дача. Но теннис был. А то откуда же Лёша научился бы мячи подавать, и сам здесь уже начал в теннис играть. И Шура, конечно, уж большая гимназистка второго класса. А мячи подавать стала Катя, ловкая и быстро бегающая. Хорошо помнится мне происшествие, не такое уж важное, но для детей и для меня запечатлевшееся в памяти. Событием было для Лёши уже то, что он получил в подарок велосипед, «велик», его мечту. Трёхколёсный, со ступенечкой сзади. Это важно, – значит, и Катя (со мной, конечно) прицепиться могла. (На спине меня полотенцем приспосабливала.) Лёша позволял, да ему интересно было чувствовать себя водителем.

И вот однажды… «Поедем путешествовать! Что тут всё кружиться на пятачке, надоело. Поедем за ворота. Хочешь?» – «Хочу! – отозвалась Катя. – А с Шурочкой можно?» – «Можно!» Поехали. Выехали на дорогу, широкую, пыли тут наглотались! Ужас! Но интересно. Главное, новое. С двух сторон канавы, а за ними заборы тянутся, за ними поля с травой или с рожью. Вдали церковь видится, куда мы в воскресенье ездим по другой дороге, чистой.

И вдруг видим: впереди – сначала пылища ужасная, потом различаем человека с длиннющим бичом через плечо и слышим окрики: «Ку-уда полезла, рогатая!!!» – и свистящий звук от удара хлыстом. Да это же пастух гонит стадо. Прямо на нас! Вот уж морды рогатые, и большие, коровьи, и поменьше, козьи. В стаде-то бык, говорили, злющий. Как страшно! А нам куда податься?! Слева и справа канавы с крапивой. Стадо всё ближе, ближе… «Лезь через канаву и под забор», – Леша велит. «Там крапива», – хнычет Катя. А Леша: «Бык страшней крапивы. Живо!» – «А ты?!» – не решается без Лёши Катя. «У меня велик… его забодают». – «Что ты! Они только людей бодают. Велика не тронут…» Козы уже прошли, их дети не боятся, привыкли у дяди Лёши. Му-у-у надвигается. А тут и пастух: «Ребята, прочь с дороги. Мои коровы не со всеми ласковы».

Тут уж делать нечего, оба схватились за руки и – прыг в канаву, а там под забор, как собачонки. Теперь никто не тронет. Лёша с трепетом следит за своим велосипедом. Ничего, коровы идут и не обращают никакого внимания на нашу прекрасную машину. А вот и бык. Страшенный! Копытом землю роет, глазищи красные. Дети даже от забора отпрянули. Но на нас не смотрит. Прошел и он. Велика Лешиного никто не тронул. Какое счастье, что забор нас защитил! Только очень о крапиву обожглись в канаве.

Вот и телята уже прошли, а за ними – маленький подпасок и тоже с длиннющим кнутом. Вот уж он не прошел равнодушно мимо велосипеда. Остановился и про телят забыл, глаз от блестящей машины нашей отвести не может. Тут мы вылезли из-под забора. Леша подошел к своему «велику». Доволен, что им любуются! «Твой, что ли?» – спрашивает мальчик. «Мой». – «Нешто умеешь?» – с сомнением глядит на Лёшу. Тут уж Лёша про пережитый страх забыл. С гордым видом сел. «Катя, садись!» – и поехали. Я опять, на спине привязанная и вижу: мальчик всё смотрит нам вслед. Раздался окрик пастуха: «Лёнько, ты чего зазевался? Вот, гляди, черный опять в канаве застрял!» Подпасок медленно стал пятиться, всё глядя в нашу сторону, за ним волочился его длиннющий кнут, поднимая пыль…

До церкви еще было далековато, и дети решили вернуться домой. «Вдруг еще стадо встретим», – Катя боится.

О нашем путешествии Катя рассказала только няне, когда ложилась спать, долго тихо шептала с широко открытыми глазами. Няня всё ахала: «Как можно! Такие страсти! Не езжайте по этой дороге! Упаси, Боже! Опять стадо навстречу! Не, не, маме не скажу». Перекрестила Катю и ушла.

Второе приключение уж очень Катю напугало. Долго она не могла в себя прийти. Вот слушайте.

Недалеко от нашего дома была дача большой семьи из Петербурга. Много там было детей. Для всей нашей молодёжи нашлись подруги и друзья, подходящие по возрасту: для молоденьких маминых сводных сестер – веселые девушки, уже взрослые кадеты, студенты; для Шуры – гимназистки и гимназисты; для Лёши – мальчики его возраста. Только для Кати сверстников не было, но она от мальчиков не отставала, они ее принимали – шустрая была. Меня в их игры она не брала: куда еще куклу с мальчишками! А вот Мяке раз повезло. Захотелось Кате его показать мальчикам (Боря и Игорь их звали): «Ведь Мяка может им понравиться? Правда?» посоветовалась она с Лёшей. Тот согласился. И вот отправились наши к новым друзьям (чьи-то именины у них были). Пошли без мамы, к ней свои гости приехали. Но я слышала, как мама сестрам строго наказывала, особенно старшей (уже институт кончала), за Катей и Лёшей присматривать. «Пусть лучше на озеро не ходят», – сказала она. «Не беспокойся, – ответила старшая. – Они меня слушаются».

Я с какой-то грустью смотрела вслед уходящей шумной компании. Вернулись они поздно вечером, и слышу, Катя очень взволнованно что-то няне рассказывает, а та всё головой качает и нервно так платок на голове поправляет. Значит (я уж знаю), на кого-то сердится. Мяка на сей раз нам с Мишей сразу же стал рассказывать. Мы и не просили. Начал он горячо. Вот его рассказ.

«Сначала всё хорошо было. Мальчики новые, конечно, сразу же за меня ухватились: «Ой, какой Полишинель замечательный! Он подойдет для нашего кукольного театра, я как раз новый спектакль придумал. Вечером он будет в нем участвовать, хорошо?» – сказал старший, Боря. Но до театра дело не дошло. Поймете, почему.

Сперва поиграли дома (погода плохая) в шумную мальчишескую игру, так что взрослым молодым людям надоели. Они даже обрадовались, когда старший из мальчиков спросил: «Можно нам на лодке поиграть? Сегодня наш день». (Дело в том, что лодку они снимали пополам с соседями, – день они катаются, день соседи.) Взрослые с радостью разрешили. «Катя, пойдешь с нами?» – спросил старший. Катя поколебалась, но потом: «Пойду». И побежали.

Как на озере хорошо! Я первый раз там был. Оно мне море напомнило, но уютное, ласковое, не то что море с бурями. Мы с Катей от мальчиков сразу отстали, когда они начали по деревьям лазать и на веревке качаться. А Катя в лодке мне уютную комнату устроила и уложила меня поспать, напевая песенку. Я уж засыпать стал. Вдруг она заглянула за борт лодки и кричит: «Мальчики! Сколько здесь рыбок маленьких! Смотрите! Их сотни тут на солнышке вьется». Мальчики прибежали. «Ух ты! Да их надо сачком сейчас выловить. Айда за сачками! Катя, а ты сиди в лодке, никого не пускай. Сиди, пока мы не придем». – «Хорошо», – отозвалась с охотой Катя. Ей так интересно было следить за рыбками! А я и заснул.

Вдруг проснулся: какие-то голоса слышу. Пришли два мальчика, постарше наших, с веслами. Сразу к лодке: «Девочка, дай нам ненадолго покататься. Мы только вот за камыши съездим. Близко это». – «Не могу, мне велели в лодке наших мальчиков дождаться», – отвечает Катя. Ребята переглянулись, что-то меж собой пошептались. Один говорит: «Мы тебе яблочко дадим, хочешь?» Вынимает большое красное яблоко. «Нет, не хочу», – говорит Катя. «А это наша лодка», – наступает другой. «Всё равно не выйду, мне брат велел в лодке ждать». И прибавила: «Неправда, что ваша». Мальчики не стали спорить, но рассердились, а старший подошел и с силой толкнул лодку от берега: «Ну, и поплавай тогда, если упрямая!» И убежали.

Лодка, качнувшись, стала медленно отплывать от берега. Сначала Катя не испугалась, сейчас, думает, наверно, наши мальчики придут и босиком (здесь неглубоко) приведут лодку к берегу. А лодка потихонечку всё дальше и дальше отплывает. К тому же, и ветерок как раз с берега крепчает, прохладный. Я-то смотрю на это спокойно, заметил, что лодка на длинном канате к столбику на берегу привязана. Ее легко можно пришвартовать. Но, конечно, силы нужны не Катины, девчоночьи. А ветер повернул и лодку за камыши загоняет. Её, наверно, с берега уж не видно. «Но мальчики-то, мальчики чего не идут?!» думаю. Вижу, Катя загрустила, губки задергались, плачет. «Да не бойся, ничего не случится, лодка далеко не уйдет – привязана», – говорю. Да ведь не слышит, не понимает. Так я досадовал, что глупые мы, куклы, по-человечески не говорим.

Катя уж кричать начала. Никто не откликается! Смотрю, дрожит как-то, меня схватила, прижала к себе и навзрыд плачет. Ну, наконец, явились наши герои. «Катя, Катя! – кричат. – Мы здесь сейчас лодку притянем». А лодка-то глубоко в камышах застряла. Я чувствую, что они тянут, дёргают… а она ни с места. Катя немного успокоилась, было, и только всхлипывает, а дрожь не прошла. И вдруг дерганье прекратилось. Что это значит?! Потом понял: за подмогой убежали. Только Лёшу оставили. Он кричит: «Сейчас, погоди, не бойся». А голос-то плаксивый. Катя притихла, но всё дрожит: холодно ей, видно, уж накрапывать стало. А может, и не слышит, у меня-то слух лучше.

На берегу я, наконец, услышал мужские голоса, что-то торопливо обсуждают, и опять дергается лодка, но не поддается. Наконец слышу, кто-то в воду плюхается. Доносится плесканье плывущих. Вот они уже тут, у лодки. Вдвоем, переговариваясь, стали лодку из камышей выталкивать. Тут уж, вижу, Катя успокоилась. Но как-то боязненно глядит на незнакомых мужчин. «Не бойсь! Свои мы. Мигом лодку выкрутим». И правда. Потихоньку, осторожно, ведь всё на плаву, вытащили на свободную воду. А с берега стали за канат тянуть, и скоро мы с Катей уже были в объятиях испуганной маминой сестры».

Так закончил свой взволнованный рассказ Мяка. И всё же даром Кате приключение не обошлось. Ночью поднялся у нее жар. «Простуда плюс волнение, – заключил утром пришедший врач. – Ничего опасного, дня два в постели, и всё пройдет».

Волнение в доме скоро успокоилось.

Ну, как же опять не сказать, что люди – странные существа. Всё им что-то нужно. Узнали мы, куклы, конечно, от Мяки, подслушавшего людской разговор, что идет война. На сей раз с немцами. Война это страшное дело! И зачем это затеяли? Жили спокойно, мирно… И вдруг захотелось немцам отобрать у наших кровных друзей землю или еще что-то там… Словом, поссорились с нами, русскими, которые не хотели, чтобы их друзей обижали. И вот война: немцы стали убивать русских, русские немцев. И зачем? Как можно убивать? Разбойничать? Мы же, куклы, вообще не ссоримся…

А вот мальчики поссорились… помните?.. Котя с Лёшей. Так ведь как скоро помирились и дальше драться же не стали. Или вот мальчишки соседние обидели Катю недавно на озере, и все наши на них рассердились, – и дети, и взрослые, и мы, куклы. А знаете, что через два дня произошло, когда Катя уж поправляться стала? Вот слушайте.

Сидим мы с Катей на балконе, только позавтракали, вдруг слышим, к заднему крыльцу подъехал экипаж. Кто такой? Утром, необычно. Тетю Наташу вызывают. И на балкон выходит она и какой-то господин с двумя мальчиками. Оба страшно сконфуженные, еле глаза на Катю подняли, Катя взглянула и ахнула, меня сильней к себе прижала. «Катя, ты узнаёшь? – спросила ее мама. – Мальчики и их папа пришли просить прощения за то, что неосмотрительно тебя напугали, столкнув лодку в воду. Они думали, ты знаешь, что лодка привязана… Ну, как? Ты их прощаешь?» Катя смущена не меньше, чем мальчики, молчит. Их папа подтолкнул старшего Кате навстречу, и тот: «Извини, пожалуйста, нас…» – и за ним младший что-то буркнул. Катя вопросительно смотрит на маму. Та ей кивает только глазами.

А тут вбежал Лёша, оторопело остановился на пороге, слушает. И радостно так: «Ну, конечно, прощает. Катя, что же ты?» – «Прощаю», – чуть слышно. А Лёша мальчикам: «Как вас зовут? Пошли, покажу вам мою пожарную машину». Разрядил обстановку, молодец. Ушли. Мама предложила господину сесть, и завязался разговор, конечно, про войну…

Вот видите, помирились быстро. А тут воевать сразу начали, людей убивать, разбойничать… Странно… «Не нам, куклам, судить, – говорит Мяка. – Так уж случилось…»

И стало как-то тревожно в семье нашей. Бабушку уж совсем не видно за газетой в кресле, всё про войну читает: кто наступает, кто отступает. Няня еще дольше молится вечером, видно за Митю, племянника, его на войну забрали. Ну, слава Богу, не убили, только ранили, в деревне отлежался. (Это уже я вперед забегаю.)

У Лёши появились новые солдатики, оловянные. Не такие уютные, деревянные, что с маленькими куклами мирно в поезде ездили, а вооруженные ружьями или около пушек что-то там делают, и конница, А пушки старые, что ядрами стреляли, сменил он на оловянные, тоже современные, а ядра, устаревшие, отдал Кате, та их в крокетные шары превратила для кукол. Мирные они стали, и хорошо. Взрослые волновались за дядю Лёшу, вдруг воевать пошлют. Нет, его назначили лошадей отбирать, сильных, для войны. Бедных лошадок тоже на фронт отправляют.

Видели мы с Катей, когда гуляли (уже в городе), как бедных раненых везли с вокзала в госпиталь на открытых даже извозчичьих колясках. Женщины, да и няня, плакали, их провожая. Словом – всё страшно.

Только в городе, приглядевшись к детям, мы заметили, как они все выросли, повзрослели и поумнели. Ну уж Шура – совсем девушка, Лёша – гимназист, и Катя утром одета в коричневое платье с черным передником.

Вот этого я не ожидала! «Значит, тоже пойдет в гимназию?» – захныкала я. «Ну и хорошо! – успокоил Мяка. – Не уедет в Смольный институт учиться, как – помнишь?.. – маленькая Наташа, ее теперешняя мама. Катя останется с нами. И не хныкай, пожалуйста, если редко будет с тобой возиться. Ей тоже учиться надо».

И утром пустеет дом: все расходятся. Мы, все игрушки, покинуты, потому что и вечером дети заняты: им надо учить уроки, как говорит Мяка. Неужели мало их учат в школе целое утро, а иногда и до самого вечера? А тут еще на рояле играть надо и по-французски с мамой почитать. Плохо нам, куклам. И Миша загрустил, а Тамара (она и на даче, бедная, не побывала) совсем расхныкалась: «Нас все разлюбили, мы никому не нужны, скучно!»

Только Мяка бодрится: «Что мы, сами не можем себя занять? Бросьте вы грустить, смотрите по сторонам! Вокруг нас много интересного происходит. Наблюдайте, а не глазейте без толку! Все интересно, если уметь смотреть и думать! Вот муха прилетела…» – «Ха-ха-ха, – рассмеялся Мишка. – Очень интересно смотреть на муху, мы их много видели, что тут наблюдать?» «А вот знает ли Тамара, сколько у мухи ног? – вскинулся Мяка. – А ну-ка, отвечай, Тамара!» – «Как у всех животных, – начала нерешительно Тамара, – как у Мишки, у Райта, у кота – четыре ноги». «Вот тебе раз! Хорошо ты наблюдаешь. Жаль, что муха улетела. Ты, брат, совсем неграмотная, нельзя такой ненаблюдательной быть!» – рассердился Мяка.

А назойливая муха опять прилетела, села на стол и стала презабавно лапками вытирать себе головку. «Смотрите, смотрите, она голову умывает лапками! – воодушевилась Тамара. Вот теперь-то я сосчитаю у нее лапки. Раз, два, три… Да, три с каждой стороны. Как много! – удивилась она. – Интересно…» А муха пересела на стекло окна. «А как же она не падает?» – удивился на сей раз Миша. Вот это уж и Мяка не знал: «Это только в учебниках написано, и даже про всех насекомых, как букашки называются… Наверно, присоски у них на лапках есть, точно не знаю». И нахмурился Мяка, как всегда, когда чего-нибудь не знал. Вы это, дети, в школе узнаете. Или у взрослых спросите, мы-то не можем…

Вот и оказалось, что даже про мушку можно с интересом говорить. А наверно, и про цветок, что на окне стоит. Уж конечно, и про кота, который на окне греться пришел. И про Райта, что у двери поскуливает и в детскую просится. Про всё-всё, что нас окружает. «Только интерес имей!» – говорит Мяка.

Вот так за разговорами с шутками, с Мякиными замечаниями проходили часы разлуки с детьми. А уж как мы бывали рады, когда Катя или реже Лёша вдруг, освободившись от учёбы, примутся с нами играть! Чаще всего это были игры про школу. Ну, а какая радость бывала, когда к Кате приходила ее подруга Туся! Тут уж, как говорится, дым коромыслом. И на радость Мяке (он же Полишинель!) – устраивали театр.

После этих спектаклей Мяка возмечтал побывать в настоящем театре: «Вот если попадем вновь в Петроград, попрошу, чтобы меня взяли в кукольный театр», – вздохнул он в мечтах. «Какой-такой Петроград?» – вскричали мы разом. И всезнайка-Мяка нам объяснил, что русский царь так рассердился на немцев, что переименовал немецкое название города – Петербург на русское слово – Петроград. Мы очень удивились и долго не могли привыкнуть к этому названию.

Так с развлечением по воскресным дням и со скукой по остальным протянулась зима. Потом весна; а летом уехали наши дети на дачу и нас не взяли. «Знаешь что, – сказал Мяка решительно, – раз с нами никто больше не занимается, я бы уж хотел, чтобы нас опять в сундучок уложили. Мы поспим спокойно лет так 20 30, а там проснемся и опять к новым детям попадем, снова оживем в их руках. А к тому же увидим, как у людей всё изменится, чего они еще навыдумывают, каких машин своих любимых настроят, аэропланов новых, уж не «бабушкиных этажерок» вроде «Сокола». Глядишь, и Миша на луну полетит», – прибавил он, смеясь. «Ну уж скажешь, на луну… Это только во сне бывает. А вот машин наземных быстрых, что скорее даже троек будут бегать, изобретут. В Твери уже появились такие. А корабли новые, наверно, и сейчас по морям ходят. Как воевать без кораблей? Да такие, у которых от бури мачты не ломаются», – размечтался Миша. «Ты думаешь? – вмешалась я в разговор. – Как жаль, что не у моря живем, посмотреть бы…» – «А я уверен, что мы вернемся когда-нибудь в Петроград, – заметил Мяка. – Тетя Наташа так любит этот город, добьется переезда туда». Лёша мечтает инженером быть, а там ведь самые главные институты находятся.

Ах, скорее бы всё так случилось. Так в Петербург, то есть в Петроград, хочется! Я уж согласна на сундучную жизнь. Поспать спокойно, а там проснуться в новом мире. А на ухо Тамаре шепнула: «Наверно, тогда совсем другие платья носить будут». Но Мяка все же услышал: «Ох, уж эти мне модницы-нарядницы!» – «Мякушка, попроси, чтобы нас скорей в сундучок положили! Чтобы проснуться или у бабы Лили, или в Павловске. Может быть, и Мдзель-Анн из Кронштадта приедет». – «Вот чего захотела! расхохотался Мяка. – Ладно, попрошу». Всем нам стало весело. Все мы верили, что Мякина просьба будет услышана.

А потом нас уложили в сундучок на «большую спячку».

Наша сундучная жизнь в этот раз продолжалась очень долго; Мяка даже сбился, считая года. Но когда мы поняли, что происходило у людей, пока мы спали, мы не пожалели, что лежали эти годы в сундуке. Вот увидите.

Вынули нас из сундука руки, конечно, не детские. Смотрим, какая-то тётя бережно оправляет моё смятое платье и улыбается мне: «Шурочка…» чуть слышно, про себя. Вдруг стук в дверь: «Екатерина Ильинична, вас к телефону!» «К телефону?!» – удивилась я. В Твери телефон был редкостью, только у дяди Ильюши на службе да у бабушки в гимназии. А здесь!.. «Ага, – ухватил Мяка более важное. – Екатерина, да еще Ильинична!!! Ура! Мы дома! Это же наша Катя». Я еще не верю и оглядываюсь, ищу знакомые вещи. И вот нашла: письменный столик, на котором, как и тогда, стоят портретики, вот знакомый шкаф, как мой маленький, что дедушка-капитан на корабле смастерил. А на стене знакомый портрет какого-то пра-пра-дедушки. «Значит, мы в гостиной, но в новой квартире», – заявила я. «Не торопись с выводом, – сказал осторожный Мяка. – Что-то тут уж очень много вещей в такой маленькой комнатке наставлено».

А за дверью слышим чьи-то голоса, звон посуды, стук ножей, шум воды из крана. «Что такое?» – «Это кухня», рассудил, прислушавшись, Мяка. «Как? Вход в гостиную через кухню?!» – недоумеваю я. Вернулась в комнату тетя, которую Мяка уже назвал тётей Катей. Неужели это та же Катя, что девочкой так весело со мной играла и бегала, не отставая, с мальчиками?! Теперь серьёзная тётя, но голосок весёленький: «Галя, посмотри, что я решила подарить на день рождения Настеньке», – кричит она в дверь кухни. Входит девушка, одетая в солдатскую форму. Как странно, – думаю, – неужели все женщины теперь солдаты? А почему? «Ой, какая прелестная куколка! (это она про меня). Мама! – кричит она опять в кухню. – Пойди сюда, посмотри, что за красавица!». Входит еще тётя, уже пожилая и не солдатом одетая: «Да, надо обязательно показать ее нашей Олечке, когда она придет из школы». И тут прибегает какой-то мальчик: «Что тут интересного собираетесь Оле показывать?» Посмотрел и разочарованно: «А-а, кукла». И убежал. Странно, неужели все эти люди живут у наших в доме? Непохоже, чтобы они в гости пришли. И больше никого из нашей семьи нет. «Оля пришла, – говорит девушка-солдат. – Позовите ее, пусть полюбуется куколкой, пока ее еще не увезли к Настеньке».

«Увезли к Настеньке…» Значит, девочка Настенька не живет с тётей Катей. Значит, она не дочка ее. «Наверно, Шурина, – неуверенно сказал Мяка. Посмотрим». Да-да, наверно, так. И Шура превратилась тоже в серьёзную тётю, еще даже старшую. Но почему же не живут сестры вместе? Лучше же, чем с этими чужими людьми. «Посмотрим, опять раздумчиво говорит Мяка. – Но самое главное – решить вопрос, в какой город мы попали. Это же не тверская квартира», – задумался Мяка. А тем временем тётя Катя принесла из кухни тарелку супа, вынула из ящика самоварного столика (который всегда стоял, помню, в столовой) ложку и стала есть. А почему здесь, в гостиной? Не понимаю.

А самый главный вопрос, как Мяка говорит, скоро разрешился: мы узнали, в каком городе очутились. Но не совсем сначала поняли. Вот как это случилось.

Когда тётя Катя надела, чтобы уходить, пальто, висевшее почему-то тут же на крюке, а не в передней, и почему-то заперла комнату на ключ, раздался громкий мужской голос. Он доносился из черной тарелки на стене: «Говорит Ленинград. Слушайте прогноз погоды: сейчас в нашем городе на Неве десять градусов выше нуля. Ветер сильный. Выход на лед всех водоёмов и Финского залива очень опасен…» И еще там что-то про рыболовов. Уж мы не слушали. «Что это такое?! Как страшно. Мяка, это домовой говорит?» в страхе шепчу я. В это время открылась дверь, и тётя Катя вернулась за зонтиком, а из кухни чей-то голос: «Пожалуйста, выключите радио, так надоело!» Тётя Катя вынула вилку из стены, и голос в тарелке умолк. «Успокойся, – говорит Мяка. – Это радио. Разговоры о нем я слышал еще в Твери, но не знал, что люди выдумали такой сообщательный аппарат для всех. Вот здорово! Теперь мы будем знать всё, что происходит в этом городе, а может быть, и во всех городах». «И первое известие для нас важное, – добавил Миша. – Мы попали в город Ленинград». – «Это-то ясно, – возразил Мяка. – Но ведь сказано, что он на Неве и на Финском заливе, а я-то знаю видел еще в кабинете у капитана карту – там только Петербург да пригородный Кронштадт».

И тут я решила высказать своё предположение: «А я думаю так: Петербург-Петроград – так называется город, потому что его построил царь Петр. Теперь, пока мы спали, Ленин – может быть, тоже царь – построил тоже на Неве еще новый город, который в его честь назвали Ленинград». – «Ну, брат, так скоро города не строят, да еще с радио», – рассмеялся Мяка. «А я думаю, неуверенно начал Миша, что какой-то Ленин рассердился на царя Петра, как… – помните?.. – царь рассердился на немцев и переименовал Кронштадт в Ленинград». – «Это уже вероятнее, – сказал Мяка. – Тем более, что я слышал, что русские вообще не хотят иметь никакого царя… Надо наблюдать и думать».

И все надолго замолчали. А Мяка вдруг тихо про себя начал смеяться. «Что ты смеешься?» – полюбопытствовала я. «Да над твоим предположением, – ответил он. – Если оно верно, то Ленин не очень-то удачно построил город, если загнал людей в тесные комнатушки и превратил дома в ульи, объединив чужих между собой людей. Пойдут ссоры, неразберихи… но посмотрим, как живет тётя Шура с Настенькой, может быть, лучше?» Так и не решили мы пока вопрос, что за город Ленинград. Вот как каждый раз бывает трудно сразу понять, как всё у людей меняется, когда мы, куклы, долго спим в ожидании новых детей!

Но буду рассказывать по порядку.

На следующий день, в воскресенье, шуму в кухне было еще больше. А утром я обнаружила, что тётя Катя спала в той же комнате, превратив диван в кровать! Значит, – подумала я, – ни спальни, ни столовой, ни гостиной у неё нет! А только одна маленькая комнатка. Странно! «А где же рояль? Где же танцевать?» – возмущалась я. «Я предлагаю рояль повесить на потолок, а танцевать на диване», – продолжал хохотать Мяка. Но я даже обиделась. «Это не смешно, а грустно», – первый раз заявила я резко Мяке. «Прости, ты права», – кротко согласился он.

Вечером тётя Катя стала собираться со мной уезжать. «А как же вы с Мишей? Значит, расстаемся?» – спохватилась я. «Да, на некоторое время, сказал Мяка. – Соберемся опять, не волнуйся. А пока будем наблюдать жизнь: мы здесь, а ты там. А когда встретимся, обсудим». – «Но когда?!» – загрустила я. – «Будут же праздники, когда детям делают подарки: Рождество, Новый год, Пасха вот и подарят нас Насте… Мы и встретимся». Но Мякин голос звучал не очень весело… «Что же делать, – вздохнула я, – мы, куклы, не вольны в поступках, как люди…»

Тем временем тётя Катя немного улучшила мой скромный наряд и положила меня в коробку от обуви, даже прикрепив меня ленточкой к донышку, как это делали с нами, куклами, в марсельской мастерской. Но теперь я не сердилась, как тогда, потому что знала, что я в ласковых руках и еду к новой девочке. Какая-то она? А еще замечательно, что в крышке коробки тётя Катя вырезала аккуратненькое кругленькое окошечко как раз против моего лица и мне всё видно. А Настя сразу увидит, что за подарок получила. Последний привет друзьям… «Обязательно увидимся!» – кричит Мяка.

Поехали. Я смотрю во все глаза: дома выше, чем в Твери, но какие-то ободранные, некоторые с дырами в стенах, но много и красивых, и у всех почти окна без стекол, а то и совсем забиты фанерой. Что такое? А вот, вместо дома – забор, и там в глубине (вижу из автобуса) какие-то развалины и остатки разрушенных стен. Как неприятно! И всё объяснилось.

Рядом едет с нами девочка и спрашивает маму: «Мама, и сюда немцы бомбы бросали? Смотри – еще разбомбленный дом». – «Они всюду бросали». – отвечает ее мама с грустью. «А в наш не попали». – закончила девочка этот краткий разговор, который привел меня в ужас.

Боже мой! Значит, была опять война! И опять с немцами! Но тогда домов так не рушили, в Твери все были целы. Но, правда, говорили, что в деревнях много немцы жгли избы. А что такое бомбы? Ах, Мяки нет, он бы объяснил. Да нет, и он пока не знает, но, конечно, поймет. Буду всё слушать и приглядываться. Надо самой понимать.

От мрачных мыслей отвлекала меня улица с новыми для меня машинами. Вот со страшной быстротой мчится, перегоняя всех, юноша с каской на голове, похожей на горшок; он сидит как бы на велосипеде двухколёсном, но колеса с шинами, и страшно тарахтит, а сзади из машины выбрасывается вонючий дым. Еще с большим грохотом в небе пронеслась громадная металлическая птица, – и как не упадет, такая тяжеленная?! Я поняла: это новый аэроплан и уж совсем не похожий на «бабушкину этажерку»… помните? А едем мы на трамвае, который идет не по рельсам, а сам с вилкой, – значит, электрический. Когда ждали трамвая, увидела ужасно смешную, но и страшную машину, которая размахивала, как человек, руками и загребала снег. Тут уж и ребята вокруг неё собрались. А я всё на дома смотрела разрушенные. Ужас какой! Ведь в них люди погибли, дети! А еще странно, что на крышах целых домов зачем-то висят портреты каких-то мужчин, всё в кепках, и большой портрет военного в орденах с черными усами…

Долго мы ехали. Но вот входим в дом. Парадная грязная. Как у нас в Твери чисто на лестницах! А здесь дворники плохо убирают.

Остановились у одной двери. Сбоку – дощечка. И на ней несколько фамилий написано и против каждой цифры – 1, 2, 3, 4 – у каждой кнопки звонка. Выбрала тётя Катя кнопку, нажала. Ждём. Никто не открывает. У нас в тверской квартире только одна кнопка, и, как нажмут, – сейчас дверь откроется. А тут – молчок! Наконец дверь открывает какой-то мужчина: «Вам кого?» Тетя здоровается и называет фамилию. Тот не поздоровался в ответ на приветствие, а говорит: «Надо в третью кнопку звонить, что, не знаете?» – «Простите, – говорит тётя Катя, – я звонила, няня не слышит, а Настенька не открывает еще дверей». Мужчина повернулся и ушел. Какой невежливый! И свет не зажег в коридоре тёмном. С трудом тётя Катя нащупала кнопку, свет зажегся. Все двери справа и слева ведут в разные комнаты. Ну, думаю, не лучше тётя Шура живет. У тёти Кати тоже чужие, но все добрые и вежливые, а здесь!.. Но вот идет тётенька и ласково: «Здрась-те! А я тут в кухне не слышу звонка, проходите!»

Входим в Шурину квартиру, не квартиру, а комнату. У неё тоже одна, но больше, в два окна и тоже заставлена, даже шкафом перегорожена, и два дивана. Теперь уже знаю, что все ленинградцы (кроме детей) спят на диванах.

Настенька, бледненькая девочка, радостно нас встречает. «Я тебе привезла Шурочку. Помнишь, я тебе рассказывала про куклу, которая родилась во Франции? Вот она. Береги её, у неё личико фарфоровое. Смотри. Она тебе нравится?» говорит тётя. Осторожно Настя вынула меня из коробки: «Ой, да у неё глазки закрываются, если положить её спать. И ручки гнутся, и ножки! Спасибо!» Целует тётю, и идет на диван играть со мной. Кукольного уголка, конечно, нет. Где там! Всё заставлено.

А у меня своя забота: есть ли чёрная тарелка, из которой радио говорит. Есть, висит, но молчит пока. Ведь Мяка поручил всё слушать про Ленинград.

А встретила нас и привела в комнату, оказывается, Настина няня. Она тоже разохалась надо мной: «Такой красавицы-куклы никогда не видала. Надо же! Глазами моргает, только что не говорит. Смотри, не разбей, – бабушка ведь играла, и мама, и тётя. Все берегли». От неё мы узнали, что Настины родители еще на работе. Здесь теперь все работают. Значит, все рабочие? Странно. Няня ушла на кухню, а тётя Катя начала с Настенькой и со мной играть так же интересно, как играла в детстве. Обе смеются, будто две подруги. Как мне было приятно!

Пришли родители, тётя Шура (я уж сразу поняла, что она) и с ней муж. И тоже, как Галя в тёти-Катиной квартире, одет военным, но с погонами. Наверно, был на войне и будет рассказывать, как воевал. Нет, не стали они про войну говорить, а всё что-то смешное, весёлое. Молодцы, смеются, хоть хорошего дома у них нет.

А самое интересное, хоть и не очень понятное, началось после обеда. Вот слушайте. Садится наш новый папа, муж тёти Шуры, за письменный стол. Выдвигает ящик стола и достает из него маленькие коробочки. На каждой что-то написано. «Я решил, – говорит, – превратить русских солдат во французских и обменяться ими с одним другом: он даст мне немецких, а я ему отдам французских, наполеоновских. У меня их тоже мало, но я один русский полк сделаю французским». – «Вот что выдумал», – говорит тётя Шура.

Вы, дети, что-то поняли? Я ничего не поняла. Но «разберемся», как говорит Мяка. Буду смотреть. Вот он вынимает из одной коробочки маленьких оловянных солдатиков, ставит их рядком. Все они одеты в одинаковую форму, значит, по-военному, из одного полка. Все с ружьями, и будто нападают на врага по команде «штыки на перевес», как кричал Лёша, когда играл со своими солдатиками.

Потом папа взял кисточку для раскрашивания, краски особые и стал перекрашивать тонкими линиями, а то и точками, солдатикам их мундиры, брюки, шапки. Смотрю, русская форма превратилась в другую, какую французские солдаты (как изучил папа по картинкам) носили при их императоре Наполеоне. Так он перекрасил весь полк. Вот как он «превратил русских солдат во французских»! Так взрослые, по-своему, играют в солдатиков.

А коробок у него очень много, и в каждой лежит определенный полк, определенной страны и даже разных времен. Он этих солдатиков с детства собирал, и накопилось у него больше тысячи. Это уж называется «коллекция». Потом узнала.

Но Настеньке, если б даже позволили, с ними играть неинтересно. Не будет же она их спать укладывать, за стол сажать или в школу водить, а они все с ружьями! Но раз пригодились ей в игре, правда с отломанными ружьями. Скоро расскажу. А теперь ещё про одну папину выдумку.

Задумал он корабль клеить из картона (про корабли он тоже все знал). Но не с парусами, как… – помните?.. – капитан мастерил, а совсем другой, наверно, «современный» (как на Неве я после однажды видела)… Выкрасил в «металлический» цвет, будто из железа он. И матросиков из картона наставил. Вот таким кораблем, наверно, мальчикам интересно бы поиграть. Но это не для игры, это «модель» называется. Он его в стеклянный ящичек поставил. Так красиво, будто плывет, и сзади даже картину моря нарисовал и небо… Чудо!

Не сразу я увидела, что у Насти были и старые куклы; они сидели под пианино. Это, во-первых, Мишка, беленький, но уже с запачканным носиком. Во-вторых, кукла-мальчик Гога в матросском костюмчике и Маша, поменьше меня, с капризным выражением лица.

Она первая ко мне обратилась: «Где ты родилась?» – «В Марселе», – говорю. «Это русский город?» сразу отозвался Гога. «Нет, – говорю. – Он во Франции». – «А там тоже, как в Германии, немцы живут?» – удивила меня Маша. «Что ты! – вставил Миша. Раз страна называется Франция, значит там живут французы». – «А почему же немцы не в Немии живут, а в Германии?» – озадачила нас Маша вопросом. Но Миша нашелся после некоторого раздумья: «Потому… потому, что они, кроме того, что они немцы, еще и германцы».

Помолчали. А я подумала: Миша-то, наверно, умный и много что знает.

«Это хорошо, что ты не в Германии родилась, я немцев не люблю, они нас бомбили, они все злые», – горячо продолжала Маша. «Ну уж, не все же немцы злые, – возразил Миша. – Бомбили военные немцы, которым приказывали их начальники, немцы-генералы. А другие немцы, может быть, этого и не хотели, даже, может, некоторые солдаты». – «А слушались начальников, значит, глупые», – настаивала Маша. «Ну, уж глупыми немцев никак нельзя назвать, – включился в разговор Гога. – Они машин выдумали больше, чем русские. Подводные лодки изобрели! Ведь это замечательно!» Я удивилась: «Разве под водой могут плавать лодки? И не тонут?» – «Нет, так хитро придуманы». – «Откуда ты всё это знаешь?» – спросила я. – «Из радио, там обо всём рассказывают».

Я была поражена и старалась себе представить лодку, плавающую под водой. И не поверила Гоге. А еще поразила меня мысль: сколько же мы проспали в сундучке, если люди столько понавыдумывали машин! А еще думала: «Как хорошо, что мы теперь будем жить все в одной комнате и будем из радио узнавать всякие интересные вещи! В детской едва ли повесили бы тарелку, а тут и радио, и разговоры взрослых – всё услышим…» Захотелось и мне показать, что я кое-что знаю: «А машину, что снег руками загребает, тоже немцы придумали?» – «Нет, вот это – русские», – ответил Гога. Это меня порадовало.

А мысль о подводной лодке меня не покидала: «И зачем под водой плавать? Ничего не видно, страшно… И акулы…» – вспомнила я рассказ Мяки. Гога живо заговорил (интересовался этим): «А знаешь, у них там, в подлодке, бомбы спрятаны. Они подойдут к вражескому кораблю, пустят бомбу в него и взорвут». – «Какой ужас!» – не удержалась я и даже не хотела ничего больше знать про подводную лодку. А спорщица Маша не унималась: «Ага! Вот видите, опять немцы что-то злое придумали, чтобы убивать!» «Нет, нет, – защищал немцев Гога, – они же и много лекарств изобрели, чтобы раны лечить, людей от смерти и болезней разных спасать… А потом – еще быстрей и горячей заговорил он, – когда люди изобрели подводные аппараты, они стали делать такие, из которых можно наблюдать подводную жизнь морских рыб и животных и даже можно спасать тонущих в той же подводной лодке».

Всё это так меня ошеломило, что я для обдумывания притворилась спящей, благо у меня глаза закрываются. Все из вежливости замолчали.

Вот уж не думала я, что так много узнаю интересного. Да от кого? От кукол! Вот что значит радио! И зачем только его выключают?!

А на следующее утро – еще интереснее. Включили радио, и вдруг: «Сегодня представители правительства собрались в Смольном, чтобы обсудить…» «В Смольном?! – чуть не подскочила я в коробке, которую Настя превратила в мою постель. Как? И в Ленинграде есть Смольный?!» – «Конечно, – спокойно ответил Миша, – там всегда проходят заседания правительства. В Москве – в Кремле, а в Ленинграде – в Смольном». «Там же девочки учатся. Шура-Лёша-Катина мама кончила как раз Смольный институт», – не унималась я.

«Не знаю никакого института. Смольный (я видел фотографию) красивое белое здание с колоннами…» – продолжал Миша. «Да, да, с колоннами, я там раз была с Наташей, то есть с тётей Наташей, то есть теперь с бабой Наташей. Но как же? Он же в Петербурге, то есть в Петрограде! – продолжала я спотыкаться. – И там учились девочки, все в белых пелеринах и белых фартучках…»

Но меня мои новые знакомые не понимали. «Ты что-то путаешь», – сказала с гримасой Маша. Объяснить я им не могла. Они же ничего не знали о моей прошлой жизни, а я не поняла, что за город Ленинград. Но…

Мне было как-то неприятно, что все мои недоуменные вопросы показались моим новым знакомым какой-то путаницей, бессмыслицей. Они даже переглядывались с усмешкой: какие девочки? какой институт? какой Петроград?

И тогда я сама решила их спросить: «А вы давно родились?» – «Я давно. Еще до войны», – с важностью сказал Миша. «До какой войны?» – спросила я. «Ну, до немецкой, конечно», – ответил Миша. «До Первой или до Второй?» приставала я. «А разве было две?» – удивился Гога. «Да, конечно». – «Ну, так та была очень давно, о ней все забыли. Эк, вспомнила!» – рассмеялся Миша. «А я родилась еще до Первой немецкой войны, даже еще до японской, которую вы, может, и не знаете», – продолжала я. И тут все ахнули, как один: «Ух, ты!» – «Разинули все рты!» – подхватила я.

Тут все рассмеялись, и неприятное чувство неловкости как рукой сняло. «Так ты много интересного нам порассказать можешь!» – уважительно обратился Миша. «А вы вот расскажите-ка мне про Ленинград, как там Смольный очутился», – попросила я. «Очень просто, приосанившись, начал Миша. Может быть, в Смольном и были девочки в беленьких пелеринах, ученицы старого заведения, но когда Петроград переименовали в Ленинград, такие заведения, как многое другое, было упразднено, и там…»

Дальше я уже ничего не слушала, так меня поразило известие, что Петроград был переименован в Ленинград. Так вот оно что! Ура! Мы в том же городе, что был так близок к родному Кронштадту и к любимому Павловску! Ах, как мне хотелось закричать во весь голос, чтобы услышали эту новость Мяка и Миша!

Но почему так изменились квартиры, дома? Я же была в петербургском доме у тёти Лили (теперь прабабушки). Там было просторно, уютно, много комнат. А здесь… Я призналась своим новым друзьям, что мне не нравятся теперешние квартиры в Ленинграде. Они согласились, что для людей они неудобны. Их называют «коммуналки», но куклам хорошо. «Всё видим, что происходит, слышим радио», – заключил Миша.

И пошла у нас интересная и весёлая беседа: я им рассказывала про свою прежнюю жизнь, то, что вы, дети, знаете. Понравился им рассказ про бурю на море, про Мякино приключение в Павловском парке, про запуск самодельного аэроплана. А их рассказы открывали мне глаза на современную жизнь. Да, всё по-новому, я это и сама видела.

Не только разговоры наши были интересны, самое увлекательное было, конечно, в Настиных играх с нами. Вы ведь знаете, что в играх с детьми мы оживаем. Расскажу хоть две из наших интересных игр. Слушайте!

Вчера Настенька побывала с мамой в музее, где мама её служит, теперь говорят: «Работает». Музей этот называется Эрмитаж. Что такое музей, я знаю: бывала в Твери в одном музее. Но там другое: это целый дворец, как в Павловске. Там показано, как раньше выглядели царские комнаты. Всё сохранилось, как давно-давно было. Даже стол накрыт, будто гостей ждут. А Эрмитаж – это другое: там больше картины, а старинная посуда тоже есть, но не на столе накрытом, а в шкафах застеклённых выставлена. Ну, да вы там, дети, наверно были, знаете.

Вот и мама Настю туда взяла, показать хоть что-нибудь из этого огромного дома-музея. Пришла Настя домой, такая восторженная, много папу расспрашивала, что непонятно, и папа ей интересно всё объяснял, и я слушала.

А вы, дети, когда вам что-нибудь интересно, любите, наверно, дома повторить всё и, по-своему, с игрушками представить. Правда? Вот и Настя решила для нас, кукол, такой музей устроить. А что для этого нужно? Большой дом, а где его взять, коли сами в одной комнате ютятся?

Ну, для кукол большой – это не очень большой. Нашла под большим папиным письменным столом места для Эрмитажа хватит. Надо всё устроить, пока папа на работе, и его ног под столом нет. Хорошо. Вытерла пыль на полу. Теперь надо красивую люстру, как в настоящем Эрмитаже, повесить. Это тоже нетрудно сделать. Вырезала кружок из картона, пластиком снизу жёлуди приклеила, разрезав их пополам. Очень похоже на лампочки. Как прикрепить? Кнопки на столе есть, в маминой шкатулке со всякой рукодельной мелочью нашла ленточку, отрезала кусочек, в «люстре» дырочку проделала и ленточку с узелком на конце продела. Другим концом прикрепила кнопкой к потолку, т. е. под стол. Теперь надо картины вешать. А до этого Настя уже давно собирала поздравительные открытки красивые. Их прикрепила опять кнопками к стенам по бокам своего музея. Так красиво получилось! Настоящий Эрмитаж! Только вот люстра всё кривится, никак ее не удержать в равновесии. Вот придет папа, может быть, что-нибудь придумает, как её выпрямить.

Теперь можно посетителей приглашать. Сначала нас, кукол, повела в Эрмитаж. Да мы слишком большие, не помещаемся в «зале». Надо, чтобы много народу было, – целые экскурсии. Тут на помощь соседская девочка Таня пришла. Предложила из картона вырезать человечков-экскурсантов. Таня умеет. Пошла работа. Но только эти посетители стоять не могут – лежит экскурсия, да и только! Не годится.

Тогда решили этих картонных человечков в скульптуры превратить. Это просто. Взяла Настя ножницы, и у некоторых то руку, то ногу наполовину поотрезала. «Что ты делаешь?!» – возмутилась Таня, жаль ей было своих человечков. «Так надо, – говорит Настя. – У мамы в отделе все скульптуры со сломанными руками или ногами». Ну, уж раз так в Эрмитаже, значит, надо. Взяли кубики и приклеили «скульптуры» на подставки. Расставили в зале – совсем на музей похоже.

А посетителей-то нет. «Знаешь что? – говорит Настя. Твой папа играет в шахматы. Попроси у него какие-нибудь старые, ненужные. Наверно, есть; а я у своего папы выпрошу солдатиков. Я видела у него со сломанными ружьями, ему для коллекции не нужны». – «Ага, побегу», – согласилась охотно Таня.

А Настин папа как раз и идет. Рассказала Настя папе про свой Эрмитаж, и что посетителей не хватает. Ему Эрмитаж понравился, он даже люстру починил, вернее, совсем переделал. Красивая вышла! Тут Настя и солдатиков без ружей выпросила, стареньких, только бы стояли, а что без ружей – хорошо: с ружьями в Эрмитаж не пускают.

Прибежала и Таня с пешками: сломанные, но стоят. И даже потихоньку от папы королеву прихватила, говорит: «Экскурсовод будет!» Отлично! Но «экскурсовод» не долго побыл. Стук в дверь: «Простите! Таня, ты не видела белой королевы? Мальчики пришли играть, а королевы нет. А-а, вот она, – увидел под столом. – Разве можно без спроса?!» Унес экскурсовода. Но всё же девочки хорошо в Эрмитаж поиграли.

А тут и папа стал жаловаться: «Скоро ваш Эрмитаж закроется?» Он, бедный, поджав ноги за столом сидел: «У меня ноги затекли, может, под пианино его можно перевести?» Пришлось все «скульптуры» убрать, а картины остались. Завтра доигрывать решили.

А вот другая игра, уже с нами, большими куклами. Заболели будто сразу все куклы: у кого ветрянка, у кого грипп. Надо вызывать «скорую помощь», за доктором ехать. Доктор, – конечно, Миша, самый умный. Он уколами лечит. «Скорая помощь» – сосед Вовка, он еще маленький, но у него велосипед. Самое интересное, что вызывать «скорую» надо по телефону, а Тане только что подарили новый телефон. С одной стороны – телефон в нашем доме есть, а в больнице – нет. Но там вместо трубки деревянную ложку приспособили. «Алло, алло! У нашей девочки температура 40°, пришлите врача». Вовка на велосипеде у двери уже ждет. Няня его в комнату не пускает (вчера описался и прямо на коврик).

Вовка с запиской мчит по длинному коридору до самой уборной и страшно дудит, ну как «скорой помощи» и положено. Прокатился Вовка до уборной и обратно – уже с доктором. Миша осматривает больного или больную, говорит: «Воспаление, надо укол делать». Берёт острое перо с письменного стола и больно колет. Больная кричит. Потом Вовка забирает доктора-Мишку и опять с гудением мчит по коридору.

Но вот открывается одна из дверей комнаты, и высовывается фигура того невежливого мужчины, что нам с тетей Катей дверь открывал, и грубо: «Хватит шуметь, тут вам не частная квартира! Соблюдать надо!» Дверь захлопывается. Значит – всё. Выбегает мама Вовки и забирает его с велосипедом: «Я говорила – нельзя!» Вовка ревёт еще громче, чем гудела «скорая помощь». Но недолго: громкий окрик отца прекращает рёв. Но мы, куклы, все выздоровели: опытный врач Миша, хорошо лечит.

А произошло это так. Пришел к нашим гость. Особенный, актёр кукольного театра. И пришел он с куклой, тоже особенной, не такой, как мы, с руками и ногами и туловищем, а только с головой, прикрепленной к рубашке, у которой рукава. Такая кукла – би-ба-бо называется – надевается на руку актёра, как рукавица. Средний палец в голову вставляется, а большой и мизинец – в рукава.

Актёр может что хочет пальцами изобразить: вот би-ба-бо здоровается головой кланяется, вот за ухом почесал, а то руками машет или даже нос показывает – дразнит. Лучше всего наш знакомый актёр изобразил маленького ребёночка, которого «папа» (актёр, конечно) укачивает перед сном на руках. Он держит его так, чтобы было не видно, что у него ног нет, а рукой изображает, что дитя капризничает, спать совсем не хочет. То папу-актёра за нос схватит, то за бороду его дёрнет. Так смешно! Всем такой спектакль понравился.

И всё этот актёр потом на меня посматривал. Ему куклы нужны были для театра. Тут важно, чтоб голова была хорошая, лицо чтоб было, как он сказал, «выразительное». Ну, из меня, конечно, би-ба-бо не получится, да и не отдаст меня Настя.

А вот тётя Катя про Мяку вспомнила: «Есть у меня интересная кукла, французский Полишинель. Для детской игры он, к сожалению, уже не годится, так уже весь расхлябался от старости, а вот если его приодеть в красивую рубаху, для театра он пригодится, голова у него очень интересная». – «Принесите его, пожалуйста, я посмотрю», – заинтересовался актёр. И привезла его тётя Катя. Очень мы друг другу обрадовались. Я знала, что Насте он не понравится, до того он уже сносился: весь дряблый, руки, ноги не держатся. Жаль мне его стало: «Мяка, – сразу же предложила я, – хочешь в театре выступать? Ты же ведь всегда об этом мечтал». – «Конечно. Хочу, – отвечает, – но старенький я стал. Где мне!» – «Да починят, подкрасят, оденут красиво, не бойся!» – уговариваю я.

Да дело и без меня было уже решено: очень Мяка актёру понравился: «Прекрасный Полишинель! Лучше и не найти! Отдайте его мне!» Забрал он нашего Мяку. Только он появился в новом доме, как его унесли. «Прощай! Желаем успеха на театре!» – кричали мы ему вслед. Грустно мне было, но я себе внушала, что надо радоваться его удаче. Театр – его мечта!

Вы, дети, думаете, что он совсем исчез с моих глаз? А вот и нет, послушайте.

Настала зима; Настя уже пошла в школу. Вы знаете, что девочки уже меньше с куклами возятся, хоть совсем не расстаются. Не только учёба отвлекала её от нас – а и сказки Пушкина, какие-то «Мёртвые души» Гоголя и другие книжки.

Но вот однажды вспомнила она обо мне при особом случае. Её папа купил билеты в театр, или, может быть, друг ему устроил. И театр этот был кукольный. Обрадовалась Настя, вдруг стала просить у мамы разрешения взять с собой меня. Будто почувствовала, что мне очень захотелось. Удивилась мама, но улыбнулась, подумав, наверно, что Насте захотелось показать зрителям-девочкам в театре свою Шурочку. А может, знала, что дети приносят с собой в театр игрушки. Позволила мама. Словом, чудом попала я в театр!

Девочки, если б вы знали, в какой восторг я пришла от театра! Вы-то, уж конечно, часто бываете, а я только приехала в Петербург-Петроград-Ленинград, и вот – в театре! И детские лица веселенькие кругом, и таинственный мрак в зрительном зале, ну и, конечно, волшебная сцена – всё меня поразило так, что я голову потеряла. Но вот слушайте дальше.

Начался спектакль. Над ширмами появляются фигурки – это куколки-актёры. Вот волшебник превращает одну красивую девушку-куклу в красавицу, в замечательном наряде. Блестящий принц берет её за руку и вводит в ослепительный дворец.

В зале тишина. Все дети замерли от восторга. И всё скрывается за ширмами. Неужели конец?! Нет, второе действие спектакля. Теперь уже смешное представление с Петрушкой. Что тут происходило, я даже не разобралась: какая-то драка с криками, машут палками… Зал гремел от детского смеха. Но вдруг появляется Петрушка. Аплодисменты. Дети уже знают, что Петрушка будет говорить самые смешные вещи, будет ловко кувыркаться… Я смотрю… и вдруг узнаю… кого же? – нашего Мяку!!! У меня дух захватило от радости, от неожиданности.

Прошло уж больше полугода, как его с нами не стало. И вот он. Какой смешной, какой ловкий и добрый! Как всеми командует, какие смешные прибаутки говорит, все его слушаются. Всех драчунов уговорил быстро разбежаться по домам. Я онемела, как настоящая кукла, но когда Петрушка-Мяка уже стал раскланиваться под гром аплодисментов, я вдруг сообразила: что же я молчу?! Ведь наш кукольный язык никто не слышит и не понимает, а Мяка так и не узнает, что я здесь его вижу… и во всю мощь закричала: «Мя-ка! Н» Он в это время раскланивался с публикой. Но, услышав меня, вздрогнул и, уже исчезая, крикнул: «Модница-нарядница, привет!!!»

Его вызывали еще и еще раз, но я почти не видела, – слезинка мне мешала смотреть. Слезинка, наверно, от радости и гордости за Мяку. Ведь мечта его осуществилась!!!

Наступила весна. И сразу тепло. Гулять стало неприятно по пыльным улицам. «Надо поехать хоть на денёк за город, вывезти Настю на свежий воздух, на травку», – сказала тётя Шура няне. Ура! Позволила Настеньке взять меня. Прочь из душной коммуналки!

Приехали в Пушкин (раньше Царское Село назывался, там цари жили). И сразу – в парк вокруг дворца. Интересно, – красивее, чем Павловский? И вдруг… – о Боже! Разрушен! Одни остатки стен. Хорошо, что окружен высокими заборами, но всё равно видны развалины, неужели то же и в Павловске?! Да, говорят, то же… А я вспоминаю торжественный фасад дворца, к которому подъезжают кареты, из них выходят нарядные дамы, окруженные блестящими военными в красочных мундирах!..

Настенька этого не видела. Поэтому здесь чуть глянула на заборы и опрометью помчалась со мной по дорожке к пруду, полюбовалась, к счастью, сохранившейся колонной с орлом, стоявшим на ее вершине: «Как красиво! Правда, Шурочка?» – и обернулась к зеленой лужайке, на которой уже появились первые цветочки.

Мама села с подругой на скамеечку, куда Настя посадила и меня, и вот её платьице уже замелькало то среди кустиков, то на лужайке. А я сижу и радуюсь: как хорошо на природе!

Разговор сидящих рядом со мной подруг от меня не ускользнул. «Знаешь что? Нельзя Настю держать летом в пыльном городе. Дачи теперь никто еще не сдает, дома хозяева ремонтируют или новые строят. Куда вывезти детей из города? А муж предлагает вот что. Единственное пригородное место, куда не входили фашисты (это немцев так называли) и где не разрушены дворцы и парки, – это Ораниенбаум. И вот дирекция дворцов предлагает музейным работникам с детьми поселиться на лето в нежилых комнатах первого этажа (прежде считались подвалом) во дворце Петра Третьего. Ты же знаешь, что это не то, что подвалы наших домов. Там высокие потолки, просторные комнаты. Они еще захламлены, но их очистят. Как думаешь, соглашаться?» – сказала тётя Шура. «Конечно, – говорит подруга, – ведь даже если там сыро, Настенька будет целый день в дивном парке».

Вот это номер! Обрадовалась я: мы будем жить во дворце, правда не Петра Первого, который построил Петербург, а другого Петра. Но всё равно, наверно, дворец не менее красив, чем все другие.

Назавтра все решено. И вот поселились мы во дворце, небольшом, но красивом; а комната там была даже просторнее, чем заставленная городская, и окно с широким подоконником, – там меня и поселили. Зажили мы на славу!

Носится Настя со мной и новыми подругами по дорожкам парка, запущенным, тенистым, сумрачным от разросшихся за войну кустов и деревьев. Но как выскочим на просторную площадку, так сердце радуется! Вот Китайский дворец, уже покрашенный светлой краской заново, его готовят к открытию. Заглядываем в окна (он одноэтажный), видим, как расставляют мебель, вешают картины… Бежим дальше к Катальной горке, с которой когда-то давно дамы с кавалерами катались на особых колясочках. Она совсем обветшала, кататься с нее уже давно нельзя, а жаль…

Но вот вечереет, няня зовет домой. Пора ужинать и спать. Набегались, сразу заснём. Но не тут-то было: слышим тихое поскрёбывание – хруп-хруп – и снова тихо. Опять посильней хруп-хруп… Что такое? Настя проснулась: «Няня, что это? Кто скребётся? Я боюсь!» А няня равнодушно: «Это мышка, она не тронет, спи!» Захрапела. Я слушаю. Вот не скребет больше. Уснула Настя. А мышка-то не шумела, потому что дырку уже прогрызла и гуляет себе, вижу, повсюду. И крошки на столе подбирает, и по окошку возле меня. Я-то не боюсь (она такая славная, маленькая), я помню, как Мяка мышонка спасал. А вы помните?.. – в парке… Убежала мышка.

Но, на свою беду, следы оставила. Утром няня сейчас же заметила и решила кота завести. Долго ходила она по окрестным домам – ни у кого котов нет. А я рада, уж от кота мышкам не спастись. Но вот разыскала она все-таки кота, выпросила у сторожихи музея. Сытый, толстый котище. Ну, думаю, плохи мышиные дела – переловит кот их. Легли все спать, только я не сплю, за мышек беспокоюсь. Хоть бы не выходили они из норок! Уж задремала. Вдруг слышу – шебаршат рядом со мной. Смотрю на кота, а он посапывает себе, свернувшись у няниных ног, и не обращает на мышей никакого внимания… Но всё же мышки почуяли вражеский дух – убежали. Зато в насмешку над котом много следов опять пооставляли.

Проснулась няня. «Ну, что? Поймал кого? спрашивает кота, а он лениво потягивается и сладко позёвывает… – Ах ты, лентяй! Смотри, сколько навозу мыши набросали! – кричит она, дёргая кота за ухо. – А ты спишь, как сурок. Не дам тебе есть. Небось, придется за мышами погоняться!» Кот вырвался из няниных цепких пальцев и спрятался под стул.

Так и стали мы жить и с мышами, и с котом. Только что не подружился он с ними. А я и рада! Няня же всё ждала, когда кот мышку поймает. Наконец она не выдержала: «Завтра отнесу уборщице её кота – никуда не годится». Но как раз в эту ночь проснулся наш кот. И послушайте, что произошло.

Накануне был для Настеньки веселый день. Приехали на выходной (так теперь называлось воскресенье) соседка Таня с мамой. Вечером обе мамы уехали, а Таня осталась ночевать и еще побыть с нами. Весь день они куда-то ходили гулять, меня не брали. А я не скучала, потому что Таня привезла с собой маленькую куколку. Раз Настя не взяла меня на прогулку, Таня тоже её оставила. Мы познакомились. Как я рада была поболтать с гостьей! Она была новенькая и ничего не знала. «Какая ты большая! У нас в мастерской таких не было, у нас всё маленькие. Ты выросла?» – с удивлением глядя на меня, спросила малютка. Она даже не знала, что мы, куклы, не растем. Я ей объяснила. «Буду тебя называть Дюймовочкой!» – придумала я и тут же рассказала коротко, кто такая в сказке была Дюймовочка, что она с вниманием слушала. Так прокоротали в рассказах моих и её недоуменных вопросах весь день. Пришел вечер, и вернулись наши девочки, набегавшиеся, усталые, с интересными разговорами о своих играх.

Ну, конечно, после ужина сразу заснули, только успели голову положить на подушку. А я думаю: только бы мышки сегодня поменьше бегали, а то напугают наших гостей. Прислушиваюсь… тихо. Стала задрёмывать, когда уже светало.

Вдруг слышу, сильно скребётся кто-то, да так бесцеремонно, не как мышки. Слава Богу! Пока никто не проснулся. Смотрю на кота – его глаза блеснули, поднял голову, насторожился… Вдруг вижу, тень промелькнула, да большая. Это не мышь, думаю. Вот на тусклый свет вышла… Я обомлела: мышь не мышь, косматая, крупная, усищи торчат, хвост длинный, зубы скалит… ну, просто чудовище! Да это крыса!!! Ничего, видно, не боится, бегает себе, всё обнюхивает. Вот уж на столе, опрокинула чашку, скинула крышку с хлебницы и вцепилась зубами в булку… Погрызла, с шумом соскочила на пол…

Но тут смотрю, поднялся кот, выгнул спину и как прыгнет с кровати… и началась тут страшная чехарда. Крыса мечется, бросается во все стороны, забыла, видно, где нора, кот за ней… По стульям, по столу, по кроватям… Все проснулись, дети кричат: «Крыса! Крыса!» Няня растерялась, хватает метлу, да боится коту помешать в его погоне. И вдруг крыса на окно, ко мне как раз, кот за ней, ему уж всё равно, что тут лежит, кто сидит, – махнул хвостом, и… я полетела с окна на пол…

Вы ведь, дети, знаете, что мы, куклы, боли не чувствуем. Да к тому же упала я на что-то мягкое и не лицом, повезло мне, как – помните?.. – в корабле во время бури… Но я ощутила, что внутри меня что-то оборвалось, в глазах потемнело… Меня подняли чьи-то руки, положили на окно. Последнее, что я слышала: «Ой, огорчится моя Настенька!» это, наверно, няня…

Но вы, дети, не огорчайтесь, ведь я вам это всё рассказываю, значит здорова, благополучна. Только пришлось мне долго-долго ждать, пока я пришла в себя, поправилась и пережила много интересного. Слушайте, что случилось со мной после выздоровления.

И так, через много-много лет (больше даже, чем в последнюю долгую спячку) вернулась я к жизни – так же, как и родилась, в кукольной мастерской! Я сразу это определила, потому что увидела на столах отдельно лежащие ручки, ножки разных размеров кукол и игрушек. Вон чьи-то ушки, хвостики, а там куски материи, шнурочки, бутылочки с клеем и многое другое, как в мастерской в Марселе. За работой аккуратно одетые, в фартуках молодые женщины и – что для меня самое главное – болтают не по-русски и не по-французски. Я понимаю все, но не знаю, какой это язык, где я? Вечно мучительный вопрос при нашем кукольном пробуждении. Кого спросить? – целых игрушек нет, чтобы с ними по-кукольному поговорить… Есть один зайчик, почти целый, но не слышит, одно ушко еще не пришито… Из разговора мастериц между собой ничего путного для себя не узнаю…

Но вот раздается телефонный звонок. Старшая мастерица берет трубку: «Алло! Алло! Слушаю Вас, фру…» и чье-то имя. «Фру» – это значит «мадам». Следовательно, я не в Ленинграде – там говорят «гражданка» или «товарищ»… Значит, я за границей? Как интересно! Слушаю разговор дальше. Мастерица отвечает на чей-то вопрос: «Да, да, ваша кукла готова, можете сегодня за ней приехать». Я соображаю: целых кукол здесь еще, кроме меня, нет, значит – разговор обо мне. Сейчас за мной кто-то приедет… Жду…

Входит красивая молодая дама: «Как удачно, что вы починили нашу Шурочку как раз к приезду моей мамы. Ведь она маленькой играла в эту куклу. Да не только она, и моя бабушка, и еще там кто-то… Кукла эта появилась в нашей семье из Франции давно-давно…»

Дальше я уже не слушала так сказанное меня поразило: речь идет обо мне, это ясно – даже знает мое имя, все совпадает… Уж не попаду ли я в свою родную семью? Да-да – наверное, так!

Меня упаковали в коробку со стеклышком перед лицом – все вижу. Дама расплачивается, мы садимся в легковую машину, ожидающую нас перед домом. А дама, к моему удивлению, садится за руль. Вот это да! Женщина за рулем! Это ново.

Едем по городу, машин – лавина! А пешеходов мало. Вспоминаю Невский пешеходов лавина, а машин мало. Смотрю по сторонам. Я думала, что за границей все небоскребы, а тут дома невысокие, какие-то узенькие, уютные. На улицах чистенько, может, к празднику убрали, как в Ленинграде.

Вот машина выскакивает из города. За город? Неужели опять во дворец к крысам? Нет, подъезжаем к двухэтажному светленькому домику, почти в лесу. Как хорошо!.. Входим в дом. «Дети, я привезла вам Шурочку! Играть в нее пока нельзя. Вот подрастет Лизочек тогда позволю. Она бьющаяся. А пока смотрите!» – говорит дама, наверное мама, и сажает меня на камин между двух красивых ваз. Оглядываюсь. Обширная комната, обставленная, как гостиная. Но меня интересуют дети: одна девочка – Лиза, другая, побольше, наверное уже в садик ходит – Настя, иногда Нюшей зовут. Славные, в первый раз у меня мамы – беленькие. Входит папа. А-а, вот они в кого уродились – папа тоже белоголовый. Какая же это страна, где все беленькие? Тарелки-радио, которая все рассказывает, нет. Значит надо ждать кукольный народ. Но в гостиной ведь не бывает кукольного уголка.

И вдруг дети тащат целую корзину, в которой свалены игрушки. Ура, вынимают кукол! Но они совсем другие – куклы-барышни. Красивые! Сразу к ним с вопросом: «Здрасьте! Скажите, в какой я стране?» В ответ хохот: «Живет в стране и не знает, в какой! Ха-ха-ха! А большая выросла!» – «А я из России, откуда завтра к вам бабушка приедет, из Ленинграда. – Бабушка Настя приедет не из Ленинграда, а из Санкт-Петербурга», – отвечает самая старшая кукла. «Как? Переименовали? Опять Петербург?!» – я просто онемела. И тут выступил важный, смешной, лохматый, с длинными руками и ногами Кукла-человечек: «Ты разве не знаешь Петр I назвал город, который начал строить, не в свою честь, как думают неграмотные люди, а в честь святого Петра, своего покровителя, во имя которого сам назван Петром». – «Откуда ты все это знаешь, живя в другой стране?! Из радио?» – воскликнула я. «Зачем? – немного кривляясь, ответил он. – Из телевизора, конечно, где рассказывают про все города мира». И он указал театральным жестом своей длиннющей руки на какой-то ящик, стоящий как раз напротив камина, со стеклянной стенкой. Там я рассмотрела маленькие движущиеся фигурки, смешно изображающие человечков. «Сейчас идут мультики, продолжал он разглагольствовать, – а вот завтра будут опять рассказывать про города, в частности, про французский город Марсель». – «Марсель?! – воскликнула я. – Да я там родилась!» Все были удивлены. «Ну скажите же, наконец, – продолжала я. – Где я? В какой стране?» – «Ты в Швеции, недалеко от Гетеборга. Это не такой важный город, как Стокгольм, но второй по значению», – с важностью закончил свой рассказ мой новый знакомый, почти такой же всезнайка, как Полишинель Мяка.

У меня голова закружилась от всех этих новостей, полученных от кого? – от кукол, знающих так много, и все благодаря такому скромному ящику-телевизору. Вот что придумали люди за время моей болезни. Ну и изобретательный же народ!

Так радостно началась моя жизнь в новой для меня стране Швеции. О ней я расскажу вам, дети, когда-нибудь… А теперь я устала. Мне все-таки больше ста лет! И сразу столько впечатлений и переживаний…

А завтра – замечательный день: увижу по телевизору мою родину Марсель, и завтра же в этот дом приедет Настя, которая (это я поняла) стала бабушкой моим двум новым мамам.

Мультики я не смотрю: слезинка в глазу мешает, слезинка, конечно, от счастья, что я опять в моей родной семье.

Мне захотелось спать. Но перед тем, как уснуть, я решила продумать свою длинную жизнь и поняла, что для воспоминания мне нужно разделить ее на кусочки («периоды» называется), как это делают люди со своей историей. Они, например, говорят: «Это было при Петре Великом», когда читают, как возник город Петербург. Или: «Это было при Екатерине Второй», когда говорят об основании музея Эрмитаж на Неве. Когда однажды зашла речь о Первой войне с немцами, сказали: «Это было при царе Николае Втором», а про Вторую войну с немцами – «Это было при Сталине». Так разделили всю свою русскую историю по правителям – царям, вождям, президентам, – а их было много-много, всех не перечесть.

А мои правители – это мои девочки-мамы, значит, я тоже по ним разделю в мыслях свою более чем столетнюю жизнь, когда буду вспоминать или рассказывать вам, дети, мою историю. Вот я вспомнила, как медвежонок Мяку схватил и ногу ему повредил, и скажу: «Это было при маме-Наташе». А подумаю, как весело мы в имении у дяди Леши жили, и прибавлю: «Было это при маме-Кате». Вдруг начну рассказывать страшную историю, как меня крыса с подоконника сбросила, и вы спросите: «Когда это было?» – а я уточню: «Это было при маме-Насте». Вот как я всю свою жизнь разделила на периоды. Поняли?

Нет… Устала, ведь мне больше ста лет… Прощайте… Больше рассказывать не буду… Глаза закрываются… Мысли путаются… Сплю, сплю… Так какая-то птица в парке сонно повторяла… при Кате…

Проснулась я. Ой, дети! Не могу не рассказать вам напоследок сон, который мне приснился. Уж очень интересно. Вот слушайте.

Сплю. И чудится мне, что окно вдруг распахнулось, и в комнату сквозь какой-то туман влетает на крылатом колесе Мяка: «Привет, модница-нарядница! Ты что это раскисла? Не хочешь больше детям рассказывать про свою жизнь? «Спать хочется» (это он меня передразнивает) – подумаешь!.. Сидишь на камине, ничего не делаешь, а рассказывать ей, видите ли, лень! Подтянись! Мы с тобой еще не так стары. Вон в моем театре трубочист – так ему сто двадцать лет уже, и то трубы чистит, бодрый, улыбается, смеется… А ты нюни распустила. Прощай! Ты меня еще увидишь…» И исчез.

Вот какие сны бывают. А может, они что-то подсказывают? Может, это в душе сомнения, неуверенность – рассказывать дальше или уже довольно… Подумаю… А как же я Мяку увижу? Тоже во сне?

Дети! Что же это получается? Я опять рассказываю! Подействовал, значит, Мякин выговор во сне. Помните – ведь он всегда был немножко волшебником. Вот и появился здесь, чтобы меня за лень отчитать. Интересно!

Итак, я крепко уснула после странного сна. Просыпаюсь – в доме суета, как бывало в нашей семье по праздникам (при Наташе, при Кате, при Насте реже). И тут в Швеции, видно, домашний праздник, думаю. И верно: оказывается, сегодня день рождения Лизочка, моей четвертой мамы. Ведь ее сестра, Нюша, уже в школу пошла. Уж кто-кто, а я-то знаю, что игра в куклы у школьников почти прекращается. И когда маленьких в семье нет, нас отправляли… помните?.. в сундучок. Ну а здесь Лизочек, как младшая, меня подхватит в дочки.

Пока сижу на камине, наблюдаю. Тоже интересно. Посмотрю, как тут празднуют день рождения.

С утра, вижу, Лиза принимает подарки от своих близких. Каких только игрушек тут нет: и куколки, и кубики уже с буквами, со шведскими, а есть и с русскими. Ее, значит, русскому языку хотят научить! Подарили еще прелестный двухэтажный домик для маленьких кукол с гаражом для машины. «А машины нет», – плаксиво говорит Лиза. «Как нет?» – отвечает папа и дает ей еще не распакованную коробку. Лиза с любопытством распаковывает и радуется, что машина как раз может в гараж въехать, и сразу дверь за ней закрывается, и в гараже сразу лампочка загорается. Таких игрушек я в России еще не выдала.

А родители уже готовятся к приему вечерних гостей. Наверное, детские праздники во всех странах одинаково проходят. Но есть здесь и небольшое отличие. О нем – после. А вот слушайте, какой сегодня приготовлен для детей сюрприз.

Пришли гости – дети, знакомые и родные, – рассматривают новые игрушки. Но вот раздался мамин призыв: «Обедать!» Стол накрыт в комнате рядом, все видно и слышно (двери-то нет, просто проход) – веселая застолица. Потише стало за столом: видно, вкусное едят. А после обеда сладкое почему-то не подают. А наши дети видели, что торты вкусные готовились. Что такое? Папа посмотрел на часы, переглянулся с мамой, оба встали из-за стола и тихонько ушли. Бабушка (папина мама) говорит: Дети, посмотрите телевизор, идет интересный детский фильм. А наши девочки удивлены: «А торт когда?», а другие дети с удовольствием побежали: «Мультики, мультики!» Бабушка объяснила нашим: «Вот посмотрите фильм, потом чай пить будем»… Успокоились дети, уселись фильм смотреть. Забыли про торт.

Вдруг в передней шаги, громкие голоса и среди них: «Нюша, Лизочек! Где вы?» Как услышали девочки, вскочили: «Баба Настя приехала!» – бросились встречать дорогую гостью. Смотрю, входит веселая (еще в пальто) пожилая женщина… Приглядываюсь… Боже мой! Да это Настя, моя третья за жизнь мама-Настя, с которой мы в Ораниенбауме расстались… помните? когда я упала и потеряла сознание. Ей было тогда 7 лет, а теперь она бабушка наших детей. А мама детей говорит: «Посмотри, мама, на камин» – и на меня показывает. Настя увидела меня – и ахнула: «Шурочка! Вот так сюрприз!» (Она еще не знала, что меня здесь починили.) Подбежала ко мне, взяла, прижала к себе, а у самой глаза увлажнились. Ну и мне слезы заволокли глаза от радости. Обе мы вспомнили многое-многое. Еще бы, столько лет не виделись!

Мне-то сегодня даже больший сюрприз, чем девочкам!

Когда взрослые переговорили свои новости с обеих сторон, Баба Настя обратилась и к детям. А наши девочки, перебивая друг друга, рассказали «Бабе» своей детские новости, прежде всего, что Нюша пошла в школу. Баба это тоже не знала. Все опять сели за стол, и мама торжественно поставила на стол один торт, потом другой.

И тут я увидела, дети, чем шведский стол в день рождения отличается от русского. На одном из тортов, вижу, 5 свечей возвышается. Папа вынул спички и зажег все 5 свечей. Красиво! А вы знаете, почему 5? Оказывается, Лизочку сегодня 5 лет исполнилось. Вот какой обычай в шведских домах принят – сколько лет, столько и свечей на самом вкусном торте. А как же есть будут? Его едят самым последним, а пока он освещает весь стол. Когда очередь до него дойдет, и его разрезать надо, виновник торжества – сегодня Лизочек – должен все свечи погасить, да к тому же желательно одним выдохом все сразу. Ну, Лизочку это не удалось.

А я, девочки, подумала: что, если бы мой день рождения праздновали? Сколько свечей надо было бы за один присест погасить? Ужас!

Когда свечи с торта сняли, дети притихли в ожидании своей порции. Первый кусок – Лизочку, конечно: ее праздник. Долго продолжался пир, но и это удовольствие закончилось.

Вот теперь настало время для второго сюрприза. Слушайте. Взрослые и старшая сестра девочек (ее зовут Малинда) заговорщически куда-то удалились, отчего шум среди детей усилился… но все чего-то ждут… Дверь в комнату (где мой камин как раз) закрыли.

Баба-Настя командует заговорщиками это ее выдумка. «Натуся, – говорит она дочери, – собери все для костюма гнома: колпачок, бороду, сапожки и штанишки маленькие, рубашку яркую». Натуся все собрала. «Теперь слушайте, – продолжала Настя, – я буду изображать гнома. Но он маленький, и должен стоять на столе. На стол я поставлю руки, одетые в сапожки и штаны. Это будут ноги гнома. А руки мне подставит Малинда, спрятавшись у меня за спиной и просунув их у меня подмышками, на них наденем рубашку, застегнув ее сзади на моей шее. Это и будут руки гнома. Меня надо загримировать под гнома с бородой в колпачке, чтоб дети не узнали моего лица. Я буду говорить с детьми за гнома, а Малинда руками должна сопровождать мою речь. Понятно?»

Все принялись за дело. Через несколько минут на столе стоял настоящий живой гном. Настю не узнать! Малинду за ее спиной укрыли платком, не видно. Руками она смешно машет, пальцем грозит, даже Настин (гномий) нос почесывает. Так смешно!

Но вот вошли дети. Дальше дверей их не пускают, чтоб секрет не поняли. Стоят дети, оторопели: перед ними живой гном на столе. И вот гном-Настя заговорила, изменив голос: «Здрасьте, дети! Чей сегодня день рождения? Позовите сюда виновника торжества!» Дети толкают Лизу вперед, а та не идет, пятится. «Гном» продолжает свою речь: «Я пришел из леса тебя поздравить от всех зверюшек: от зайчиков, от белочек тебе даже орешки, медвежата тебе ягодок прислали…» В руках у гнома мешочек, но Лиза не берет, упирается, да вдруг как закричит и бросится бежать – испугалась «гнома» не на шутку. Вот тебе и сюрприз! «Лиза, Лиза, не бойся, гном добрый!» – кричат гости. А Лизы и след простыл. Очень все были удивлены. Сказать ей, что гном – это баба-Настя, не хотят, потому что остальные дети с интересом (маленькие – с опаской) смотрят и ждут, что еще гном расскажет. А он рассказывает всякие небылицы, как зайчика от волка спас, как сам чуть в лапы медведя не попал. Стал потом подпрыгивать, приплясывать, и даже песенку спел:

А Настя вдруг сбросила с себя сапожки, штанишки, бороду и кричит: «Ловите гнома, он под стол спрятался, скорей, не то убежит в лес!» Дети полезли под стол и, действительно, нашли там чудную куклу-гнома, похожего на живого, только что на столе стоявшего. Позвали Лизочка. «Этого гнома ты, надеюсь, не боишься?» – спросила Баба-Настя. Лиза молчала. Ей было стыдно. Но она, кажется, так и не поняла, куда девался живой гном. Кукла-гном понравился ей больше.

Гости стали расходиться.

Дети, попробуйте сделать такого гнома.

Поражает меня, как в технике все новое появилось. Вот берет Нюша какую-то плоскую коробочку, нажимает кнопки и уж с папой разговаривает. А он-то в городе. «Это что? Такой телефон?» спрашиваю. «Да», – отвечают куклы, – у нас давно такой. А вот еще: мама-Натуся говорит: «Дети, одевайтесь, папа через пять минут будет здесь. Пойдем все к бабушке». Я спросила куклу: «Откуда папа едет?» – «Из Гетеборга». «Он так близко, в пяти минутах езды?» «Нет, – отвечает кукла, – папа из машины звонит». – «Как! И в машине телефон?» – «Да, он всегда у папы в кармане, и ему можно позвонить». Вот чудеса, в карман позвонить можно!..

Как мне трудно ко всему новому привыкать! Хорошо, что телевизор против моего камина, буду все слушать и запоминать.

Вот и сегодня – смотрю: реклама. Скучно, что-то про болезни говорят, потом музыка. Хотела уж подремать – и вдруг: «Программа для детей: в наш кукольный театр приехала труппа из Санкт-Петербурга. В 15 часов спектакль «Петрушка» с участием известных артистов»… А я думаю: уж не тот ли это спектакль, который я смотрела в Ленинграде, где Мяка выступал? Только бы не выключали! Нет, уж раз из Петербурга, мама-Натуся обязательно детей заставит смотреть. Не прозевают ли? Волнуюсь… жду… Входит папа: «Дети, идите смотреть «Петрушку» из Петербурга». Смотрю и я. Боже мой! Так ведь это Мяка опять! На сцене та же драка, как тогда – помните? – при Насте маленькой. Вот Мяка всех разнимает, шутит… – все то же.

А после окончания Мяка обращается ко шведским детям. Это уж, конечно, что-то новое: «Милые дети, – говорит Мяка (а кто-то переводит на шведский язык), – приезжайте к нам в Петербург. У нас красиво, дети веселые. Не слушайте, когда говорят, что есть какая-то граница между нашими странами. Ничего подобного! Я летел на самолете – никакой границы не пересекали. И на земле границы не видал. Еще говорят: наш русский язык от вашего шведского очень отличается. Тоже не верьте. Вот пример: русское «мама» – по-шведски тоже «мамма», «папа» – по-вашему «паппа», «туалет» – и по-шведски «туалет». Все понятно. Вот иду я вчера по Гетеборгу. Захотелось есть. Как спросить? Обратился к вашим мужчинам, конечно, жестами: на живот показываю, чмокаю, в рот пальцем тычу. Они поняли: «Ресторан? Кафе?» говорят. Как я обрадовался! А я-то выламывался, что-то мычал… Я даже расцеловал моих добрых встречных. Приезжайте к нам в Россию! Ласково встретим!» Вот какой наш Мяка – веселый, приветливый. Здешние дети смеялись. А куклы даже попросили рассказать про Мяку: понравился он им.

Вы же понимаете, дети, что Мяка пошутил: на самом деле язык здесь от русского очень отличается. Да и не только язык. Для меня разница с прежней моей жизнью при Насте в Ленинграде – еще больше. Вот слушайте.

С утра здесь в доме тихо. Жду, когда дети придут играть. Кукольного уголка тут нет. Все куклы вместе с другими игрушками лежат в корзине. И дети высыпят все из нее на пол и достают, что им нужно для игры. Играют они с куклами тоже иначе: возьмут, повертят ее, причешут, иначе лентой повяжут, платье одернут, руки-ноги согнут, будто кукла танцует, а куклы – маленькие, гибкие, как бы уже девушки, и одевают их, как взрослых барышень, но с ними девочки, как раньше с нами, не разговаривают. Может, это только в Швеции так? (А вы, дети, разговариваете?)

Жду, вот придут. Уже не утро, а день… Нюша, знаю – в школе, а Лиза? Так долго спит? Увидела я забытую в комнате Дюймовочку, на листочке сидит. Думаю, спрошу ее: «Скажи, почему Лизочек не приходит с нами играть?» – «Ее утром в садик отвозят», – отвечает Дюймовочка. «А я няни не видела. Неужели Лиза одна в садике гуляет?» – спрашиваю. Дюймовочка рассмеялась: «Ты думаешь: «садик» – это настоящий сад с деревьями, цветами и дорожками? Нет, «садик» – это дом, в котором маленькие дети готовятся под руководством воспитательниц к первому классу школы. С ними там и гуляют, поэтому никаких нянь не надо. А разве в России таких садиков нет?» – «Теперь, может, и есть, я очень долго болела, а при прежних моих мамах не было. Как все изменяется!»

И еще: в доме я была только в двух комнатах, и в них постелей нет. Значит, еще комнаты есть, где спят. И вот настал день, когда Нюша решила мне показать остальные комнаты. Мы отправились на второй этаж. Неужели, думаю, их квартира и на втором этаже продолжается? Или мы идем в гости к другим жильцам коммунальной квартиры? Нет, никого не встречаем, а входим в комнатку, всю залитую солнцем, одна стена – сплошное окно. Все помещение уставлено цветами. Прелесть! Там мама-Натуся колдует: поливает цветы, сухие листики обрывает. Это здесь, в доме, а что в саду, наверное, развела – сад волшебный! Вот, весной посмотрю.

Здесь на веранде – только легкий диванчик, значит еще комнаты есть. Вот какой дом. Так было только у дяди Леши в имении – помните?. А я ждала встретить коммунальную квартиру, как ту, из которой с маленькой Настей и няней в Ораниенбаум уехала. Помните? Но, может быть, и там, в России, больше коммуналок нет, раз название города изменили, значит, и жизнь иначе построили? Как знать!

На втором этаже оказались и комнаты, где спят. И ванная комната тут. Дом-то загородный, а как оборудован! Что же в городе? Хотелось бы посмотреть.

И случай представился в городе побывать. Вот слушайте.

Погода стояла мокрая. Детей гулять не пускают, и совсем заскучали все, даже взрослые. Но вот, слышу, мама-Натуся с кем-то по телефону разговаривает, и голосок зазвучал веселее.

Оказывается, едет к нам гостья, которая, говорят, скучать не умеет. И на сей раз она придумала развлечение: купила всем билеты в детский театр на балет. Обрадовались наши девочки.

Приехала веселая гостья и билеты привезла. Вбежала, увидела меня и говорит: «Ой, какая кукла у вас красивая! Мои девочки никогда такой не видели. Как жаль, что я их не взяла сегодня к вам! Завтра идем в театр, а на следующий день мы их отправляем в Стокгольм уже надолго. Знаешь, что? – обратилась она к маме-Натусе. – Пусть твои девочки возьмут эту куклу с собой в театр. У нас многие девочки в театр с куклами приходят». – Ой, а вдруг уронят, разобьют, – не решается Натуся. А Нюша: «Что ты, мама, я же не маленькая, умею с куклами обращаться». Мама согласилась. И Лизочек: «Шурочке ведь тоже хочется балет посмотреть». А я-то как обрадовалась: город посмотрю и на балете в театре побываю!

Вечером только и разговоров дома о предстоящем балете. «А какая сказка в балете разыгрывается?» – спрашивает Нюша. Посмотрели в программку: «Семеро козлят». Нюша эту сказку знает и обещает Лизе рассказать, чтобы балет ей понятнее был. Уходят в свою спальню, и слышу: «Жила коза с козлятами…» Ушли.

Я размечталась, но не представляю, как это козлят, волка в танце можно изобразить. Заснула в ожидании пробуждения…

Ах, как долго тянулось утро следующего дня! Пока-то все встали, пока мама всех накормила, нарядила. А у меня-то нет нарядного платья. Ну ничего, и это сойдет. Вот тебе и «модница-нарядница»!

Входит папа: «Ну что, собрались? Пора ехать».

Меня кое-как привели в приличный вид, новую ленту повязали. Идем… Я все гляжу. Как вышли, сразу поняла: да, наш дом стоит почти в лесу. Прелесть! Перед домом поляна просторная, у дома еще пустые, но готовые принять посадку цветов клумбы. Как хорошо! Весна уже чувствуется в воздухе. Садимся в просторную машину, за рулем папа. Едем. Догадалась Нюша, держит меня на руках так, что я в окно смотрю.

До города быстро долетели. Въезжаем в Гетеборг. Улицы, несмотря на непогоду, чистые, сухие, – как это? Потом узнала, что под тротуаром устроено вроде отопления и снег сразу тает, льда нет нигде. Много бульваров, садов. И воды тоже много. Каналы, правда, не такие широкие, как в Ленинграде, но тоже морем пахнет. Гетеборг – большой и важный порт. Я заметила много высоких подъемных кранов и мельком даже увидела большущий белый корабль.

Подъехали к театру (красивое здание). Народ толпится, все детвора. На меня поглядывают. Некоторые девочки тоже с куклами, я здороваюсь. Шум, толкотня, но это, как во всех театрах.

Вошли в зрительный зал, расселись близко от сцены. Занавес еще опущен.

Но вот заиграла музыка, занавес поднялся. Вижу лес. Красиво. Зверюшки кружатся, скачут, но их представляют дети – все похожи кто на белочку, кто на зайчишку, а вон и ежик – все танцуют, веселятся. А в глубине сцены домик – там кто-то живет? Вот открылась дверь и выходит коза с корзинкой, а за нею высыпают козлята, конечно, тоже мальчики и девочки. По-козлиному подпрыгивают, некоторые так танцуют, будто бодаются друг с другом. Все это смешно и красиво. Мать-коза старается их угомонить. Наконец, все собрались вокруг мамы, и она им что-то говорит (жестами, конечно), пальчиком грозит и уходит. Опускается занавес. Конец первой части. Зал опять зашумел, все куда-то пошли. Наши здороваются с двумя девочками, которые пришли познакомиться со мной. Это дети веселой знакомой тети. Им Нюша дает меня подержать, когда сели.

Раздался звонок, сейчас начнется второе действие. А я волнуюсь, как балет кончится: боюсь, как бы дети не испугались, когда волк ворвется в дом и схватит козлят, как это в русской сказке было. Да как это все танцами изобразить? А придумали артисты очень хорошо. Волк связал всех козлят лентой и повел их из дома за собой под грустную, но красивую музыку. Козлята, опустив покорно головки, семенят на цыпочках так трогательно и мило, что мне не показалось страшно. И все же одна маленькая девочка (помладше Лизы) испугалась за козлят и закричала на весь зал: «Ой! Позовите скорей их маму!» Раздался в зрительном зале смех. Засмеялись сначала взрослые, а за ними и дети. Вот как артисты сумели танцами изобразить пугающую сцену. Хорошо, что Нюша вчера рассказала Лизе конец сказки и та знала, что все козлята останутся целы, а то и Лизочек напугалась бы, как тогда гнома, – помните?

Раскрасневшиеся от волнения и удовольствия наши дети возвращались домой, сидя в машине молча. Все мы были очарованы прелестным зрелищем. В окно смотреть мне уже не хотелось. Я вспоминала каждую сцену.

На следующий день захотелось мне, конечно, поделиться впечатлениями с кем-нибудь из кукольной компании. Среди кукол мне нравились особенно две – Линда и Молли. Они часто просили меня рассказать из прошлой моей жизни. И теперь, когда девочки принесли корзину, я с удовольствием обнаружила своих избранниц среди игрушек. «Привет! – сразу радостно обратились они ко мне. – Где это ты вчера была? Мы испугались, вдруг ты совсем от нас уехала». Только начала я свой рассказ, как Лиза и Нюша стали перетряхивать всю корзину. Все что-то ищут. «Мама, ты не видала нашу Дюймовочку? Мы хотим поселить ее в новый дом», – обратились они к матери. «Нет, не видела, она маленькая, закатилась куда-нибудь», – отвечает мама. Огорчились дети. Но подобрали зайчика, маленького мишку, лягушечку заводную: «Эти звери тоже маленькие, в дом поместятся. Пусть будет дом-теремок для зверей». Взяли зверят, убежали.

Ладно, думаю, вот теперь расскажу подругам про театр, благо их не убрали. И только начала рассказывать и объяснять, что животных изображали девочки и мальчики танцами и что маленькая девочка испугалась, как в комнату вошла мама-Натуся, быстро сложила все игрушки в корзину и унесла. Вот и прервался мой рассказ. Куклам пришлось продолжать свою «корзинную» жизнь, а мне мою «каминную». Вот так урывками общалась я с подругами. А как хотелось мне иметь постоянную подругу, неразлучную! И, представьте, случай помог.

Настал день уборки. Пришла мама-Натуся и включила какую-то машину, неприятно жужжавшую. Я впервые вижу такую. Присмотрелась и поняла, что машина полезная – пыль убирает (потом узнала: пылесос называется). Конечно, лучше, чем, как няня, мокрой тряпкой (а паркет-то нельзя) или веничком. Сижу и наблюдаю. Ловко всовывает трубку под шкаф, под диван… И вдруг слышу тоненький, жалобный наш кукольный голосок: «Ой, помогите! Спасите!» Кто же это кричит, думаю… А мама продолжает работать пылесосом. Но вот она остановилась, выключила машину и смотрит на конец трубки. А там что-то застряло. Посмотрела внимательно и: «Батюшки! Да это Дюймовочка!» – кричит. А детей дома нет утром. Я поняла, что труба всосала легкое, широкое платье, а само тело куколки застряло. Осмотрела мама Дюймовочку: «Ай-ай! Повредила немного куколку! Ну, пока починят, пусть посидит у Шурочки на коленях». Бедняжка обрадовалась, что ко мне в руки попала. А я ее утешаю: «Не плачь. Успокойся. Уснешь, и все забудешь». А сама думаю: «Шутка ли, вихрем воздуха, как бурей, чуть в трубу не затянуло. Вот и пропала бы!» Постепенно Дюймовочка стала засыпать, но, когда проснулась, опять заплакала. «Ты что?» – спрашиваю. «Я плохо вижу», – пожаловалась она. Посмотрела я – и ахнула: у нее глаза одного нет. Правильно мама-Натуся сказала, что повредил ее пылесос. Надо вам сказать, что глазки у нее сделаны не так, как у нас, кукол. Личико у нее очень маленькое, так что можно было пришить только две мелких бусинки вместо глаз. Оставшийся был очень красивый и блестел, как настоящий глазок. Но теперь только один! Вот беда! Я не сказала ей, что беда, а стала успокаивать: «Ну и что? Ты же одним глазом видишь, а знаешь, сколько есть людей слепых, которые совсем ничего не видят. И ничего, взрослые слепые даже работают, шить игрушку научаются. И читать могут по особым книгам, и писать могут палочками. Вот у них беда, а ты видишь одним глазком». А она мне вдруг: «А может быть, меня люди починят, как тебя починили, когда ты разбилась?» – «Да, да», – подхватила я (вот чем надо было ее утешать): Конечно, починят. У вас в Швеции все могут починить. Найдется ведь такая бусинка, как твой здоровый глазок. Вот это ее успокоило вернее, чем мой рассказ про слепых.

Пришли девочки, обрадовались, что Дюймовочка нашлась, но когда Лиза увидела, что глаза у нее нет, огорчилась: «Она некрасивая, я играть с ней не буду». – «Ой, – думаю, – зачем она это говорит, опять Дюймовочка расстроится». Но, к счастью, она уснула, не слышала. «Пусть она сидит у Шурочки на руках, им обеим веселее будет», – решила Нюша. Ну как угадала! Мы с Дюймовочкой очень обрадовались. Вот мы и не расстанемся.

Так у меня появилась постоянная подруга, о чем я мечтала. Не было счастья, так несчастье помогло. Есть такая пословица.

Починить Дюймовочку взялась Малинда, добрая душа и мастерица на все руки. Только бы бусинку найти подходящую. А дело с бусинками затянулось – одни слишком крупные, другие по цвету не подходят. «Меня без глаза никто любить не будет, – огорчается Дюймовочка. – Как же я буду в новом доме жить со зверями? Да я боюсь их, задразнят, особенно лягушка. Она и в болоте меня обижала». – «Что ты всего боишься? заметила я. Есть и добрые животные. Вот наш Рыжик, ты его ведь не боишься, а он большой, сильный». – «Я его хвоста боюсь. Как смахнет он меня на пол! И зачем ему хвост такой мохнатый? Не понимаю». Я стала думать, и сама не понимаю – ведь хвост коту совсем не нужен. «Да, – продолжаю я рассуждать вслух, – вот белке хвост нужен: мордочку закрывает хвостом, когда зимой спит в дупле. Собаке тоже хвост нужен, чтобы вилять, когда просит. Видела я, как дяди Лешина лошадь хвостом мух кусачих отгоняла. Значит и лошади хвост служит. А кошке зачем?» Но когда посмотрела внимательно на Рыжика, поняла – для красоты. «Да, да, для красоты. Вот для чего!» – сказала я. Дюймовочка согласилась. А Рыжик будто понял, что мы любуемся его хвостом, поднял, распушил его и стал важно прохаживаться мимо камина взад-вперед. Вот, мол, какой я красавец! И все из-за хвоста!

А потом Дюймовочка удивила меня вопросом: «А красивее мы были бы, если бы нас с хвостом сделали?» И сразу расхохоталась, а за ней и я – мы представили себе нас, кукол, хвостатыми. «Вот уж кому-кому, а нам хвост совсем не нужен», – продолжала смеяться я. А потом серьезно: «Нас ведь сделали так, как сотворены люди – без хвостов». Помолчали. «А для красоты людям что сотворено?» – пристала ко мне Дюймовочка. Я глубоко задумалась: что украшает человека? Стала я рассуждать: куклу украшает румянец на лице, глазки блестящие, платье красивое, прическа, а человеку этого мало. Нужно еще что-то. А что? Эх, Мяки нет – он бы сказал. «Не знаю, но только внешней красоты, как куклам, им мало», – ответила я. «Давай спросим Чему, – он много чего знает», – предложила Дюймовочка. «А кто это Чема?» – «А помнишь, такой странный, длинноногий, длиннорукий, что тебе, когда ты приехала, про города рассказывал? Он все по телевизору смотрит, все запоминает. Умный. Что ни спросишь – все знает». – «А я давно его не видела, где он?» – спрашиваю. «Он на перекладине висит, на которой папа по утрам упражнения делает». – «Как висит?» – недоумеваю. «Да он запачкался, его вымыли и повесили сушиться», ответила Дюймовочка. «Да вон, Нюша с ним бежит, смотри! Высох, значит». И я его увидела.

Вбежала, весело подпрыгивая, Нюша. А у нее за спиной, обхватив ее шею длиннющими руками, болтался Чема. Его ноги смешно разлетались, когда Нюша кружилась, а иногда почему-то при прыжках прилеплялись к Нюшиному свитеру. Нюша с трудом отрывала его ноги от себя и вновь кружилась с ним. Это было смешно и весело. Оказывается, у Чемы на руках и ногах были липучки, о которых я раньше и не слыхала, и я поняла, что висеть он мог очень просто, если слепить руки над перекладиной, а если ноги – то он мог висеть и вниз головой. Назвать его обезьянкой нельзя – у него не было хвоста, и лицо было вполне человеческое, и даже с приятной улыбкой, но черные волосы и борода были лохматыми.

Нюша сбросила его на диванчик и куда-то убежала.

«Привет, барышни, – обратился он к нам. – Как ваша каминная жизнь? О чем речь ведете? Не скучает ли наша столичная гостья?» – с усмешкой спросил он. «Не смущайся, – шепчет мне Дюймовочка. Он всегда так насмешливо говорит». Я нисколько не смутилась, так как привыкла к такому тону Мяки. «А вот обсуждаем мы вопрос, – сказала я смело, – что надо человеку для красоты?» – «Хм, это вопрос серьезный, надо подумать. Когда будут уносить корзинку с игрушками, скажу». Он, кривляясь, приложил руку ко лбу (отчего она приклеилась) и задумался. А мы стали болтать о разных вещах и забыли наш трудный вопрос. Вот уже пришла Малинда убирать игрушки в корзину, вот уже берет Чему… «Ум нужен человеку, ум для красоты, ум!» Корзина с игрушками исчезла.

«Ум? – удивилась Дюймовочка. – Но ведь его не видно!.. Как же он может украшать?» – «А вот ты же увидела, что Чема умный», – возразила я. «Есть вещи невидимые глазом, но заметные». – «А еще какие есть вещи невидимые, но заметные?» – привязалась Дюймовочка. Подумав, я сказала: «Ну, например, дружелюбие. Дружба связывает людей ниточкой невидимой, но иногда более прочной, чем любая веревка». – «Невидимая ниточка, а прочная?» – протянула Дюймовочка и задумалась. А я твердо решила про себя, что эта ниточка, пожалуй, людям не меньше нужна для красоты, чем ум. Благодаря дружбе, люди становятся счастливыми, веселыми, улыбающимися, а что больше красит человека, чем улыбка? Да и нас с Дюймовочкой дружелюбная ниточка связала и украсила даже нашу кукольную жизнь…

А вот, что Рыжик не только хвостом красив, но и умом, да, пожалуй, и добротой, мы убедились на следующий день вечером. Послушайте!

Мы уже засыпать собрались, вдруг слышим, что-то шумно по полу катается. Смотрим, это Рыжик играет с какой-то кругленькой коробочкой. Катает ее, лапкой туда-сюда толкнет и бежит за ней. Так ловко и смешно! Мы залюбовались. А в коробочке что-то перекатывается и, как колокольчик, звенит. Я вспомнила, что эта коробочка на маленьком столике стояла, за которым Малинда любит вышивкой заниматься. Ой, думаю, попадет Рыжику, что стащил коробочку. На шум Малинда входит: «Рыжик, ты что? Разве можно со стола вещи таскать?» Отняла коробочку, а когда открыла и пальчиком поворошила в ней, то радостно воскликнула: «А-а, вот и бусинка, что Дюймовочке пригодится!» Приложила к здоровому глазку Дюймовочки и побежала радостно к детям: «Нашлась бусинка для глаза!» Тотчас принялась за работу. Скоро глазок на месте. Прибежали уж в ночных рубашках девочки: «Ура! Дюймовочка выздоровела!» Тут и рассказала Малинда, кто помог спасти Дюймовочку. Дети стали Рыжика ласкать, тискать и в награду повязали ему на шейку красный бант. Не знаю, был ли он доволен, что-то быстро убежал.

Нюша предложила: «Надо отпраздновать выздоровление Дюймовочки. Мама, можно мы с Лизочком сами сделаем торт, самый простой? Я запомнила, как крем делают, а коржи готовые у нас есть. Позволь!» Когда Нюша что-нибудь захочет, она всегда у мамы выскулит. Выпросила и разрешение на торт. Девочки надели фартучки и убежали на кухню.

Ну, а у нас с куклами свое празднование. Печь пирогов мы не умеем, да и не нужны они нам, и по-девчоночьи кружиться тоже не научились, мы можем только перебрасываться не мячиками, как дети, а словами. И Чема предложил игру, которая называется «Канитель из чепухи коллективные стихи».

Кто-нибудь начинает плести чепуху, предложив одну фразу, другой подхватит ее в рифму и предлагает свою фразу, продолжая мысль предшественника. Следующий придумывает что-то свое в рифму, и так далее… Должно получиться коллективное стихотворение. Кто начнет? Неожиданно вызвалась я: «Начинаю!

Дюймовочка подхватила: «У него на шейке бант» – и предложила:

Чема:

Дюймовочка:

Я подхватила:

Чема:

«Ура!!» – закричали все. Нам было весело.

«Это ужасная ерунда», – сказал Чема. – «Разрешите мне прочесть басню, которую я посвятил Дюймовочке». – «Читай, читай!» – закричали все. Без кривляния Чема обойтись, конечно, не мог: поднял театрально свою лохматую голову и протяжно начал:

«Молодец! Очень хорошо сочинил!» – сказали все. «А мне жаль козочек, – откровенно заявила Дюймовочка. – Я бы тоже испугалась паука, чуть поменьше кулака». – «А, может, кулак-то – твой, а паук нормальный», – заметила я. «А что такое басня?» – спросила Линда. Тут уж я вспомнила уроки тети Насти, с которой (при Кате) дети учили басни Крылова. Помните? И объяснила: «Это стихотворение, в котором животные изображают людей и осмеивают их недостатки и плохие поступки». – «А я не поняла, какие недостатки осмеивает Чемина басня?» – сказала Молли. Не поняла, так слушай, – отвечал Чема. – В конце басни для таких непонятливых автор – это я (задрал он нос) объясняет смысл ее. Это называется «мораль» или просто «вывод». В моей басне их два. Вот слушай:

первый вывод:

второй вывод:

Ну конечно, даже в день Дюймовочкиного праздника Чема не мог обойтись без насмешки над ее пугливостью! Но она не обиделась, мы привыкли к его насмешкам. Особенно я. Надо мной, над моей неграмотностью он смеялся справедливо. От одной его насмешки мне до сих пор стыдно. Вот послушайте, как он меня поймал на плохом знании Петербурга. «Скажи, – вдруг обратился он ко мне: – Ты видела коней на Фонтанке? Красивые, правда?» – «Каких коней? – удивилась я. Я видела фонтаны в Петергофе, в Павловске небольшой, на Невском у Казанского собора. Никаких коней там нет». Он расхохотался: «Фонтанка – это река, а скульптурные кони стоят на мосту через Фонтанку. Надо бы знать барышне, прожившей в Петербурге столько лет!» Вот сколько он знал о городе, живя в другой стране. И я решила: «Все! Теперь буду смотреть все поучительные передачи. А то смотрим все пустяковые мультики».

Но скоро вы увидите, какой еще фокус придумали люди с телевизором. Чудо! Да вы уж знаете.

Но весна, а за ней лето манили детей из дома. К счастью, нас с Дюймовочкой они часто брали с собой.

Как прекрасно было на поляне возле дома! Сюда выносили легкие стулья и стол, и в жаркие дни высыпала вся семья, чтобы полакомиться сладким послеобеденным пирогом, изготовленным Малиндой, или спелой уже земляникой со сливками. Меня обычно сажали на качели с Дюймовочкой, и мы принимали участие в общем пиршестве. Пение птиц доносилось из леса, благоухали возле дома ухоженные мамой цветы. Вон Нюша рассаживает маленьких кукол на балконе нового игрушечного домика, который теперь постоянно стоит под кустом сирени, как таинственный замок, утопая в цветах. В том домике своя жизнь, свое чаепитие из малюсеньких чашек-скорлупок от орешков. На столе настоящий крошечный самовар подарок Бабы. А я покачиваюсь тихо на качелях, и подо мной на перекладине висит и болтает ногами Чема. Наверное, сочиняет стихи, ухмыляясь себе в бороду. А дружелюбной ниточки с ним не завязывается. Умный он, а добродушия, как у Мяки, нет. Буду наблюдать за игрой девочек.

Но время идет, как Мяка говорил. К концу лето клонится. И решили мои старшие хозяева ехать путешествовать. Тут уж я загрустила: меня не возьмут, не увижу никакого путешествия. А Чема говорит: «Отлично, получу редкие сведения о другой стране. Например, об Италии или Греции». «Уж так они и будут тебе рассказывать», – съехидничала я. А он на это вдруг: «Да я и сам без рассказов все увижу». – «Как это увидишь? Разве что во сне на колесе, как Мяка, туда за ними съездишь», – не переставала я сердиться, сама не знаю на что, просто из-за плохого настроения. «А вот и нет. Без всякого колеса. Ты же, как известно, ничего не знаешь о современной технике. Папа снимет все на видеокассету и покажет друзьям по телевизору, да и сами они захотят вспомнить свою поездку. И мы увидим». – «Как? И там все будут двигаться, и мы увидим, как они там жили?» – удивлялась я. «Да, конечно. Не забудь, что живешь не в 19 веке, а в 21-м». Тут уж я совсем онемела от удивления, замолчала и решила набраться терпения и ждать возвращения семьи из путешествия.

И дождалась! Приехали веселые, загорелые. Сразу ко мне Лизочек подбежала: «Здравствуй, Шурочка! Соскучилась без нас?» Обняла, теперь уже сама достает меня с камина, подросла за месяц, а, может, и больше прошло…

Теперь жду, когда будут смотреть свой фильм про путешествие.

Прошло два дня, вдруг слышу, мама-Натуся по телефону: «Марина, вот и мы. Приходите сегодня. Будем вместе смотреть фильм про нашу поездку. Что? Мы очень довольны. Дети здоровы, устали, но в самолете выспались, ничего… А вы-то как? Все расскажем… Ждем».

Вот я и дождалась. Пришли гости. Долго чай распивали с разговорами в другой комнате. Наконец, папа несет какую-то пластинку, что-то там колдует с телевизором. И видим на экране большую комнату, какие-то люди, все с чемоданами, рюкзаками, и есть среди них совсем черные лица… Поняла: это негры (как Нюшина кукла Том). А где же наши? А-а! Вот идут… А вдали вижу громадный самолет, уже приземлился. На нем наши и прилетели, наверное. Вот идут уже по улочке, а там деревья совсем на наши не похожие: ствол высокий, как у нашей сосенки, но ровный, сучьев нет, а на самой верхушке листья веером расходятся, длинные, гибкие, и на ветру красиво развеваются. Чема говорит пальмы. Потом смотрим: уж утро, идут купаться в море. И с собой какие-то не то подушки, не то круги несут. И зачем? – думаю, а потом поняла. Пришли на море.

Девочки! Море совсем на Неву не похоже. Там воды столько, что даже не видно, что там за этим морем, наверное, земли уже нет. И на нем все парусные лодочки двигаются, как чайки белые. Вода голубая-голубая. Это только издали так, а когда Нюша зачерпнула ведрышком – совсем обыкновенная, прозрачная, но пить нельзя: Чема говорит – соленая. А рыбам нравится. Вот наши разделись и в одних трусах купаться идут (с мамой, конечно). А папа круги надувные несет. Нюша взяла смешную надутую лягушку и смело в воду с ней в обнимку. Я испугалась: ну, думаю, потонет. А оказывается, эта лягушка и сама не тонет и Нюшу держит так, что только головенка и руки на поверхности… ногами в воде болтает и даже немножко плыть может. «Смотри, смотри, – кричит Дюймовочка, – Лизочек-то тоже на каком-то надутом крокодиле сидит и тоже пытается плыть, смеется… и брызги во все стороны! Вот здесь море у берега ласковое, не то что там, где корабль нашего капитана (помните?) чуть не утонул. А может и это море в плохую погоду, да подальше от берега сердитым бывает? Кто знает?»

А смотрите, папа достает сачок и дает его Нюше. Та почерпнула воды у берега, где большие камни, и вытащила краба, похожего на паука. Вынуть его уже боится: у него клешни раскрыты, как у рака. Ущипнет – больно. Папа вытащил из сачка, пустил его на камешки, а краб смешно ковыляет на своих восьми ногах, все пятится. Посмотрели на него дети, палочкой потрогали и пустили опять в море – пусть живет. Правильно!

Потом маяк показали. Это башня высокая на мысу, что в море немного выдвинулся. А вверху на башне – громадный фонарь. Слышим, Нюша спрашивает: «А зачем такая башня тут?» Папа объясняет: «Он кораблям нужен. В плохую погоду ночью, когда темно, и в бурю, он светит и показывает путь заблудившимся кораблям. Капитан увидит маяк и поймет, где берег, куда ему в гавань надо».

Вот это было последнее интересное, а потом все башни, цветы, крепости всякие, нам, куклам, не понять… Так мы, глядя фильм, на море побывали. Чема был прав.

Но потом меня заинтересовал и заставил уши насторожить один разговор между взрослыми. Подруга Натуси спрашивает: «А на будущий год вы опять на юг поедете, раз так понравилось?» А Натуся отвечает: «Нет, у нас другая задумка: хотим съездить с детьми в Петербург. Люблю там бывать у мамы, и детям полезно пожить в России, поговорить по-русски, и им Петербург покажу – мою родину, пусть знают».

Запал у меня в памяти этот разговор. А вдруг, думаю, меня возьмут? Нет, едва ли… А все же? Помечтать ведь можно. Посмотрим, мои многие мечты осуществлялись. А тут ждать целый год!

И представьте себе, зима быстро проскочила. Может быть потому, что однообразная моя жизнь «каминная» да темень зимняя заставляла нас с Дюймовочкой много спать, тем более что Нюша больше была занята уроками, а Лизочек дольше в садике бывала. По воскресеньям иногда даже обе уходили в дом к одной знакомой, которая собирала русских детей и проводила с ними время играми и чтением на русском языке. А я подумала, лучше бы приходила, как при Наташе (помните?), какая-нибудь русская Мдзель-Анн, быстро бы научила девочек по-русски разговаривать, и на целый бы день. Вот и я бы вспомнила русский, а то все слышим чужой язык… Эх, в Петербург бы попасть!..

Но эта зима показалась особенно короткой еще потому, что мы затевали много игр интересных между собой, куклами. Для вас, дети, слово «игра» связано с беготней, возней, прыганьем – я часто вижу возню в доме, а летом на поляне. А у нас, кукол, игры тихие, неподвижные, умственные, как и раньше (помните?) при Кате. Игры возникали у нас неожиданно, и теперь вот сидим мы с Дюймовочкой и наблюдаем, как всегда, что люди делают. А тут мама-Натуся входит, взволнованная, и говорит Малинде: «Не знаю, что делать. Завелась у нас моль. Открываю шкаф, где шерстяные вещи лежат, вынимаю шарфик теплый, а он весь в дырках. Я сыпала сильное средство против моли – не помогает». Тут пошел разговор между ними быстрый, не проследила. Ушли, обсуждая этот вопрос и сердясь на моль. А Дюймовочка спрашивает: «Что такое моль?» – «Как, ты не знаешь? – говорю. – Это противная букашка, которая ест шерсть». – «Ой, она нападет на нашего Рыжика и съест его красивую шерстку!» – испугалась Дюймовочка. – «Нет, – засмеялась я. – Моль только шерстяные вещи ест. Смотри, да вон она летает, вылетела из шкафа. Эх, Малинды нет, она бы ее убила». – «Такая маленькая, а ест шарфы!» – удивилась Дюймовочка. Корзину с игрушками еще не убрали, и Чема слышал наш разговор: «Да не она ест, а ее личинка – такой червячок, тоже маленький, а дырки выедает и маленькие и большие». – «Все-то он знает», – подумала я. «Слышал я такую частушку (песенку), – продолжал Чема:

Выдумал, конечно. «Про букашек надо бы больше знать, – как всегда, наставительно сказал Чема. – Вот я знаю такую загадку, угадать просто, подсказана рифма:

Все закричали: «Светлячок!» – «Правильно, а вот еще такая загадка:

«Паук!» – был дружный ответ. «Да это такая чепуха, что вы сами можете сочинять загадки с подсказкой про букашек. Попробуйте!»

Наступило молчание. Все думают: задача нелегкая. Наконец, первой отозвалась маленькая Молли: «Кто назойливый, как муха?» Все ищут разгадку в рифму и не могут придумать. «А сама-то ты знаешь ответ в рифму?» – спросил Чема. Молли смутилась, молчит. «А я знаю – из стихотворения «Муха-цокотуха, позолоченное брюхо»». Все рассмеялись. «А я продолжу, – заявила я:

«Комара! Правильно!» – дружно ответили все.

Наступило то, что в моей памяти залегло еще с той весны. Помните? Разговор о поездке в Петербург. Слышу: «Мне кажется, что мама правильно делает, что ищет дачу в Комарове. Это близко от Питера, и дети могут в море поплескаться, если погода будет хорошая», – говорит мама-Натуся мужу. Сердце у меня занялось от волнения: в мой Петербург поедут! Если даже не возьмут, снимать будут на кинопленку, как ту поездку на юг, и все увижу: Неву, может быть Павловск, Смольный… Размечталась. Дюймовочке не говорю, не поймет она, ей все равно, болото свое вспоминает.

Прошло еще несколько времени. И вдруг вбегает веселая мама-Натуся с письмом в руках: «Девочки, Баба-Настя сняла дачу в Комарове под Петербургом. А вы там и с прабабушкой познакомитесь. Она тоже с нами будет на даче жить». Обрадовались дети, хоть и не знают, кто такая прабабушка. Не знаю и я. Надо спросить у Чемы, хоть и не хочется; опять засмеет, что не знаю. Принесли корзинку, высыпали, и я сходу: «Чема, а кто это – прабабушка?» Чема на сей раз не рассмеялся и ответил без ехидства: «Это мама или тетя бабушки». Я задумалась: значит, это или Шура, или Катя. Кто-то, значит, жив, хоть и очень старенький. Посмотрю, если снимут в кино.

И пошла в доме предотъездная суета. Маме-Натусе, конечно, дел много: все собрать, приготовить в путь. «Мама, – слышу вдруг, – можно Шурочку взять, ей ведь интересно в Петербурге побывать?» – спрашивает Нюша. Я насторожилась, сейчас все решится… «Ну что ты? Как упаковать, не дай Бог, разобьется… Нет, нет! Берите легкие игрушки». Все, ушла. Огорчилась я, хоть и подготовила себя к такому решению.

Прошло еще два дня. Я уже привыкла к своей участи, только бы киноаппарат взяли да Дюймовочку не увезли, скучно будет без нее.

Прошло еще два дня. Завтра отъезд наших. Последние сборы. Вдруг слышу, по телефону мама-Натуся говорит с бабой-Настей: «Самолет прибывает в час. Ждите нас около трех. Что? Прабабушка Катя просит привезти Шурочку? А все вещи уже упакованы… Уж не знаю… Ну ладно, привезем». «Малинда! – кричит Натуся, Баба Катя просит привезти Шурочку, показать, как ее починили. Придется выполнить ее просьбу. Ты ее на руках будешь держать, хорошо?»

Можете себе представить, как я обрадовалась! И эта мечта моя осуществляется. И еще радость: Натуся сказала «баба Катя», значит моя прежняя (вторая) мама-Катя жива, и я ее увижу. Ура!

О путешествии в самолете впечатлений никаких. Лежу завернутая, укутанная до духоты в какой-то сумке… И что уж они за меня так боятся? А помните, как Катя, кое-как привязав меня себе на спину, едет на шатком «велике» с Лешей, а потом, как собачонка, лезет со мной под забор?! И ничего… Не боялась за меня. А теперь, чуть не в вате, как принцесса какая! Смешно…

Вы думаете, распаковали, когда в петербургскую квартиру к Насте привезли? – Ничего подобного! «Не распаковывайте Шурочку, пока не приедем в Комарово», приказ мамы-Натуси. Всё… Чуть слышу радостные приветствия, поцелуи. Вот и все впечатления от «стольного града-Петрограда». Досадно! А я-то размечталась: Смольный, Павловск, Невский… Услышала только, что прабаба Катя уже на даче и ждет всех там. Наверное, в каком-то захолустье…

Вечером одумалась стыдно ворчать, сама мечтала, только бы взяли. И утром, действительно, едем на такси в Комарово. По дороге Малинда, даже не спросясь мамы, распаковала меня – видно, захотела меня представить прабабе во всей красе. А платьишко-то надели на меня скромное, но зато сшитое бабой Лилей, помните? Чтобы прабаба вспомнила все. Правильно.

Приехали… Входим в дом. Я поражена: ожидала увидеть по-русски бедный деревенский домик, а тут – прекрасно отстроенный, много комнат, ванная, вон просторная веранда вся в цветах. Обстановка, как в городе, уютно, красиво, напоминает шведский загородный дом. И камин! Изменилось, видимо, многое со времени коммунальных квартир. Вот что значит название старое – Петербург!

А вот и старушечка сидит, ласково наших детей встречает – сама прабабушка Катя. Видела в последний раз ее еще молодой перед отъездом в Ораниенбаум. Сколько лет прошло! А теперь – совсем старенькая! Увидев меня, разахалась, слезы на глазах, ну и я прослезилась. Всё вспомнили… Вот какая встреча!

Представьте себе! Меня посадили на камин. Вот судьба моя «каминная». И хорошо, потому что это – столовая, передо мной большой раздвинутый стол – семья-то большая будет собираться, и я понаблюдаю всех, послушаю их разговоры, ближе пригляжусь к Бабе-Кате, как будут ее называть наши девочки. Слышу, она с ними шутит, может, играть с ними будет в старинные игры, в Швеции-то они таких старых не знают.

Наблюдать игры детей с бабой Катей я могла, к сожалению, только в дождливые дни, когда меня не выносили в сад. Там – беготня, игра в мяч, в прятки, в палочку-выручалочку и в другие подвижные игры. Все это отдаленно я слышала по смеху, крикам радости или по плаксивым ссорам, доносящимся из сада. А вот за столом дети собирались для игр с бабой Катей. Ей хотелось заставить Нюшу и Лизу говорить по-русски, побольше им русских слов подбросить. К счастью, была у нее и помощница – девочка с соседней дачи, с которой подружились наши девочки, однолетка Нюши – Галя. Вот берет баба Катя маленький мяч, катит его по столу то к одному, то к другому игроку и говорит: «Назови мне какой-нибудь цветок». Поймав мяч, Галя тотчас отвечает: «Пион». Вот мяч катится к Нюше, та называет розу. А Лизочек не знает по-русски цветов, но сидит рядом с Галей, и та ей на ухо подсказывает. «Незабудка!» – кричит Лиза радостно. Потом баба просит назвать имя девочек. Тут уж и Лиза много знает шведских, без подсказки. И пошла игра быстро: то назвать дерево, то одежду, то посуду, то краску. И Галя все подсказывает Лизочку, а та смешно подставляет ушко за правильным ответом. Да, много игр новых (а для меня старых) узнали девочки за месяц пребывания в Комарово.

(Потом баба Катя старинные игры в отдельную книжку собрала – «Игры» называется.)

А месяц быстро прошел, и, слышу, стали взрослые обсуждать вопрос, что перед отъездом в Швецию детям показать в Петербурге. Насторожилась я, хоть и не надеюсь, что всюду меня, как прежде, будут с собой таскать. А всё же взяли меня. И самое интересное и важное для дальнейшей моей судьбы я увидала в Петербурге, куда мы приехали в один из дождливых дней.

Вы, конечно, знаете, дети, что музеи разные бывают. Есть музеи, где картины хранятся и выставляются – например, Эрмитаж, Русский музей. Есть музеи-дворцы, где представлена вся обстановка, как прежде жили цари, или дома-музеи знаменитых людей, как Дом-музей Пушкина. Но такого музея, куда, к счастью, меня привели, я никак себе представить не могла.

Приходим, дом как дом. Стоит в общем ряду с другими жилыми домами на небольшой улочке. Входим. Тут и касса, как полагается, и гардероб небольшой.

Но только вошли в зал – глаза разбегаются от чудесных витрин. Вот перед вами сразу чудеса: стоит дом, скорее вилла, величиной с небольшой шкафчик в два этажа, красивой постройки, весело выкрашен, с балконами на обе стороны… Двери и окна открыты, и вы можете видеть все, что там делается, как комнаты обставлены. Вот гостиная с уютным диваном, ковер под круглым столом, у стены пианино. А кто же сидит в кресле? Прелестная куколка, что-то читает. Книжка малюсенькая! А рядом собачка. Ну все, как настоящее! Да это кукольный дом! Но больше, чем у наших девочек в Швеции. Там пусто, а здесь все обставлено. Во втором этаже спальня, и там все, как положено: бэби в кроватке спит, а рядом мама его укачивает, в халатик одета. В столовой внизу стол накрыт, самовар и чашечки ждут, когда ужинать придут. Всё, всё, как настоящее, но маленькое. В других витринах куклы на маскараде, по-разному одеты. Есть куклы иностранные. Экскурсовод объясняет: «Вот эта кукла – французская, 19 века». Я здороваюсь: «Привет! Ты из какого города?» – «Из Парижа». И говорит: «Оставайся у нас. Здесь весело». Проходим дальше. А там звериные игрушки из разных стран. Да что я рассказываю! Вы же, дети, можете сами все посмотреть. Пойдите туда! Интересно! Есть и современные игрушки – это уже в другом отделе. Но меня интересуют, конечно, мои сверстники старинные. Первый раз после выздоровления, как Чема говорит, «в 21-м веке» их встретила.

Зазевавшись на все эти чудеса, я прослушала длинный разговор между Натусей и каким-то господином, наверное директором музея. Но из последних слов я уловила, что речь шла обо мне. «Ваша куколка, – говорил господин, – интересует нас потому, что известна вся ее история. Остальные куклы не только не сохранили своей истории, но многие из них – вообще неизвестного происхождения». – «Хорошо, – ответила Натуся, – я обсужу ваше предложение со своими старшими родными и дам вам ответ. Вот мой телефон». На этом они распрощались.

Итак, я поняла, что мне предложено остаться в музее. Это меня страшно взволновало. С одной стороны, мне было жаль расставаться с детьми и шведскими друзьями-игрушками, с другой – интересно познакомиться и побыть в обществе с моими сверстниками-куклами и узнать их истории. Уж мне-то они расскажут, наверное, что помнят, да вот беда – людям рассказать не могут!

Как жаль, что мне не с кем поделиться своей тревогой! Дюймовочка, где ты? Милая, что со мной будет? Я вся в слезах. Впервые чувствую свое одиночество!

А решилось все, конечно, без моего пожелания. Может это и хорошо, так как я сама не знала, чего хочу…

Разговор (и даже спор) о моей судьбе происходил без меня. Единственно, что я слышала это фраза Насти, выходившей из соседней комнаты с Натусей: «Ведь все равно девочкам нынче некогда будет играть с ней, да к тому же вечное беспокойство, что ее уронят, разобьют… Они привыкли бесцеремонно обращаться с новыми, небьющимися куклами. Еще вдруг ее в общую корзину бросят. В музее она будет в сохранности, а потом мы ее опять возьмем. Оговори только, что на время». Все это сказано, конечно же, обо мне.

А разговор девочек на ту же тему уже шел в комнате прабабы Кати, и я все слышала. Нюша рассуждала: «Я уверена, что там ее оденут нарядно, ведь она будет, наверное, сидеть с той красавицей в белом платье, возле которой стоял такой франт со шляпой в руке, – помнишь?» – «Да, да, наверное, принц», – добавила мечтательно Лиза…

Какой же вывод можно было сделать из всего услышанного? – Конечно, меня отдадут в музей. Я как-то смирилась: побуду там, как в гостях, и вернусь в родную семью. Девочки, вы знаете? Я обрадовалась даже. Там так прекрасно, как во дворце!

День отъезда наших шведов из Петербурга приближался, судя по нетерпеливым звонкам папы из Гетеборга. Успеют ли меня сдать в музей? Или поручат сделать это Насте?

Нет, успели…

И здесь, дети, кончается четвертая часть моей повести. Потому что свою историю я делю по моим правителям-мамам, а здесь появится моя новая, пятая мама. А какая – вы увидите в пятой части.

Провожали меня с грустинкой, зато встретили в музее с ликованием. Особенно – «экспонаты». Так называются все предметы, выставленные в музее для осмотрения посетителями. И я буду уже не простой куклой-игрушкой, Шурочкой, а экспонатом, за номером тысяча сто, и так далее. Что-то мне это не очень понравилось, но я знаю, что в каждом доме свои правила, потерплю.

И вот, получив свой номер (слава Богу, на лбу не написали), отправили меня переодеваться в мастерскую. Но эта мастерская отличалась от марсельской (где я родилась) и от второй, шведской (где ремонтировалась), некоторым беспорядком. Не было беленьких халатиков на мастерицах, на полу лежали какие-то лоскуты материи… Но встретили меня с шумом, восклицаниями, и сразу все три мастерицы захотели меня одевать и предлагали свои модели: «Я бы её одела в модные джинсы и закрутила волосы наверх», – говорила одна. «Что ты! – возражали остальные: Это же старинная кукла, родилась ещё при царе. Ей нужно длинное платье, обязательно с бантом на спине». – «Это скучно…» Разговор прервала, наверно, их начальница, вошедшая с рисунком моего костюма в руках: «Художница рекомендует вот это». И показала рисунок, который сразу стали громко обсуждать, спорить… «Девочки! – сказала начальница мастерской: – Ну что вы спорите?. Художница знает фасон, который носили на рубеже 19-20-го веков. Успокойтесь и принимайтесь за работу. Вообще поменьше шума», – добавила она строго, поручив меня мастерице постарше. Та, довольная, сразу схватилась за ножницы, чтобы – какой ужас!.. – разрезать мое платье, так аккуратно сшитое… – помните?.. – бабой Лилей! «Нет, нет! – остановила её начальница: – Владелица куклы просила сохранить старое платье, она за ним придёт». – «Такое некрасивое?» – удивились молодые мастерицы. «А вы посмотрите, как это платьице сшито, какие пуговки, как обмётаны петельки! Все это ведь не машинкой, а рукой мастерски выполнено! Смотрите!» Тут все три мастерицы действительно залюбовались работой бабы Лили. Одна даже решила выгладить платье. Ура! Оно сохранилось!

И стала я вновь «модницей-нарядницей». Разодетую в старинный костюм меня посадили в гостиную одной из витрин, где находились ещё две тоже старинных куклы. Мы познакомились, сидя за чашкой чая. Чашечки прелестные! Похожи на те, что стояли на столе Павловского дворца.

А меня больше интересовало, как мои новые подруги играют, знают ли старые игры, умеют ли сочинять стихи, шутить. Вот что мне казалось важным!

Но скоро, дети, мне стало стыдно за мои пустяковые мысли об играх, шутках и стихах. Это случилось, когда мои новые знакомые куколки рассказали истории их испытаний. Боже! Что они пережили! Какой беспечной и счастливой показалась мне моя собственная жизнь! Вот слушайте.

Одна из них, теперь экспонат №… (не помню, какой), а в прежней жизни – маленькая Марго родом из Парижа, счастливо жила в семье каких-то знатных петербуржцев в великолепном доме на набережной Невы. Все были радостны и беспечны. Но вдруг настали тревожные события в Петрограде. «Я слышала, – рассказывала Марго, горестные разговоры о пропаже многих знакомых моих хозяев, исчез куда-то и их сын (офицером служил). Жить в Петрограде стало страшно. И вот в доме, ставшем сразу печальным, поднялась суета – семья уезжает… Но не на курорт, как бывало, на время, а в другую страну, и навсегда… Расстаёмся мы с любимой моей девочкой, обе плачем. Дом разрушен, опустел… И это ещё не всё. В дом врываются какие-то матросы, хватают дорогие вещи, разбивают зеркала, срывают гардины с окон и исчезают… Я сброшена на пол, но уцелела… Смотрю, из няниной комнаты выходит робко маленькая сестрёнка няни, а за ней и сама няня. «Паша, смотри, – говорит девочка, – куколка-то Марго жива. Можно, я её возьму?» – «Бери, теперь всё можно», – отвечает няня. Упаковывает вещи, те, что получше, уцелевшие от погрома, и мы уходим, думаю, тоже навсегда».

Потом Марго рассказала, как страшно было идти по улицам, – там стреляли; как выскочила из-за угла машина с солдатами, которые всё кричали: «Ура! Революция!» Переходя улицу, девочка упала, уронила мешок, где Марго лежала. «Добрались мы до няниной деревни, – продолжала Марго: – Там было спокойнее, но бедно жили, и няня обменяла меня вместе с другими вещами из того богатого дома на хлеб. А в музей попала, – не помню. Повредилась я, когда упала…»

Вот такой страшный рассказ я узнала, дети. А вот что такое революция, – никто из нас, кукол, не знал. Но через несколько дней была в музее экскурсия, и из рассказа экскурсовода мы узнали. Кто-то из ребят спросил: «Что такое революция?» И та объяснила: «Это трудное время для страны, когда убивают правителя (в России это царь) и потом долго-долго ссорятся, убивают друг друга, спорят, кому править страной». И мы поняли, куда исчез сын хозяйки Марго и почему многие уезжали из Петрограда.

Другая моя новая подруга пережила не менее жуткие бедствия, выпавшие на долю нашего города. Вот что рассказала кукла Маша.

«Шла война с немцами, Отечественная, значит позднее, уже при Сталине, когда наш город назывался Ленинградом. Враги – немцы – наступали на город и бросали бомбы с самолётов. Загудела по радио тревога: жителям предлагали спускаться в бомбоубежища. Но была ночь, и многие оставались в своих квартирах. И в наш дом попала бомба. Много тогда народу погибло…» Она замолчала, вспомнив страшное, а потом вдруг сказала: «Странно… люди, такие умные, всё знают и всё могут, а умирают раньше, чем куклы, и вообще вещи…» Все задумались. «Да, – подумала и я, – живое погибает быстрее, чем неживое». – «А семья, в которой ты жила, тоже погибла?» спрашиваю. «Нет, – отвечала Маша: – Дедушка моей девочки был большой учёный, и его с семьёй вывезли из Ленинграда». «Ну, а ты?» – спросила я робко. «Я лежала на диване, он опрокинулся и прикрыл меня, когда свалился вниз. Я уцелела… Потом в нашу не совсем развалившуюся часть дома пришли люди с дворником и стали в мусоре отбирать книги дедушкины и то, что он писал. Унесли в мешках, говорили – в библиотеку. Меня подобрал один из этих (видно, тоже учёный). Я ему, наверно, понравилась, он сказал: «Порадую свою дочь хоть куколкой». Так я попала в семью к новой девочке Саше. Квартира богато обставлена, а семья голодала… Тогда все голодали в Ленинграде и умирали многие от голода. «Блокада» – называлось это время. На день человеку давали хлеба кусочек, как если сложить четыре коробки спичек, – вот и вся еда ему, да немного супа. Потом эта семья тоже уехала. Меня продали или так, даром, сдали в музей».

Вот, дети, какие страшные события были в нашем городе! Людей жалко! А Марго и Машу я полюбила за всё пережитое и старалась всё их отвлечь от этих воспоминаний (тут уж без игр и шуток не обошлось). Но на всю жизнь запомнила я их рассказы.

Здесь меня занимали не только рассказы моих новых подруг. Посетителями музея были ведь в основном дети, и мне так приятно было вглядываться в их весёлые лица, слушать их восторженное любование нами. А экскурсовод соловьём заливалась, рассказывая историю моей долгой жизни. Ведь она все записала, что сообщила про меня Натуся начальнице. А вот про Машу и Марго экскурсанты ничего не узнали от неё. Но вы, дети, от меня узнали их приключения и даже, может быть, расскажете кому-нибудь.

Если бы вы знали, как торжественно был отпразднован юбилей основания нашего музея! (Дата-то не очень круглая – всего 5 лет.) Но слушайте! «Давайте устроим детям праздник! – сказала самая главная начальница своей команде: Представим кукольный карнавал. Пусть куклы изобразят героинь какой-нибудь сказки. Вы, мастерицы, оденьте их так, чтобы дети угадали, какую героиню представит каждая кукла. Поручаю каждой из вас изобрести костюм сказочной героини». – «Прекрасно!» – обрадовались мастерицы.

И вот нарушилась музейная тишина – работа закипела. Да не только в швейной мастерской. Столяр готовил новую витрину, электрики изобретали новое освещение в праздничном зале, а мастерицы с шумом обсуждали своих героинь. После долгих споров роли распределили. Мне достался костюм «Снегурочки», и возле меня должен был стоять «Дед Мороз», которого изображал соответственно одетый мальчик из соседней витрины. В тяжёлом костюме «Деда Мороза» он никак не мог удержаться на своих тонких ногах, и его представили вылезающим из сугроба. Мой костюм удался на славу! Так как я не чувствовала себя устойчиво на ногах, меня облокотили на заснеженный «куст».

Маленькая Марго была «Дюймовочкой», и возле нее сидела «Царевна-Лягушка».

Маша сначала обиделась, что её одели бедной «Золушкой», но, когда перед ней поставили на коленях «Принца» с туфелькой в руке, она успокоилась. Роскошный шёлковый плащ «Принца» и перо на шляпе покорили всех. А вот в соседней витрине лежит с закрытыми глазами (кукле заклеили глаза) «Спящая красавица». Чтобы не мучиться с поисками устойчивого положения для «Принца», его решили изобразить смотрящим на красавицу через распахнутое окно. И наклеенные усики лишь увеличивали радостное выражение его лица… А вот, на коробке, изображающей русскую печь, едет «Ваня-дураня» в русской рубахе и в лаптях. Тут уж всё выражает лихое веселье. Неподалёку выпрыгивает из котла красавец, его близнец, уже преображённый в принца. Да, всего не пересказать. Сколько выдумки проявили все, увлечённые работой, необычной для музея!

«Но всё это неподвижно и мало похоже на карнавал. Надо изобразить танцы и веселье», – решила начальница, и для этого из соседнего зала приглашаются современные куколки, совсем маленькие, но эластичные, которые (при помощи липучки) без труда устанавливаются на полу танцевального зала, прекрасно оборудованного и освещённого. Эти куколки уже парами изображены танцующими. Сейчас ведь заиграет музыка. «Но они не кружатся», – заявляет один из изобретательных сотрудников и тащит старый магнитофон. Пластинки не нужны – мягкое поле диска служит полом, на котором (опять-таки липучками) устанавливаются куколки ещё меньшего размера и действительно они закружатся парами в вальсе, который будет играть другой магнитофон. «Вот уж теперь – настоящий карнавал!» – ликуют мастерицы…

Никогда не было так шумно и весело, как в этот торжественный день. Собралось много детворы, и приглашённые, и по билетам. А наша уборщица, тоже энтузиаст праздника, решила пригласить из соседней гостиницы, где она прирабатывала, иностранцев. «Что ты! Там и детей-то нет», – смеялись над ней. И вот, представьте, какой гость появляется в нашем музее на празднике, и не один.

Перед самым пуском в зал, где мы были представлены и где уже раздавались звуки вальса, под который вот-вот закружатся маленькие танцовщицы, вызывают управляющего помещением музея: «Какой-то господин, видимо иностранец, – говорит уборщица, – просит открыть створки входной двери, он привёз в коляске свою больную дочь, коляска не проходит в обычно раскрытую дверь». Любопытство наше разгорелось. Прошло некоторое время, и в зал бесшумно вкатывается большая, но легкая коляска. Её везет, видимо, отец прелестного существа в коляске, почти укутанного массой падающих на плечи, как смоль, черных, вьющихся волос. Лица ещё не видно, но бледные ручки (всё время в движении) показывают хрупкость девочки лет пяти. Но вот она отбросила с лица волосы, и глянули из-под длинных ресниц тёмно-голубые глазки, смотрящие с лихорадочным любопытством и с грустью. Она заговорила с отцом по-французски. «Что она говорит? Что она сказала?» – пристают ко мне куколки, не привыкшие к французскому. «Придвинь меня поближе, папа, – сказала девочка. – А их можно взять в руки, чтобы лучше рассмотреть?» – «Нет, Мари, – ответил отец. – Это же музей, а не магазин». Голос господина тоже нам показался печальным. «Бедняжка, – сказала Марго. – Девочка, наверное, не может ходить, такая красавица!» Господин обратился к экскурсоводу на ломаном русском языке, но коляска уже отъехала, и мы не слышали. Все собравшиеся в комнате дети оторопели и, не очень церемонясь, рассматривали необычную посетительницу.

Но потом дети, как все дети, быстро свыклись с новой обстановкой и продолжали осматривать нас, экспонаты. Они же в музей пришли! А я не могла отвести глаз от новой гостьи. Грусть её глаз словно околдовала меня.

Но вот закончился осмотр нашей выставки и отзвучали восторженные восклицания гостей. В открытые настежь двери соседней комнаты гостей пригласила так называемая «затейница», которая открыла вторую часть праздника. Там на маленькой сцене сидели тоже маленькие музыканты, и начался их концерт под руководством учительницы. Это были всё дети из ближайшей музыкальной школы. Но новые гости, отец и Мари, не присоединились к ушедшим слушать концерт. Девочка потянулась обратно к нашей витрине. «Папа, купи мне эту куколку, – вдруг попросила она отца (она указывала на меня). – Она мне нравится». Голос звучал капризно, видно, девочка привыкла к выполнению отцом каждой её просьбы. «Это невозможно. Я повторяю, это не магазин, здесь куклы выставлены не для продажи», – сказал отец наставительно. «Нет, папа, ну, попроси, пожалуйста! Такой куклы у меня нет. Мне так хочется! – ещё более настойчиво повторила, почти умоляюще, дочь. Ну, попроси, чтобы продали, попроси!» В голосе звучали слезы.

Я не знаю, кого мне было более жаль: девочку или её папу. Он был смущён, может быть, даже испуган, предчувствуя возбуждение дочери. «Хорошо, успокойся, подожди здесь, я пойду поговорю с начальницей». Когда он вышел, девочка стала спокойней и рассматривала меня своими большими глазами. Отец вернулся в сопровождении начальницы. «Мадам, – обратился к ней господин, моя дочь просит Вас продать нам вот эту куколку, она ей очень понравилась». – «В нашем музее все игрушки хранятся, особенно старинные, и выставлены для осмотра детям, которые не имеют представления, в какие куклы играли их мамы и бабушки, – затараторила начальница. – Эта кукла привезена в Россию в конце 19-го века из Марселя», – начала она излагать мою историю. Её перебил господин, видя, с каким жадным вниманием слушала дочь: «Простите за беспокойство», – сказал он и обратился к Мари: «Вот видишь, я говорил, что это невозможно». Не только мне, но и девочке стало ясно, что весь этот разговор был подготовлен. Мари вдруг отвернулась, нахмурилась и резким голосом сказала: «Пойдём домой, папа, я не хочу слушать концерт». Мне показалось, что отец ещё больше расстроился и, извинившись, поспешил с коляской к выходу.

Мы, куклы, долго обсуждали наш праздник. А выставка с нашим изображением сказочных героев ещё оставалась, да так долго, что мне, например, надоело быть укутанной в душную вату. Как хотелось опять сесть за стол с подругами за чашку чая! Про историю с больной девочкой забыли все. А у меня тревога в сердце при мысли об этой грустной паре не проходила. Это и понятно – меня этот эпизод коснулся больше, чем остальных куколок. Более того, я предчувствовала продолжение, и не ошиблась.

Прошло несколько дней, и пара появилась вновь. Девочка казалась более спокойной. Недолго постояла колясочка у нашей витрины, Мари попросила отца показать ей комнату с современными игрушками, и из той комнаты раздавался её даже весёлый голосок. Я радовалась этому. Коляска вернулась в нашу комнату, и мне показалось, что отец ускорил шаг, проезжая мимо нас. Но девочка остановила его: «Папа, ты посмотри, эта кукла мне кого-то напоминает. Да, да! Знаю, кого. Помнишь, у мамы была фотография, где она сидит с моей сестрёнкой на руках, тогда ещё совсем маленькой. Вот эта куколка (опять она показала на меня) похожа на неё»… Лицо отца омрачилось: «Нет, я не нахожу… Ну, нам пора, мы здесь задержались сегодня», – сказал он и стал разворачивать коляску к двери. «Нет, как же ты не видишь! И глазки, и ротик… Ах, как мне досадно, что её не продают… Ты плохо просил… А знаешь? Если б она у меня жила, я бы выздоровела, я бы принимала все противные лекарства, я бы делала гимнастику…» Глаза её опять погрустнели. Она почти плакала. «Это тебе кажется сейчас, а дома ты опять не будешь слушаться». – Убеждал отец. «Нет, я тебе обещаю, обещаю… Попроси ещё!» Она глядела на папу умоляюще… «Я поговорю завтра, перед отъездом, сегодня уже поздно…» Коляска исчезла в дверях.

Это посещение мне показалось ещё важнее первого. Я ждала их прихода с большим беспокойством.

Но отец пришел один и просил провести его к начальнице. «Значит, я ничего больше не узнаю…» – подумала я. Но слова, сказанные начальницей, когда оба шли через нашу комнату к выходу, заставили меня задуматься. «Вы поймите, я обещала, что по первому же слову я отдам куклу владелице», – говорила она и, подумав, прибавила: «А может быть, вы сами поговорите с ней, рассказав ей… всё. У вас ведь это всё так необычайно и серьезно…» Господин записал указанные телефон и имена. «Спасибо, попробую», – сказал он и распрощался. Лицо начальницы, остановившейся на минуту в нашей комнате, было взволнованно. Какая-то печальная тайна скрывалась за всей этой историей.

А ещё больше меня волновала та уверенность, с которой девочка сказала, что выздоровеет, если я буду с ней. Значит, я могу её спасти! И она вдруг сможет ходить и сможет веселиться с другими детьми! И её папа не будет печальным, и не надо будет её возить в коляске! Что же с ней случилось?!

Прошло несколько дней, и нас решили вернуть в наше прежнее положение, чему я была рада: снимут с меня ватный Снегурочкин костюм, и буду я опять с подругами распивать чай из красивых чашечек. Но теперь моё прежнее беспечное спокойствие нарушилось: мне так не хотелось неподвижно сидеть здесь – у меня зародилась мечта: стать спасительницей Мари, помочь в беде людям. Эта мысль окрепла, когда я узнала тайну несчастья нашей пары и причину заболевания бедной Мари. Вот как это случилось.

Для переодевания я вновь очутилась в мастерской. (Уж в который раз!) Тут, как всегда, разговоров между мастерицами – хоть уши затыкай! Но на сей раз я уши не затыкала, – наоборот, внимательно прислушивалась. «Знаете, начала одна, этот интересный иностранец-то с больной девочкой опять приходил, специально поговорить с Марией Павловной (так начальницу звали), уговаривал её продать одну из наших кукол». – «Ха-ха-ха! – рассмеялась другая, – Будто у нас магазин!» – «Не смейся, – посуровела первая, – тут дело такое… не до смеху. Девочка-то отчего заболела? – Оказывается, её мама и маленькая сестрёнка в автомобильной аварии погибли на её глазах… машины столкнулись… обе насмерть… Тут такое потрясение, что представить себе невозможно… Вот и случилась с девочкой беда – ножки отнялись… Заметили, какой сам господин грустный? Такое пережить, одно несчастье за другим… А он в дочке души не чает. Врачи велели ему все капризы её исполнять. А ей куколка понравилась, пристала к отцу: «Купи, папа, да купи…» – не понимает, что музей»… Тут все примолкли, потрясённые. «Да, тут дело сложное, – заметила третья, постарше. И, подумав, прибавила: – Я бы отдала. Вдруг поможет! Нервное это у неё, а тут настроение – самое главное»… Все молчали…

Вот, дети, что я узнала. Теперь вы поймёте, как после этого я размечталась помочь беде. Ну, пусть не совсем спасу Мари от болезни, но хоть немного облегчу её страдание. И такая досада, что не могу я ничего – беспомощная кукла!

Мы проснулись ночью от страшного шума. Беготня. Отрывочные, впопыхах брошенные слова: «Вызывать директора или только начальницу?» – «Да всех вызывай!»… – «Началось-то на третьем этаже, авось до нас не дойдёт». – «Авось-авось! Да зальёт нас! Поливают, не разбирая!»

И вот уже слышу с улицы завывание машин: И-и-А-а! И-и – А-а! Поняла – пожар! Господи! Бурю пережила, а это – ещё страшней!.. Слышу голос уже начальницы: «Эвакуировать?» – «Нет, на втором этаже огонь остановим, – мужской спокойный голос. – Все витрины сдвиньте на середину комнат, и надо закрыть… непромокаемой плёнкой», – пояснил, видимо, главный начальник пожарных. «Да взять-то где её?» – кто-то в ответ. «Спокойно, я пришлю», – ушел. Пошла работа. Откуда народу набежало незнакомого?! А шум с улицы потока воды о внешнюю стену, в окна… Вот принесли тяжеленное полотнище плотной ткани. Все витрины сдвинуты, мы, куклы, вповалку, мебель опрокинута. Лежим в темноте, укрытые. Через некоторое время слышу – падают тяжёлые капли с потолка на плёнку. Беда! Значит, второй этаж залит. Но вот постепенно струи по окнам и стенам слабее… Спокойнее и голоса: «Огонь миновал, – узнаю голос хозяйственника. – А только что сделанный ремонт – насмарку! Стены, потолок – всё намокло. Это сколько ж денег опять уйдёт – всё заново!» Шаги уставших людей удаляются, видно, в мастерскую, где все собираются всегда для совещаний.

Вот такой переполох все пережили, и неизвестно, что будет с нами, куклами, дальше. Закроют музей уж обязательно. Значит, и мы будем (хорошо если на время!) валяться где-то в складах. Подруги мои, куколки, плачут: «Ну вот, наша дружная жизнь музейная закончена. Прогонят нас отсюда…» – хнычет Маргоша. И ведь не знаю, какими словами её утешить. Сама плачу.

А плакали-то не только мы, куклы.

Когда нас аккуратно разложили по коробкам (к счастью, мы могли переговариваться через низкую перегородку), нас отнесли в уцелевшую от затопления мастерскую. Теперь помещение не узнать: всё заставлено ящиками, коробками… Еле-еле удалось втиснуть стол и стулья для сотрудников. Зато мы могли с трудом, урывками, но всё же слышать разговоры всех там пребывающих и узнать нашу дальнейшую судьбу. Она, увы, оказалась печальной. Музей закрывается. Ремонт будет стоить слишком дорого. Денег на него у музея нет.

Плачут мастерицы, которым надо искать другую работу, грустные ходят другие сотрудники, которые ещё нужны будут, пока хранятся здесь экспонаты в запакованном виде. А потом? Кто знает?!

«А мы, бедные экспонаты, так и будем лежать в коробках где-нибудь на складе, а потом выкинут?» плачет Маргоша. «Уж мы теперь не экспонаты, – замечает учёная обезьянка из соседнего ящика, – нас не экспонируют, то есть не выставляют для показа людям, мы теперь камерники, в тюрьме сидим». – «Ну уж нет! – горячо возражаю я. – Мы ничего дурного не сделали, чтобы нас в тюрьму сажать. Нас просто теперь иначе хранят. Знаете, вот в доме моих хозяев нас укладывали на долгие-долгие годы в сундучок, пока не рождались в семье новые дети, чтобы в нас играть. Так мы переходили от одного поколения людей в другое. И мы не унывали. Поспим-поспим, бывало, проснёмся и начнём друг с другом разговаривать, в разные «умственные» игры играть – так время и пройдет». И тут я им рассказала про наши игры, которые вы, дети, уже знаете. Мои подружки и зверюшки в соседней коробке заинтересовались и немного успокоились. Мы стали довольно вяло играть. Но не забывали прислушиваться к разговорам сотрудников музея. Что же мы узнали? Во-первых – что в газетах появилось сообщение, что в нашем доме был пожар, и что помещение музея пришло в негодность. На ремонт денег нет – он закрывается. «Ну и что? – сказала Маша плаксиво, – от этого сообщения никакого толку нет, денег не прибавится на ремонт». – «Не говори – возразила я, – если б я, например, прочла про это, и если б у меня было много денег, я бы обязательно дала бы музею на ремонт». – «Ха-ха-ха!» – рассмеялись все. «Бы да кабы, да росли бы во рту бобы, был бы не рот, а целый огород», – проворчал соседний медвежонок. Все подхватили эту весёлую поговорку и развеселились. А это мне и надо было.

А всё-таки толк от сообщения в газете был. Вот слушайте!

Прошло некоторое время, и вдруг входит, почти вбегает в комнату начальница и говорит: «Могу вам, друзья, сообщить радостную весть. Мне позвонил сегодня брат того француза, что… помните?.. приходил весной с больной девочкой в коляске. Он сказал, что его брат, месье Поль, узнав от него о постигшем музей несчастье, готов помочь музею необходимой суммой денег. Ему понравился наш музей, и он рад нас выручить. Подумайте, какой добрый человек! Я прямо растерялась, когда это выслушала! Его брат, который мне звонил, живёт в Санкт-Петербурге, говорит, что Поль (по-русски Павел) вполне состоятельный, он уже не впервые помогает музеям в России. Ведь он здесь, в Петербурге, родился… Нет, подумайте, какое счастье!» – «Ура! – закричали все сотрудники. – Как нам повезло!» «Скажите, – спрашивает старшая мастерица, – это не тот француз, что хотел купить нашу куклу № 1125, по имени Шурочка?» – «Да, да, именно тот», – отвечает мастерица. «Ну, тогда надо обязательно ему не продать, а просто отдать куклу. Ведь девочка так просила!» – «Я уж думала, – отвечает Мария Павловна, – но ведь я обещала её вернуть владелице. Как раз вчера, узнав из газет о пожаре, она сказала, что придёт за куклой завтра».

Вот, что я узнала, дети. Вы представляете, как обрадовались все куклы, и как меня-то взволновало услышанное обо мне! Передо мной открылось два пути сразу – и оба радостные: или вернуться в мою родную семью, или ехать в Париж на спасение Мари. И сразу поднялся спор среди моих друзей. «Что тут думать! – заявила Маргоша. – Конечно, поезжай в Париж». На что Маша: «А я бы на твоём месте осталась в родной семье. Больная девочка капризная, непослушная. Неизвестно, как тебе там будет». – «Как может быть плохо в Париже! – вскинулась Марго. – Такой прекрасный и интересный город!» – и стала напевать французскую песенку:

Наконец, мишка из звериного ящика загрохотал: «Чего расшумелись! Будто не знаете, что не она будет решать, куда ей ехать. Мы все – в руках людей: что им вздумается, то с нами и сделают». Все сразу замолчали и опять загрустили.

А я лежала и не знала, чего мне желать, и опять размечталась о Париже, о Мари, которую так жалела!

Настал решающий день. За мной сегодня придёт Настя, и одновременно все ждали звонка от месье Поля из Парижа.

«Если придёт раньше владелица за тобой, это ещё не значит, что Мария Павловна ей тебя отдаст, – заявила Марго, – ей, как и нам, жаль господина Поля и девочку больную». – «Нет, – возразила Маша, – она не нарушит слова, данного молодой хозяйке Шурочки». Все задумались.

И тут начальнице доложили, что её спрашивает хозяйка куклы, имя которой – Шурочка. Все замерли. Обо мне и говорить нечего. Кажется, я никогда ещё так не волновалась.

Когда в мастерскую вошла с Марией Павловной Настя и я увидела её родное, милое лицо, мне вдруг стало стыдно за мечтание о Париже: уж не изменница ли я? – мелькнуло у меня в голове.

«Давайте, поговорим с ним вместе, он мне звонил и не застал, просил перезвонить», продолжала оживлённо начатый в передней разговор Мария Павловна. Я вас познакомлю, и Вы ему скажете о своём предложении». Интересно, думаю я, кому это они собираются звонить? И вдруг слышу: «Можно попросить месье Поля? – продолжает начальница в телефон: Господин Поль, мы все тронуты Вашей готовностью нам помочь, спасибо Вам за вашу любезность… нет, за Вашу бесконечную доброту! Я буду держать связь с вашим братом о дальнейших действиях… Но я хочу вам сказать о другом. Сейчас рядом со мной стоит владелица куколки, которая, узнав о пожаре, пришла за ней. Помните, весной речь шла о кукле, которая понравилась вашей дочери? У владелицы есть к вам предложение, если вас ещё это интересует. Передаю ей трубку». И тут, дети, я услышала, что моя семья согласна дать меня господину Полю на время, чтобы попытаться развлечь и тем самым облегчить состояние Мари. А что господин Поль обрадуется такому предложению, я не сомневалась.

Так оно и было. Значит, дети, мое странствие по разным городам продолжается. И моя мечта спасти Мари может осуществиться!

Марго торжествовала, а меня, признаться, вдруг страх обуял: уж не права ли Маша, отговаривая меня от поездки в чужую семью к больной девочке. И сама добавляю страху – в чужой город и чужую страну. «Как чужую?! возмутилась Марго. Ты же во Франции родилась!» А я как-то уж и забыла, считаю свою русскую семью настоящей родиной, всю жизнь долгую прожила в ней! Да, правда, – надо же познакомиться со своей, говорят, настоящей родиной старалась себе внушить и выкинуть из головы сомнения. Ах, Мяка, Мяка, ты бы меня утешил, сказал бы, наверно: «Глупая, чего боишься! А Мари-то спасать – уж забыла?» И был бы, как всегда, прав. Ведь на время, наверно, еду. (Подробного разговора Насти с господином Полем я не расслышала.) Как много их у меня накопилось – прабаба Катя старенькая, Настя пожилая, Натуся молодая и Лизочек маленький. Когда сосчитала, рассмеялась и развеселилась: им верю! Пусть делают, как хотят, плохого мне не пожелают.

Ах, девочки, каждое расставание – грустно, зато каждая встреча – радостна. (По крайней мере у меня бывало так.)

Так и теперь повторилось. Плачут мои музейные подружки: «Мы без тебя играть не умеем и тем более что-то сочинять. Возвращайся к нам скорей». Я, конечно, обещала.

И вот увезли меня во что-то аккуратно упакованную. Только вперед думать – на спасение Мари еду!.. Прощайте!!

А уж встреча с Мари была такая радостная, что и описать не могу. И меня обнимала, и папу – господина Поля, и всё приговаривала: «Помню, помню, папочка, что тебе обещала, всё выполню. Вот увидишь!»

И представьте, дети, в тот же день начала принимать все лекарства и делать очень трудную гимнастику. Слава Богу! Только бы помогло!

А какая меня компания кукол встретила! – не представляете. Чего у Мари только не было: кукол – целая толпа, большие, маленькие, нарядные и замухрышки, зверей всяких – уйма! И конечно, как я люблю – кукольный не уголок, как у нас бывало, а целый дом! Но только особого кукольного уюта в доме нет. И я подумала, с каким удовольствием наладили бы здесь кукольную жизнь мои прежние мамы: Наташа, Катя, и даже Настя. Значит, не только Нюша и Лиза, но и Мари по-старинному в куклы не играет. Видно, уже везде так. А куколки-то сами прелестные! Гораздо красивее меня! И почему, думаю, Мари так захотелось меня из музея заполучить? А потом вдруг вспомнились мне её слова, сказанные в музее: «Папа, куколка (это про меня) мне кого-то напоминает». И сразу ясно предстала передо мной её печальная история. И ещё раз – на следующий день, когда Мари пошла знакомить меня с «Дедусей», как она назвала своего дедушку. Вот как это было.

В довольно тёмной комнате, куда мы въехали на коляске, в глубоком кресле сидел, как мне показалось, суровый старик. Его строгое лицо обрамляли седая борода и такие же белые волнистые волосы над высоким лбом. Я почувствовала какую-то робость перед ним: «Как меня примет?» – подумала я. Как только мы вошли, он поднял голову от книги, которую держал в руке, и вдруг такая светлая широкая улыбка осенила не лицо, а всю его фигуру, что вся моя робость тотчас улетучилась. «А-а, покажи-покажи твою новую куколку», – потянулся он из глубины кресла. Но когда он глянул на меня, мне показалось, что какая-то тень пробежала по его лицу, и он тотчас бросил взгляд на большой портрет, висевший над письменным столом, против его кресла. На портрете я увидела красивую молодую даму в строгом платье с маленькой девочкой на руках. Широко открытые глазёнки малютки смотрели на меня с таким любопытством, словно чего-то ждали. В них было что-то кукольное. И я поняла: вот кого я напоминала Мари! А Мари ничего не сказала, но мне показалось, что мы все трое подумали и почувствовали одно и то же, от чего всем нам стало грустно. И это чувство нас связало «дружественной ниточкой», о которой я рассказала однажды Дюймовочке… помните?

В следующий момент дедушка приветливо потрепал меня по голове и похвалил моё скромное (тети Лилино) платье: «Пошли обедать, тётя уже ждёт, – сказал он, с трудом поднимаясь с кресла. – Жозефина, я отвезу Мари, вы свободны, спасибо, – обратился он к девушке, которая нас привезла в его комнату, и, не переставая шутливо болтать с Мари, повёз нас в столовую. – А твоя Шурочка (так называл он меня на французский лад) не боится зверей? Ты скажи своему тигру, что посадим его в клетку, если он на неё зарычит». – «О! Шурочка очень смелая, она ничего не боится», – ответила Мари и тут же выдумала невероятную историю, как я спасла кошечку во время пожара. «Да, да, это уже всем известно, – подхватил дедушка её выдумку. – Наши коты решили даже ей подарить за это ожерелье из камушков, на которых изображены кошачьи глазки». Мари радостно рассмеялась. Ну, с такими фантазиями не соскучишься, подумала я.

Приехав в столовую, они замолчали и приняли серьёзный вид. Там нас всех поджидала, по-видимому, тётушка Мари – дама в очках, затянутая в чёрное закрытое платье, несмотря на жару, чем-то всё же напоминавшая мне ту, на портрете. «Оставь твою куколку в коляске», – сказала она строго Мари, когда увидела, что девочка не выпускает меня из рук, с трудом пересаживаясь из коляски на стул. «Но Шурочка с утра ничего не ела», – робко заметила Мари. Тетя улыбнулась, но не позволила всё же мне сидеть на руках у Мари. «Ей веселее обедать с другими куклами», – сказала она, смягчившись. Обед прошёл в полном молчании. Только уже вставая из-за стола, тётя спросила дедушку, как прошёл сегодня урок гимнастики. На что дедушка с готовностью ответил, что доктор очень хвалил сегодня Мари и был удивлён, с какой покорностью Мари выполняла новое, трудное упражнение. Тут уж тётушка растаяла и поцеловала Мари в лобик и прибавила ласково: «Умница ты моя!» Мари была довольна. Дедушка подвёз нас к маленькому столику, где стояла целая батарея бутылочек, скляночек, стаканчиков. Я заметила, что лицо Мари приняло напряжённое выражение. Она даже, опустив меня, вцепилась ручками за поручни коляски, открывая с отвращением рот. А дедушка, всё с той же сияющей улыбкой и без устали болтая какую-то чепуху, накапывал (тоже без напряжения) лекарство и осторожно ей выливал в рот то одно, то другое. А тут уж стояла Жозефина с приготовленными фруктами на тарелочке и подставляла Мари быстро со словами: «На здоровье, на здоровье, вот и хорошо! Умница, Бог сил прибавит послушным деткам!»

Теперь вы знаете людей, от которых я завишу, папу вы уже тоже знаете. Он поздно возвращается из какой-то Сорбонны, где читает лекции. (Учёный, значит.) А какова же компания кукол, с которыми мне предстоит общаться? Первое впечатление пёстрое: тут и нарядные красавицы, и замухрышки. Но, к счастью, не в корзине, как у наших шведов. Для них даже построена целая квартира из четырёх комнат, кухни, ванны, гимнастического зала и… представьте!.. что-то вроде оранжереи, где даже аквариум для рыбок. Каждая комната имеет три стены и пол, потолка нет, чтобы можно было в них переставлять жильцов-кукол разных размеров, менять обстановку, убирать. А в стенах – окна с занавесками. Так что не как в музее, где всё – навечно. Это – дом для игры. Но, к сожалению, там беспорядок, а куклы сидят, как истуканы, на диванах, чинно, в ряд. Некоторые – в пальто, а лежат в спальне на кровати. Платья не повешены в шкаф, некоторые на полу, а красивые. Что такое? Мари, с ее фантазией? Неужели не играет? А потом одумалась, глупая! Ведь она на коляске, она зависит от того, кто её подвезёт к этому прекрасному дому. А вечером я видела, как Жозефина поспешно, почти кое-как, рассовывала кукол «по местам», как она говорит. Конечно, не будет она им придавать какие-то позы, сажать за стол, за рояль… Ах, как хочется, чтобы девочка скорей поправилась и сама навела порядок с кукольной жизнью!

А у зверей (отдельный уголок) – полный хаос! В углу тигр злобно скалит зубы. И тут же пёсик-чёрный носик, маленький, трогательный, такой домашний. Разве можно? – ведь его же тигр обидит! А вот обезьянка хитро посматривает, сосёт банан. Тут же большой, добродушный медведь лежит, задрав ноги. Ужасный беспорядок!

Меня поселили с одной красавицей, современной, почти барышней, в модных джинсах и майке. Волосы распущены, личико немного неестественно румяное, а глаза смотрят сквозь длинные ресницы с кокетством. Подружусь ли? «Почему это сегодня меня не взяли к дедусе, а повезли новенькую? Ведь сегодня моя очередь», – сказала она капризным голосом. «Вот и взяли новенькую с дедушкой знакомиться, – ответил смешной циркач, сидевший рядом с красавицей. – Мари нас всех с дедушкой возила знакомиться. Помнишь?» Этот разговор я случайно услышала, когда утром мы ехали к дедушке.

Как неприятно! Вдруг куколки меня невзлюбят за то, что Мари выбрала меня в подруги. Я же не буду им объяснять, почему я ей приглянулась там, в музее. Это же тайна наша с Мари, дедушкой и папой Полем…

А всё же замечательно, что Мари, как прежние мои мамы, со мной не расстаётся! Представьте! Взяла меня на прогулку в самый прекрасный, может быть на всем свете, парк со старинным дворцом (Версаль называется), где когда-то жили французские короли (как наши цари) – о них в сказках читаете. Этот парк так понравился Петру Первому, что он по его образцу Петергоф затеял, с фонтанами. Но этот, пожалуй, лучше, правда фонтаны редко бьют, но зато всё остальное! А пространство какое необъятное! Представьте, например, простор величиной в три Марсовых поля, прибавьте ещё три Дворцовых площади. И всё это разукрашено, как гигантский ковёр. То уютный сад с белоснежными статуями (ну, как в Летнем саду у нас), то средь широких газонов, как зеркало, пруд-бассейн, обрамлённый мрамором, небо и облака отражает, а в середине – фонтан, который какое-то морское чудовище выплёвывает. А вот коридор зелёных стен из постриженных высоких кустов – не верится, что растёт. Стены образуют проходы, закоулки, где приятно посидеть на скамейке, отдохнуть в тени от моря света, отражённого в прудах-зеркалах. Чудо! А людишки, как букашки, рассыпаны тут по километрам этой красоты. И вспомнилась мне фраза из Маргошиной песни: «Париж – красотка-дива!»

Но больше всего понравились мне скульптуры (фигуры), которые на некоторых прудах-бассейнах будто из воды на островках всплывают. На одном островке, смотрю, лежит, отдыхая, бородатый властитель всех вод (Нептун называется) в обнимку с дельфином, который мощную струю выплёвывает; в другом пруду – опять островок, и там царица цветов засыпана вся розами так, что только плечи и красивая её головка виднеется, а вокруг голенькие младенчики ей ещё розы протягивают, смеются. Вот ещё островок посередине пруда. Им уж совсем завладели ребятишки, шалят, камушками бросаются друг в друга, а один еще только из воды выплывает на остров. А какой-то озорник в него пускает изо рта струйку воды. Расшалились!

Подходим к большому пруду. Там уже совсем другое. На колеснице, запряжённой четвёркой лошадей, в пруд въезжает красавец-юноша, всеми четырьмя конями ловко правит. Мари даже удивилась, ну, и я тоже: «Зачем же он колесницу в воду направил? Утонут!» – воскликнула Мари. Дедушка объяснил: «Не утонут! Этот сказочный юноша изображает солнце, которое каждый вечер опускается как бы в море. Утром оно же опять встаёт. Так же вечно колесница бросается в воду». – «Интересно придумал художник. Да, в этом парке – всё сказка», – подумав, добавила Мари.

А громадный светлый дворец отражался в воде, действительно, как в сказке. У его подножия – всюду цветы в вазах, а на газонах устроены клумбы, как ковры, сотканные из разноцветной шерсти.

Но пора домой. Все, кажется, довольны прогулкой. Даже папа Поль оживился. Легко поднял Мари (со мной на руках) и пересадил нас в машину, как всегда впереди, рядом с собой (он за рулем). Как фокусник, быстро превратил коляску в сложенный зонтик с колёсами, сунул в багажник: «Скорей садитесь, собирается дождь». Дедушка и тётя (сегодня даже не в черном) сзади. Поехали. «Неужели, я никогда не смогу побегать по этим чудесным дорожкам? – вдруг сказала Мари. – Так хочется!» Она увидела детей, весело бегущих под накрапывающим дождиком к выходу. Папа тронул машину и весело сказал: «Есть прекрасная пословица – Vouloir s'est pouvoir. А ну-ка, папа, переведи», мотнул он назад головой дедушке. «Складно не получается, – ответил, подумав, тот. – А смысл её такой: если человеку чего-то очень хочется, то, собрав все силы, он добьётся желаемого». «Д-а-а?» – протянула Мари и задумалась.

Машина выскочила на широкое шоссе. Все молчали и думали (я уверена) об одном…

Не могла я не поделиться с куклами своим восторгом от поездки. Но и тут моя красавица губки надула: «Русские всегда восторгаются всем у нас. У них ничего такого нет». Мне стало стыдно – а Нева, а Павловск! А Петергоф! Но я не люблю препирательства и только заметила: «Между прочим, я не совсем русская, хоть и прожила всю жизнь в России, родилась-то я в Марселе». – «Как! – встрепенулась Красавица. – Почему же ты в России оказалась?» И, переменив тон, уже просительно: «Расскажи!» – «Нет, сейчас я устала, как-нибудь потом». Я закрыла глаза, будто сплю. А сама всё вспоминаю увиденное в Версале… Усталая, я действительно уснула…

Да, дружба с Красавицей не получается, – подумала я, проснувшись. В этом доме я и не искала особого сближения с кукольным миром. Я жила миром людей, мне довольно было дружбы с Мари, хоть я и не могла, увы, с ней говорить. Я в глубине души ждала её выздоровления. Так этого хотела!

Утром я всегда прислушивалась, что делалось в соседнем гимнастическом зале. Там неустанно, под руководством строгого тренера, Мари делала прописанные врачом упражнения. «Раз, два, три… – выше ногу, ещё… другой ногой… нажимай на педаль… сильней, ещё сильней!» Слышу Мари: «Не могу… можно отдохнуть?» Ответ: «Это упражнение надо делать без отдыха… Ещё раз… Теперь передохни… Вчера ты лучше делала. Устала от прогулки?» – «Нет, там было так прекрасно!» – «Теперь давай попробуем на трапеции. Твои мышцы в полном порядке, сделай усилие…» – «Я не могу», и плач… Бедняжка! Плачу, конечно, и я. Обе мы в отчаянии. И так каждый день… вот уже две недели. И только утренние поездки в дедушкин кабинет развлекают Мари. Но сегодня придёт ещё соседняя девочка, с которой они поиграют немного с нами, куклами. Вздумали во время игры посадить меня на трапецию. Конечно, кукольную. «Да, да, Шурочке тоже надо упражняться, у нее одна ножка плохо сегодня танцевала, – заявила Мари. – Укрепи её, будто она качается», – просит она подругу. Та с трудом меня устроила, но не очень прочно усадила. В это время позвали пить чай.

Через некоторое время Жозефина привезла Мари одну. Оставив коляску посредине комнаты, она поспешно вышла (её позвали), неосторожно хлопнув дверью. Моя трапеция дрогнула, и я упала лицом вниз… «Ай! Какое несчастье!» – вскрикнула Мари… А через минуту я чувствую, что меня кто-то поднимает… Мари?! Да, да, она стоит и прижимает меня к себе, и необычно громко кричит: «Жозефина!» Первым вбегает в комнату папа, оторопело останавливается в дверях, увидев пустую коляску, бросается к Мари. А Мари спокойно: «Шурочка упала, но не разбилась». Папа обнимает нас: «Как же ты? Коляска же далеко…» «А я соскочила, поднять ее… Не разбилась Шурочка…» повторяет она, смеясь. И вдруг всё поняла… Все мы трое, обнявшись, плачем… от волнующей радости… В комнату сбежались. Вот тётя протирает очки, мигая влажными глазами. Жозефина крестится: «Бог не без милости». А дедушка-выдумщик подхватил меня, усадил в кресло и, глубоко раскланиваясь, как в глубокую старину придворные перед королем, помахивая, будто передо мной, шляпой, говорит: «Сударыня, приносим глубокую благодарность, за то, что вы… упали… и притом не разбились!» Мари улыбнулась. Остальные сосредоточенно следят, как папа ведёт Мари, держа её перед собой, к коляске. Мари сделала шагов пять, но перед самой коляской ноги подкосились… Папа быстро её подхватил и усадил в коляску. «Молодец», – просиял он. «А знаешь, – залепетала Мари, – ведь она нарочно упала. Да, да, нарочно, я её знаю… чтобы заставить меня встать». Все исчезли в дверях.

И здесь поднялся буквально гвалт в кукольном мире. «Нет, вы слышали? Новенькая (так она меня называла) нарочно упала! Она – герой!» – говорила одна куколка. «Ничего не нарочно, её плохо усадила подруга Мари. Это она – героиня», – возражала красавица. «Но вы видели, как дедушка ее благодарил! – кричала третья. – И Мари сказала, что нарочно». – «А я заметила, – сказала наблюдательная обезьянка, – что хлопнула дверь, и поэтому все случилось…» Ещё кто-то кричал… Наконец мишка загудел: «Хватит! Крик подняли, как на ярмарке… «нарочно» – «не нарочно» врач Мари спас, вот кто… Правильным лечением, да ещё тренер месяц с ней возился… Вот и результат!» Все притихли, но я долго слышала тихое «шу-шу-шу», переговаривание, пока не уснула в уютном кресле.

А знаете, что разрешило этот долгий спор? – Мой сон… Вот слушайте. Под тихое «шу-шу-шу» я крепко уснула. И вдруг вижу – передо мной стоит Мяка и хитро улыбается. Но вот на его голове появляется корона… на плечах роскошная меховая мантия… Он превращается в короля, изображённого в дедушкиной книге, того, что построил себе Версальский дворец и парк. И вдруг он заговорил: «Я разрешил ваш спор! Госпоже куколке, называемой Шурочка, принадлежит важная роль во вчерашнем событии. Во-первых: больная начала правильное лечение лишь тогда, когда получила в своё пользование упомянутую Шурочку. Во-вторых: она решилась встать и сделать несколько шагов, чтобы поднять упомянутую Шурочку. В награду Шурочке полагается неувядаемая роза из рук царицы цветов, живущей на острове в пруду моего парка. Царица цветов желает Шурочке много счастливых дней в моем государстве». Король бросил розу к моим ногам и стал удаляться. «Король, король. Подождите! – закричала я. – Мой друг Мяка спас в Павловском парке мышонка. Он тоже заслужил розу». Король приостановился и вдруг стал превращаться снова в Мяку, который неудержимо расхохотался: «Ха-ха-ха! За сто с лишним лет жизни спас мышонка! И заслужил розу! Ха-ха-ха!» Он стал тоже исчезать. Но теперь… у него в руках была такая же неувядающая роза, как и моя. Тут я проснулась. Вот, какой удивительный сон может присниться!..

А вы знаете, во что превратилась моя роза и стала действительно неувядающая! Сейчас расскажу. Проснувшись, я почувствовала что-то тяжёленькое на своих коленях. Смотрю – лежит маленькая коробочка, перевязанная ленточкой. Я же кукла – открыть не могу. Входит Жозефина. Она обычно с нами не разговаривает, а тут заговорила, как что-то заученное. «Это тебе подарок от дедушки», – открыла коробочку и вынимает прелестное ожерелье. Когда она одела мне на шею, все куклы ахнули. «Какая прелесть! – вскрикнула моя красавица. – Ты это вполне заслужила. Давай дружить!» Я улыбнулась и подумала, что ожерелье изменило её отношение ко мне. Это не настоящее дружелюбие, и я неохотно сказала: «Давай!», не веря в прочность такой дружбы.

А розочка-то действительно оказалась неувядающей, превратившись в ожерелье. Вот как переплетаются сон и жизнь!

С того знаменательного дня и начала́ Мари набирать силы. Я заметила, что весь режим нашей больной изменился. Через несколько дней после долгих попыток Мари встала на костыли. Давно она жаловалась, что ей надоела коляска, а ощутив силу в ногах, она то и дело стремилась расстаться с ней. И скоро слова «я не могу» стали заменяться нетерпеливыми «можно, я попробую сама?», что встречалось радостными улыбками её руководителей.

Настроение в доме напоминало робкий приход весны: вот весна ещё стоит у порога и, несмотря на ненастье и непогоду, не отступает и посылает свои ласковые лучи ещё холодящих ветров и дождей. Но все уже верят – холодам конец. Так настал конец (отчаянию) неверию в возможность полного выздоровления Мари (измученной болезнью).

Все дружно подхватили обретённую Мари весёлость. Погода в Париже способствовала частым прогулкам в парках, где коляска лишь сопровождала сначала робко, а потом всё смелее и смелее идущую на костылях Мари. Я, оставаясь в коляске, издали с радостью слушала, часто не разбирая слов, её весёлую болтовню то с дедушкой, то с тренером, реже с тётей, вечно пугающейся порывов Мари идти быстрее, попыток бросить один костыль, внезапно повернуться…

«Vouloir s'est pouvoir» – повторяла теперь Мари часто, пускаясь в рискованную затею сорвать цветок, поймать бабочку. Папа Поль уж и не рад был, что подсказал дочери эту пословицу. Ведь врач предупреждал, что первое падение может вернуть девочку к прежней неподвижности. Но, слава Богу, всё шло хорошо…

Между тем частые телефонные звонки с разных сторон – из шведской семьи, из петербургской, а еще чаще из музея – напоминали, что я в Париже временно. А я и не прочь была вернуться в любое из этих мест. Здесь я уже выполнила свою «важную роль», как сказал король. Пора вернуться в кукольный мир, от которого я оторвалась здесь. Я часто вспоминала уютную шведскую Дюймовочку, Молли, Линду да даже несносного Чёму. А в музее – Марго, Машу… Вот, с кем связала меня прочная дружелюбная ниточка. А здесь у меня кукольной жизни не завязалось.

К Мари теперь часто стали приходить подруги. Затевались игры и без нас, кукол, сначала такие, которые не требовали недозволенной для Мари подвижности. Фантазии у Мари хватало, чтобы занять подруг. Но скоро игры стали оживлённее. Я с радостью замечала, что, увлечённая игрой, Мари бросала костыль, переходя небольшие расстояния в комнате. Видно, ей это разрешалось.

Приближался день её рождения. И вот дети затеяли его отпраздновать «концертом», как они назвали, выхватив слово из телевизора. Каждый участник должен был придумать себе «номер» (тоже новое слово): кто прочесть стихотворение, кто выступить с танцем, а кто и спеть песенку. Руководителем охотно стала тётя, когда-то увлекавшаяся театром. «Но всё это должно быть интересно «инсценировано» (ещё новое слово), то есть разыграно, как на сцене», – заявила Мари.

Подготовка «номеров» проходила шумно, весело, но и не без трудностей. Всё это наблюдала я с интересом, сидя рядышком с маленькой Соней, русской девочкой трёх лет, приходившей со старшей сестрой. Её все любили, она была толковая, быстро всё усваивала и тянулась за сестрой. И вдруг она заявила: «Я тозе хочу играть в «номер»». – «Ты еще мала, вот опять говоришь «тозе», а надо «тоже»», – возразила сестра. «Я могу правильно говорить, – сказала запальчиво Соня и тут же предложила свой «номер». – Скок-скок на сучок, вот как прыгает сверчок». Все засмеялись, а сестра сказала: «Ну, твой «номер» нельзя ин-сце-ни-ро-вать» (с трудом произнесла это длинное слово). Соня огорчилась, и Мари её пожалела: «Девочки, Соня может выучить что-нибудь коротенькое. Она такая забавная, публике понравится».

На следующий день Мари посоветовалась с дедушкой, который знал много стихов. Подумав, он предложил известное стихотворение «Подснежник»: «Его легко поставить на сцене: кто-то из старших детей прочтёт вступление:

Вот Соня и будет этим подснежником и скажет последние слова – ей нетрудно их запомнить». Обрадованная Мари передала девочкам дедушкино предложение. Все одобрили.

Тётя удивилась, с какой лёгкостью Сонечка запомнила слова и даже злополучное Ж в слове «вижу» после некоторых тётиных наставлений Соня произносила правильно. Дети принялись за инсценировку Сониного номера. Они научили её усиленно моргать при словах «глянул глазок голубой». «Зачем моргать глазами? – возражала тётя. – Ведь он сам голубой, на головке будет голубой колпачок». – «Нет, нет, пусть моргает, у неё голубые глаза», – настаивали дети. Затем её поставили на колени и велели сесть на пятки. «Теперь выстави зелёную ножку», велела Мари. «Она у меня не зелёная», – возражала Соня. «Мы наденем тебе зелёный чулочек, и будет зелёная», – уговаривали девочки. «Теперь выстави ножку!» – требовали от Сони. И тут-то и начались трудности: сидя на коленях, Соня никак не могла выпростать ножку, и попытки оканчивались опрокидыванием на бок. И смех, и горе. Никакие слова любимой пословицы Мари: «Вульуар с'е пувуар» – не помогали. Соня теряла устойчивость каждый раз. Наконец, тётя посоветовала подняться Соне с пяток, и тогда цель была достигнута: стоя на коленях, Соня могла «выставить ножку». Ура! И вот новое затруднение – с потягиванием при словах: «потянулся изо всех своих маленьких сил».

«Я могу только в постельке потянуться, а как же стоя на коленях?» – хныкала Соня. «Вот так, смотри!» – изображали старшие девочки. И это было преодолено при упорстве всех. Но вот беда – Соня выучила слова, стоя перед тётей. А теперь, в трудном положении на одном колене после усилий потягивания, её внимание было сосредоточено на движении, и слова она забывала. Долго с ней бились девочки, а маленькая не раз принималась плакать. И вот наконец – всё было преодолено. Правда не закреплено, что и показало дальнейшее.

Остальные «номера» были отработаны быстро и прочно. Мари, благодаря своей музыкальности, быстро одолела песенку Золушки, не требовавшую никаких движений, что предусмотрела тётя. Эту трогательную песенку она пела по-французски, но для вас, дети, я её перевела. Вот она:

Над этим номером поработали и тётушка (в музыкальной части) и дедушка. Он прекрасно устроил декорации. Даже оба выдумали, чтобы оживить сценку, после песенки небольшой танец сестёр, которые нарочно неуклюже поворачивались бы в комичном танце, над чем Золушка от всей души должна была смеяться. Всё это – под другую веселую музыку. А когда они уйдут, вдруг появится принц с туфелькой, померит её, сорвёт косынку с головы и, распустив её чудные волосы, украсит её головку венчиком из роз. И тут она встанет и раскланяется с публикой, стоя за руку с принцем. Музыка перейдёт в торжественный марш. Больше всего помучались на репетиции устроители с мальчиком, будущим принцем, – уж больно неловко он всё это сначала делал, даже грубовато стаскивал с головы платочек, будто озорничает. Тут уж дедушка помучился, наставляя его. Хотели даже отказаться от этой затеи, но Мари настаивала. А я волновалась, как это всё будет…

Был ещё интересный номер с инсценировкой басни Лафонтена «Ворона и лисица». Эту басню вы знаете – её прекрасно переложил Крылов. Её две девочки читали на французском языке. Дедушка и здесь проявил свой талант в сооружении масок из картона. Будет, наверное, интересная сцена.

К сожалению, мне не удалось посмотреть всё это торжество. Я сидела «за кулисами»: Мари выдумала, что я приношу счастье, и все перед выходом должны были дотронуться до меня. (Вот это дедушка бы не одобрил.)

Но я слышала издали всё.

Вот расскажу вам про номер с «Подснежником». Когда Сонина сестра кончила выступление словами «и тихо спросил», все ждали – вот сейчас заговорит Соня… И вдруг – молчание. Мари смотрит на сцену через щель в двери и говорит нам: «Я так и знала – Соня может говорить свои слова только стоя»… В публике тишина. И вдруг Мари подсказывает Соне: «Встань… встань… не бойся, говори!» И зазвенел голосок Сони, да так звонко и с таким выражением, что мы замерли: «Я визу, погода тепла и ясна, ведь правда, что это весна!» И гром аплодисментов… – «браво, браво!», но и еле удерживаемый смех… Оказывается, когда она встала, из-под красивого зелёного ковра, изображавшего луг, все увидели, что она в трусиках, а зелёный чулочек на одной ножке. Голубой красивый платочек на её плечах не закрывал это неудачное зрелище. Это мы обнаружили, когда она, сияющая от счастья своего успеха, предстала перед нами «за кулисами» – все ахнули, и наш хохот и упрёк сестры: «Опять сказала «визу»!» несколько снизили Сонин угар от успеха. Но успех был очевидный, потому что аплодисменты не прекращались.

Не меньший успех имела и Мари со своей песенкой.

«Поразительно», – говорил потом дедушка, как Мари разнообразными движениями оживила свою грустную песенку – то будто огонёк в камине поправит, то на полу что-то подметет веничком. И всё с грустью, нет-нет и посмотрит на свои потемневшие пальчики. Уж не говоря о том, что для многих из публики было неожиданностью, что под конец она смело встала рядом с принцем и изящно раскланялась в реверансе. Ведь многие не верили в выздоровление Мари, аплодисменты долго не прекращались…

Принц тоже, в общем, не сплошал. Ну, немножко слишком нахлобучил венок на голову своей избранницы, но Мари сумела незаметным движением поправить этот промах «принца»…

Неудержимый смех сопровождал басню «Ворона и Лисица», что все и ожидали.

Праздник затянулся. Все устали и даже рады были сесть за ожидающий всех ужин. Рассказать всё это куклам я обещала только на следующий день. Устала и я от волнения за всех… Скоро в доме стало тихо.

Однажды Мари меня оставила в дедушкиной комнате, торопясь на прогулку с подругами. Дедушка сидел за столом, погруженный в работу. В дверь постучали. «Входи, входи!» – радушно откликнулся дедушка, угадав по стуку, что это сын. «Извини, что отрываю тебя от работы, – сказал папа Поль, – хочу с тобой посоветоваться. Карл Иванович (так звали врача) советует везти Мари на южное побережье, подлечить её в детском санатории и морскими купаниями. Он указал Ниццу. Но, ты знаешь, это шумный курорт с толпами людей… страшно дорогой… Этот месяц – единственный мой отпуск, хочется и мне отдохнуть в тиши…» Оба задумались. «Да, этот год был для тебя трудным, – раздумчиво сказал дедушка. – Да почему обязательно Ницца? Для купания нужно уютное, тихое место вблизи Ниццы, чтобы оттуда ездить на процедуры в санаторий… А-а, постой, – один мой друг живёт в уютнейшем местечке между Тулоном и Mapселем. Это близко от Ниццы. Хочешь, я спишусь с ним? Может, он вас примет, он знает о всех наших бедах, откликнется». – «Если это удобно… я был бы благодарен… напиши ему, пожалуйста», – обрадовался Поль. Ах, дети, как меня взволновал этот разговор! Недалеко от Марселя! На южном, теплом побережье! Я, как Лягушка-путешественница, полюбила переезжать туда-сюда, побывать в новом месте, а ещё на настоящем, на родном море! Ведь в Комарово-то море не настоящее. Там даже бурь не бывает…

И опять я в мечтах. Милый дедушка, пиши, пиши, попроси нас приютить! Может, в Марселе побываем… А вдруг меня не возьмут?!

Вот, девочки, что я услышала, а поговорить об этом мне, болтушке, не с кем… А тут еще одно событие взбудоражило меня. Слушайте!

Я говорила, что звонки из Швеции частенько напоминали, что моё пребывание здесь не окончательное. Так вот – заявился оттуда к нам живой человек. Как вы думаете, кто?.. – Малинда. Приехала меня навестить. Я ахнула, когда она вошла, и сразу ко мне: «Шурочка! Как поживаешь? Какая ты нарядная! А подруг у тебя сколько! И не в корзинке… ха-ха-ха… знаю, слышала от Мари о твоих подвигах… А нас помнишь?» Господи! Да как не помнить! Только сказать ничего не могу.

А приехала она не одна, а с мужем. Вот еще новость! Рассказывает, что в Париже у неё много друзей, она часто здесь бывает, вот и зашла. Но о том, чтобы меня взять, не говорит, во всяком случае при мне, да и видит, как Мари ко мне привязалась. А шведским девочкам я ни к чему – большие уже.

И вспомнилась мне вся моя жизнь в Швеции, и девочки милые, и, конечно, мои друзья-куколки! Прежде всего Дюймовочка…

Звонки из Швеции раздаются всё чаще и чаще. Оказалось, что молодая пара (Малинда с мужем) тоже собираются на южное побережье. Ну, уж им, конечно, Ницца интереснее. И вот затеяли шведы с парижанами там встретиться. Малинда берет с собой Лизочку, ей тоже надо подкрепиться морскими купаниями. «Слабенькая она у нас», – говорила Малинда. Вот это хорошо – компания для Мари, ведь они ровесницы, только языки разные, ну, по-русски говорить будут. «Им обеим тренироваться в разговоре на русском языке следует», – считает дедушка. Словом, сговорились встретиться в Ницце. Только бы меня взяли! Ведь я тоже девочек как-то соединю. Обе – мои мамы.

И вот слышу разговор между ними. «Ты берёшь с собой кого-нибудь из игрушек?» – спрашивает Мари. «Если мама позволит, возьму нового Зайчика, он такой смешной, тебе понравится», – отвечает Лиза. «А я хочу Шурочку взять. Знаешь, почему? – она приносит счастье. Только это секрет, никому не говори». – «Вот и хорошо, Зайчику веселее будет. А разве позволят? Нам не позволяли её никуда брать», – шепчет Лиза. – «Я добьюсь: «Хотеть, – значит мочь», – есть такая пословица».

Обрадовал меня этот разговор. Думаю, позволят, в Версаль же позволили взять. Ну, конечно, купаться нельзя с куклами ходить, – посидим дома с Зайчиком, мне бы только море повидать, ну, а если в Марсель попаду, то уж всё там узнаю (память у меня хорошая), и мастерскую, и магазин. Наверно, кукол делают уж не таких, как я, а как Красавица, современных. Вот уж и опять размечталась.

А время идет, лето уж к осени клонится, там, на юге, как раз хорошо, не жарко. И вот стала наша семья в путь собираться. Перед отъездом у кого какие заботы, а у меня одна – возьмут – не возьмут? Что Мари хочет – вы знаете, а вот как старшие – не знаю. И подслушать не удаётся. Так, в неизвестности и пребываю вот уже несколько дней или даже недель – я это не разбираю.

И вот настал решающий день отъезда. Суматоха в доме ещё накануне. Узнаю, что тётя не едет (плохо себя чувствует), вместо неё – Жозефина. Раскрасневшаяся от неожиданной радости она суетится, подбирает наряды – ведь первый выезд, и сразу в модный курорт! Ей повезло, а мне всё ещё неизвестно. Вот уже заказывают такси на утро в аэропорт ехать. Так и засыпаю в неведении…

А утром вдруг слышу – Жозефина: «А куклу, что, на руках повезёшь? Или давай в мой чемоданчик уберу». А Мари: «Нет, я её уютненько в свой рюкзачок посажу между мягкими полотенцами»… Ура! Еду! Мари – молодец, добилась своего!

От поездки впечатлений, конечно, никаких. И показалась она мне бесконечной. Зато, когда вынула меня Мари – сразу восторг… Я сижу на окне (не так, как… помните?.. во дворце ораниенбаумском, где мыши да крыса…). Передо мной море света и совсем-совсем близко голубая, переливающаяся, вся сияющая бесконечность, уходящая в небо. Вот оно море!! А на нём паруса, не только белые, как раньше были, а разноцветные – это яхты, а совсем далеко плывет большое судно. Не корабль, конечно, на котором я в Кронштадт приехала, с парусами, а тяжёлый, современный. Никуда мне и ходить не надо, глаз не оторвать от этой лазури! Жаль только, что поделиться мне пока не с кем этой красотой. Вот теперь только вам, дети, рассказываю.

Оглядела я и комнату, а там все фигуры белые, сначала жутковато мне стало. Вон голова белая лежит, ещё глаз настоящих не видно. В углу фигура мальчика, – славный, что-то бросить хочет, рука не доделана… Собачка сидит, язык высунула… И догадалась я: хозяин – скульптор, и мы с Жозефиной в его мастерской поселились. «Может, он для Версаля такие фигуры делает?» – подумала. А его самого нет. Посмотреть бы, как он их лепит – интересно.

И пошли у меня дни довольно одинокие, но картина на море всё время меняется, не скучно: то оно в тумане утреннем, то нахмурится, и вот уже барашки побежали по поверхности, это ветер их взвихривает, а небо потемнело, низко нависает. Яхточек не видно нигде, только вдали еле различаю тяжёлое судно, оно из металла всё, надвигающейся бури не боится. А уж коли буря разгуляется, так темень всё закрывает, и слышно волны, как выстрелы, о берег ударяют. Даже в доме страшно становится! Тут я вспомнила бурю, что давно (при Наташе) пережила. Помните? Но здесь не часто это бывает – дни хорошие стоят.

Однажды слышу я: по лестнице к нам шаги необычные. Это не Жозефина, та быстра и легко бежит. А тут, «стук-стук», медленно приближается. И голоса детские слышатся. Вдруг в дверях вижу девочек, Мари и Лизу. А стук этот от костыля: теперь Мари одним пользуется. Но по крутой лестнице поднимаются! Вот этого я не ожидала! И сразу ко мне. «Смотри, я её, чтоб не скучала, на окно посадила – пусть морем любуется, – говорит Мари. – Давай и Зайчика сюда, пусть познакомятся». Зайчик смешной, одно ухо вверх торчит, а другое вниз загнуто, а сам улыбчатый, и зубки белеют. «Ты где родился?» – спрашиваю. «Не знаю», – говорит. «А тебя кто Лизочку подарил?» – «Не знаю», – отвечает. Славный, но глуповатый какой-то. Что ни спросишь – «не знаю». Девочки посмотрели все фигуры гипсовые, покрутились. «Пошли в сад, – Мари говорит. – Там такие цветы диковинные – прелесть! Но рвать нельзя». Ушли. Вот я и не одна, а толку от Зайчика мало. Он знает только свою капусту. «Смотри, какое море красивое!» – говорю, а он: «А в море капуста растёт?» Начала я игру с ним, совсем простую. Говорю: «Назови фрукт какой-нибудь». А он: «Капустка». «Это, – говорю, – не фрукт, а овощ». А он: «А фрукт вкуснее капустки?» Не собьешь его с «капустки». Ну уж я ему Мякину песенку про Зайчика пересказала, так он очень доволен был: «Ещё про зайчика расскажи».

Так и коротали мы с ним дни. Потом он разговорился немножко… А все же мне скучновато стало с Зайчиком-Незнайчиком таким, сколько дней уж сижу – на море гляжу. Но вот и этому занятию конец настал. Сейчас расскажу, слушайте…

Прошло, как мне показалось, много времени. И вдруг слышу детские голоса и шаги, но костыль не стучит. Кто ж такие, думаю? А когда увидела Мари, свободно идущую ко мне, поняла – она совсем поправилась, ей костыли больше не нужны. Ура! Вот тебе и море: может мачты кораблям ломать, может и людей лечить.

Но слушайте, дальше-то что. Ещё голоса, и по лестнице шаги взрослые. Появляется папа Поль, а с ним гости – Малинда с мужем и ещё новый господин. А кто? – сразу догадалась – сам хозяин дома, скульптор. Он и говорит: «Мне нечего вам показать, всё, что закончил лепить, свёз в Тулон… Здесь всё недоделки одни». Гости осматривают все скульптуры оставшиеся, многое хвалят. Потом пошли разговоры мне непонятные, серьёзные, а самое-то интересное услышала, когда уж уходить стали. Скульптор спрашивает Малинду: «А вы теперь куда собираетесь?» – «Да вот мы в Марсель хотим съездить, муж хочет кое-что поснимать, там, говорят, храм интересный древний. А месье Поль с Мари нас до Марселя проводят», – отвечает Малинда…

Девочки, представляете мою радость! В Марсель! Да даже если в рюкзаке, и то интересно, прислушиваться буду. Да вынут меня, ведь знают – моя родина! Хоть бы глазком взглянуть!..

И вот опять «лягушка-путешественница» – в своё странствие. Едем двумя машинами: мы, парижане, – в одной, шведы – в другой. Я – увы! – в рюкзаке. Но только остановились передохнуть в маленьком дорожном ресторане, – сжалилась надо мной Мари, распаковала. Теперь я у неё на руках – всё вижу. Вот въезжаем в город. Он высоко на берегу. Но мы стороной к морю спускаемся. Интересно – вдруг магазин увижу, где мы с Мякой продавались. Тут машина остановилась… Ничего не узнаю, всё другое. Раньше, помню, берег не был так застроен, и лавочки были тут, и рыбачьи хижины к высокому берегу лепились, сети, на кольях развешенные, сушились. А пирс (ну, мостки такие для причала) далеко в море уходил, и там уж корабли со свёрнутыми парусами стояли. И большие, что в океан ходили, и поменьше, и рыбацкие.

А теперь суда тяжелые, мачты из металла – не сломаются, и не в виде ровной жерди, а пониже, и с какими-то прикреплениями в виде ящичков, – не ровные. Ну, и баржи громадные, тут же и краны своими длинными шеями все небо исполосовали. Всё это близко, и моря не видно… Одно слово – портовый город…

Остановка у нас. Мужчины пошли про ресторан и гостиницу спрашивать, а машины рядышком стоят. Дверцы и окна открыты, жарко. И мне слышен разговор Лизы с Малиндой. Лиза спрашивает: «Скажи, а Шурочка теперь всегда у Мари будет жить?» – «Нет, когда Мари совсем поправится, Шурочка в музей вернется». – «Как это совсем?» – «Ну, когда сможет, например, со скакалкой прыгать», – отвечает Малинда. Лиза опять: «Но ведь у тебя бэби будет, может девочка, она захочет с ней играть, когда ей пять лет исполнится». Малинда рассмеялась: «Ну, тогда, может быть, Шурочка к нам вернётся, не скоро это…»

Этот разговор слышала не только я, но и Мари. И я заметила, что она как-то в лице вдруг изменилась: губку прикусила, нахмурилась и глубоко задумалась (я уж её знаю)…

А я-то, дети, узнала опять о повороте в моей жизни: я должна расстаться с Мари, которую так полюбила… но ведь знала, что я у нее временно… ведь я кукла, должна дружить с куклами, а в музее меня ждут друзья. Я вспомнила их милые лица, наши разговоры и их тяжёлое прошлое… – помните? Но как же это все совершится? Малинда должна свезти меня в Россию… Как, просто заберёт меня у Мари? – Неудобно ведь…

А совершилось это вот как.

Пока я тут собиралась с мыслями о внезапном повороте судьбы моей, девочкам надоело сидеть в машине. Они вышли. Лиза с зайчиком, а Мари меня вдруг берёт и обращается к Лизе: «Ты очень любишь своего зайчика?» – «Да нет, – отвечает та, – просто мама велела взять кого-нибудь легкого из игрушек, я и выбрала зайчика». А Мари опять: «А мне он нравится, давай меняться – ты мне зайчика, а я тебе Шурочку». Лиза оторопело смотрит: «Не знаю… – и долго не отвечает, а потом вдруг спрашивает Мари: – А ты на скакалке можешь прыгать?» На сей раз Мари удивилась неожиданному вопросу и нерешительно: «Могу…» – «Ну, тогда давай меняться», – обрадованно сказала Лиза. Мари крепко меня прижала к себе и поцеловала. Потом отдала меня Лизе, взяла зайчика и отвернулась. Лицо у неё было очень серьезное. Отошла в сторону. Обе молчали…

В это время пришли мужчины, и Мари бросилась к отцу: «Папа, мы с Лизой обменялись игрушками – она мне дала зайчика, а я ей Шурочку»; папа Поль крепко обнял Мари со словами: «Вот и отлично. Ты умница. – Потом к взрослым: Гостиница наверху отличная, всё узнали. А теперь нам пора. Мари надо на последнюю процедуру». Все стали прощаться, приглашать друг друга в гости. Сели по разным машинам, я уже у Лизы на руках. (Хорошо, рюкзака у неё нет.) Наша машина поехала низом. Через некоторое время море предстало свободным от портовых застроек и судов. Волна набегала на открытый берег. Я слушала её плеск, он заставил меня вспомнить вдруг все парусные суда, капитана, Шевченко, Мяку… Всё, что я вам рассказывала. А в плескании волны я услышала её напутствие:

Машина стала подниматься на высокий берег. Прощай, волна! Я вспомнила про камушек, который Мари принесла с моря и положила мне в кармашек, сверкающий, гладко отточенный волной, и в ответ волне послала:

Машина ускорила свой бег и въехала в узкий, но уже людный городской переулок. Я задумалась: как интересно замкнулся вдруг здесь мой жизненный путь: здесь я родилась, здесь опять случайно очутилась через сто с лишним лет! Значит, пора кончать мой рассказ, дети, именно здесь. Прощайте! Про музей, куда меня отдадут, вы знаете, а там… Кто знает… Будьте счастливы, пусть мечты ваши осуществятся, вы-то вольны выбирать… У вас «хотеть – значит мочь».

Прощай и ты, Марсель! Я тебя не узнала. Здесь всё иное. Я еду на мою вторую родину, где прожила всю жизнь и всех там полюбила…

При повороте машины к нам донёсся вновь шум моря, и я поняла вдруг, что в мире есть кое-что неизменное, и послала морю мои последние слова:

Конец.